info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Происхождение и развитие сознания

Автор: НОЙМАНН Э.

ВВЕДЕНИЕ

Нижеследующая попытка обрисовать архетипические стадии развития сознания основана на современной глубинной психологии. Это — практическое приложение аналитической психологии К.Г.Юнга, даже тогда, когда мы пытаемся развить эту психологию и умозрительно выходим за ее границы.

В отличие от других возможных и необходимых методов исследования, рассматривающих развитие сознания в его связи с окружающими внешними факторами, наше исследование в большей степени связано с внутренними, психическими и архетипическими факторами, определяющими ход этого развития.

Структурные элементы коллективного бессознательного были названы Юнгом «архетипами» или «изначальными образами». Они представляют собой инстинкты, выраженные в форме образов, так как бессознательное репрезентирует себя сознанию в форме образов, которые, так же как в сновидениях и в иллюзиях, инициируют процесс сознательной реакции и усвоения.

Несомненно, что эти образы фантазии имеют свою ближайшую аналогию с мифологическими типами. Поэтому можно допустить, что они вообще соответствуют определенным коллективным, (а не личным) структурным элементам человеческой души и наследуются так же, как морфологические элементы человеческого тела.[1]

Архетипические структурные элементы психики являются психическими органами, от которых зависит благополучие индивида, и нарушение их функций имеет плачевные последствия.

Именно они — непременные возбудители невротических и даже психотических нарушений, ведь они ведут себя точно так же, как запущенные и истерзанные органы тела или органические функциональные системы.[2]

Задача этой книги — показать, что основной составляющей мифологии является ряд архетипов, что они органически связаны друг с Другом, и что их стадиальная[3] последовательность и определяет развитие сознания. В ходе онтогенетического развития индивидуальное сознание мыслящей личности должно пройти те же архетипические стадии, которые определяют развитие сознания человечества в целом. В своей собственной жизни индивид должен преодолеть тот же путь, который прошло до него человечество, оставив следы этого путешествия в архетипической последовательности мифологических образов, которые мы сейчас будем рассматривать. Обычно, архетипические стадии сменяют друг друга без нарушений, и развитие сознания происходит в них так же естественно, как и физическое развитие в стадиях созревания организма. Как и телесные органы, архетипы — органы психической структуры — связаны между собой и определяют созревание личности, подобно тому, как гормоны определяют телосложение. Наряду с изначальным значением архетип в то же время имеет оправданный исторический аспект. Сознание мыслящей личности развивается, проходя через ряд «неизменных образов», и в этом процессе Эго постоянно устанавливает новые связи с архетипами. Его отношение к извечности архетипических образов является последовательным во времени процессом — то есть происходит, так сказать, стадиально. Способность распознавать, понимать и интерпретировать эти образы изменяется в зависимости от уровня развития сознания в ходе филогенетической и онтогенетической истории развития человека; вследствие этого, неустойчивость отношений между неизменным образом и развивающегося сознания личности становится все более и более выраженной.

Архетипы, определяющие стадии развития сознания, составляют лишь часть архетипической реальности как целого. Но воспользовавшись эволюционным или синоптическим подходом, мы можем провести что-то типа основной линии развития, проходящей через безграничный символизм коллективного бессознательного, которая поможет нам сориентироваться в теории и практике глубинной психологии.

Изучение архетипических стадий также способствует улучшению психологической ориентации в ряде вспомогательных предметов, таких как история религии, антропология, народная психология и так далее. Впоследствии все это может быть объединено на психоэволюционной основе, что должно привести к росту понимания.

Довольно удивительно, что эти специализированные науки до сих пор не обратили должного внимания на достижения глубинной психологии и, прежде всего, психологии Юнга. Несмотря на это, психологический отправной пункт этих наук вырисовывается все более и более четко, и становится очевидно, что источником всех культурных и религиозных явлений является человеческая психика. Поэтому в конечном итоге нельзя дальше игнорировать и не принимать в расчет глубинную психологию.

Мы должны подчеркнуть, что наше толкование мифов основано не на какой-либо отрасли науки, будь то археология, сравнительная религия или теология, а всего лишь только и исключительно на практической работе психотерапевта, заинтересованного в понимании истоков психологии современного человека. Поэтому истинная отправная точка и предмет этой работы — связь между психологией и более глубокими слоями человеческой природы, все еще живущими в человеке. Дедуктивный и методический способ рассмотрения мифов, используемый в этой работе, может поначалу затушевать частное терапевтическое значение полученных нами результатов, но любой, кто знаком с психическими процессами, происходящими на глубочайшем уровне, увидит значение и уместность этих связей, которые в дальнейшем будут проиллюстрированы современным эмпирическим материалом.

Хорошо известно, что «сравнительный» метод аналитической психологии сопоставляет символический и коллективный материал, предоставляемый индивидом, с соответствующими фактами из истории религии, примитивной психологии и так далее, и таким образом, устанавливая «контекст», приходит к интерпретации. Сейчас мы дополняем этот метод эволюционным подходом, рассматривающим этот материал с точки зрения стадии, на которой находится развивающееся сознание, а значит — с учетом связи мыслящего «я» с бессознательным. Следовательно, наша работа смыкается с ранним фундаментальным трудом Юнга «Психология бессознательного», Даже несмотря на то, что мы вынуждены внести некоторые изменения. В то время как в психоанализе Фрейда эволюционный подход привел лишь к конкретизированной и узко персонализированной теории либидо, аналитической психологии удалось продвинуться в этом направлении гораздо дальше.

Понимание общечеловеческих истоков трансперсональной реальности заставило нас признать относительность нашей собственной позиции. Множественность форм и явлений, в которых проявляется бесконечное разнообразие человеческой психики, богатство культур, ценностей, образцов поведения и взглядов на мир, созданных энергией психической структуры человека, вначале заставляют показаться рискованной любую попытку создания общего подхода. Однако предпринять такую попытку необходимо, даже осознавая, что наша специфическая западная ориентация является лишь одной из многих возможных. Эволюция сознания как формы творческой эволюции является своеобразным достижением человека Запада. Творческая эволюция сознания личности означает, что в течение непрерывного процесса, растянувшегося на тысячелетия, система сознательного впитывала в себя все больше и больше бессознательного материала и таким образом шаг за шагом расширяла свои границы. Хотя от самой древности до наших дней мы видим, как новые критерии культуры сменяют прежние, Запад все же преуспел в достижении исторической и культурной преемственности, при которой каждый критерий интегрируется постепенно. Именно на такой интеграции основана структура современного сознания, и на каждой стадии своего развития Эго должно впитывать сущностные части культурного прошлого, которые передаются ему через ценности, заключенные в его собственной культуре и системе образования.

Творческий характер сознания является центральной особенностью культурных критериев Запада. В западной культуре и, частично, на Дальнем Востоке мы можем проследить поступательное, хотя и несколько прерывистое, развитие сознания на протяжении последних десяти тысяч лет. Здесь критерии стадиального развития, воплощенные в мифологических проекциях, стали моделью развития отдельного человеческого индивида; здесь коллективные ценности восторжествовали над творческими началами индивидуальности и были признаны образцами индивидуального развития. Всюду, где развился или все еще развивается такой тип творческого сознания личности, проявляются архетипические стадии эволюции сознания. В застывших культурах или примитивных обществах, где все еще сохранились черты первоначальной человеческой цивилизации, самые ранние стадии психологии человека настолько доминируют, что индивидуальные творческие черты не ассимилируются коллективными. На самом деле, творческие личности, обладающие более развитым сознанием, могут даже осуждаться коллективом как антисоциальные[4].

Творчеству сознания может угрожать религиозный или политический тоталитаризм, так как любые санкционированные ограничения ведут к выхолащиванию сознания. Однако, такие ограничения могут быть лишь условными. Насколько это касается человека Запада, ассимилированная жизненность его личностного Эго-сознания более-менее обеспечена. Прогресс науки и всевозрастающая явная угроза человечеству со стороны сил бессознательного побуждает его сознание, как изнутри, так и снаружи, к непрерывному самоанализу и расширению. Носителем этой творческой деятельности психики является индивид, а значит он остается и решающим фактором всего дальнейшего развития Запада. Это остается верным независимо от того, каким образом индивиды сотрудничают друг с другом и каким образом совместно определяют степень демократии, в которой живут.

Любая попытка обрисовать архетипические стадии с точки зрения аналитической психологии должна начинаться с проведения фундаментального разграничения личных и трансперсональных психических факторов. Личные факторы — это те, которые характерны для одного индивида и не разделяются с кем-нибудь другим, независимо оттого, сознательные они или бессознательные. Трансперсональные факторы, напротив, являются коллективными, над или сверхличностными и должны восприниматься не как внешние общественные условия, а как внутренние структурные элементы. Трансперсональное представляет собой фактор, который не зависит от личностного, так как личностное, как в индивидуальном, так и в коллективном плане, является более поздним продуктом эволюции.

Каждое историческое исследование — а каждый эволюционный подход в этом смысле является историческим — должно поэтому начинаться с трансперсонального. В истории человечества, как и в развитии индивида, изначально преобладают трансперсональные факторы, и только в ходе развития проявляется и добивается независимости сфера личного. Индивидуализированный сознательный человек нашей эры — это продукт поздний, структура которого выстроена на более ранних доличностных стадиях развития человечества, от которых его индивидуальное сознание отделялось лишь шаг за шагом.

Поэтапная эволюция сознания в равной мере касается как человечества в целом, так и отдельного индивида. Поэтому онтогенетическое развитие может рассматриваться как модифицированное повторение филогенетического.

Этой взаимосвязи коллективного и индивидуального сопутствуют Дна психических обстоятельства. С одной стороны, ранняя история коллективного определяется внутренними изначальными образами, проекции которых проявляются во внешнем мире в виде могущественных сил — богов, духов или демонов, становящихся объектами поклонения. С другой стороны, коллективный символизм человека также проявляется и в индивидуальном, и правильное или неправильное психическое развитие личности зависит от тех же изначальных образов, которые определяют и коллективную историю человека.

Так как мы взялись за изложение всего перечня мифологических стадий, их последовательности, взаимосвязей и символизма, то будет не только позволительно, но и необходимо черпать относящийся к делу материал из различных областей культуры и различных мифологий, независимо от того, все ли стадии представлены в какой-либо из этих культур[5].

Поэтому мы не считаем, что все стадии развития сознания присутствуют всегда и везде и в каждой мифологии, равно как и теория эволюции не утверждает, что все стадии развития всех видов животных повторяются в эволюции человека. Что мы действительно утверждаем — это то, что эти стадии развития представляют собой организованную последовательность и, таким образом, направляют все психическое развитие. В равной степени мы придерживаемся мнения, что эти архетипические стадии предопределены бессознательным и могут быть обнаружены в мифологии, и лишь рассматривая коллективную стратификацию человеческого развития вместе с индивидуальной стратификацией развития сознательного, мы сможем прийти к пониманию психического развития в общем и индивидуального развития в частности.

И снова связь между личным и трансперсональным — которая имеет решающее значение в жизни каждого человека — уже представлена в истории человечества. Но коллективный аспект этой взаимосвязи не означает, что уникальные или повторяющиеся исторические события являются унаследованными, так как вплоть до настоящего времени не существует научного доказательства наследования приобретенных признаков. Поэтому аналитическая психология считает, что структура психики определяется предшествующими трансперсональными доминантами — архетипами — которые будучи с самого начала существенными составляющими и органами психики, формируют ход человеческой истории.

Основной смысл страха кастрации, например, заключается не в памяти о бесконечно повторяющейся угрозе кастрации изначальным отцом или скорее бесконечной чередой изначальных отцов. Наука не нашла ничего, что могло бы с достоверностью подтвердить эту теорию, кроме всего прочего предполагающую возможность наследования приобретенных признаков. Любое сведение угрозы кастрации, отцеубийства и «первобытной сцены» полового сношения родителей и так далее к историческим и персонализированным фактам, которые, как предполагается, изображают раннюю историю человечества под видом патриархальной буржуазной семьи XIX столетия, является научно необоснованным [6].

Одна из задач этой книги заключается в том, чтобы показать, что в отношении этих и «сходных» комплексов мы на самом деле имеем дело с символами, продуктами воображения, психическими категориями и основными структурными системами, бесконечно разнообразные проявления которых и определяют историю человечества и индивида[7].

Развитие сознания через архетипические стадии — это трансперсональный факт, динамичное саморазвертывание психической структуры, возвышающейся над историей человечества и индивида. Даже отклонения от хода эволюции, их символизм и симптоматика должны рассматриваться в связи с первичной архетипической структурой.

В первой части нашего изложения — мифологические стадии развития сознания ударение делается на широком распространении связей между символами и различными слоями развития сознания. Лишь на этом фоне мы сможем понять нормальное развитие психики, а также патологические явления, в которых коллективные проблемы проявляются как основные проблемы человеческого существования, и поэтому должны рассматриваться в этом свете.

Кроме раскрытия эволюционных стадий и их архетипических связей, наше исследование имеет также и терапевтическую цель, которая имеет как коллективный, так и индивидуальный аспекты. Интеграция личностных психических явлений с соответствующими трансперсональными символами имеет чрезвычайное значение для дальнейшего развития сознания и синтеза личности[8].

Раскрытие человеческих и культурных слоев, из которых проистекают эти символы, является, согласно первоначальному значению слова «bildend», — информирующим. Сознание, таким образом, овладевает образами (Bilder) и знанием (Bildung), расширяет свои горизонты и присваивает энергетический заряд содержимого, образующего новый психический потенциал. Когда чисто личностные факторы вступают во взаимодействие с трансперсональными, когда Раскрывается и начинает оживать коллективный человеческий аспект, в узко индивидуальной и жесткой личности душевно нездорового современного человека открываются новые понимания и возможности жизни.

Наша цель не ограничивается указанием на соответствующую Эго с бессознательным и личностного с трансперсональным, должны также понимать, что ложные персонифицированные интерпретации психического являются проявлением бессознательного закона, который повсеместно вынуждает современного человека неправильно интерпретировать его истинную роль и значение. И лишь когда мы ясно покажем, до какой степени сведение трансперсонального к личностному обусловлено тенденцией, имевшей когда-то очень глубокое значение, но теперь превратившейся в совершенно бессмысленную и нелепую из-за кризиса современного сознания, лишь тогда наша цель будет достигнута. Лишь тогда мы осознаем, как личностное достигает трансперсонального, отделяется от него, но, несмотря на решающую роль личностного сознания, всегда остается прикованным к нему, лишь мы сможем восстановить первоначальный вес и значение трансперсональных факторов, без чего невозможны здоровая жизнь индивида и коллектива. Это подводит нас к психологическому явлению, которое будет подробно обсуждаться в части II как «закон вторичной персонализации». Оно заключается в том, что первично трансперсональная сущность, которая поначалу за таковую и принимается, в ходе развития становится личностной. Вторичная персонализация трансперсональной сущности в некотором смысле является эволюционной необходимостью. Но она инициирует опасности, которых для современного человека и так уже существует более, чем достаточно. Для структуры личности необходимо, чтобы сущность, первоначально принявшая образ трансперсональных божеств, в конечном счете была осознана как сущность человеческой психики. Но этот процесс перестает представлять опасность для психического здоровья лишь тогда, когда сама психика начинает рассматриваться как надличностная, как духовный мир трансперсональных событий. Напротив, ведение трансперсональной сущности к факторам чисто личностей психологии приводит не только к ужасающему обеднению жизни индивида — это может оставаться делом чисто личным — но также и к перегруженности коллективного бессознательного, что влечет за собой бедственные последствия для человечества в целом. Психология, проникнув в пласт коллективного в своем исследовании глубинных слоев личностной психики, сталкивается с задачей развития коллективной и культурной терапии, способной иметь дело с теми происходящими в массах процессами, которые сейчас опустошают человечество. Одна из самых важных задач любой глубинной психологии будущего заключается в ее применении к коллективному. Она должна, используя свою специфическую точку зрения, исправлять и предотвращать нарушения коллективной жизни группы[9].

Связь Эго с бессознательным и личностного с трансперсональным определяет судьбу не только индивида, но и человечества. Сценой их столкновения является человеческая психика. В настоящей работе значительная часть мифологии рассматривается как бессознательное обеспечение развития сознания человека. Динамика между сознательным и бессознательным, их трансформация, самовысвобождение и рождение из этой динамики человеческой личности составляют предмет части I.

[1]. К.Г.Юнг Психология архетипа ребенка. В кн. К. Г. Юнг Структура психики и процесс индивидуации. М.: Наука, 1996, с. 54

[2] Указ, соч., с. 55

[3]. [Прилагательное, полученное от слова stadium (лат.), в биологии —«стадия развития» |.

[4]. Mead, Sex and Temperament in Three Primitive Societes, pp. 228 f.

[5]. Тщательное изучение архетипических стадий в отдельных областях культуры и мифологии было бы в высшей степени интересным, так как отсутствие или повышенное внимание к отдельным стадиям в той или иной культуре позволило бы нам прийти к важным выводам относительно них. Без сомнения, такое исследование со временем будет предпринято.

[6]. См. ниже, раздел Великая Мать, с.75, прим. 16.

[7]. Именно в этом смысле мы употребляем в этой книге и такие термины как «мужское» и «женское» — то есть не как личностные, связанные с полом характеристики, а как символические выражения. Когда мы говорим, что мужская или женская доминанта проявляется более сильно на определенных стадиях, или в некоторых культурах, или типах личности, то это — психологическое утверждение, которое не должно быть сведено к биологическим или социологическим понятиям. Символом «мужского» и «женского» прототипен, а значит трансперсонален; в различных культурах его ошибочно переносят на личности, будто бы они являются носителями его свойств. На самом деле каждый индивид является психологическим гибридом. Даже половой символизм не может начинаться с личности, потому что он первичен по отношению к ней. И наоборот, одна из сложностей психологии личности заключается в том, что во всех культурах целостность личности нарушается, когда её отождествляют с мужской или женской стороной символического принципа.

[8]. Здесь мы вновь подчёркиваем материальность символов. Исцеляющий или восстанавливающий целостность эффект эмоциональных компонентов коллективного бессознательного обсуждается в ч II

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ СТАДИИ ЭВОЛЮЦИИ СОЗНАНИЯ

А. Миф сотворения
I. УРОБОРОС
Конец его — начала отраженье,

И что в начале и в конце дано,

То в середине вновь заключено.

Гете, Западно-восточный диван

Мифологические стадии эволюции сознания начинаются с того, что Эго полностью принадлежит бессознательному, и ведут к такому состоянию, когда Эго не только осознает свое собственное положение и героически его отстаивает, но также обретает способность расширять и соотносить свои познания посредством перемен, свершившихся в результате его собственной деятельности.

Первый цикл мифа — это миф сотворения. Здесь мифологическая проекция психического материала проявляется в космогонической форме, как мифология сотворения. Господство мира и бессознательного и образует предмет мифа. Эго и человек находятся пока лишь в стадии возникновения, и их рождение, страдание и высвобождение составляют фазы мифа сотворения.

На стадии разделения Прародителей Мира зародыш сознания личности наконец-то утверждает себя. Все еще оставаясь в рамках мифа сотворения, он вступает во второй цикл, а именно, в миф героя, в котором Эго, сознание и человеческий мир начинают осознавать самих себя и свое достоинство.

В начале существует совершенство, целостность. Это первоначальное совершенство может быть «обозначено» или описано лишь символически; его сущность не поддается никакому другому описанию кроме мифического, потому что то, что описывает — Эго, и то, что описывается — начало, предшествующее любому Эго, оказываются несоизмеримыми величинами, как только Эго пытается охватить свой предмет концептуально, как сущность сознательного.

Именно поэтому в начале всегда находится символ, наиболее замечательный характерный признак которого — неопределенность, неразрешимость и множественность значений.

Началу можно предопределить два «местоположения»: его можно представить как начало истории человечества и как самое раннее детство индивида. Образ рассвета человеческой истории можно вообразить по его описанию в обрядах и мифах. Раннее детство, как и заря человечества, изображается в образах, поднимающихся из глубин бессознательного и открывающихся уже индивидуальному Эго.

Рассвет, как стадия начала, проецируется мифологически в космической форме, проявляясь как начало мира, как мифология сотворения. Мифологические повествования должны неизменно начинаться с внешнего мира, так как мир и психика все еще едины. Пока еще не существует мыслящего, осознающего себя Эго, которое могло бы что-нибудь соотносить с собой, то есть размышлять. Психика не только открыта миру, она все еще тождественна миру и едина с ним; она считает себя миром и в мире, и ощущает свое собственное становление, свой собственный образ как звездные небеса, а свою сущность как богов, сотворяющих мир.

Эрнест Кассирер[1] показал, что у всех народов и во всех религиях сотворение проявляется как сотворение света. Таким образом, появление сознания, проявляющего себя как свет в противоположность тьме бессознательного, является истинным «предметом» творения мифологии. Кассирер подобным же образом показал, что на различных стадиях мифологического сознания сначала возникает субъективная реальность, начинаются формирование Эго и индивидуальности. Начало этого развития мифологически представляется как начало мира, возникновение света, без которого ни один процесс, происходящий в мире, не был бы виден вообще.

Но этому зарождению света из тьмы все же предшествует самое раннее начало, и его окружает множество символов.

Форма, в которой представляется бессознательный материал, не свойственна сознательному уму. Бессознательное не может, да и не пытается охватить объекты и дать им определение при помощи ряда дискурсивных объяснений, прояснить их путем логического анализа. Путь бессознательного иной. Вокруг предмета, который объясняется и предлагается для понимания и интерпретации, собираются символы. Процесс осознавания состоит в том, что вокруг объекта группируются символы, ограничивающие и описывающие неизвестное с разных сторон. Каждый символ раскрывает какую-либо сторону предмета, который предлагается для понимания, указывает на определенную грань его значения. Лишь совокупность этих символов, собранных вокруг рассматриваемого объекта, может привести к пониманию того, на что эти символы указывают и что они пытаются выразить. Символическое повествование о начале, донесенное до нас мифологией прошедших веков, является попыткой человечества, по-детски непосредственно, с помощью донаучного сознания, справиться с проблемами и загадками, которые в большинстве своем недоступны и непостижимы даже для нашего современного развитого сознания. Если наше сознание с эпистемологическим смирением вынуждено считать вопрос начала не имеющим ответа, а значит и не научным, это может быть и верно; но психика, которой невозможно приказать, которую нельзя увести в сторону критикой сознательного ума, всегда заново поднимает этот существенный для нее вопрос.

Вопрос начала является также вопросом «Откуда?» Это исходный и важный вопрос, на который космология и мифы о сотворении постоянно пытались давать новые и разные ответы. Этот исходный вопрос о происхождении мира в то же самое время является и вопросом о происхождении человека, происхождении сознания и Эго, это роковой вопрос «Откуда я появился?», который встает перед каждым человеческим существом, как только оно появляется на пороге пути к самосознанию.

Мифологические ответы на эти вопросы являются символическими, как и все ответы, исходящие из глубин психики, из бессознательного. Метафизическая природа символа говорит: это есть это, а то — есть то. Формулировка тождественности и выстроенная на ней логика сознательного не имеют никакой ценности для психики и бессознательного. Психика, как и сновидение, смешивает, сплетает и перепутывает сознательное и бессознательное, сочетая одно с другим. Поэтому символ является аналогией, скорее ассоциацией, чем тождеством, и на этом основано богатство его значений, но также и его неоднозначность. Лишь группа символов, полная отчасти противоречивых аналогий, может сделать что-то неизвестное, недоступное для сознательного понимания, более вразумительным и более пригодным к тому, чтобы стать сознательным.

Одним из символов изначального совершенства является круг. Близки к нему сфера, яйцо и rotundum — круг[2] алхимии.

Именно круг Платона был в начале:

Он [творец] … округлил космос до состояния сферы, то есть сообщил Вселенной очертания, из всех очертаний наиболее совершенные и подобные самим себе[3].

Окружность, сфера и круг — все они являются аспектами «замкнутого в себе», не имеющего ни начала, ни конца; в своем первозданном совершенстве оно предшествует любому процессу, оно вечно, так как в своей круговой форме не имеет ни до, ни после, не имеет времени; и в нем нет ни верха, ни низа, ни вообще пространства.

Все это. может появиться лишь с приходом света, сознания, которого пока еще нет; сейчас все находится во власти еще не проявленной божественности, символом которой поэтому и является круг.

Круг — это яйцо, философское Яйцо Мира, ядро начала и зародыш, из которого, как повсюду учит классическая литература, возникает мир[4]. Это также совершенная структура, в которой объединяются противоположности, — совершенное начало, потому что противоположности пока еще не отделились друг от друга, и мир пока еще не начался; совершенный конец, потому что противоположности снова сошлись вместе в синтезе, и мир снова оказался в состоянии покоя.

Единство противоположностей представлено китайским кругом инь-янь, содержащим черное и белое, день и ночь, небеса и землю, мужское и женское. Лао-цзы говорит о нем:

Было нечто бесформенное, но завершенное.

То, что существовало до земли и небес;

Без звука, без материи,

Ни от чего не зависящее и неизменное

Все, без исключения, охватывающее.

Это можно считать матерью всех вещей под небесами .[5]

Каждая из этих пар противоположностей образует ядро группы символов, подробно описать которые здесь нет возможности; достаточно будет нескольких примеров.

Круг — это бутылочная тыква, вмещающая Прародителей Мира[6]. В Египте, как и в Новой Зеландии, в Греции, как и в Африке и в Индии, Прародители Мира, небеса и земля, объединены в круге, бесконечно и вечно слитые, так как ничто еще не встало между ними, чтобы создать двойственность из первоначального единства. Вместилищем мужской и женской противоположностей является великий гермафродит, первичный созидательный элемент, индусский пуруша, который сочетает в себе противоположные полюса:

Вначале [все] это было лишь Атманом в виде пуруши. Он оглянулся вокруг и не увидел никого кроме себя. И прежде всего он произнес: «Я есмь»…Он стал таким, как женщина и мужчина, соединенные в объятиях. Он разделил сам себя на две части. Тогда произошли супруг и супруга.[7]

То, что здесь говорилось о божестве, напоминает Первоначального человека Платона; там в начале также лежит гермафродитический круг.

Эта безупречная форма существования, содержащая противоположности, является совершенной, потому что она самодостаточна. Ее самостоятельность, самоудовлетворенность и независимость от любого «ты» или любого «другого» являются признаками независимой вечности. Мы читаем у Платона:

Так он создал небо, кругообразное и вращающееся, одно-единственное, но благодаря своему совершенству способное пребывать в общении с самим собою, не нуждающееся ни в ком другом и довольствующееся познанием самого себя и содружеством с самим собой[8].

Совершенство того, что покоится в самом себе, никоим образом не противоречит совершенству того, что обращается внутри себя. Хотя абсолютный покой есть что-то статичное, вечное и неизменное, а потому не имеющее истории, в то же время оно является местом возникновения и зачаточной клеткой созидания. Это — свернувшаяся в кольцо змея, живущая в своем собственном жизненном цикле, первобытный дракон начала, кусающий срой хвост, сам себя порождающий Уроборос.

Это — древний египетский символ[9], о котором говорится: «Draco interfecit se ipsum, maritat se ipsum, empraegnat se ipsum»[10]. (Дракон рождает самого себя, женится на самом себе, убивает самого себя (лат.) — Прим. ред.)

Он убивает, берет в супруги и оплодотворяет самого себя. Это мужчина и женщина, порождающее и зачинающее, пожирающее и Дающее рождение, активное и пассивное, над и под, все вместе.

В Древнем Вавилоне уроборос был известен как небесная Змея[11], в более поздние времена его часто изображали Мандаены; его происхождение приписывается Макробием финикийцам[12]. Это архетипе ev то Ttav (греч.) Всего в Едином, выраженный в образах Левиафана, Aion, Океана (рис. 3 и 5), а также Первоначального Создания, которое говорит: «Я семь Альфа и Омега». В образе древнего Кнефа это — Первоначальная Змея, самое древнее божество доисторического мира[13].

Уроборос можно найти в Откровении Иоанна и среди гностиков[14] а также среди римских синкретистов[15], его изображения на песке есть у индейцев навахо[16] и у Джотто[17]; его находят в Египте (рис.4), Африке (рис.6), Мексике (рис.7) и Индии (рис.8), у цыган в виде амулета[18] и в рукописях алхимиков (рис.9)[19].

Символическое размышление, отображенное в этих круговых образах, пытается охватить ту сущность, которую наше современное сознание может понять лишь в парадоксах, конкретно, так как полностью охватить не может. Если мы присваиваем началу имя «все» или «ничего» и говорим таким образом о целостности, единстве, отсутствии разделения и противоположностей, все эти «концепции», если посмотреть на них более внимательно и попытаться «постичь» их вместо того, чтобы продолжать размышлять над ними, оказываются образами, полученными и выделенными из этих основных символов. Образы и символы имеют такое преимущество над парадоксальными философскими формулировками бесконечного единства и невообразимой целостности, что их единство можно увидеть и постигнуть единым взглядом.

Более того: все эти мифологические символы, при помощи которых человек пытался постичь начало, сегодня так же действенны, как и когда-либо раньше; они находят свое место не только в искусстве и религии, но и в жизни индивида, как и в мечтах и сновидениях. И пока будет существовать человек, совершенство будет выражаться в виде окружности, сферы и круга; и Первичное Божество, самодостаточное, и личность, поднявшаяся над противоположностями, будут выступать в образе круга, мандалы[20].

Этот круг и существование в круге, существование в уроборосе, является символическим изображением стадии рассвета, показывающим, как зарю человечества, так и раннюю стадию развития ребенка. Истинность и реальность уробороса как символа имеют коллективную основу. Он соответствует эволюционной стадии, которая может быть «повторена» в психической структуре каждого человеческого существа. Он функционирует как трансперсональный фактор, который соответствует психической стадии, предшествующей формированию Эго. Более того, его реальность вновь познается каждым в раннем детстве, и личное переживание ребенком этой, предшествующей Эго, стадии восстанавливает старый путь, пройденный человечеством.

Зачаточный и все еще недоразвитый зародыш сознания Эго дремлет в совершенном круге и просыпается. Не имеет значения, имеем ли мы дело с образом этой психической стадии, представляющей себя как символ, или позже Эго описывает эту предварительную стадию как свое собственное прошлое. Поскольку Эго в зародышевом состоянии не может иметь ни собственных переживаний, ни даже психических ощущений — так как его способное ощущать сознание все еще дремлет в зародыше — позднее Эго опишет это раннее состояние, о котором оно имеет неопределенное, но символически целостное понимание, как «предродовое» время. Это — время существования в раю, обиталище психики, предшествующем миру, время до рождения Эго, время охваченности бессознательным, плавания в океане нерожденного.

Время начала, до возникновения противоположностей, должно пониматься как самоописание этой великой эпохи, когда еще не было сознания. Это — ву чи китайской философии, символом которой является пустой круг[21].

Все находится еще в «сейчас и навсегда» вечного бытия; солнце, луна и звезды — эти символы времени, а значит и смертности, еще не созданы; день и ночь, завтра и вчера, генезис и распад, постоянное движение рождения, жизни и смерти еще не пришли в мир. Это доисторическое состояние бытия есть не время, а вечность, также как и время до зачатия, рождения и появления человека есть вечность. И также как не существует времени до рождения человека и Эго, лишь вечность, так нет и пространства — только бесконечность.

На вопрос: «Откуда?», который является одновременно и изначальным вопросом, и вопросом о происхождении, можно дать лишь один ответ, который, однако, имеет две интерпретации. Ответом будет круг, а две интерпретации — лоно и прародители. .. .Для любой психологии, а особенно для любой психологии детства, первостепенное значение имеет понимание этой проблемы и ее символизма.

Уроборос выступает как вмещающий в себе круг, т. е. материнское лоно, но также и как соединение мужской и женской противоположностей — Прародители Мира, слившиеся в вечном соединении. Хотя кажется довольно естественным, что изначальный вопрос Должен быть связан с проблемой Прародителей Мира, нужно с самого начала понимать, что мы имеет дело с символами формирования, ^не разделения полов или «половой теории». Проблема, вокруг которой вращаются мифологические объяснения, и которая с самого начала была для человека критической, на самом деле касается происхождения жизни, духа и души.

Это не говорит о том, что человек примитивной культуры был немного философом: подобные вопросы были совершенно чужды его сознанию. Мифология, однако, является продуктом коллективного бессознательного, и любой, кто знаком с примитивной психологией, поражается бессознательной мудрости, которая поднимается из глубин человеческой психики в ответ на эти вопросы бессознательного. Бессознательные знания о происхождении жизни и соответствующем поведении человека отображены в ритуалах и мифах; это ответы того, что называют человеческой душой и человеческим разумом на очень важные вопросы, хотя никакое сознательное Эго их не задавало.

Многие первобытные народы не имели представления о связи между половым актом и рождением. В том случае, если, как у людей примитивной культуры, половые сношения начинаются с детства и при этом не приводят к зачатию, легко можно прийти к заключению, что рождение ребенка не имеет никакого отношения к оплодотворению мужчиной во время полового акта.

Но ответом на вопрос о происхождении, однако, всегда является — «лоно», так с незапамятных времен человек убежден, что каждое вновь рожденное создание выходит из лона. Поэтому мифологический «круг» также называется лоном и маткой, хотя это нельзя воспринимать буквально, как место происхождения. Фактически, вся мифология повторяет снова и снова что лоно – только образ, а женская матка — лишь частный случай изначального символа того места происхождения, из которого мы все появились. Этот изначальный символ одновременно обозначает множество вещей: это как раз не единственная сущность или одна часть тела, а множественность, мир или космическая область в которой скрывается множество сущностей, где они находят свое жилище. Эти «Матери» не являются матерью в обычном понимании этого слова.

Все глубокое — пропасть, долина, земля, море и морское дно, фонтаны, озера и бассейны, почва (рис. 10),потусторонний мир, пещера, дом и город — части этого архетипа. Все большое и охватывающее, которое содержит, окружает, облекает, закрывает, защищает и лелеет что-нибудь маленькое, относится к изначальной матриархальной сфере[22].

Когда Фрейд утверждал, что все долое было женским он 6ыл бы прав, если бы воспринял это как символ. Интерпретируя же его как «женские половые органы», он абсолютно неправильно символ, так как женские гениталии являются лишь мизерной частью архетипа изначальной матери.

«По сравнению с этим материнским уроборосом человеческое сознание ощущает себя незрелым, так как Эго чувствует себя полностью поглощенным этим изначальным символом. Это лишь крошечный беззащитный первенец. В плероматической фазе жизни, когда Эго плавает внутри круга как головастик, нет ничего, кроме уробороса. Человечества пока еще не существует, есть лишь божественность; лишь бытие мира. Естественно, что первые фазы развивающегося человеческого сознательного Эго находятся под влиянием уробороса. Это — начальные стадии развития Эго-сознания, которое, хотя уже и не находится на эмбриональной стадии, и существует само по себе, но все еще живет в круге, все еще не отделилось от него и только сейчас начинает отличать себя от него. Эта начальная стадия, когда Эго-сознание находится еще на начальном уровне развития, отличается преобладанием влияния материнской стороны уробороса.

Мир воспринимается как всеохватывающий, и в нем человек ощущает себя как самость лишь иногда и частично. Точно так же, как и Эго на начальной стадии развития, воспринимает мир и человек примитивной культуры. Он снова переживает эту фазу, слаборазвитый, легко устающий; лишь изредка на какие-то мгновения, подобно острову, он поднимается из океана бессознательного и потом снова в него погружается. Маленький, немощный, много спящий, т. е. большей частью бессознательный, он плавает среди своих инстинктов подобно животному. Выношенный и рожденный великой Матерью Природой, взлелеянный ее руками, он, несмотря ни на что, предоставлен ей полностью. Он — ничто, мир — все. Мир укрывает и кормит его, в то время как он сам едва ли чего желает или что-то делает. Ничего не делая, он инертно лежит в бессознательном, просто существуя в неисчерпаемом сумеречном мире, все его потребности легко удовлетворяются великим кормильцем — таково это раннее, блаженное состояние. В этой стадии, когда Эго еще находится в ранней фазе развития и не проявляет никакой собственной активности, существуют все положительные материнские черты. Уроборос материнского мира — это жизнь и психика в одном; он дает пропитание и радость, защищает и согревает, утешает и прощает. Это убежище для всех страждущих, место всего желанного. Эта мать всегда осуществляет, дарует и помогает. Этот образ Великой и Доброй Матери во все времена страданий был для человечества убежищем и всегда таким будет; ибо состояние погруженности в целое, без ответственности и усилий, без сомнений и двойственности мира является райским, и его первоначальная беззаботность никогда больше не повторится.

Положительная сторона Великой Матери представляется воплощенной в этой стадии уробороса. Лишь на значительно более высоком уровне эта «добрая» Мать появится снова. Тогда, сталкиваясь уже не с эмбриональным Эго, а со взрослой личностью, созревшей в результате большого жизненного опыта, она раскрывает себя заново как София, Матерь «милосердия», или проливающая свои богатства в творческой полноте истинной продуктивности как «Матерь Всего Живущего».

Рассветное состояние совершенного слияния и удовлетворенности никогда не было состоянием историческим (Руссо все еще проецировал эту психическую фазу на историческое прошлое, как «естественное состояние дикаря»). Это, скорее, образ психической фазы человечества, который является лишь аллегорией. Насколько сильно мир не вынуждал бы первобытного человека встать перед лицом реальности, тот лишь с величайшей неохотой сознательно вошел в реальность. Даже сегодня на примере примитивных народов мы можем видеть, что закон тяготения, инерция психики, желание оставаться в бессознательном является фундаментальной человеческой чертой. Однако, и эта формулировка неверна, так как она предполагает, что наличие сознания является естественным и самоочевидным. Но фиксацию в бессознательном, медленное погружение под влиянием его специфической силы нельзя назвать желанием остаться в бессознательном, наоборот, как раз оно является естественным. Существует противодействующая сила, желание стать сознательным, подлинный инстинкт, толкающий человека в этом направлении. В желании оставаться бессознательным необходимости нет; человек изначально бессознателен и самое большее, что он может — побороть начальное состояние, в котором он дремлет в мире, дремлет в бессознательном, заключенный в бесконечном как рыба в окружающем ее море. Восхождение к сознательному — это в природе вещь «неестественная», она характерна только для вида человеческого, который в связи с этим справедливо назвал себя homo sapiens. Борьба между свойственным человеку и всеобщим и составляет историю сознательного периода развития человека.

Пока инфантильное Эго-сознание остается слабым и воспринимает бремя своего существования как тяжелое и гнетущее, а дремота и сон воспринимаются как восхитительное наслаждение, оно еще не осознало своей собственной реальности и отдельности. Пока это продолжается, уроборос господствует как огромное кружащееся колесо жизни, где все, пока еще не индивидуальное, погружено в единство противоположностей, так существуя и желая так существовать .

Человек пока еще не противостоит природе, Эго также не противостоит бессознательному; бытие самим собой все еще является изнурительным и тягостным переживанием, все еще исключением, которое должно быть преодолено. Именно в этом смысле мы говорим об «уроборическом кровосмешении». Само собой разумеется, что термин «кровосмешение» должен пониматься символически, а не конкретно в половом отношении. Где бы не появлялась тема кровосмешения, она всегда является предположением иерогамии, осуществления священного брака, приобретающего свою истинную форму лишь с появлением героя.

Уроборическое кровосмешение — это форма сосуществования с матерью, слияния с ней, оно резко отличается от других, более поздних видов кровосмешения. В уроборическом кровосмешении удовольствие и любовь ни в коем случае не акцептируются, в первую очередь — это желание быть растворенным и поглощенным; человек покорно отдает себя и погружается в плерому, растворяется в океане удовольствия — Liebestod. Великая Мать принимает ребенка обратно в себя, и всегда над уроборическим кровосмешением сияет эмблема смерти, обозначающая конечное растворение в единстве с Матерью. Пещера, земля, могила, саркофаг и гроб — все это символы такого ритуального воссоединения, которое начинается от захоронений в зародышевой позе в могильных холмах Каменного века и заканчивается современными урнами с прахом.

Часто ностальгия и сильное стремление к чему-либо означают именно желание вернуться к уроборическому кровосмешению и саморастворению, от unio mystica (Священное единство (лат.)) святого до страстного желания забытья пьяницы и романтизма смерти» тевтонских племен. Кровосмешение, которое мы называем уроборическим, — это добровольная капитуляция и регрессия. Это форма кровосмешения, выбранная инфантильным Эго, которое еще едино с матерью и пока не самоопределилось; но больное Эго неврастеника тоже может прийти к этой форме, а также и более позднее, обессиленное Эго, которое, свершив деяние, ползет обратно к матери.

Вопреки саморастворению и смертному аспекту уробороса, в зародышевой фазе Эго не воспринимает уроборическое кровосмешение как что-то враждебное, даже несмотря на то, что при этом оно может быть уничтожено. Возвращение в великий круг — это событие, полное пассивного детского доверия; так как инфантильное сознательное Эго после погружения в смерть всегда воспринимает свое пробуждение как возрождение. Оно ощущает себя защищенным в материнских глубинах, даже когда Эго исчезло, и сознание само по себе отсутствует. Сознание человека справедливо ощущает себя ребенком этих изначальных глубин; так как сознание является поздним продуктом лона бессознательного не только в истории человечества. И в жизни каждого индивида сознание заново переживает свое возникновение из бессознательного в период детства, и каждую ночь во сне, умирая с солнцем, оно погружается обратно в глубины бессознательного, чтобы снова родиться утром и начать день заново.

Уроборос, великий круг, является символом не только лона, но и Прародителей Мира, и они неразделимы. Они все еще подчинены изначальному закону; верх и низ, отец и мать, небо и земля, Бог и мир отражают друг друга и не могут быть разделены. Каким еще образом мифологически может быть представлено единство противоположностей начальной стадии бытия, если не символом слившихся Прародителей Мира!

Так Прародители Мира, отвечающие на вопрос о начале, сами являются Вселенной и основным символом вечной жизни. Они — совершенство, из которого происходит все; извечное создание, которое зачинает, вынашивает и рождает само себя; убивает и возрождает к жизни. Их единство является божественной и трансцендентальной формой бытия, независимого от противоположностей — зачаточным «Эн-Соф» каббалы, что одновременно означает «нескончаемое изобилие» и «ничто». Громадная сила этого изначального символа психики заключена не только в том, что он выражает недифференцированное состояние единства, стоящее над противоположностями. Уроборос также символизирует созидательный импульс к новому началу; это «колесо, которое катится само по себе», начальное вращательное движение в направленной вверх спирали эволюции[23].

Исходное движение, инициирующий толчок, естественно имеет родство с отцовской стороной уробороса и началом эволюции во времени, и его намного труднее представить себе, чем материнскую сторону.

Например, когда мы читаем в египетской теологии:

Атум, который наслаждался в Гелиополе, взял в руку свой фаллос, чтобы получить удовольствие. И появились брат и сестра Шу и Тефнут[24].

Или

Я спаривался в своей руке, я соединил себя со своей тенью, и изрыгнул из своего рта. Я изрыгнул Шу и выплюнул Тефнут[25] это ясно отображает трудность понимания символа начала творения. То, что имеется в виду, в наше время называется самозарождением или самопроявлением бога. Первоначальная сила образов все еще просвечивает сквозь наши несколько более абстрактные термины. Уроборический способ размножения, при котором тот, кто зачинает, и тот, кто вынашивает, является одним лицом, вызывает к жизни образ прямого происхождения из семени, без партнера и без двойственности.

Назвать такие образы «непристойными» — значит обнаружить глубокое непонимание. На самом деле в те времена половая жизнь была намного более упорядоченной, более чистой, чем в большинстве более поздних культур; половой символизм, возникший из первобытного культа и ритуала, имеет обрядовое и трансперсональное значение, как и вообще в мифологии. Он символизирует созидательный элемент, а не половые органы индивида. Лишь персоналистическое недопонимание делает такое обрядовое содержание «непристойным». Иудаизм и христианство — это касается и Фрейда -приложили максимум усилий для создания такого неверного толкования. В период борьбы за монотеизм и сознательную этику профанация языческих ценностей была необходима, и в историческом плане представляла собой шаг вперед; но она привела к полному искажению первобытного мира того времени. Результатом вторичной персонализации в борьбе против язычества было сведение трансперсонального к личностному. Святость превратилась в педерастию, почитание в блуд и т. д. Поколение, чьи взоры снова обращены к трансперсональному, должно пересмотреть это отношение.

Вол ее поздние символы сотворения выражают эти образы более Удачно. Дело не в том, что возникло некое сдерживание. То, что Должно было быть выражено, с самого начала не имело никаких половых значений, оно должно было быть символическим; но усилия, с которыми человек примитивной культуры пытался подыскать слова, дают нам некоторое представление о том, что все это подразумевало.

Образ самооплодотворяющегося изначального бога обретает новые формы в Египте и Индии, в обоих случаях наблюдается движение в сторону одухотворения. Но это одухотворение такое же, как и стремление понять природу созидательной силы, которая была в начале:

Именно благодаря сердцу проявляются все результаты, и именно язык повторяет (выражает) мысль сердца… и это порождает всех богов. Атум и его Эннеады и каждое божественное высказывание проявляются в мысли сердца и речи языка[26]

Или:

Творец, который создал всех богов и их Ка, имеет их в своем сердце и на

своем языке,[27]

И наконец мы подходим к самому абстрактному и духовному символизму из всех, где Бог — это «дыхание жизни»:

Он «не изрыгнул меня из своего рта и не зачал меня в своей руке,

он выдохнул меня дыханием из носа[28].

Если знать, что иероглиф, означающий «мысль», пишется с изображением «сердца», а «речь» — изображением «языка», то переход от образа к идее в этой формулировке созидательного принципа становится вдвойне понятным.

В этом смысле в египетской мифологии и ее борьбе с проблемой сотворения впервые зародилось то, что несколькими тысячами лет позднее будет выражено как «Слово Господне» в библейском сказании о сотворении и в учении Логоса — выражение, которое никогда не могло полностью оторваться от изначального образа «самопроявляющегося» и «самовыражающегося» бога.

Очевидно, что созидательная первопричина, сотворившая мир, основана на глубоком понимании созидательной природы самого человека. Как человек (наши сегодняшние метафоры говорят о том же) порождает свои творения из своих собственных глубин и «выражает» самого себя, так же поступают и боги. Подобным же образом Вишну-Вепрь зачерпывает землю из моря, и бог обдумывает мир в своем сердце и выражает его в созидательном слове. Слово, речь, являются высшим продуктом, словесным выражением погрузившегося в себя, в свои собственные глубины. Говоря о «интроверсии», мы говорим о том же самом. В Индии тапас, «внутреннее тепло» и «обдумывание» являются созидательной силой, с помощью которой происходит все. Эффект самопорождающегося духа ясно выражен в следующих строках:

Он, Праджапати, прибегнул к молитве и посту, потому что порождал потомка, и он сделал себя плодородным[29].

В египетских текстах говорится:

Мое имя было «тот, кто создал самого себя, первый бог первых богов»[30].

Тот же принцип» подогревания» описан в другой Брахмане как путь сотворения:

В начале этот мир был ничем. Не было ни небес, ни земли, ни пространства. Потому что его не было, оно себя задумало: я буду. Оно излучило тепло.

После описания длинного ряда космогонических разогреваний и сотворения элементов текст продолжает:

Он нашел опору на земле. Когда он стал твердой ногой на земле, он подумал: Я размножусь. Он излучил тепло и забеременел[31].

Как материнская сторона уробороса порождает без зачатия, так и отцовская сторона порождает без материнского лона. Эти две стороны дополняют друг друга и принадлежат друг другу. Изначальный вопрос касается истоков того, что движет всю жизнь. На этот вопрос мифы о сотворении дают один ответ: сотворение является чем-то, что невозможно полностью выразить в половых символах, и предпочитают обозначать невыразимое через образы.

Созидающее слово, созидающее дыхание — это созидающий дух. По концепция дыхания является лишь абстракцией, родившейся из образа порождающего ветра — руах — духа — анимы, который вдыхает жизнь посредством «вдохновения». Солнечный фаллос, символизирующий созидающий элемент является источником ветра как в египетских магических папирусах, так и в видениях психотиков нашего времени.[32]

Этот ветер в форме руах ~ голубя Святого Духа проникает под одежды непорочной Девы Марии через трубку, протянутую к ней Богом-Отцом с солнца. Этот ветер — приносящая плоды птица, известная первобытным людям, дух предков, веющий на женщин, а также на черепах и самок грифов и делающий их плодородными[33].

Оплодотворяющие животные, оплодотворяющие боги, боги-животные, животные-боги — везде загадка, оплодотворения сопровождает тайну созидательного «вдохновения». Человечество спрашивает о происхождении жизни, и сразу же жизнь и душа сливаются вместе и выступают как живая психе, сила, дух, движение, дыхание и дающая жизнь мана. Единый, Тот, Кто Стоит в Начале, обладает созидающей силой, содержащейся в уроборическом единстве Прародителей Мира, из которой все выдувается, зачинается, порождается, двигается, дышит и говорит. «Ведь тот, кто дует — один… Ведь все это возрастало в нем…» — говорит Упанишада[34].

Хотя Эго воспринимает — и должно воспринимать — уроборос как ужасную темную силу бессознательного, человечество никоим образом не связывает эту стадию своего досознательного бытия лишь с ощущениями дремоты и страха, даже если для сознательного Эго свет и сознание — едины, так же, как тьма и бессознательное. Человек все равно догадывается о существовании другого, и поэтому мыслит, исходя из более глубоких, «выходящих за рамки мира» знаний. В мифологии источником подобной интуиции обычно считаются знания, полученные до рождения или после смерти.

В Бардо Тодол, Тибетской Книге Мертвых, умерший человек получает наставление, и это наставление завершается доктриной, что он должен осознавать свое единство с великим белым светом, сияющим вне жизни и смерти:

Твое собственное сознание, сияющее, свободное и неотделимое от «Великого Светила» не имеет ни рождения, ни смерти, оно и есть Неизменный Свет — Будда Амитабха[35].

Это знание — постсознательное, оно — за рамками этого мира и не от этого мира, осознанное и испытанное в совершенстве после смерти, но оно также является и предсознательным, предшествующим миру и пренатальным. Это то, что имеет в виду еврейский мидраш, когда приписывает знание неродившемуся ребенку в лоне, говоря, что над его головой сияет свет, в котором он видит все свершения мира [36],

Вероятно, с этим предварительным знанием связано также и существование во времени, предшествующем началу. Творение, которое все еще существует в круге, участвует в знаниях неоформленных, оно растворяется в океане мудрости. Первозданный океан, который также является символом начала — так как змея-кольцо; уробороса является и океаном — источник не только сотворения, но также и мудрости. Поэтому герои ранних культур часто выходят из моря в образе полурыбы, подобно вавилонскому Оаннесу, и как откровение приносят человеку свою мудрость.

Так как изначальная мудрость предшествует миру, т. е. первична по отношению к Эго и возникновению сознания, мифы говорят, что она пренатальна. Но существование после смерти и пренатальное бытие в уроборосе — это одно и то же. Кольцо жизни и смерти — замкнутый цикл, это колесо перерождений, и умерший человек, получавший наставления в Бардо Тодол, непременно родится снова, если в загробной жизни ему не удастся постичь высшего знания. Поэтому для него наставление после смерти одновременно является и пренатальным.

Мифологическая теория изначального знания также объясняет ту гипотезу, что все знания являются «памятью». Задача человека в мире заключается в том, чтобы при помощи сознательного разума вспомнить знания, существовавшие до появления сознания. В этом смысле цадика называют «совершенным праведным человеком» хасидизма, мистического еврейского течения, датируемого концом XVIII века:

Цадик отыскал то, что было утеряно после рождения, и вернул человеку [37].

Это та же концепция, что и философская доктрина Платона о пренатальном восприятии идей и памяти о них. Изначальные знания того, кто все еще свернут в совершенном состоянии, хорошо прослеживаются в психологии ребенка. В связи с этим во многих примитивных культурах детям оказывали особые знаки уважения. Для ребенка великие образы и архетипы коллективного бессознательного являются живой реальностью, они очень близки ему; действительно, многие его высказывания и реакции, вопросы и ответы, образы и фантазии выражают знание, которое все еще исходит из его пренатального бытия. Это — трансперсональный опыт, не приобретенный индивидуально, владение, пришедшее «свыше». Такие Знания по праву считаются наследственными, а ребенок — вновь родившимся предком.

Теория наследственности, доказывающая, что ребенок несет в себе биологическую наследственность предков и в значительной степени фактически сам «является» этой наследственностью, имеет так же и психологическое оправдание. Поэтому Юнг определяет трансперсональные — или архетипы и инстинкты коллективного бессознательного — как «хранилище наследственных знаний» [38].

Поэтому ребенок, жизнь которого как доличностного организма во многом определяется коллективным бессознательным, фактически является живым носителем этого наследственного опыта.

На заре развития сознания, когда слаборазвитое Эго все еще находится во власти бессознательного, кроме символизма, мифологические стадии которого мы пытаемся описать, действует и другой ряд образов, соответствующих образу магического тела в психике. Определенные группы символов соотносятся с определенными частями тела. Даже сегодня упрощенная схема строения тела — живот, грудь и голова — используется в обычной психологии, где «живот» обозначает сферу инстинктов; «грудь» и «сердце» — область ощущений, а «голова» и «мозг» — сферу духа. По сей день современная психология и язык находятся под влиянием этой исходной структуры тела. Эта схема особенно характерна для индийской психологии; в йоге Кундалини восходящее сознание пробуждает и активизирует различные центры тела-души. Предполагается, что диафрагма соответствует поверхности земли, и развитие за пределы этой области соотносится с «восходящим солнцем», состоянием сознания, которое начало оставлять позади себя бессознательное и все связи с ним.

Схема тела как архетип первичного человека, по образу которого был сотворен мир, является основным символом во всех системах, где части мира соотносятся с частями тела. Это соотношение встречается везде: как в Египте, так и в Мексике, как в индийской литературе, так и в каббале. Не один лишь Господь, а весь мир сотворен по образу человеческому. Связь мира и богов со строением тела является самой ранней проявленной формой «антропоцентрической картины мира», где человек располагается в центре или в «сердце» мира. Эта концепция основана на ощущениях его собственного тела, которое заряжено маной; обычно ее неправильно понимают как нарциссическую.

Заряд маны, первоначально ассоциируемый со всем, что относится к телу, выражается в страхе человека примитивной культуры перед магическим вмешательством, так как любая часть тела, от волос до экскрементов, может представлять тело как целое и заколдовать его. Символизм мифов сотворения, в которых все, что исходит из тела, является созидательным, также получает силу из его маны. Не только семя, но моча и слюна, пот, фекалии и дыхание, слова и кишечные газы полны созидания. Из всего этого возникает мир, и «появление» всего этого есть «рождение».

Для первобытного человека и ребенка, бессознательное которых проявляется очень сильно, особое значение имеет висцеральная область и ее мертвый груз вегетативной жизни. «Сердце» для них является высшим центром, представляющим то, чем для нас является мыслящая голова. Для греков обиталищем сознания была диафрагма, для индусов и древних евреев — сердце. В обоих случаях, мышление здесь эмоциональное, связанное с аффектами и страстью. Эмоциональные компоненты отделились еще не полностью (см. часть II). Лишь когда, мысль есть страсть, охватившая сердце, лишь тогда она может достичь сознания Эго и быть воспринятой; сознание затрагивается лишь мыслью, близкой к архетипу. Но сердце является также и вместилищем этического решения; оно символизирует центр личности, и у египтян в Судный День мертвых оно взвешивается. Ту же роль сердце играет и в еврейском мистицизме [39], и даже сегодня мы говорим, что у человека «доброе сердце», будто бы это орган нравственности. Все, что находится ниже сердца, относится к сфере инстинктов. Печень и ночки являются висцеральными центрами, имеющими огромное значение для психической жизни. «Бог испытывает сердце и почки» того человека, в сознательное и бессознательное которого хочет проникнуть, а осмотр печени в качестве основы для прорицания в арусписи» так же хорошо известен, как и судьба Прометея, который за похищение огня и высокомерный выход за рамки своего сознания был наказан Зевсом agenbite of inwit, который послал орла выклевывать ему печень. Но все висцеральные центры, также функционирущие как эмоциональные, контролирующие сексуальность, уже являются центрами высшего порядка. Глубже лежит психическая плоскость внутрикишечных процессов пищеварительного тракта. Инстинкт питания голод — является одним из самых первичных психических инстинктов человека, и соответственно психология живота играет большую роль у первобытных людей и детей. Чем меньше развиты сознание и Эго человека, тем больше состояние его ума зависит от того, голоден он или нет, мучает его жажда или нет. Для Эго, находящегося в эмбриональной фазе развития, пищевая сторона является единственно важной, и эта сфера все еще очень значима для инфантильного Эго, считающего материнский уроборос источником пищи и удовлетворения.

Уроборос правильно называют «пожирающим свой хвост», и во всей этой стадии доминирует символ пищеварительного тракта. «Болотная» стадия уробороса и ранний матриархат, как его описывает Бахофен, есть мир, в котором одно создание пожирает другое. Этой стадии свойственен каннибализм. На этом уровне, который предшествует разделению полов, так как секс еще не задействован, а полярная напряженность полов все еще не проявлена, есть только сильнейший, который поедает, и более слабый, которого поедают. В этом животном мире первое место занимает висцеральная психология голода. Голод и пища являются основными движущими силами человечества.

Во всех мифах первоначального творения мы встречаем прегенитальный пищевой символизм, трансперсональный, потому что он происходит от первоначального напластования символов. Систола и диастола человеческого бытия сосредотачиваются на функциях пищеварительного тракта. Принятие пищи равно входу, рождение — выходу, пища как единая сущность, поддерживающая фундаментальную форму вегетативно-животного бытия — вот девиз. Жизнь = силе = пище, эта самая ранняя формула обретения власти над чем угодно встречается в древнейших Текстах Пирамид. Они говорят о поднявшихся мертвых:

Небо покрывается тучами, звезды дождем падают вниз (?); горы зашевелились, дрожит скот Бога-земли… при виде его, когда он появляется перед ними с живой душой бога, живущего от своих отцов и пожирающего своих матерей.

Это он пожирает людей и живет от богов… Ловец черепов… он ловит их для него. Он, у которого великолепная голова, присматривает за ними для него и гонит их к нему (?)…

Большие из них — ему на завтрак, меньшие — ему на обед, и дети их —

ему на ужин.

Кого бы он ни встретил на своем пути — съедает живьем.

Он лишил богов сердец. Он съел Красную Корону и поглотил Зеленую Корону. Он поедает легкие мудрых людей; он довольствуется жизнью на сердцах и их магии; он радуется (?)… если ему удается поглотить тех, кто находится в Красной Короне. Он процветает, и их магия в его теле и его слава не отняты у него. Он поглотил понимание всех богов… [40]

Мы находим соответствующий символизм и в Индии. В одном из повествований о сотворении первые божества падают вниз в море, и ‘Голод» и «Жажда» предоставляются отрицательным си лам первобытных вод. Повествование продолжает:

Голод и жажда сказали ему [Атману]: «Сотвори [пристанище и] нам». Он сказал им: «Я доставляю нам долю в этих божествах, я делаю вас соучастниками и них»- Поэтому, какому божеству ни приносится подношение, голод и жажда бывают соучастниками в нем.

Он [Атман] подумал: «Вот и миры, и хранители миров. Я сотворю пищу для них».

0ц согрел иоду. Из нее, согретой, он произвел воплощенный образ. Поис-гиие, воплощенный образ, который он произвел, и есть пища.[41]

Л ища становится »космической сущностью», которую нужно захватить, и когда Самому наконец удается схватить ее при помощи апаиа (пищеварительного дыхания), «он поглощает ее». В другом отрывке голод является символом смерти; он — поедатель и пожиратель, о чем свидетельствует смертельный и пожирающий аспект уробороса.

Даже сегодня язык не может преодолеть этих первичных образов. Поедание, пожирание, голод, смерть и пасть — все они сочетаются; и мы до сих нор говорим, как и первобытные, о «пасти смерти», о «пожирающей войне», о «поедающей болезни». «Быть проглоченным и съеденным» является архетипом, который встречается не только во всех средневековых картинах ада и дьявола; мы сами выражаем проглатывание чего-то маленького чем-то большим теми же образами, когда говорим, что человек «поглощен» своей работой, движением или мыслью, или что его «съедает» ревность.

На этом уровне, где уроборос соответствует космогонии, мировой или космической сущностью, которая должна быть «ассимилирована, является пища. Пища — это фаза Брахмы:

Поистине из пищи возникают существа

Те, которые пребывают на земле;

Затем пищей они и живут,

И в нее же они входят под конец,

Ибо пища — старейшее из существ;

Поэтому ее зовут нее [исцеляющей] травой.

Поистине, всякую пишу получают те,

Которые почитают пищу как Брахмана,

Ибо пища — старейшее из существ;

Поэтому ее зовут вес [исцеляющей] травой.

Из пищи рождаются существа;

1’ожденные, они растут благодаря пище;

Она питает и [сама] питается существами

И поэтому зовется пищей.[42]

Силою подвижничества возрастает Брахман,

из него рождается пища,

Из пищи — дыхание, разум,

действительное, миры, [деяния], и в деяниях — бессмертное. [43]

Тот же символизм используется и в Майтри упанишаде [44], где связь между миром и Богом эквивалентна связи между пищей и тем, кто ее употребляет. Бог, однажды прославленный как кормилец Мира, теперь представляется пожирателем мира, так как мир есть жертвенная пища Бога.

В примитивной и мифологии «пищеварительный уроборос» также является космической величиной, поэтому его символизм также появляется в Индии, в сравнительно поздних философских размышлениях, внося ясность в связь между Богом как «субъектом» и миром как «объектом» и наоборот.

В этой связи мы должны упомянуть «Жертвоприношение» которое приносится богу в виде пищи и «поедается» им. Это в одно и тоже время и принятие в себя или «внутреннее пищеварение» и захват для усиления могущества.

Итак, в Индии мир есть «пища для богов». Как объяснил Дьюсен, мир, согласно ранним ведическим понятиям, был сотворен Праджа пати, который одновременно является жизнью и смертью или голодом. Он был сотворен для того, чтобы быть съеденным как жертвоприношение, которое он сам себе подносит. Так интерпретируется жертвоприношение лошади[45], лошадь здесь олицетворяет Вселенную, как в других культурах бык:

Все, что он произвел, он решил пожрать. Поистине, он поедает все, поэтому природа смерти — адити. Кто знает природу смерти — адити, тот становится поедателем всего, что существует, и все становится его пищей. [46]; что более поздняя эпоха, правильно интерпретировав старый символизм, одухотворила или «внутренне усвоила» благодаря действиям поедания, переваривания и усваения мир теперь выступает как средство для того, чтобы добывать и обретать власть над ним. «Знать сущность адити» означало пережить опыт бесконечного бытия творца, который «поедает» созданный им мир Таким образом на примитивном уровне сознательное понимание называется поеданием. Когда мы говорим о сознательном разуме, мы подразумеваем только то что заключает в себе символ поедания и переваривания.

[47]

При желании можно привести еще множество таких примеров из египетской и индийской мифологии, так как подобный элементарный пищевой символизм является архетипическим. Где бы ни появлялись напитки, фрукты, травы и т. д. как средство выражения жизни и бессмертия, включая «хлеб» и «воду» жизни, причащение и любую форму культа еды, вплоть до нашего времени, мы наблюдаем этот древний способ выражения. Материализация психических сущностей, когда сущности, которые мы будем называть «психическими», такие как жизнь, бессмертие и смерть — обретают в мифе и обряде материальную форму и появляются как вода, хлеб, фрукты и т. д., характерна для примитивного разума. Как мы говорим, внутреннее проецируется наружу. В действительности происходит «психизация» объекта: вес, что находится вне нас, воспринимается символически, как наделенное сущностью, которую мы соотносим с психикой чем-то психическим или духовным. Затем этот материальный объект, находящийся вовне, «ассимилируется», т.е. поедается. Осознанное понимание «разыгрывается» в элементарной схеме пищеварительной ассимиляции, и ритуальное действие конкретного поедания является первой формой ассимиляции, известной человеку. Над всей этой целостной сферой символизма возвышается материнский уроборос в аспекте мать-дитя, где потребность — есть голод, а удовлетворение означает насыщение.

Тело и его «аутоэротическос-нарциссическое» ощущение самого себя — мы будем рассматривать это понятие позднее — является замкнутым уроборическим циклом. B этой прегенитальной стадии самоудовлетворение является не мастурбацией, а удовлетворением от питания, и сменяет его палец, который сосет младенец [47a]. «Получить» значит «съесть», а не «быть оплодотворенным», «произвести», «выразить» означает «извергнуть», «выплюнуть», «выделить с мочой», позднее — «высказать» — но не «родить» или «зачать». Мастурбационная стадия уроборического творения, напротив, имеет генитальный характер и предшествует половой стадии Прародителей Мира, которая является стадией размножения и двойственности, и обоим этим стадиям предшествует стадия пищевого уробороса. Все вышеупомянутые функции организма символизируют что-то, что одновременно является и психическим процессом. Обряды каннибализма, заупокойный пир, поедание богов в Текстах Пирамид и таинства причастия представляют собой действие духовное.

Ассимиляция и усвоение «сущности» съеденной пищи вызывает «внутреннюю перемену. Трансформация клеток тела, вызнанная принятием пищи, является самым элементарным изменением в организме, переживаемым человеком. То, как усталый, слабый, изголодавшийся человек может превратиться в проворное, сильное и удовлетворенное создание, или как человек, умирающий от жажды, может быть оживлен или даже преображен опьяняющим глотком, есть и должно оставаться фундаментальным переживанием до тех пор, пока существует человек.

Появление соответствующего символизма не означает «регрессии к оральной стадии» в том смысле, что это есть «детская, извращенная» форма полового удовлетворения, которую мы должны преодолеть, а просто указывает на возврат к уроборическому символизму (рис. 1), положительно акцентированному бессознательным. Оплодотворение посредством поедания не означает, что отсутствуют знание о половом акте, ни в коем смысле не является это и «заменой по незнанию» это означает, скорее «полную ассимиляцию», чем единение с». Это что-то, что отличается от упоминавшегося выше оплодотворения ветром; в поедании акцентируется прием телом, но в последнем случае — на невидимость привносящего жизнь и оплодотворяющего агента[48], сводящая первое к фазе каннибализма в оральной стадии формирования либидо, а второе — к выделению кишечных газов на анальном уровне, является глубоко пагубной для человека, символические проявления которого таким образом неправильно понимаются и недооцениваются.

Соответственно, на стадии материнского пищевого уробороса всегда акцентируются груди, как например, в мифологических изображениях Великой матери со множеством молочных желез (рис.12) или в бесчисленных статуях богини, выдавливающей молоко из груди. Здесь кормящая Великая Мать является в большей степени генеративной, чем рождающей. Грудь и выделение молока являются генеративными элементами, которые могут появляться и в виде фаллоса, потому что в этом случае молоко символически воспринимается как оплодотворяющий фактор. Дающая молоко мать, самым распространенным символом которой является корова, дает рождение и может даже иметь отцовский характер. Ее дитя, как что-то ею «оплодотворяемое», в этом случае является рецептивным и женским, независимо от пола. Материнский уроборос все еще остается гермафродитным и досексуальным, подобно ребенку. Так мать размножается, кормя, так же как ребенок оплодотворяется, принимая пищу, и разрождается через опорожнение. Для них обоих питающий поток является символом жизни без полярной напряженности и совершенно асексуальной.

Рис.2. Змея, кусающая свой хвост, окружающая надпись. Чаша Мандатов, Месопотамия, ок. 500 г. н.э.

Д. Миф сотворения

Рис.11. Девять хоров ангелов. Миииашюиа из StJlildegardc oj Bingen, Sc Mfiinii крипт XII в.

Акцентирование груди Матери и ее фаллического характера, однако, уже указывает на стадию переходного периода. Первоначальное состояние — это совершенное нахождение в уроборосе. Когда появляется фаллический образ груди, или Мать предстает как носитель фаллоса — это признак того, что инфантильный субъект начинает дифференцировать себя. Постепенно становятся различимыми активные и пассивные усилия; возникают противоположности. Зачатие посредством поедания и разрождение через опорожнение дифференцируются как отдельные акты в рамках питающего потока, и Эго начинает отличать себя от уробороса. Это означает конец блаженного уроборического состояния абсолютного суверенитета, совершенства и полной самообеспеченности. Пока Эго плавало в животе уробороса, вернее, всего лишь зародыш Эго, оно разделяло это райское совершенство. Такая самостоятельность полностью царит в лоне, где бессознательное существование сочетается с отсутствием недостатка в чем бы то ни было. Все обеспечивается само собой; нет необходимости ни в малейшем усилии, даже в инстинктивной реакции, не говоря уже о регулирующем сознании Эго. Свое собственное бытие и окружающий мир — в данном случае тело матери — существуют в мистическом соучастии, которое никогда больше не повторится, без всякой связи с окружающим. Это состояние неопределившегося Эго, не прерываемое никакими реакциями типа удовольствие-боль, естественно воспринимается более поздним его сознанием как одна из самых совершенных форм самоорганизации, приносящая полнейшее удовлетворение. Платон описывает создание мира словами, которые напоминают это бытие внутри уробороса:

[Он] не имел никакой потребности ни в глазах, ни в слухе, ибо вне его не осталось ничего такого, что можно было бы видеть или слышать. Далее, его не окружал воздух, который надо было бы вдыхать. Равным образом ему не было нужды в каком-либо органе, посредством которого он принимал бы пищу или извергал обратно уже переваренную: ничто не выходило за его пределы и не входило в него откуда бы то ни было, ибо входить было нечему. [Тело космоса] было искусно устроено так, чтобы получать пищу от своего собственного тления, осуществляя все свoи действия и состояния в себе самом и само через себя. Ибо построявший его нашел, что пребывать самодовлеющим много лучше, нежели нуждаться в чем-либо.[49]

Снова мы встречаем уроборический цикл саморазмножения на пищевом уровне. Так же как уроборос оплодотворяет себя через рот, пожирая свой собственный хвост, «так же его собственные отходы служат ему пищей», вечно повторяющийся символ автономности и самообеспеченности. Изначальный образ самоорганизованного уробороса лежит в основе гомункулуса в алхимии, который зарождается в круглом — реторте — при вращении элементов, он даже лежит в основе вечного двигателя в физике.

Мы должны будем рассматривать проблему самоорганизации на всех стадиях нашего исследования, потому что она связана с важным направлением в развитии человека, а именно — с проблемой его самоформирования. Пока мы выделили три стадии уроборической самоорганизации: первая — это плероматическая стадия райского совершенства в еще нерожденном, эмбриональная стадия Эго, которую более позднее сознание будет противопоставлять страданиям несамоорганизованного Эго в мире. Вторая стадия — это пищевой уроборос, закрытый цикл, в котором «его отходы служат ему пищей». Третья, генитально-мастурбационная стадия — стадия Атума, который «спаривается в своей руке». Все эти образы, как и вынашивание самим собой того, кто забеременел через тапас — более поздняя духовная форма самоорганизации — являются образами содержащегося в самом себе созидающего элемента.

Уроборическая самоорганизация, даже когда она появляется как доминирующий архетип, не должна сводиться к уровню ауто-эротизма и нарциссизма. Обе эти концепции являются обоснованными лишь в случаях нарушений развития, когда эволюционная стадия, которой управляет уроборос, продолжается неестественно долго. Но даже в этом случае не следует забывать о положительном аспекте. Самоорганизация — такая же необходимая цель жизни и развития, как и адаптация. Саморазвитие, самодифференциация и самоорганизация являются направлениями либидо не менее закономерными, чем экстравертное отношение к объекту и интровертное отношение к субъекту. Негативная оценка, подразумеваемая терминами «аутоэротизм», «аутизм» и «нарциссизм», оправдана лишь в патологических случаях, когда существуют отклонения от основного естественного положения; так как развитие Эго, сознания, личности и, наконец, индивидуальности фактически само происходит путем самоорганизации, символом которой является уроборос. Поэтому во многих случаях появление уроборического символизма, особенно если его формирующий и стабилизирующий характер сильно выражен, как например, в мандале, указывает на то, что Эго продвигается скорее к самоопределению, чем к объективной адаптации.

Отделение от уробороса, вступление в мир и встреча с универсальным принципом противоположностей являются существенными задачами человеческого и индивидуального развития. Процесс приспособления к объектам внешнего и внутреннего миров, адаптации к общественной жизни человечества, как вовне, так и извне, управляет с разной степенью интенсивности жизнью каждого индивида. Для экстраверта акцент лежит на внешних объектах, людях, предметах и обстоятельствах; для интроверта он лежит на объектах внутренних, комплексах и архетипах. Даже развитие интроверта, которое, в основном, связано с психической подоплекой, в этом смысле «привязано к объекту», несмотря на то, что эти объекты располагаются внутри него, а не снаружи, будучи, скорее, силами психическими, чем социальными, экономическими или физическими.

Но кроме этого направления развития имеется и другое, в равной мере закономерное, которое направлено на самого себя, или «центровертное», и которое способствует развитию личности и проявлению индивидуальности. Это развитие может инициироваться в равной мере как снаружи, так и изнутри, и является настолько же интровертным, насколько и экстравертным. Однако его фокус лежит не на объектах и отношениях с ними, независимо от того, внешние это объекты или внутренние, а на самоформировании; то есть на построении и расширении личности, которая, как ядро жизненной деятельности, использует объекты внутреннего и внешнего ми-ров в качестве строительного материала для своей целостности. Эта Целостность сама по себе является завершением, самоорганизацией; она достаточно независима от любых ценностей, которые может применить как к внешним, общественным, так и к внутренним психическим силам.

То, что мы тем не менее, имеем здесь дело с созидающим принципом, имеющим решающее значение для цивилизации, будет показано в соответствующем месте.

Самоформирование результаты которого во второй половине жизни Юнг назвал «индивидуацией»[50], имеет решающий, связанный с развитием, характер не только в первой половине жизни, но еще и в детстве. Этим в значительной мере определяются рост сознания и Эго. Стабильность Эго, то есть его способность твердо противостоять дезинтегрирующим тенденциям бессознательного и мира, развивается очень рано, также как и стремление к расширению сознания, что также является важной предпосылкой организации. Хотя в первой половине жизни Эго и сознание, в основном, заняты адаптацией, и тенденция к самоформированию, похоже, временно бездействует, однако начало этого процесса самоопределения, несмотря на то, что он становится заметным лишь с наступающей зрелостью, лежит в глубоком детстве; и именно там решается исход первой борьбы за самоформирование. Так называемая нарциссическая, аутическая, аутоэротическая, эгоцентрическая и, как мы видели, антропоцентрическая стадия уробороса, настолько очевидная в детской самоорганизации ребенка и его наивной сконцентрированности на самом себе, является непременным условием всего последующего саморазвития.

Тот же уроборический символизм, что стоит в начале, перед началом развития Эго, появляется и в конце, когда развитие Эго замещается развитием собственной личности или индивидуацией. Когда универсальный принцип противоположностей уже больше не доминирует, и пожирание мира или пожирание миром уже не имеют первостепенного значения, символ уробороса возникает снова в качестве мандалы в психологии взрослого.

Теперь цель жизни — обрести независимость от мира, отделить себя от него и стать самим собой. Самоорганизующий характер уробороса возникает как положительный символ, указывающий новое направление. В то время как уроборическое кровосмешение невротика и его плероматическая фиксация указывают на неспособность оторваться от своего начала и отказ войти в мир, появление мандалы и символизма уробороса у зрелого человека является признаком того, что он снова должен освободить себя от этого мира — так как сейчас он «пресыщен им» — и вернуться к себе. Он должен, используя новый процесс, вывести себя из этого мира точно также, как он себя в него ввел в начальной стадии развития Эго.

Отсюда — «совершенство» облика уробороса, стоящего в центре бессознательного мира первобытного человека и ребенка [51], является одновременно центральным символом второй половины жизни и ядром тенденции к развитию, называемого нами самоформированием или центроверсией. Символ круглой мандалы возникает как в начале, так и в конце. В начале он имеет мифологическую форму рая; в конце — Священного Иерусалима. Совершенная форма круга, из центра которого лучами расходятся четыре перекладины креста, в котором мирно сосуществуют противоположности, исторически является очень ранним и очень поздним символом. Он обнаружен в убежищах Каменного века; он есть в раю, где находится начало четырех истоков, и в мифологии ханаанитов он является центральной точкой, в которой располагается великий бог Эл, «у начала истоков посреди источников двух морей» [52].

Уроборос, присутствующий во всех эпохах и культурах, .затем появляется как самый поздний символ индивидуального психического развития и означает тогда круговую завершенность психики, целостность жизни и вновь обретенное совершенство. Это — место преобразования и вдохновения (рис. 11), законченности, а также место мифологического начала.

Таким образом, Великий Круг уробороса аркой изгибается над жизнью человека, заключая в себя его раннее детство и принимая его снова в трансформированной форме в конце. Но в его индивидуальной жизни также можно искать и найти плерому вселенского единства в религиозном мироощущении. В мистицизме, где фигура уробороса появляется как «океан Божественности», часто наблюдается растворение Эго, экстатическая капитуляция, эквивалентная уроборическому кровосмешению. Но когда вместо смертного экстаза Эго преобладает принцип возрождения «St.irb und Werde» и вслед за смертью идет возрождение — это не регрессия, а созидательный процесс[53]. Его отношение к уроборической стадии будет подробно обсуждено в другом месте, так как разграничение созидательных и патологических процессов имеет огромное значение для всей глубинной психологии.

Как символ начала уроборос соответствует обоим этим процессам. Не только в религиозных явлениях, но также и в явлениях созидательных, охватывающая жизнь фигура круга означает возрождающее море и источник высшей жизни. Однако та же самая фигура своими цепкими объятиями не выпускает невротика в жизнь. И тогда это уже больше не изначальная фигура уробороса, а, в случае более развитого Эго, указание на то, что достигнута следующая стадия, а именно — стадия господства уробороса над Эго, или стадия Великой Матери.

[1] Ernest Cassirer, The Philosophy of Symbolic Forms.tr. Manheim, ch.II, pp. 94ff.

[2] Юнг, Психология и алхимия.: М.: Рефл-бук, К., Ваклер, 1997, стр. 106 — Прим. ред.

[3] Платон, Тимей, 336. [Цит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах. М., Мысль, 1994, том 3, стр. 433. -— Прим. ред.]

[4] Frobenius, Vom Kulturreich des Ferstlander, p. 69; Shatapatha Brahrnana 6.1.1.8; Geldner, Vedismus und Brahmanismus, p.92 ff.

[5] Tao Ten С king, No XXV, перев. Артура Уэйли в The Way and it’s Power.

[6] Frobenius, op.cit., p. 112.

[7] Брихадаранъяка упанишада, раздел Мадху, I, 4, 1-3. [Цит. по: Упани-шады в трех книгах. Книга 1. М.: Наука, 1992. — Прим. ред]

[8] Платон, Тимей, 34. [Цит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах.:М., Мысль, 1994, том 3, стр. 437. Прим. ред] 8а Здесь и далее транскритируется как «уроборос».

[9] Godlschmidt, Alchemie der Aegypter.

[10] Ср. Jung, The Visions of Zosimos, цит. по Artis auriferae (Basel, 1593), т.[, Tractat.ua Avicennae, p. 407.

[11] Leisegang, The Mystery of the Serpent.

[12] Множество примеров таких изображений было собрано в архивах Эра-нос, Аскона, Швейцария; копии архивов находятся в собственности Бол-лингена в Пью Йорке и в институте Варбург в Лондоне.

[13] Kees, Der Gotterlaube im alien Aegypten, p.347.

[14] Pistis Sophia, pp. 160-64, 166-68.

[15] Kerenyi, Die Gotten Natur.

[16] Cp. Newcomb и Reichard, Sandpaintings of the Navajo Shooting Chant, особенно илл. XIII.

[17] См. его Зависть, один из пороков на фресках (около 1305) церкви Арена в Падуе: образ рогатой ведьмы с ушами летучей мыши, изо рта которой вылазит змея, заворачивающаяся обратно, чтобы укусить лицо.

[18] Ciba-Zeitschrift, N. 31, рис. «Heil-Aberglaube der Zigeuner».

[19] См. также рисунки в работах Юнга: Психология и алхимия. К., Ваклер, 1997 и «Парацельс как духовное явление». В кн. Юнг К. Г. Дух Меркурий. М.: Канон, 1996,»ее. 71-163.

[20] См. также работы Юнга и его школы об особенностях изображения мандалы нормальными и больными людьми и детьми (рис.5) и т. д.

[21] Richard Wilhelm, in Das Buck des Alien vom Sinn und Leben (немецкое издание Tao Teh Clung), p.90.

[22] Юнг, Психологические аспекты архетипа матери.

[23] choch-Bodmer, Die Spirale als Symbol und als S trukturelement des Le-bendigen, Leisegang, «Das Mysterium der Schlange».

[24] Тексты Пирамид, заклинание 1248 Scthe, Pyramidentexte.

[25] Книга Апопа, в Roeder, Urkunder zur Religion des alien Aegypten, p. 108.

[26] Moret, The Nile and Egyptian Civilization, p.376.

[27] Kees, Aegypten, p.ii.

[28] Kces,Gotterglaube, p.312.

[29] Shatapatha Brahmana, trans. Gedrier, Vedismus und Brahmanismus.

[30] Book of Apopis, Roeder, op.cit., p.90.

[31] Taittiriya Brahmana 2.2.9.5, Gelder, op.cit., p.90.

[32] Jung The Structure of the Psyche, p. 150

[33] Briffault, t.Il, p.452.

[34] Брихадаранъяка упанишада, раздел Яджнявалкьи, III, 9, 9. [Цит. по: Упанишады в трех книгах. Книга 1. М.: Наука, 1992. — Прим. ред]

[35] Evans-Went, The Tibetian Book of the Dead, p.96

[36] Wunsche, Kleine Midraschim, t.III, p.213ff,

[37] Horodezky, Rabbi Nachman van Brazlaw, p. 188.

[38] «Analytical Psychology and Weltanschaung» p.376.

[39] Bischoff. Die Elernente der Kabbalah, Vol.1, p.234.

[40] Заклинание 273-74 из Erman, Literature of the Ancient Egyptians.

[41] Айтарейя упанишада. I. 2.5-3.2. [Цит. по: Упанишады. В 3-х книгах. М.: Наука, 1992. Прим. ред.]

[42] Тайттрийя упанишада. II. 2.1. [Цит. по: Упанишады. В 3-х книгах. М.: Наука, 1992. — Прим. ред.]

[43] Мундака упанишада. I. 1,8. [Пит. по: Упанишады. В 3-х книгах. М.: Наука, 1992. — Прим. ред.]

[44] VI .9.1 и далее.

[45] Брихадаранъяка упанишада, раздел Мадху, I, 1, 1. [Цит. по: Упанишады в 3-х книгах.. М.: Наука, 1992. Прим. ред

[46] Там лее, 1,2,5.

[47] [См. Guenon, Man and His Becoming According to the Vedanta. Здесь обращается внимание на то (р.79, 2), что от латинского слова sapere («отведывать, воспринимать, знать») в конце концов происходят две группы слов, а именно: «жизненные силы», salt, seve, «вкус», «вкусный» и т.д. — с одной стороны, и savoir, «мудрый, глубокомысленный» и т.д. — с другой, «согласно аналогии, существующей между ассимиляцией питательных веществ в организме и когнитивной ассимиляцией в умственной и интеллектуальной сфере — Прим. перев. ]

[47a] а См. рис. 1 (фронтиспис). Бог-Творец Вишну, в образе ребенка, сосущего палец ноги, сочетает в себе жизненный цикл уробороса и его автономность.

[48] Психоаналитическая интерпретация (Abraham, A Short Study of the Development of the Libido, Jones, Psychoanalysis of Christi ч nit if)

[49] Платон, Тимей, 33. Щит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах.:М., Мысль, 1994, том 3, стр. 436. — Прим. ред]

[50] Психология и алхимия, индекс «индивидуация».

[51] Ср. с той ролью, которую играет круг в ранних рисунках детей (рис.5.)

[52] Albright, Archeology and the Religion of Israel, p.72

[53] См. мою Des mystische Mensch.

II

ВЕЛИКАЯ МАТЬ
Эго под господством Уробороса
Когда Эго начинает избавляться от отождествления с уроборосом, и прерывается его связь с лоном, оно занимает по отношению к миру новую позицию. Взгляд индивида на мир меняется с каждой стадией его развития, а трансформация архетипов и символов, богов и мифов является одновременно и выражением, и инструментом этой перемены. Отделение от уробороса означает рождение и переход в низший мир реальности, полный опасностей и препятствий. Рождающееся Эго начинает осознавать существование таких свойств, как боль и удовольствие, а через них испытывать свои собственные боль и удовольствие. В результате мир становится двойственным. Бессознательная жизнь природы, которая является также и жизнью уробороса, сочетает в высшей степени бессмысленное разрушение с величайшей осознанностью инстинктивного созидания, так как полное смысла единство организма так же «естественно», как и пожирающий его рак. То же самое относится и к единству жизни внутри уробороса, который, подобно болоту, зачинает, порождает, а затем снова убивает в нескончаемом цикле. Мир, воспринимаемый пробуждающимся Эго человечества — это мир матриархата, описанный И. Я. Бахофеном, с его богинями материнства и судьбы. Злая, пожирающая мать и добрая мать, щедро дарящая свою любовь, — две стороны великой уроборической Матери Богини, властвующей на этой психической стадии.

Эта растущая двойственность порождает такую же двойственную позицию Эго по отношению к архетипу, во власти которого оно все еще находится.

Подавляющая сила бессознательного, то есть пожирающий, разрушающий аспект, в котором оно также может проявляться, предъявляется в образе злой матери или покрытой пятнами крови богини смерти, чумы, голода, потопа, силы инстинкта или наслажде-влекущего к разрушению. Но в образе доброй матери она изображает изобилие и достаток; дарительницу жизни и счастья, плодородную землю, рог изобилия плодотворного лона. Она выражает инстинктивное знание человечества о глубине и красоте мира, великодушии и милосердии Матери-Природы, которая изо дня в день выполняет обещание искупления и воскрешения, новой жизни и нового рождения (Рис.12, 13 и 18).

В сравнении с ней Эго — сознание, индивид — остается маленьким и бессильным. Оно ощущает себя крошечной, беззащитной пылинкой, окруженным и беспомощно-зависимым маленьким островком, плавающим по огромным просторам первобытного океана. На этой стадии сознание пока еще не отвоевало для себя никакой прочной опоры из потока бессознательного бытия. Для примитивного Эго все еще погружено в водную пучину, в водоворотах которой оно плещется из стороны в сторону без направления и без ощущения самостоятельности, беззащитное перед этим вихрем таинственного бытия, которое снова и снова заливает его как изнутри, так и снаружи.

Ощущения, возникающие в начале человеческой жизни, когда человек беззащитен перед темными силами мира и бессознательного, неизбежно оказываются ощущениями постоянной опасности. Жизнь в психическом космосе человека примитивной культуры — это жизнь, полная опасности и неопределенности. И демонизм внешнего мира, наполненного болезнями и смертью, засухами и землетрясениями, голодом и наводнениями, неизмеримо усиливается, когда в него привносится влияние того, что мы называем внутренним миром. От ужасов мира, которым управляет безрассудный случай, не освобождает никакое знание законов причинности. Мир становится еще более зловещим благодаря душам умерших, демонам и богам, ведьмам и колдунам. От всех этих созданий исходят невидимые влияния, и реальность этих, все пронизывающих эманации, проявляется в страхах, эмоциональных взрывах, оргиастических безумствах и психических эпидемиях; в сезонных вспышках похоти, кровожадных импульсах, видениях, снах и галлюцинациях. Чтобы понять страх человека примитивной культуры перед миром и его ощущение постоянной опасности, необходимо лишь вспомнить, как велик, даже сегодня, изначальный страх перед миром западного человека, даже несмотря на его сравнительно высоко развитое сознание.

Тот же ужас перед безымянными, тайными силами знаком и ребенку, не способному пока еще к сознательной ориентации и оценке происходящего. Он встречает каждое событие как опустошительное новшество и беззащитен перед всякими причудами природы и человека. В нем также живет этот первобытный страх перед внешним миром, искаженным миром внутренним и, вследствие проекции, таинственным, каким мы видим его в динамической и анимистической картине мира. Этот страх указывает на ту рассветную ситуацию, когда маленькое и слабое Эго-сознание сталкивается с космосом. ему приходится признать превосходство мира предметов и мира бессознательного. Поэтому для ребенка страх является нормальным явлением. Хотя по мере роста силы сознания этот страх проходит, в то же время он обеспечивает трансперсональный стимул такого роста. Существенные компоненты роста Эго и развития сознания, культуры, религии, искусства и науки исходят из желания преодолеть этот страх, придавая ему конкретное выражение. Поэтому совершенно неверно сводить его к личностным факторам или факторам окружающей среды и пытаться таким образом от него избавиться.

Вследствие дезориентации инфантильного Эго ощущения боли и наслаждения воспринимаются как слитые друг с другом или, во всяком случае, предмет восприятия окрашивается смешением их обоих. Единство противоположностей и возникающая в результате противоречивость отношения Эго ко всем объектам вызывает ощущение страха и бессилия. Мир уроборичен и господствует, независимо от того, воспринимается ли это господство как мир или как бессознательное, как внешнее окружение или как собственное тело. Господство уробороса во время младенческой фазы Эго-сознания — это то, что Бахофен описывает как время матриархата, и на этой психической стадии все еще появляются все те символы, которые он с ним связывает. Мы снова должны подчеркнуть, что под «стадией» подразумевается структурный слой, а не какая-нибудь историческая эпоха. В развитии индивида и, вероятно, также в становлении коллектива эти слои не располагаются один поверх другого в организованном порядке, а, как и в геологической стратификации земли, более ранние слои могут выдвинуться наверх, а более поздние — уйти вглубь.

Позже нам придется рассмотреть различия между мужским и женским развитием. Но одна вещь, какой бы парадоксальной она ни показалась, может быть сразу же определена как фундаментальный закон: даже у женщины сознание имеет мужской характер. Соотношения «сознание-свет-день» и «бессознательное-темнота-ночь» остаются верными независимо от пола и не меняются от того, что полярность душа-инстинкт организована в женщинах и мужчинах на различной основе. Сознание является мужским даже у женщин, точно также как бессознательное мужчин является женским.[1]

Матриархат Бахофена соответствует той стадии, когда Эго-сознание не развито и все еще растворено в природе и мире. Поэтому уроборический принцип также выражен преимущественно в символах земли и растительности.

Как раз не земля имитирует женщину, а женщина подражает земле. Древние считали, что брак имеет сущность земли; вся терминология матримониального права заимствована из сельского хозяйства,[2]

— говорит Бахофен, вспоминая высказывание Платона:

Не земля подражает женщине в том, что она беременеет и рожает, но женщина — земле. [3]

Эти высказывания выражают признание приоритета надличностного и вторичную природу личного. Даже брак, регулирующий взаимодействия противоположных полов, происходит от земного принципа матриархата.

На этой стадии первостепенное значение имеет символизм пищи и органов, ассоциируемых с ней. Это объясняет, почему культуры Матери-Богини и их мифологии тесно связаны с плодородием и ростом и особенно с сельским хозяйством, а отсюда со сферой пищи, которая является материальной и телесной.

Стадия материнского уробороса характеризуется связью ребенка с матерью, которая предоставляет пропитание (Рис.12), но в то же самое время эта стадия является историческим периодом, в течение которого зависимость человека от земли и природы — наивысшая. С этими двумя аспектами связана зависимость Эго и сознания от бессознательного. Зависимость последовательности «ребенок-мужчина-эго-сознание» от последовательности «мать-земля-природа-бессознательное» иллюстрирует отношение личностного к трансперсональному и как одно опирается на другое.

На этой стадии развития правит образ Матери Богини с Божественным Младенцем (Рис.13). Она подчеркивает нуждающуюся и беспомощную сущность ребенка и защитную сторону матери. В образе козы мать вскармливает Критского мальчика Зевса и защищает его от пожирающего отца; Исида возвращает мальчика Гора к жизни, когда его кусает скорпион; и Мария защищает Иисуса, убегая от Ирода, точно также как Лето прячет своих божественно зачатых детей от гнева враждебной Богини. Младенец – это бог-спутник Великой Матери. Как ребенок и Кабир, зависимое от нее существо, он располагается рядом с ней и чуть ниже. Даже для молодого бога Великая Мать является судьбой. Тогда насколько же это истинное для младенца, сама сущность которого заключается в том, чтобы быть придатком ее тела.

Эта связь наиболее ярко выражается в «до-человеческих» символах, где Мать является морем, озером или рекой, а младенец — рыбой, плавающей в окружающей его воде.[4]

Маленький Гор, сын Исиды, Гиацинт, Эрихтоний, Дионис, Меликерт, сын Ино, и бесчисленное множество других любимых детей — все они подвластны всесильной Матери Богини. Для них она все еще остается благодетельной родительницей и защитницей, молодой Матерью, Мадонной. Пока не существует никакого конфликта, ибо первоначальное нахождение младенца в материнском уроборосе является состоянием ничем не прерываемого взаимного блаженства. Зрелое Эго связывает эту инфантильную стадию с Мадонной, но младенческое Эго, которое еще не имеет центра сознания, все еще ощущает аморфный плероматический характер материнского уробороса.

Тем не менее этого ребенка ожидает тот же рок, что и следующего за ним влюбленного подростка: его убивают. Его жертвоприношение, смерть и воскрешение являются ритуальным центром всех культов жертвоприношения детей. Родившийся, чтобы умереть, умирающий, чтобы возродиться, ребенок соотносится с сезонной жизнью растительности. Критский младенец Зевс, вскормленный Великой Матерью в образе козы, коровы, собаки, свиньи, голубя или пчелы,[5] рождается каждый год лишь для того, чтобы каждый год умереть. Но мальчик является также и светом, а следовательно, чем-то большим, чем просто растением:

Один миф, очень самобытный в своей примитивности, хотя и записанный в более поздние времена, повествует о том, что каждый год рождался ребенок, потому что каждый год из грота сиял свет, «когда при рождении Зевса текла кровь».[6]

Судьба умирающего и приносимого в жертву ребенка, однако, не так трагична, как участь любящего подростка. Возвращаясь к смертоносной Матери, mater larum римлян, он находит убежище и покой, так как объятия Великой Матери охватывают ребенка как в жизни, так и в смерти [7]. Тем не менее здесь необходимо привести некоторые критические наблюдения. Раздел в котором Кереньи обсуждает миф о Деметре и Коре, имеет важное значение для нашего будущего исследования женской психологии и ее отклонений от линии поэтапного развития и потому будет полностью обсуждаться ниже. Принятая нами методика рассмотрения какой-нибудь конкретной группы архетипов с эволюционной точки зрения является «биографической» именно в том самом смысле, который Кереньи отрицает (pp.35-38). Каждый архетип, без сомнения, ни к какому времени не относится и, следовательно, является вечным, подобно Богу, поэтому Божественный Младенец никогда не «становится» божественным юношей, ситуация, скорее, такова, что они оба существуют бок о бок безо всякой связи, как вечные идеи. Но, тем не менее, на самом деле боги «меняются»; они имеют свою судьбу, а, следовательно, и свою «биографию». Этот эволюционный аспект вечного рассматривается как один из множества других истинных и возможных аспектов, и мы обращаемся к стадии ребенка лишь как к стадии перехода от уробороса к юности, не вдаваясь в подробное описание ее независимого существования. В этом отношении работа Юнга и Кереньи значительно обогащает нашу тему.

В архетипе ребенка сознательное Эго пока еще не полностью отделено от бессознательного «я», и повсюду видны признаки его пребывания в уроборосе, изначальном божестве. Поэтому Юнг говорит о «гермафродитизме ребенка» и о «ребенке как о начале и конце». «Неуязвимость ребенка» выражает не только местонахождение непобедимого бога, то есть уроборос, но и непобедимую природу нового развития, которое в качестве света и сознания представляет собой ребенок. Все эти элементы относятся к вечности Божественного Ребенка.

Однако с его «оставлением» мы начинаем следить за исторической судьбой ребенка. Здесь подчеркиваются его обособленность, отличность и уникальность, а также начало того рокового противодействия Первым Родителям, которое определяет биографическое развитие ребенка и в то же самое время — духовный прогресс человечества.

В тот период, когда сознание начинает переходить в самосознание, то есть отличать и осознавать себя как отдельное индивидуальное Эго, материнский уроборос затмевает его, подобно темному и трагическому року. Теперь картина уробороса для Эго, в абсолютную противоположность первоначальному состоянию довольства, начинает искажаться чувствами конечности и смертности, бессилия и изоляции. Тогда как для слабого Эго-сознания состояние бодрствования вначале было просто изматывающим, а сон — блаженством, так что оно могло с восторгом сдаться уроборическому кровосмешению и вернуться в Великий Круг, то теперь, когда становятся более настойчивыми требования его собственного независимого существования, это возвращение становится все более и более трудным и свершается со все возрастающим отвращением. Для утреннего света зари зарождающегося сознания материнский уроборос становится темнотой и ночью. Ощущение неумолимости бега времени и проблема смерти становятся господствующим чувством в жизни. Бахофен описывает тех, кто рожден от матери, и кто осознает, что происходит лишь от матери и земли, как «печальных по своей природе», ибо увядание и неизбежность смерти являются одной стороной уробороса, в то время как вторая означает рождение и жизнь. Колесо мира, гудящий ткацкий станок времени, Богини Судьбы, колесо рождения и смерти — все эти символы выражают ту печаль, которая правит жизнью юного Эго.

В этой, третьей, фазе зародыш Эго уже достиг определенной степени самостоятельности. Эмбриональная и инфантильная стадии закончились, но, хотя подросток уже не противостоит уроборосу просто как дитя, он все еще не сбросил его сюзеренитет.

Развитие Эго идет рука об руку с ростом выразительности пластики окружающих Эго объектов. Материнский уроборос, бесформенный в смысле формы человеческой фигуры, теперь сменяет образ Великой Матери.

Уроборический характер Великой Матери виден повсюду, где она является объектом поклонения в образе гермафродита, как например, бородатая богиня на Кипре и в Карфагене.[8]

Женщина с бородой или с фаллосом выдает свой уроборический характер отсутствием разграничения мужского и женского. И только позднее этот гибрид заменят определенные в половом отношении фигуры, а сейчас его смешанный, двойственный характер представляет самую раннюю стадию, откуда затем начнется разделение противоположностей.

Так, находящееся на ранней стадии развития сознание, постоянно ощущая свою связь и зависимость от породившей его матки, постепенно становится независимой системой; сознание становится самосознанием, а. размышляющее, осознающее себя Эго проявляется как Центр сознания. Что-то типа сознания существует даже до появления Эго, так как мы можем наблюдать сознательные действия у ребенка появления Эго-сознания. Но стадия зародыша заканчивается тогда, когда Эго начинает воспринимать себя как нечто отдельное и отличное от бессознательного, и только тогда может сформироваться сознательная система, действующая совершенно независимо. Эта ранняя стадия взаимоотношений сознательного-бессознательного отражена в мифологии Матери Богини и ее связи с сыном-любовником. Такие персонажи, как Аттис, Адонис, Таммуз и Осирис Ближне-Восточных культур[9] не просто рождены матерью; напротив, этот аспект полностью заслоняется тем, что они являются любовниками своей матери: их любят, убивают и хоронят, мать оплакивает их, а затем возрождает через себя. Фигура сына-любовника сменяет стадию зародыша и ребенка. Отделяя себя от бессознательного и вновь подтверждая свое мужское отличие, он чуть ли не становится участником материнского бессознательного; он является как ее сыном, так и любовником. Но пока он еще недостаточно силен, чтобы противостоять ей, он уступает ей, умирая, и прекращает свое существование. Мать-возлюбленная превращается в страшную Богиню Смерти. Она все еще играет с ним в кошки-мышки и затмевает даже его возрождение. Там, где его связывают с плодородием земли и растительностью, как бога, который умирает, чтобы возродиться снова, владычество Матери-Земли настолько же очевидно, насколько сомнительна его собственная независимость. Мужская основа пока еще не является отцовской тенденцией, уравновешивающей материнско-женскую основу; она все еще юна и является всего лишь началом независимого движения от места своего рождения и младенческой зависимости.

Суть подобных взаимоотношений обобщена Бахофеном:

Мать предшествует сыну. Женское — первично, в то время как мужская созидательность появляется лишь впоследствии в качестве вторичного явления. Вначале появляется женщина, а мужчина «рождается». Первичной исходной величиной является земля, основная материнская субстанция. Все видимые создания исходят из ее лона, и только впоследствии происходит разделение полов, только потом действительно появляется на свет мужская форма. Таким образом, мужское и женское не возникают одновременно; это — явления разного порядка… Женщина первична, мужчина — лишь то, что выходит из нее. Он является частью видимого, но постоянно меняющегося сотворенного мира; он существует только в тленной форме. Женщина живет как вечное, самодостаточное, неизменное; мужчина же, развиваясь, подвергается постоянному разложению. Таким образом, в сфере физического мужской принцип занимает второе место, подчиняясь женскому. В этом состоит прообраз и оправдание гинекократии; в этом — корень той вековечной концепции бессмертной матери, которая соединяется со смертным отцом. Она остается вечно неизменной, в то время как от мужчины до бесконечности множатся поколения. Всегда неизменная Великая Мать соединяется с каждым новым мужчиной.

Видимое создание, потомок Матери Земли, подчиняет себя идее Прародителя. /\ тонне, образ ежегодно увядающего и возрождающегося мира природы, становится «Папас», единственным родителем того, чем он является сам. То же самое и с Птутосом. Как сын Деметры, Плутос является видимым, сотворенным миром, который постоянно обновляется. Но как муж Пении, он является отцом и родителем мира. Он одновременно является богатством, рожденным из лона земли, и дарителем этого богатства; объектом и активной потенцией, создателем и созданием, причиной и следствием. Но первое земное проявление земной силы принимает форму сына. Существование сына свидетельствует об отце; о существовании и сущности мужской силы свидетельствует только сын. На этом основана подчиненность мужского принципа материнскому. Мужчина появляется как создание, а не как создатель; как следствие, а не как причина. В отношении матери верно обратное. Она существует прежде творения, возникает как причина, как первичная дарительница жизни, а не как следствие. Нет необходимости выводить ее из творения, она существует по своему собственному праву. Короче говоря, женщина в первую очередь — мать, а мужчина — сын.

Таким образом, мужчина появляется из женщины посредством чудесной метаморфозы природы, которая повторяется в рождении каждого ребенка мужского пола. Через сына мать трансформируется в отца. Однако козел является только атрибутом Афродиты, он подчиняется ей и предназначен для ее пользования. (Дочери-сыновья Энтории в поэме Эратосфена Эригона, цитируемой Плутархом, имеют такое же значение.) Когда из женского лона рождается мужчина, сама мать удивляется новому явлению. Ибо она узнает в образе своего сына подлинное отражение той оплодотворяющей силы, которой она обязана своим материнством. Ее взгляд с восхищением останавливается на членах его тела. Мужчина становится ее игрушкой, козел — се верховым животным, фаллос — ее постоянным спутником. Аттиса оставляет в тени мать Кибела, Вирбия затмевает Диана, Фаэтона — Афродита. Повсюду преимущество имеет материнский, женский, природный принцип; он заключает в свои объятия, как Деметра — cista, мужской принцип, который является вторичными существует только в тленной форме как постоянно изменчивый вторичный феномен.[11]

Молодые мужчины, выбранные Матерью в качестве своих любовников, могут оплодотворить ее, они даже могут быть богами плодородия, но фактически они остаются всего лишь фаллическими супругами Великой Матери, трутнями, служащими пчелиной матке. Их убивают, как только они выполнят свой долг оплодотворения.

Поэтому эти юные боги-партнеры всегда появляются в форме карликов. Пигмеи, священные на Кипре, в Египте и в Финикии — территориях Великой Матери — имели тот же фаллический характер, что Диоскуры, Кабиры и Дактили, включая даже фигуру Гарпократа. Сопровождающая змея — и ее таинственная сущность — также является символом оплодотворяющего фаллоса. Именно по этому Великая Мать так часто связана со змеями. Не только в крито-микенской культуре и ее Греческих ответвлениях, но даже еще в Египте, Финикии и Вавилоне, а также в Библейской истории о Рае змея является спутником женщины.

При раскопках в Ура и Эрех в самом нижнем слое были обнаружены примитивные изображения очень древних культовых фигур Матери Богини с ребенком, где оба имеют змеиные головы.[12]

Уроборической формой древнейшей Матери Богини является змея, владычица земли, глубин и подземного мира, вот почему ребенок, который все еще привязан к ней, является змеей, как и она сама. С течением времени обоим была придана человеческая форма, но сохранены змеиные головы. Затем линии развития расходятся. Полностью законченной антропоморфной фигуре, человеческой Мадонне с человеческим младенцем, предшествуют фигуры человеческой матери с ее спутником — змеей в виде ребенка или фаллоса, а также фигуры человеческого ребенка с большой змеей.

Уроборос как змея-кольцо, например, Вавилонская Тиамат или Змея Хаоса, или Левиафан, который, как океан, «опоясывает земли кольцом волн», [13] позднее делится (или ее делят) надвое.

Когда Великая Мать принимает человеческую форму, мужская часть уробороса — змееподобный фаллос-демон — появляется рядом с ней как остаток первоначально двуполой сущности уробороса.

Характерно, что фаллические юноши, божества растительности, не являются только лишь богами плодородия; как нечто появившееся из земли, они представляют собой саму растительность. Их существование делает землю плодородной, но как только они достигают зрелости, то должны быть убиты, скошены и убраны в виде урожая. Великая Мать с пшеничным колосом, ее сыном-злаком, является архетипом, сила которого простирается вплоть до Элевсинских мистерий, Христианской Мадонны и пшеничной Гостии, когда поедается пшеничное тело сына. Юноши, принадлежащие Великой Матери, являются богами весны, которых необходимо убить, чтобы Великая Мать смогла оплакать и возродить их.

Все любовники Матерей Богинь имеют некоторые общие черты: все они юноши, красота и привлекательность которых так же поразительны, как и их нарциссизм. Они — нежные цветки, символически изображенные в мифах как анемоны, нарциссы, гиацинты или фиалки, которые наша явная мужская патриархальная ментальность более охотно связала бы с молодыми девушками. Единственное, что мы можем сказать об этих юношах, каковы бы ни были их имена, — это то, что они доставляли удовольствие любвеобильной богине своей физической красотой. Не считая этого, в противоположность героическим персонажам мифологии, они лишены силы и характера, им не достает индивидуальности и инициативы. Они во всех отношениях являются услужливыми юношами, нарциссическое самоочарование которых очевидно (Рис.14).

Культ фаллического плодородия, как и фаллические сексуальные оргии, повсюду являются типичными для Великой Матери. Праздники плодородия и ритуалы весны являются священными для юного фаллоса и его безудержной сексуальности. Или скорее, было бы лучше сформулировать это наоборот: фаллос молодого бога является священным для Великой Матери. Ибо первоначально ее заинтересовал совсем не юноша, а фаллос, обладателем которого он является.[14]

И только позднее, в период вторичной персонализации, первоначальное таинство плодородия с его страшными обрядами кастрации сменяет тема любви. Вместо безличного и надличностного ритуала, всецело гарантирующего общине плодородие земли, появляются мифы, связанные с людьми. Только тогда появляются мифы о приключениях богов и богинь со смертными, и эта линия в конце концов завершается романтичной новеллой и любовной историей, которые больше подходят для психологии личности нашего времени.

Мрачный контраст между этими оргиастическими пирами, на которых центральную роль играли юноша и его фаллос, и последующей ритуальной кастрацией и убийством является архетипическим выражением зависимого положения юношеского Эго и господствующего влияния Великой Матери. Хотя это положение исторически и культурно обусловлено, его необходимо понимать с точки зрения психологической эволюции Эго. Отношения между сыном-любовником и Великой Матерью являются архетипическим состоянием, которое действенно даже сегодня, и его преодоление — непременное условие любого дальнейшего развития Эго-сознания.

Эти подобные цветам юноши недостаточно сильны, чтобы противиться силе Великой Матери и превозмочь ее. Они в большей степени любимцы, чем любовники. Полная желания богиня выбирает Для себя юношей и возбуждает их сексуальность. Инициатива никогда не исходит от них; они всегда являются жертвами, умирающими, подобно восхитительным цветам. На этой стадии у юноши нет никакой мужественности, нет сознания, нет высшего духовного эго. Он нарциссически отождествлен со своим собственным мужским телом и его отличительным признаком, фаллосом. Не только мать Богиня любит его просто за фаллос и, кастрируя его, овладевает фаллосом, чтобы сделать себя плодородной, но и его самого отождествляют с фаллосом, и его судьба является судьбой фаллоса. Все эти юноши с их слабым Эго и отсутствием индивидуальности не обладают своей собственной судьбой, а имеют лишь судьбу общую; они пока еще не являются индивидами и поэтому не ведут индивидуального существования, только ритуальное. Мать Богиня также связана не с индивидом, а лишь с архетипической фигурой юноши.

Даже возрождающая сторона Великой Матери, ее исцеляющий и положительный аспект, в этом смысле не имеют отношения к индивиду. Это не Эго, а тем более не «я» или личность возрождается и осознает себя возродившейся; возрождение — это космическое событие, анонимное и универсальное, такое же, как и «жизнь». С точки зрения Матери Земли или Великой Матери, все растения одинаковы, каждое новорожденное создание является любимцем матери и остается таковым каждую весну и при каждом рождении, точно также как и она остается такой же, какой была. Но это означает лишь то, что новорожденный является для нее возрожденным, и каждый возлюбленный является все тем же единственным любимым. И когда богиня ритуально соединяется с каждым царем плодородия, с отцом, сыном и внуком, или с каждым из ее верховных жрецов, для нее они всегда являются одним и тем же, потому что половое слияние означает лишь одно, кто является обладателем фаллоса — значения не имеет, важен исключительно сам фаллос. Точно так же в своих жрицах, священных проститутках, она проявляется как множественное лоно, но на самом деле всегда остается самой собой, все той же единственной Богиней.

Великая Мать к тому же и девственница, только не в том смысле, который подразумевал патриархат, позднее ошибочно принявший ее за символ целомудрия. Она является девственницей именно в силу своего плодородия, которое не зависит ни от какого мужчины.[15]

На санскрите «независимая женщина» — синоним шлюхи. Отсюда женщина, не привязанная к мужчине, в античности является не только универсальным типом женственности, но и сакральным типом. Амазонка в своей независимости не связана с мужчиной, но не привязана к мужчине и женщина, которая символизирует и обеспечивает плодородие земли. Она — мать всего, что было или будет рождено; и лишь в кратком приступе страсти, если он вообще возникает, она жаждет мужчину, который является просто средством достижения цели, обладателем фаллоса. Все фаллические культы неизменно отправлялись женщинами. Они играли на одном и одном и том же: анонимной силе оплодотворяющего фактора, фаллосе, как таковом. Человеческий элемент, индивид, является только носителем — преходящим и временным носителем — того, что не исчезает и неподвластно времени, потому что вечно остается одним и тем же фаллосом.

Соответственно, богиня плодородия — одновременно и мать, и девственница, гетера не принадлежащая ни одному мужчине, но готовая отдать себя любому. Она доступна всем, кто, как и она сама, состоит на службе плодородия. Обращаясь к ее лону, он служит ей, священной представительнице великого принципа плодородия. В этом смысле «брачную фату» следует понимать как символ кедеша, проститутки. Она «неизвестна», то есть анонимна. «Снять фату» значит обнажиться, но это всего лишь иная форма анонимности. Реальным, действующим фактором всегда является богиня, надличностное.

Личностное олицетворение этой богини, то есть конкретная женщина, не имеет никакого значения. Для мужчины она кедеша, священная (кадош = священный), богиня, возбуждающая всю его сексуальность. Иони и лингам, женское и мужское, —- два принципа, нераздельно слитые за пределами личности, в священном союзе, где исчезают и теряют значение личностные характеристики.

Юноши, олицетворяющие весну, принадлежат Великой Матери. Они — ее рабы, ее собственность, потому что они — рожденные ею сыновья. В результате избранные служители и жрецы Матери Богини становятся евнухами. Они пожертвовали самым важным для нее — фаллосом. Кастрация, связанная с этой стадией, впервые появляется здесь в своем истинном смысле как относящаяся конкретно к половому органу. Опасность кастрации появляется вместе с Великой Матерью и является смертельной. Для нее любовь, смерть и кастрация — одно и то же. И только жрецы, по крайней мере в более поздние времена, избегают смерти, потому что, кастрируя самих себя, добровольно подвергаются символическому умиранию ради нее (Рис.15). [16]

Стадия сына-любовника и его отношение к Великой Матери имеют фаллический акцент, то есть активность юноши символизируется фаллосом, а его миром правит ритуал плодородия. Поэтому опасности, для него гибельные, связываются с символизмом кастрации, часто практиковавшейся в реальном ритуале. Но символизм кастрации следует понимать в широком смысле, даже когда его терминология относится к фаллической юношеской стадии. Он в такой же мере присутствует в до-фаллических стадиях, как и в более поздних, постфаллических, мужских и героических стадиях. Практиковавшееся позднее ослепление является символической кастрацией. Отрицательный символизм кастрации является типичным выражением враждебности бессознательного по отношению к Эго и сознанию, но также он тесно связан с положительным символом жертвоприношения, который означает жертву Эго бессознательному. Оба символа — кастрация и жертвоприношение — объединяются в архетипе капитуляции. Он может быть выражен в активной или пассивной форме, может быть положительным и отрицательным, и управляет им отношение Эго к самости на различных стадиях развития.

Существенная характеристика этой юношеской стадии Эго — то, что женщина в аспекте Великой Матери воспринимается как обладающая отрицательным очарованием. Особенно распространенными и хорошо выраженными являются две ее черты: первая — кровавая и дикая сущность Матери Богини, вторая — ее могущество как колдуньи и ведьмы.

Почитаемая от Египта до Индии, от Греции и Малой Азии до самой черной Африки Великая Мать всегда считалась богиней преследования и войны; ее обряды были кровавы, ее празднества — оргиастичны. Все эти черты существенным образом взаимосвязаны. Этот «кровавый слой» в основе Великой Матери Земли лишь делает еще более понятным, почему юноши, любимые ею, должны бояться кастрации.

Лоно земли требует удобрения, а кровавые жертвоприношения и трупы — пища, которая ей больше всего по вкусу. Это — ужасный аспект, смертельная сторона сущности земли. В самых ранних культах плодородия окровавленные куски умерщвленной жертвы раздавались как драгоценные дары и подносились земле, чтобы сделать ее плодородной. Такие человеческие жертвоприношения ради плодородия существуют по всему миру абсолютно независимо друг от друга: в ритуалах Америки и Восточного Средиземноморья, в Азии и в северной Европе. Повсюду в ритуалах плодородия и человеческих жертвоприношений ведущую роль играет кровь. Великий земной закон — что не может быть жизни без смерти, был рано понят и еще раньше представлен в ритуале. Это означало, что укрепление жизни можно было купить только ценой жертвенной смерти. Но слово «куплено» на самом деле — более позднее и является фиктивным логическим обоснованием. Резня и жертвоприношение, расчленение и кровавые дары предоставляют магические гарантии земного плодородия. Мы неправильно понимаем эти обряды, если считаем их жестокими. Для ранних культур и даже для самих жертв эта последовательность событий была необходимой и самоочевидной.

Основным явлением, на котором основано верование о связи между женщиной, кровью и плодородием, по всей вероятности, является прекращение менструальных кровотечений во время беременности, из которых, с архетипической точки зрения, строился зародыш.[17]

Эта интуитивно прочувствованная связь лежит в основе взаимоотношений между кровью и плодородием. Кровь означает плодородие и жизнь, точно так же, как кровопролитие означает потерю жизни и смерть. Следовательно, первоначально пролитие крови было священным действием, будь то кровь дикого животного, домашнего животного или человека. Чтобы быть плодородной, земля должна пить кровь, и поэтому для увеличения ее силы совершались кровавые возлияния. Но владычицей кровавой зоны является женщина. Она владеет кровавой магией, которая заставляет течь жизнь. Поэтому одна и та же богиня очень часто является повелительницей плодородия, войны (Рис. 16) и охоты.

Двойственный характер великой Матери Богини, если исключить Индию, наиболее отчетливо проявляется в Египте, где великие богини — будь то Нейт или Хатор, Баст или Мут — являются не только кормящими богинями, которые даруют и поддерживают жизнь, но также и богинями жестокости, кровожадности и разрушения.

Нейт, небесная корова и первая родившая, «мать, родившая солнце, родившая до того, как существовали роды» и относительно которой Эрман указывает, что «в древние времена она особенно почиталась женщинами»,[18] была богиней войны и руководила наступлением в сражениях. Эта же Нейт, призванная выступить судьей в споре о Горе, угрожающе заявляет: «Или я разгневаюсь, и небо упадет на землю».[19]

Хатор, корова и дарительница молока, также является матерью. Она — также мать солнца, особенно почитается женщинами и является богиней любви и судьбы. Ее празднества свидетельствуют о её разгульной, оргиастической сущности и отличаются танцами, пением, звоном систрума (старинный египетский музыкальный инструмент), бряцанием ожерелий и ритмом ручных барабанов. Она является богиней войны или, скорее, кровожадной, безумной разорительницей человечества. «То истинно, не меньше чем ты жив, что одержала я над людьми победу, и это было утешительно сердцу моему»,[20] — сказала она, когда ее послали вершить суд над людьми. Она была настолько опьянена кровью, что боги, чтобы спасти человеческую расу от полного уничтожения, вынуждены были приготовить большое количество красного пива, которое она ошибочно приняла за кровь. «Тогда она выпила его, вкус его был приятен, она вернулась домой и забыла о людях».

Ее отождествляют с дружелюбной богиней-кошкой Баст, которая в своем ужасном аспекте является богиней-львицей Сехмет. Так что совсем неудивительно, как считает Кеес,[21] что в Верхнем Египте было широко распространено поклонение льву. Лев — самый красивый и самый очевидный символ свирепого характера великого женского божества.

Сехмет также является богиней сражений, изрыгающей огонь. Празднование ее обрядов, как и ритуалов дружелюбной богини Баст, сопровождается танцами, музыкой и систрумом, но в лапе она держит львиную голову, «как будто демонстрирует, что эта страшная голова так же хорошо подходит и ей».[22]

В этой связи мы можем упомянуть легенды о богине-львице Тефнут, которую нужно было вернуть в Египет из пустыни. За эту задачу взялся Тот, бог мудрости. Когда он укоряет ее и говорит, каким несчастным стал Египет после того, как она. в гневе покинула его, она начинает плакать как «грозовая туча», но внезапно плач сменяется гневом, и она превращается в львицу. «Ее грива дымилась огнем, ее спина была цвета крови; ее лик пылал как солнце, ее глаза сверкали огнем».[23]

Таурт, огромное беременное чудовище, стоящее на задних лапах, культ которого относится к доисторическим временам,[24] изображается как гиппопотам со спиной крокодила, задними лапами льва и руками человека (Рис.17). Она является защитницей рожающих женщин и кормящих матерей, хотя ее значение Ужасной Матери довольно очевидно. Позднее, в облике Хесамут ее связали с созвездием Медведицы, материнские черты которой хорошо известны.

Кровь играет также решающую роль в женских табу, что с самых ранних времен и вплоть до патриархальных культур и религий вынуждало мужчин отворачиваться ото всех женских дел, как от чего-то нуминозного. Менструальная кровь, дефлорация и роды доказывают мужчинам, что женщины имеют естественную связь с этой сферой. Но в основе лежит смутное осознание тесной связи с кровью Великой Матери, хтонической повелительницы жизни и смерти, требующей крови и зависящей от пролития крови.

Нам с доисторических времен известна роль божественных царей — они должны были либо убить самих себя, либо быть убитыми, когда их могущество изменяло им, и они больше не могли лично гарантировать плодородия. Все это многообразие обрядов, их значение и широкое распространение, описанное Фрезером, посвящено Великой Матери и служит ее плодородию. Если сегодня в Африке священный царь является творцом дождя, дождем и растительностью одновременно,[25] то изначально он исполнял эти роли как сын-любовник Великой Матери. Фрезер говорит:

«Есть некоторые основания полагать, что в ранние времена Адониса иногда олицетворяли живые мужчины, которые умирали насильственной смертью, как и этот бог».[26]

Но это — весьма сдержанное высказывание, ибо все указывает на то, что в древние времена, чтобы обеспечить плодородие земли, всегда совершалось человеческое жертвоприношение, будь то жертва бога, царя или жреца.

Первоначально жертвой был мужчина, оплодотворяющий фактор, так как оплодотворение возможно только посредством пролития наполненной жизнью крови. Женщине-земле необходимо оплодотворяющее семя-кровь мужчины.

Здесь, как нигде больше, мы можем видеть значение женского божества. Эмоциональный, пылкий характер женщины, предающейся необузданной страсти, является ужасным для мужчины и его сознания. Опасная сторона женского сладострастия, хотя и замалчиваемая, неправильно понимаемая и преуменьшаемая в патриархальные времена, в ранние века была живой реальностью. Глубоко в эволюционном слое юности страх перед ней все еще живет в каждом мужчине и всегда действует подобно яду, когда ложная сознательная позиция загоняет этот слой реальности в подсознательное. Однако мифология свидетельствует, что женская необузданность и жажда крови подчиняются высшему закону природы, закону плодородия. Оргиастический элемент встречается не только в сексуальных празднествах, представляющих собой праздники плодородия. Женщины также практикуют оргиастические обряды. Эти обряды, часто знакомые нам только по более поздним мистериям, главным образом вращались вокруг оргиастического расчленения священного животного или животного божества, окровавленные куски которого поедались, и смерть его служила плодородию женщины, а следовательно, земли.

Смерть и расчленение или кастрация являются судьбой юного бога, обладателя фаллоса. И то и другое ясно прослеживается в мифе и обряде, и то, и другое связано с кровавыми оргиями культа Великой Матери. Расчленение трупа Сезонного Царя и погребение частей его тела является вековечной частью магии плодородия. Но только рассматривая эти disjecta membra в целом, мы можем понять первоначальное значение этого. Другой стороной этого обряда является сохранение фаллоса и бальзамирование его как залога плодородия. Это дополняет кастрацию, и вместе они составляют символическое целое.

За архетипом страшной Матери Земли угадывается переживание смерти, когда земля забирает обратно свое умершее потомство, разделяет и разлагает его, чтобы стать плодородной. Это переживание заложено в обрядах Страшной Матери, которая в своей земной проекции становится пожирающей плоть, и в конечном итоге саркофагом — последним остатком вековечных и издавна практиковавшихся культов плодородия человека.

На этом уровне кастрация, смерть и расчленение равнозначны. Их связывают с разложением растительности, жатвой и с рубкой деревьев. Кастрация и рубка деревьев, тесно связанные в мифе, символически идентичны. И то и другое встречается в мифе об Аттисе и Фригийской Кибеле, в мифе о Сирийской Астарте и Эфесской Артемиде и в сказке Бата из цикла об Осирисе. Значение некоторых совпадений, например, того, что aithc кастрирует себя под сосной, превращается в сосну, его вешают на сосне и валят как сосну, здесь прояснить не представляется возможным.

Жреческое пожертвование волосами также является символом кастрации, и наоборот, густые богатые волосы считаются признаком повышенной половой потенции. Пожертвование мужчины своими волосами — это древний знак святости (Рис.15), начиная от полностью лысой головы Египетских иерофантов до тонзуры католических священников и буддийских монахов. Несмотря на огромные расхождения в религиозных взглядах, отсутствие волос всегда ассоциировалось с половым воздержанием и безбрачием, то есть с символической самокастрацией. В культе Великой Матери бритье головы играло эту роль официально, и ни в коей мере не являлось только знаком скорби по Адонису, так что здесь снова рубка дерева, жатва зерновых, разложение растительности, обрезание волос и кастрация являются тождественными. У женщины эквивалентом служит пожертвование девственностью. Отдавая себя, последователь культа становится собственностью Великой Матери и в конце концов преображается в нее. Жрецы Гадеса (современный Кадис), как и жрецы Исиды, были бритыми, а брадобреи — в связи с чем, нам неизвестно — входили в число служителей Астарты. [27]

В использовании женской одежды, которую, как нам известно, носили Галли, кастрированные жрецы Великой Матери в Сирии, на Крите, в Эфесе и т. д., сохранившимся сегодня в одеяниях католических священников, такое жертвоприношение выражается через отождествление (Рис. 15). Мужчина не только приносится в жертву Великой Богине, но и становится ее представителем, женщиной, носящей ее платье. Приносит ли он в жертву свою мужественность посредством кастрации или мужской проституции — является лишь модификацией. Евнухи, как и жрецы, также являются священными проститутками, так как кедешим, подобно кедешот, или священным женщинам-проституткам, являются представителями богини, оргиастический, сексуальный нрав которой превосходит ее роль в обеспечении плодородия. Так как эти кастрированные жрецы играют ведущую роль в культах Бронзового Века в Сирии, Малой Азии и даже в Месопотамии, то мы считаем справедливыми одни и те же предположения относительно всех территорий Великой Матери.[28] Смерть, кастрация и расчленение — это опасности, угрожающие юному любовнику, но они не говорят всей правды о его отношении к Великой Матери. Если бы она была только страшной, только богиней смерти, то ее блистательному образу не доставало бы чего-то, что, возможно, делает ее еще более устрашающей, но в то же время и бесконечно желанной. Ибо она является также и богиней, которая сводит с ума и очаровывает, обольщает и приносит наслаждение, полновластной обворожительницей. С ней неразрывно связаны очарование секса и пьяная оргия, достигающие своей высшей точки в бессознательном состоянии и смерти.

В то время как уроборический инцест означал растворение и исчезновение, потому что имел всеобъемлющий, а не половой характер, инцест в юношеской фазе носит половой характер и абсолютно ограничен половыми органами. Великая Мать становится большим лоном, юный любовник — большим фаллосом, и весь процесс полностью разворачивается на половом уровне.

Поэтому фаллос и фаллический культ сопутствуют сексуальности юношеской стадии, а смертельный аспект этой стадии проявляется как убийство фаллоса, то есть кастрация. Оргиастический характер культов Адониса, Аттиса и Таммуза, не говоря уже о Дионисе, является частью этой сексуальности. Юный любовник участвует в разгуле секса, и его Эго растворяется в оргазме, расширяется в смерти. На этом уровне оргазм и смерть идут вместе, точно также как оргазм и кастрация.

Для юного бога с его слабо развитым Эго положительные и отрицательные аспекты сексуальности находятся в опасной близости друг к другу. В состоянии возбуждения он теряет свое Эго и возвращается в лоно Великой Матери, регрессируя до состояния, предшествующего появлению Эго. Он не завершает блаженный уроборический инцест предшествующей стадии, а переживает смертельный экстаз полового инцеста, относящегося к следующей фазе, девиз которой: после совокупления животные печальны

Сексуальность здесь означает потерю Эго и подавление женщиной, что является типичным или, скорее, архетипическим переживанием половой зрелости. Так как секс воспринимается как всемогущие надличностные фаллос и лоно, Эго исчезает и уступает высшему очарованию отсутствия Эго. Мать все еще слишком сильна, бессознательное находится все еще слишком близко для того, чтобы Эго могло сопротивляться волнам крови.[29]

Ужасная Мать является искусительницей, которая приводит чувства в замешательство и лишает мужчин рассудка. Ни один юноша не может противостоять ей; он преподносится ей как фаллос. Он либо захватывается силой, либо сломленный Великой Матерью, безумный юноша калечит себя и преподносит ей фаллос как жертву.

Безумие является расчленением индивида, точно также как в магии плодородия расчленение тела символизирует растворение личности.

Так как растворение личности и индивидуального сознания относится к сфере Матери Богини, то безумие является постоянно повторяющимся симптомом подчинения ее власти или власти ее представителей. Ибо — и в этом заключается ее магическая и страшная сила — юноша горит желанием, даже когда ему угрожает смерть, даже если удовлетворение его желания сопряжено с кастрацией. Поэтому Великая Мать является колдуньей, которая превращает мужчин в животных — Цирцеей, владычицей диких зверей, которая приносит мужчину в жертву и раздирает его. Действительно, мужчина играет для нее роль животного и не более того, ибо она правит животным миром инстинктов, которые служат ей и ее плодородию. Это объясняет териоморфность мужчин-любовников Великой Матери, ее жрецов и жертвы. И вот почему, например, мужчин-служителей Великой Богини, которые проституировали ради нее и носили женские одежды, называли келабим, «собаки».[30]

Божественный юноша приносит Великой Матери счастье, славу и плодородие, но она вечно остается неверна ему и не приносит ему ничего, кроме несчастья. Вот ответ Гильгамеша на обольщающие уловки Иштар (Рис.16), которой «устремила очи на красоту Гильгамеша»:

«Сохрани для себя свои богатства,

Украшенья тела и одежды,

Сохрани для себя питье и пищу,

Пищу твою, что достойна бога,

И питье твое, что владыки достойно.

Ведь любовь твоя буре подобна,

Двери, пропускающей дождь и бурю,

Дворцу, в котором гибнут герои,

Смоле, опаляющей своего владельца.

Меху, орошающему своего владельца.

Где любовник, которого бы ты всегда любила,

Где герой, приятный тебе и в грядущем?

Вот, я тебе расскажу про твои вожделенья:

Любовнику юности первой твоей, Таммузу,

На годы и годы назначила ты стенанья!

Птичку пеструю, пастушка, ты полюбила,

Ты избила ее, ты ей крылья сломала,

И живет она в чаще и кричит: крылья, крылья!

Полюбила ты льва, совершенного силой,

Семь и еще раз семь ему вырыла ты ловушек!

Полюбила коня, знаменитого в битве,

И дала ему бич, удила и шпоры,

Ты дала ему семь двойных часов бега,

ты судила ему изнемочь и тогда лишь напиться,

Силили, его матери, ты судила рыданья!

Пастуха ты любила, хранителя стада,

Он всегда возносил пред тобою куренья,

Каждый день убивал для тебя по козленку,

Ты избила его, превратила в гиену,

И его же подпаски его гоняют,

Его же собаки рвут ему шкуру!

И отцовский садовник был тебе мил, Ишуллану,

Приносивший тебе драгоценности сада,

Каждый день украшавший алтарь твой цветами,

На него подняла ты глаза и к нему потянулась:

«Мой Ишуллану, исполненный силы, упьемся любовью,

Чтоб мою наготу ощущать — протяни свою руку».

И сказал Ишуллану: «Чего от меня ты хочешь?

Мать моя не пекла ли? Я не вкушал ли?

А должен есть снедь стыда и проклятий,

И колючки кустарника мне служат одеждой».

И едва ты услышала эти речи,

Ты избила его, превратила в крысу,

Ты велела ему пребывать в его доме,

Не взойдет он на крышу, не спустится в поле.

И, меня полюбив, ты изменишь мой образ!»[31]

Чем сильнее становится Эго-сознание у мужчины, тем больше оно осознает выхолащивающую, околдовывающую, смертельную и одурманивающую сущность Великой Богини.

Сферы Ужасной Матери
Чтобы проиллюстрировать основные черты архетипа Великой и Ужасной Матери и ее сына-любовника, мы возьмем в качестве примера замечательный миф об Осирисе и Исиде (Рис.18). Патриархальный вариант этого мифа демонстрирует четкие следы перехода от матриархата к патриархату, и, несмотря на редакционные правки и изменения, мы все же еще можем различить первоначальные акценты. Этот миф также сохранился как древнейшая сказка в мировой литературе, а именно, как история о Бата. Несмотря на вторичные персонализации, которые неизбежно возникают, когда миф превращается в сказку, эта история также в ясной и понятной форме сохраняет взаимоотношения и символы, раскрывающие первоначальное значение.

В мифе Исида, Нефти да, Сет и Осирис образуют четверку из двух сестер и двух братьев. Даже в лоне Исида и Осирис держатся вместе, и в своей завершающей части миф представляет Исиду как положительный символ супружеской и материнской любви. Но, наряду со своими характерными чертами сестры-жены, в отношениях с Осирисом Исида сохраняет также нечто магическое и материнское. Ибо когда последнего убивает и расчленяет его враг и брат Сет, именно его сестра-жена Исида возрождает его и, тем самым, проявляет себя одновременно и как мать своего брата-мужа. В последующих изложениях мифа она почти полностью теряет характер Великой Матери и выступает прежде всего как жена. Тем не менее, Исида, которая ищет, оплакивает, находит, узнает и возрождает своего мужа, все же остается великой богиней, обожаемой юношами, а для ее обрядов повсюду типична следующая последовательность: смерть, оплакивание, поиск, нахождение и возрождение.

Существенная функция «доброй» Исиды — отказ от своего матриархального господства, которое было такой выразительной чертой в первоначальном матриархате Египетских Цариц. Типичной для этого отказа и для перехода к патриархальной системе является борьба Исиды за признание богами законности ее сына Гора. Тогда как в «маточной системе», как называет ее Море,[32] сын всегда является сыном своей матери, Исида борется за признание отцовства Осириса в отношении Гора, который должен принять от него отцовское наследие патриархата. На этом наследовании была основана родословная Египетских Фараонов, каждый из них называл себя «Сыном Гора». Осирис является «тем, кто установил справедливость в двух странах; он оставил сына на месте отца».[33]

Сохранилась одна удивительная и очевидно несколько несообразная черта, которая противоречит доброму характеру Исиды как жены и матери. Гор возобновил борьбу своего отца против убийцы Сета и в этом его поддержала Исида. ибо когда в Сета попадает копье Исиды, он взывает к ней с мольбой о сострадании, молвя:

«Как ты можешь поднять оружие против брата его [Гора] матери?» Ее сердце наполнилось состраданием, и она крикнула копью: «Оставь его, оставь его! Ты видишь, он мой брат единоутробный». И копье вышло из него. Тогда его величество Гор разъярился на мать свою Исиду, подобно пантере из Верхнего Египта. И она бежала от него в тот день, на который было назначено сраженье со смутьяном Сетом. И Гор отрубил голову Исиде. Но Тот с помощью своей магии изменил голову Исиды и водрузил на нее снова, теперь она стала называться «Первая из Коров».[34]

Характерно, что Сет, взывая к своей сестре Исиде, говорит, что он в конце концов ее брат от одной матери и что, следовательно, она не Должна любить «постороннего мужчину» больше, чем любит его.[35]

этот посторонний мужчина — либо Осирис, который выступает Здесь не как брат Исиды, а как ее муж, либо, как полагает Эрман, собственный сын Гор, То есть, точка зрения Сета — чисто матариархальная, уходящая корнями в век экзогамии, когда сын уходил из дома а главой семьи был и оставался дядя по материнской линии.

Патриархальную точку зрения, в противоположность матриархальной, классически сформулировал один из богов в споре о законности прав Гора: «Должно ли отдавать власть брату матери, когда жив еще сын от тела ее?» Сравните с возражением Сета: «Неужели ты отдашь власть моему меньшему брату, когда есть я, его старший брат?»[36]

Так что, по-видимому, Исида шагнула назад, вернулась к взаимоотношениям брата и сестры, которые, по свидетельству Бахофена, предшествующим взаимоотношениям мужа и жены. Исида защищает своего брата Сета, даже несмотря на то, что он убил ее мужа Осириса и разрубил его на части, потому что он является ей братом по матери. Гор, отомстив за отца, становится виновным в убийстве матери. Проблема Орестеи, ее мы будем рассматривать позднее как пример конфликта верности сына по отношению к отцу и по отношению к матери, возникает здесь в связи с Исидой, существенно важная функция которой — построение моста от матриархата к патриархальному общественному укладу.

Дальнейший след первоначально «страшного» характера Исиды можно видеть в том странном факте, что, когда Исида вмешивается в сражение между Гором и Сетом, ее копье вначале попадает в ее сына Гора; это был промах, который она тут же исправила. Ужасная I сторона Исиды проявляется и в нескольких других, второстепенных чертах, и, хотя они не относятся к подлинной драме Исиды и Осириса, тем не менее все же исключительно важны. Во время своих поисков Осириса Исида становится нянькой ребенка «царицы Астарты» в [Библе]. Там она пытается сделать ребенка царицы бессмертным, поместив его в огонь, но эта попытка заканчивается неудачей. Младший сын царя умирает при виде ее страданий у гроба Осириса, а старшего она забирает с собой в Египет. Когда мальчик застает ее в слезах, целующей лицо мертвого Осириса, она бросает на него такой гневный взгляд, что ребенок тут же на месте умирает от испуга.[37]

Это явное свидетельство ее колдовства проявляется как второстепенная деталь ее скрытого убийства детей Астарты, царицы Библа — с которой, однако, Исида всегда отождествлялась. Добрая Египетская Исида, «примерная» мать Гора, стоит бок о бок со Страшной Матерью, которая в Библе убивает своих детей, детей Астарты.

Астарте и одной из ее двойников, Анат, поклонялись как Исиде в святилище в Филе, что доказывает родство этих двух богинь.[38]

фигура Астарты-Анат соответствует матриархальной Исиде, которая тесно связана со своем братом Сетом. И в разбирательстве по поводу Гора Анат достаётся Сету в качестве «компенсации».[39]

Когда патриархальное развитие Исиды в хорошую жену и мать завершается, ее страшный матриархальный аспект переходит к Сету, дяде Гора по материнской линии.

Другой поразительный факт, что у Гора рождаются четыре сына от его матери Исиды. Это — всего лишь повторение того, что происходит повсюду на территории поклонения Великой Матери. Для всех поколений мужчин она остается Единственной.

Ужасная сторона Исиды также раскрывается в том обстоятельстве, что Осирис, возрожденный с ее помощью, остается кастрированным. Его половой член никогда не был найден; его проглотила рыба. Расчленение и кастрация осуществляются уже не Исидой, а Сетом. Однако результат остается тем же.

Далее следует отметить, что Исида зачинает Гора, Гарпократа у греков, от мертвого Осириса. То, что этот бог-сын зачинается Осирисом после его смерти, является несколько озадачивающим моментом. Этот символизм повторяется в истории о Бата, жена которого забеременела от щепки срубленного дерева-Бата. Это становится более понятным, если принять во внимание, что оплодотворение Великой Матери предполагает смерть мужчины и что Мать Земля может стать плодородной только в результате смерти, убийства, кастрации и жертвоприношения.

Мальчик Гор, зачатый мертвым Осирисом, изображается, с одной стороны, слабым на ноги, а с другой стороны — в виде фаллоса. Он держит во рту палец, что предположительно указывает на сосание. Обычно он сидит в центре цветка, а его отличительной чертой является длинный вьющийся локон волос, кроме этого он носит рог изобилия и урну. Он символизирует очень молодое солнце, и его значение — несомненно фаллическое. Об этом свидетельствуют изображения эрегированного фаллоса, пальца и локона волос. В то же время он имеет и женские атрибуты и является тем, кого мы можем назвать истинным любимцем матери. Достаточно любопытно, что Даже когда он переодевается в старца, то носит с собой корзину. Этот Гарпократ символизирует детскую стадию существования в Уроборосе; он сосунок, пойманный в материнском кольце. Его отец — дух ветра, мертвый Осирис, и поэтому он относится к матриархальной стадии уробороса, где нет отца как личности, а только великая Исида.

Расчленение Осириса и кража его фаллоса, позднее приписываемая Сету, являются самыми древними частями ритуала плодородия. Исида возмещает недостающий член деревянным фаллосом и вслед за этим оплодотворяется мертвым Осирисом. Мы можем восстановить этот ритуал следующим образом: когда оторванные и разбросанные по полям части тела Осириса обеспечивают плодородие на год, не достает фаллоса. Ибо Осириса лишили его фаллоса, который забальзамирован и сохраняется до последующего повторения праздника плодородия. Но именно от этого забальзамированного фаллоса Исида зачинает ребенка Гора. Поэтому для Гора-ребенка, также как и для Гора-бога солнца, боле важно то, что Исида была его матерью, а не то, что Осирис был его отцом.

То, что Царица Библа отождествлялась с Хатор, имеющей голову коровы, а Исида получила голову коровы, предав Гора и Осириса, завершает картину. В Книге Мертвых содержатся напоминания о страшной Исиде, где говорится о «мясницком ноже, которым Исида отрезала кусок плоти от Гора»,[40] и о «тесаке Исиды».[41]

И опять, когда нам говорят, что Гор предотвратил «наводнение, вызванное его матерью»,[42] — это только подтверждает ее разрушающий характер.

То же самое мы находим и у Хатор. Она появляется как гиппопотам и как корова. Первоначально гиппопотам был священным для Сета, но миф об Осирисе рассказывает, как он перешел к фракции Осирис-Гор. Здесь также вопрос состоит в том, чтобы одолеть Великую и Страшную Мать в личине беременного гиппопотама и в ее превращении в хорошую мать, корову.

Ужасный аспект Исиды уничтожается и трансформируется лишь только тогда, когда Гор, как сын своего отца, обезглавливает страшную Исиду, сестру Сета. После этого бог мудрости Тот наделяет ее головой коровы, символом хорошей матери, и она становится Хатор. Как таковая она является хорошей матерью и покорной женой патриархального века. Ее власть делегируется ее сыну Гору, наследнику Осириса, и через него — патриархальным Фараонам Египта, ее ужасная сторона подавляется в бессознательное.

Свидетельство этого подавления можно обнаружить в других мифологических фигурах Египта. Рядом с весами, на которых взвешиваются сердца во время Суда Мертвых, сидит чудовище Амам; или Аммит, «пожирательница мертвых». Те из мертвых, кто не прошел проверку, поедаются этой «женщиной-чудовищем»[43] и погибают окончательно. У этого чудовища весьма удивительная форма:

«Ее передняя часть — от крокодила, ее задняя часть — от гиппопотама, и ее середина — от льва».[44]

Таурт[45] также представляет собой сочетание гиппопотама, крокодила и львицы; только здесь более сильно выражены черты богини-львицы Сехмет. Таким образом, мертвых пожирает Ужасная Мать смерти и потустороннего мира, хотя и не в своей великолепной, первоначальной форме. Она «подавлена» и сжалась близ судных весов в образе ужаса. Как говорит Эрман,[46] она была «не той темой, развитие которой по вкусу народу».

Дальнейшее подтверждение этому предоставляет Книга Мертвых в рассказе об Амам, представленном здесь как бог мертвых:

«Он делает так, чтобы не росли кедры, чтобы не плодоносила акация».[47]

Нельзя представить себе лучшего описания Ужасной Матери, если помнить, что кедр и акация символически очень тесно связаны с Осирисом, жизнь и бессмертие которого они символизирует.

Далее ужасный аспект Исиды подкрепляется Историей о Двух Братьях, связь которой с мифом об Исиде и Осирисе широко признана и подтверждена последними раскопками в Библе. [48]

Мы коротко перечислим моменты, которые связывают миф об Осирисе с историей о Бата. Мертвый Осирис, разыскиваемый Исидой, был найден в Ливане в Библе, кроме того он был найден как дерево; то есть, он был заключен в ствол дерева. Отсюда его доставили обратно в Египет. Основным символом Осириса является «джед столб», фетиш дерева, что само по себе достаточно примечательно для безлесного Египта; и в Библе тоже дерево, завернутое в льняное полотно, пропитанное маслом, почиталось как «дерево Исиды».[49]

Ввоз деревьев из Ливана был одним из существенных условий для Египетской культуры и прежде всего для культа мертвых. Мы знаем о Египетской дани Царице Библа, начиная еще с 2800 г. до н. э. Бесспорно, что тесная связь между Египетскими и Сирийскими Центрами культуры уходит еще глубже в прошлое.

Фаллическое дерево-фетиш как символ юного любовника известно нам из многочисленных мифов. Рубка деревьев являлась ритуальным актом еще в большей мере, чем жатва зерновых, означающая смерть сына, рожденного Матерью Землей. Могучая сила этого сына представленного в форме дерева, делала жертвоприношение еще более значимым и впечатляющим. Мы уже обсуждали умерщвление и повешение сыиовей-любовников-жрецов на деревьях и отмечали, что их кастрацию следует приравнивать к валке деревьев.[50]

Правильность нашей точки зрения теперь подтверждает обратный процесс, возведение джед столба Осириса при церемониях коронации на празднике Сед, символизирующим восстановление силы Фараона.

События в Истории о Двух Братьях происходят в Долине Кедров у Библа. Героиня, жена старшего брата Бата, пытается соблазнить его. Это — старая тема о целомудренном человеке. Бата не поддается ее уговорам; жена обвиняет его перед мужем, который после этого пытается убить своего младшего брата. Бата в доказательство своей невиновности кастрирует себя. Боги создают прекрасную жену в качестве спутницы кастрированного Баты. Бата предостерегает ее — и это примечательный момент — об опасностях моря, говоря: «Не заходи в воду, ибо море унесет тебя. Я не смогу защитить тебя от моря, ибо я женщина, также, как и ты».[51]

Это предостережение относительно моря исключительно интересно. Мы помним, что фаллос Осириса проглотила рыба, причем рыба этого вида считалась Египтянами священной и ее нельзя было использовать в пищу.[52] говорит: «В Древнем Царстве пиктограммой краткого изложения ритуальной нечистоплотности в большинстве случаев служила так называемая рыба бунни или усач-бунни, что, по всей вероятности, соответствует lepidotus древних, а отсюда виду рыбы, которая чаще всего считалась священной».

Знаменательно, что в большинстве ранних культов рыбы центральными фигурами являлись боги-женщины, а боги-мужчины были исключением. Это доказывают изображения рыб, увенчанных короной Хатор.

К рыбе оксиринх питали как отвращение, так и почтение. Предполагалось, что она съела фаллос Осириса и зародилась из его ран Страбо (XVII, 818) утверждает, что как лепидотус так и оксиринй почитались египтянами. По свидетельству Кееса, документы Римской рыболовной гильдии в Фаюме доказывают правильность этого утверждения.

Рыбоподобная форма Осириса в Абидосе подтверждает, что основным значением материнского элемента является вмещающее рыб море. Оживляющая и оплодотворяющая сила воды может быть также представлена фаллические как рыба. Рыба являете одновременно и фаллосом, и ребенком. Материнский уроборос появляется как море в образе Сирийской богини, которая изображается как «обитель рыб». А Греко-Беотийская Великая Мать Артемида из Иолка, владычица диких зверей трех царств, носила платье, словно символизировавшее водное царство, так как на нем была большая рыба.

Добрая мать — это вода, которая лелеет зародыш; она — дарующая жизнь рыба-мать, будь эта рыба ребенок, оплодотворяющий мужчина или живой индивид. В равной мере в качестве Ужасной Матери она — губительные воды засасывающих глубин, наводнение и воды пучины. Раскопки древнего Угарита (сейчас Рас Шарма, Сирия) сделали Астарту, Владычицу Моря, настолько же известной нам, как рожденную из пены Афродиту. Первозданный океан -«воды глубин» Еврейской легенды — всегда является территориальными водами Ужасной Матери. Например, пожирающая детей Лилит, соперница мужчины, которая отказывается покориться Адаму, удаляется в место, называющееся «глотка моря».[53]

Жене Бата угрожает опасность быть унесенной волнами, то есть быть сломленной своим отрицательным характером Астарты. Первоначально, в аспекте Атаргатис, Астарта имела форму рыбы. Как Деркето Астарта также напоминала рыбу или водяную фею, и во многих из мифов она ныряет в свою родную стихию.

В сказке о Бата, происходит именно то, чего Бата боится и чего не может предотвратить ни один женоподобный евнух. Его жена становится женой египетского царя и приказывает, чтобы кедр, отождествленный с Бата, «сердце которого покоится на его цветке», был срублен. Однако мертвого Бату воскрешает его брат, и он является в Египет в образе быка. Его снова ‘убивают и из капель его крови вырастают платаны, также срубленные по требованию жены. Но на этот раз Бата попадает в рот своей жены в виде щепки от дерева, и она беременеет. Таким образом, он рождается снова как свой собственный сын от Ужасной Матери. Его усыновляет Царь Эфиопии, и в конце концов он становится Царем Египта. Взойдя на трон как патриарх, он убивает свою жену, которая была также его сестрой, и делает своего брата Наследным Принцем.

Мы не можем здесь останавливаться ни на мотиве двух братьев, ни на теме самовоспроизводства, ни на том, в какой мере эта сказка относится к более поздней стадии борьбы с драконом и конфликта с мужским принципом. Мы хотели бы только указать на ее связь с мифом об Осирисе и с фигурой Ужасной Матери, которая скрыта в Исиде, хорошей жене и матери.

Бата является сыном-любовником Великой Матери, как и следовало ожидать от той культурной области, к какой относится Библ. Тема целомудренного человека, рубка деревьев, самокастрация, животная форма жертвы, которую приносят в образе быка, кровавое жертвоприношение как принцип плодородия, что вызывает рост деревьев, и все это только для того, чтобы они были срублены снова — все это нам знакомо. Везде женщина «ужасна»; она обольстительница, орудие кастрации, причина двух рубок деревьев и смерти быка. Но, несмотря на все, она не только ужасна; она также плодородная мать-богиня, зачинающая от деревянной щепки, чтобы родить соблазненного, убитого и принесенного в жертву Бату как своего сына.

Осирис, подобно Бате, имеет форму дерева и быка. Поваленное дерево является его символом, и кроме того, что кедр фактически завозился в Египет из Библа, миф определенно повествует, что Осирис был найден Исидой в Библе в форме дерева и был доставлен оттуда в Египет. Весь миф определенно связывает Осириса как бога растительности с фигурами Адониса, Аттиса и Таммуза. Даже его культ является культом умирающего и возрождающегося бога.[54]

Но сила материнского уробороса, как мы видели, в Исиде уже идет на убыль. Фигура страшной Астарты, богини Библа, ясно представленная в сказке о Бате, сменяется Исидой, доброй матерью; но рядом с ней появляется отрицательная фигура Сета, мужского принципа и брата-близнеца. Он перенимает роль убийцы. В то время как в легенде об Аттисе отрицательная мужская сторона гермафродитной, уроборической Матери Богини проявляется только как вепрь, убивающий Аттиса, в мифе об Осирисе она представлена независимо существующей фигурой и оказывается свойственной не только Осирису, но в конце концов также и Исиде.

Рассказ о Бата представляет страшную сущность Великой Матери как сущность женщины в целом. Но с прекращением матриархального правления египетских цариц и с появлением патриархального Гора, бога-солнца, стоящего за фараонами, Исида постепенно сливается с архетипом Доброй Матери, которая стояла во главе патриархальной семьи (Рис.18). Ее магическая сущность как воскресительницы своего брата и мужа была отодвинута на задний план.

Важное подтверждение всему этому дали ставшие известными недавно Ханаанские мифы, которые были обнаружены во время раскопок в Рас Шарма. Мы затронем здесь только те их моменты,-которые касаются символизма уробороса и Великой Матери.

Олбрайт [55] установил, что Ханаанская религия, по сравнению с религиями соседних государств, оставалась сравнительно примитивной и локальной. В качестве примера он приводит факт, что отношения богов друг к другу, и даже их пол, варьируют; далее он отмечает тенденцию ханаанской мифологии сводить вместе противоположности, то есть, например, бог смерти и разрушения является также богом жизни и исцеления, точно так же, как богиня Анат является разрушительницей и, в то же время, богиней жизни и воспроизведения. Уроборическое совпадение противоположностей выражается в этом наслоении положительных и отрицательных черт, мужских и женских качеств.

Три богини Ашерах, Анат и Аштарот являются просто тремя различными, но неотчетливыми проявлениями архетипа Великой Матери. Ашерах — враг героя Баала и мать чудовищ пустыни, явившихся причиной его смерти, и в то же самое время она — противник Анат, сестры-богини Баала. Но здесь так же, как и в случае с Исидой, мать-возлюбленная и сестра, губительница и помощница являются неразделимыми аспектами. Архетип пока еще не разделился и не принял четких очертаний различных богинь.

Подобно Исиде, Анат воскрешает своего мертвого брата-мужа и побеждает злобного брата Мот-Сет. В Аштарот, имя которой Олбрайт переводит как «выводящая овец», мы можем узнать первичный образ Рахель, мать-овцу. Но Аштарот и Анат в одно и то же время являются девственницами и матерями людей, «великими богинями, которые зачинают, но не рождают, то есть богинями, вечно плодородными, но сохранившими девственность; таким образом, обе они — матери-богини и божественные куртизанки». Наряду с этим все трое являются зловещими богинями секса и войны, их кровожадность соперничает даже с воинственностью Хатор и индусской Кали. Более поздняя картина обнаженной богини, скачущей верхом на лошади и размахивающей пикой, ярко представлена в эпическом цикле о Баале. После того, как она устроила резню рода человеческого, «крови было так много, что она шла по ней, утопая по колено, даже по шею свою. Под ее ступнями были человеческие головы; над ней, подобно саранче, летали человечески руки; в своем чувственном восторге она украсила себя, увешавшись головами и прицепив отрубленные руки к своему поясу». Ее радость от кровавой бойни описывается все более садистским языком: «Ее печень разбухла от хохота, ее сердце переполнилось удовольствием, печень Анат была полна ликования».[56]

Как для всех богинь этого типа, кровь является росой и дождем земли, которая должна напиться крови, чтобы быть плодородной. В Аштарот мы также можем распознать первичный образ Владычицы Моря; она представляет собой более ранний и дикий образ морской богини Афродиты, и в одной Египетской сказке[57] боги, которым угрожает море, привозят Сирийскую Астарту в Египет, чтобы ее можно было умиротворить почитанием.

В ханаанской мифологии соединены вместе не только рождение и смерть, но и вновь появляется первоначальная гермафродитная форма уробороса в отношении между мужской утренней звездой, Астар или Аттар, и женской вечерней звездой, Иштар Месопотамии.[58]

Двуполость божества является примитивной чертой, как и сочетание девственности и плодородия у богинь, и плодородия и кастрации у богов. Мужские черты женщины все еще сосуществуют бок о бок с женственными чертами мужчины. Если богиня держит в одной руке лилию, женский символ, а в другой — змею, мужской символ, то это полностью согласуется с тем, что служащие ей евнухи являются мужчинами-проститутками, танцорами и жрецами.[59]

Таким образом, в Ханаане мы находим все черты канона, сформированного уроборической фигурой Великой Матери и неполной дифференциацией мужского принципа.

Крито-Микенская культура также является типичной сферой господства Великой Матери; группы символических и ритуальных особенностей, характерные для Египта и Ханаана повторяются в Финикии, Вавилонии, Ассирии и в Ближне-Восточных культурах в целом, как у хеттов, так и у индейцев. Эгейская культура образует связующее звено между Египтом и Ливией, с одной стороны, и Грецией и Малой Азией, с другой. Для нас не имеет никакого значения, как волны культуры распространялись исторически, потому что для нашей темы имеет намного большее значение чистота архетипического образа, чем вопрос первенства.

Нам приходится полагаться, главным образом, на изобразительные свидетельства Крито-Микенской религии, потому что тексты пока еще не расшифрованы; но здесь сравнительная интерпретация символов снова доказывает свою ценность и приводит нас к архетипу Великой Матери. В Крито-Эгейской культуре господствует фигура Великой Матери как богини природы; первоначально ей поклонялись в пещерах, и ее жрицами были женщины. Она была владычицей гор и диких зверей. Для нее были священными змеи и существа подземного мира, но птицы тоже символизировали ее присутствие. В особенности ее символом служил голубь, и она до сих пор остается богиней-голубем, как Афродита и как Дева Мария (голубь Святого Духа). Зарождение ее культа, очевидно, уходит назад к Каменному Веку, на что указывают меховые одежды, использовавшиеся во время обряда. Ее характер Великой Матери раскрывается в одеждах богини и ее жриц и в женском костюме в целом, оставлявшем груди открытыми; этот характер также очевиден в многочисленных сохранившихся изображениях матерей в образе животных. Мифологическое значение этих рисунков коров с телятами и коз с молодняком на фаянсе,[60] несомненно связано с мифами, которые дошли до нас из Греции через Крит. Мы уже упоминали, что молодой Зевс был критским Зевсом-ребенком, которого выкормила коза, корова, сука или свинья, представлявшие Гею, Мать Землю, на попечение которой он был отдан.[61]

Центральной фигурой великого Критского культа плодородия является бык, мужской инструмент достижения плодородия, а также его жертва. Он является главным действующим лицом охоты и праздничных игр; его кровь — это кровь жертвоприношений; его голова и рога, наряду с обоюдоострым топором или лабрисом, священным орудием для жертвоприношений[62] являются типичными символами Критских святилищ. Этот бык символизирует юного бога, сына-любовника Великой Матери, которая, как Европа в Греческой мифологии, владычествовала на Крите. Она является супругой Критского быка, в образе которого Зевс похитил ее.

Так же как Эшум кастрировал себя лабрисом, чтобы убежать от Астронои, иначе известной как А старта- Афродита, так и Титаны убили Загрея-Диониса лабрисом.[63]

Это — инструмент священной кастрации. С его помощью приносили в жертву быка, позднее служившего заменой Дионису. Его неолитическая форма сохранилась в кремниевых ножах, которыми галлы Малой Азии кастрировали себя, а также в кремниевом ноже, приписываемом Сету. В более поздние времена жертвоприношение, кастрация и расчленение проводились уже не на человеческих жертвах, а на животных. Вепрь, бык и козел символизировали богов Диониса, Загрея, Осириса, Таммуза и т. д. Обезглавливание быка «последствие было заменено принесением в жертву фаллоса, и подобным же образом его рога стали фаллическими символами. В Египте голову священного быка Осириса-Аписа использовать в «Ищу не разрешалось, ее бросали в Нил; и это согласуется с мифом о том, что фаллос Осириса, после его расчленения, исчез в Ниле. Связь между фаллосом и головой имеет величайшее значение в мифологических стадиях развития сознания.[64]

Здесь достаточно сказать, что они могут символизировать друг друга, и что обычно голова быка символизирует человеческий фаллос. Эту замену проще понять, если знать, что бык все еще появляется в современных сновидениях как архетипический символ сексуальности и плодородия.

Существует достаточное количество подтверждений нашего мнения, что на Крите ритуал плодородия первоначально также исполнялся Великой Матерью и ее сыном-любовником и заканчивался принесением его в жертву, но впоследствии на замену пришло жертвоприношение быка. Отдельные детали приобретают смысл, только если вставить их в целостную картину, а именно, архетипическое господство Великой Матери. Как и повсюду, Великая Мать богиня Крита, Деметра Греков как владычица подземного мира, является также богиней смерти.[65]

Умершие, названные Плутархом «деметриори», являются ее собственностью; ее земное лоно является лоном смерти, но вместе с тем и лоном плодородия, где зародилась вся жизнь.

Приравнивание Таммуза, Аттиса, Адониса, Эшмуна и т. д. к критскому Зевсу, кроме того, подкрепляется высказыванием, приписываемым Теодору из Монсуэтии:

«Критяне обычно говорили о Зевсе, что он был принцем, его разорвал дикий вепрь, и он был погребен».[66]

Вепрь является типичным символом обреченного сына-любовника, и убийство вепря — это мифологическое представление принесения его в жертву Великой Матери. На Этрусском бронзовом рельефе Великая Мать изображена в своей первоначальной форме как Торга, душащая обеими руками львов и широко расставившая ноги в ритуальном эксгибиционизме.[67]

Этот же фрагмент показывает и охоту на вепря, известную нам по критским и греческим картинам времен господства Крита.

Забой вепря — древнейший известный нам символ умерщвления сына-любовника Великой Матери. Здесь богиня плодородия выступает свиньей, и это в равной мере верно и в отношении Исиды, а позднее и в отношении элевсинской Деметры. Когда богиню-свинью вытесняет корова и вместо свиноподобной Исиды, например, которая все еще была связана со свиноподобным Сетом, появляется Хатор-Исида, в это же время и вепрь также заменяется быком.

Как мы видели, жатва и рубка деревьев являются эквивалентами смерти, расчленения и кастрации в ритуале плодородия; и на Крите обламывание веток и срывание фруктов, сопровождаемые оргиастическим священным танцем и причитаниями занимают важное место в обрядах.[68]

Таким образом, устанавливается канон последующих празднеств Адониса, во время которых жрецы носили женские одежды. Кроме того, ритуальное обновление царского титула на Крите, после каждого «большого года», состоящего из восьми лет правления, представляет близкую параллель египетскому празднику обновления Сед.

Точно так же, как обновление царского титула следует интерпретировать в качестве последующей замены первоначального принесения в жертву царя года, так и на Крите мы также можем проследить путь, ведущий от его кастрации и ежегодной смерти к замене их на человеческую, а затем на животную жертву и, в конце концов, к празднику обновления, когда царская власть восстанавливалась ритуально. Вероятно, таким образом можно объяснить человеческие жертвоприношения Минотавру, царю-быку Крита, согласно Греческой легенде, первоначально состоявшие в дани из семи юношей и девушек, а также чувства к быку царицы Пасифаи, матери Минотавра.

Из Египта, Африки и Азии и даже из Скандинавии накапливаются свидетельства, что человеческое жертвоприношение обеспечивало и продлевало силу царя.[69]

На Крите, как и в Египте, набирающий силу патриархат с сосредоточением власти в руках царя и его вельмож, несомненно, разрушил сюзеренитет матери-богини. В ходе этого процесса годичное Царствование было заменено властью одного царя, хотя вначале ему приходилось продлевать его силой оружия, но позднее оно стало беспрерывным царским правлением, продолжение которого освящали искупительные жертвоприношения и ежегодные обряды пролонгации и полного обновления.

Мы показали, что Крито-Микенская эра поклонения Великой Матери стыкуется с Малой Азией, Ливией и Египтом, но ее связующие звенья с греческим мифом и легендарной историей теперь представляются в совершенно ином свете. Историческая точность мифов доказывается снова; сомнения относительно их правдивости исходят из эпохи, когда были утеряны все знания об эгсйской культуре. И опять Бахофен оказался единственным, кто, благодаря своей проницательности в отношении мифа, на основании исторических свидетельств понял истинное содержание Критской культуры даже прежде, чем был выявлен фактический материал об Эгейской цивилизации.

От Европы и ее близости с быком, с критским и додонским Зевсом и с Дионисием мифология выводит всю мрачную критскую дистастию: Минос, Радамант и Сарпедон. Ее братом был Кадм, следов истории которого в Греции мы пока еще не обнаружили. Оба они — дети Агенора, царя Финикии, среди предков которого были Ливия, дочь Эпафа, и его мать Ио, странствующая молочно-белая лунная корова Микен. В Египте Эпафу поклонялись как быку Апису, а Ио — как Исиде.

Историческая связь между Ливией, Египтом, Финикией, Критом, Микенами и Грецией выражается в генеалогии. Точно также мы можем видеть символическую и мифологическую последовательность: белая луна-корова, микенская Ио, является египетской Исидой и критской Европой, в то время как с ними связаны критский бык Зевс-Дионис, египетский бык Апис и Минотавр.

Настолько же значимой является история Кадма, легендарного брата Европы, который пришел из Финикии, чтобы основать город Фивы. Это с ним Геродот связывает переход мистерий Осириса-Диониса из Египта к Пифагору; другими словами, Геродот прослеживает происхождение более поздних греческих мистерий и их пифагорейских и орфических предшественников через Финикию обратно к Египту. Он также связывает додонского Зевса, фаллического Гермеса и до-греческий или пелагический культ Карибов на острове Самотраки с Осирисом в Египте и с Амоном в Ливии. Прежде эта связь отрицалась наукой, но сегодня она очевидна, так как культурная неразрывность, которая связывает Ливию и Египет через ханаанскую Финикию и Крит с Грецией, подтверждается множеством фактических доказательств.

Основатель Фив Кадм находится в союзе с Афиной, но его отношение к Афродите и ее мужу Аресу крайне двойственно. Он убивает хтонического дракона, сына Ареса, но женится на Гармонии, дочери Ареса и Афродиты. Корова с лунным серпом вместо рогов, ведущая! его из Дельф, основанных Критянами, к месту, где должны будут возведены Фивы, и которую он там приносит в жертву, является древней матерью и лунной богиней до-греческих времен. Она руководит его жизнью и жизнью его детей и оказывается более могущественной, чем его помощница Афина.[70]

В дочерях Кадма просматривается образ древней богини-коровы Афродиты, и в них проявляется ужасная мифологическая сила Матери Богини. Одной из его дочерей является Семела, мать Диониса. Даже несмотря на то, что как смертная любовница Зевса, она погибает в его молнии, она остается богиней, родившей бога. Его вторая дочь — Ино. В приступе безумия она бросается в море вместе со своим сыном Милекертом. Милекерт относится к циклу обреченных сыновей-любовников, их убивают и оплакивают, им поклоняются посредством оргиастических обрядов. Его третьей дочерью является Агава, мать Пентея; она также страшная мать, ибо в безумии оргии убивает и разрывает на куски своего сына и, торжествуя, уносит его окровавленную голову. Сам Пентей становится Дионисом-Загреем, расчлененным богом, которому он пытался противиться. Четвертая дочь — Автоноя, мать Актеона, юного охотника, который нечаянно увидел девственную Артемиду в ее наготе и, охваченный ужасом, бежал от нее в образе оленя, только для того чтобы быть разорванным на куски своими собственными гончими. Снова превращение в животное, расчленение и смерть. Девственная Артемида, богиня лесов, является до-греческой формой Страшной Матери богини, так же, как и Артемида Эфеса, Беотии и т. д.

Таковы дочери Кадма, во всех них мы видим страшное влияние грозной Афродиты. Единственный сын Кадма — Полидор, его внук — Лаий и правнук Эдип. И даже в том, что касается внука, — отношения мать-сын приводят к катастрофе. Но только в его случае эта роковая связь между Великой Матерью и сыном-любовником, наконец, разрывается.

Европа и Кадм образуют один приток мифологической реки, который берет начало в Ливии (Ио) и достигает Греции через Финикию. Другой приток, также начинающийся в Ливии, ведет к Данаидам и Аргосу. Аргос, важная часть Критской культуры в Греции, («вязан в легенде с Данаем, основателем культа Аполлона Ликейс-кого. Согласно Геродоту,[71] его дочери, Данаиды, принесли в Грецию из Египта праздник Деметры — Тесмофорию. Тесмофория и ее мистерии — это празднество плодородия. Их центральной деталью была яма, представлявшая лоно Матери Земли. В эту яму-лоно бросали подношения, а именно: сосновые шишки, фаллосы дерева-сына и живых свиней, являвшихся потомством беременной Матери Земли свиноматки. В яме кишели змеи, постоянные спутники Великой Матери. Они всегда ассоциировались с горгоновым лоном. Затем зловонные останки свиней поднимали наверх и, согласно вековым обрядам плодородия, торжественно разрывали на куски и разбрасывали по полям.

Бахофен убедительно показал, что Данаиды в связи с тем, что они убивали женихов, навязанных им силой, относятся к сфере «эмансипированной» матери-девственницы. Лишь только Гиперменестра, вопреки их взаимному соглашению, не убила своего мужа, и с ней любовные взаимоотношения в мифологии становятся вопросом личного решения. Соответственно, она становится первой в ряду матерей таких героев, как Персей и Геракл. Эти герои ниспровергают отрицательную власть Великой Богини и основывают мужскую культуру. Они оба относятся к типу героев — сыновей богов-мужчин. В дальнейшем им оказывала помощь Афина. Миф о Персее — это миф о герое, победившем символ матриархального господства в образе Ливийской Горгоны, как позднее Тесей в случае с Минотавром.

Так, в потомках Ио, хотя не только в этой ветви мифологии, конфликт между матриархальным и патриархальным миром представлен как эпическая история и персонализирован как семейная история в Греческих мифах о героях. Несомненно, научное исследование истории и религии сегодня было удовлетворено уменьшением количества этнологических группирований; но с психологической точки зрения, которую интересует развитие человеческого сознания, смена стадии Великой Матери и ее сына-любовника новой мифологической стадией является не случайным историческим, а неизбежным психологическим событием. Соотнести новую стадию-с определенной расой или национальной группой невозможно, как; это видно сегодня. Ибо бок о бок с преодолением архетипа матери, в греко-индо-германской культуре стоит его не менее полное соответствие в древнееврейско-семитской.

Покорение архетипа матери занимает свое надлежащее место мифе о герое, и позднее мы это обсудим. Сейчас же мы должны более внимательно рассмотреть стадию Великой Матери и ее господства над сыном-любовником.

Мифологическая и историческая связь между крито-эгейской областью и Грецией очевидна и в других фигурах греческого мифа. Страшная богиня Геката является матерью пожирающей людей Эмпусы и ламий, которые сосали кровь юношей и поедали их плоть; Но эта трехтелая, уроборическая Геката, владычица трех царств) неба, земли и подземного мира — является учителем искусства магии и разрушения Кирки и Медеи. Ей приписывают способность заколдовывать и превращать людей в животных и насылать безумие, дар, который присущ ей, как и всем богиням луны. В Элевсине мистерии Великой Матери праздновались женщинами довольно мирно, но в культе Диониса это происходило кровавым образом; а оргиастическое раздирание на части быка или козла с поеданием окровавленных кусков как символический акт оплодотворения простирается от Осириса к Дионису-Загрею и Орфею, Пентею и Актеону. Как гласит орфическое присловие: «Жертва должна быть разорвана на куски и съедена».[72]

Мать-богиня является владычицей диких зверей, выступает ли она как Таврополос, вступающая в схватку с быками и душащая змей, птиц и львов, на Крите и в Малой Азии, или как Кирка, которая порабощает людей, превращенных ею в животных.

То, что поклонение Земле и Богине Смерти часто связано с болотистыми районами, Бахофен интерпретировал как символ существования во влажных условиях, в которых, уроборически говоря, живет дракон, пожирающий ее потомство сразу же, как только она производит его. Война, бичевание, кровавые подношения и охота являются лишь более мягкими формами поклонения ей. Великая Мать такого типа не обнаруживается лишь в доисторические времена. Она господствует в элевсинских мистериях более позднего времени, и Эврипид еще знает Деметру как гневную богиню, разъезжающую в колеснице, запряженной львами, под аккомпанемент вакхических трещоток, барабанов, цимбал и флейт. Она достаточно мрачна, чтобы стоять очень близко к Азиатской Артемиде и Кибеле, а также к египетским богиням. В Спарте Артемида Ортия требовала человеческих жертвоприношений и порки мальчиков; человеческие жертвоприношения требовались также для Таврической Артемиды; а в честь Эфесской Артемиды женщины устраивали ночные танцы, во время которых вымазывали лица грязью.

Никаким «варварским» богиням здесь не поклоняются с «чувственными» и «азиатскими» обычаями; все эти вещи являются просто глубоко залегающим пластом поклонения Великой Матери. Она богиня любви, обладающая властью над плодородием земли, людьми, скотом и урожаями; она также осуществляет контроль над всеми Рождениями и таким образом является в одно и то же время богиней судьбы, мудрости, смерти и подземного мира. Повсюду ее обряды безумны и оргиастичны; как владычица диких зверей она правит всеми существами мужского пола, которые в образе быка и льва поддерживают ее трон на высоте.

Существует множество изображений этих богинь, демонстрирующих свои половые органы в ритуальном эксгибиционизме,[73] как в Индии, так и в Ханаане, как, например, изображения Египетской Исиды или Деметры и Баубо греков. Обнаженная богиня, «томно лежащая на земле и отдавшаяся любви» — ранний вариант Великой Матери, но в уродливых женщинах-идолах времен неолита можно видеть еще более ранние ее варианты. Ее атрибутом является свинья, очень плодовитое животное; и на ней, или на корзине — символ женщины, как и рог изобилия — богиня сидит, широко расставив ноги, даже в великой Элевсийской мистерии. [74]

Свинья в качестве примитивного знака Великой Матери встречается не только как символ плодородия, на очень ранней стадии ее можно встретить также в виде космической проекции:

«Еретическое изображение небесной женщины в виде свиньи, в пасть которой заходят дети-звезды, подобно тому, как свинья поедает свое потомство, можно найти в очень раннем, в лингивистическом отношении, драматическом тексте, сохранившемся в ложной гробнице Сети 1 в храме Осириса в Абидосе».[75]

Исида, подобно Нут, как и Коче Когти (небесная дева),[76] появляется как «белая свинья»,[77] а голова старого бога Сета интерпретируется как голова свиньи.[78] В Трое Шлиманн нашел фигуру свиньи, усыпанную звездами,[79]очевидно, представляющую небесную женщину как свинью, культ свиньи как матери-богини оставил после себя многочисленные следы.

Наверное, самой примитивной и самой древней из связанных со свиньей ассоциаций является таковая с женскими половыми органами, которые даже на греческом и на латыни назывались «свинья», хотя эту ассоциацию можно проследить еще дальше, к примитивному названию раковины каури.[80]

Образ Исиды, сидящей с широко расставленными ногами на свинье, продолжает линию через Крит и Малую Азию к Греции. Говоря; о Крите, где свинья вскормила Царя Миноса, Фарнелл говорит:

«Критяне считают это животное священным и не едят его мяса; а мужчины Пресса отправляют тайные обряды со свиньей, делая ее первым подношением жертвоприношения».[81]

То, что сирийцы Гиераноля во времена Луциана могли дискутировать о священности или несвященности свиньи, является просто признаком невежества и упадничества. Ее священность подтверждается не только барельефом матери-свиньи, обнаруженным в Библе [82] и, вероятно, относящимся к культу Адониса, но даже в большей мере финикийским обычаем не употреблять в пищу свинину и приносить в жертву свиней в годовщину смерти Адониса. Фрезер[83] продемонстрировал идентичность Аттиса, Адониса и Осириса и их отождествление со свиньей. Повсюду, где принятие в пищу свинины запрещено, а свинья считается нечистым животным, мы можем быть уверены в ее первоначально священном характере. Ассоциация свиней с плодородием и сексуальным символизмом сохранилась и по сегодняшний день там, где сексуальные вопросы все еще отрицательно описываются как «свинство».

Керени привлек внимание к связи свиньи как «маточного животного» земли с Деметрой и Элевсином.[84]

Однако интерес автора исключительно к греческой мифологии не позволяет ему достаточно ясно выделить архетипический характер этого явления. Важно вспомнить, что, когда Элевсину разрешили чеканить свою собственную монету, в качестве символа мистерий была выбрана свинья.[85]

Большой праздник Афродиты в Аргосе, когда женщины наряжались мужчинами, а мужчины надевали фату, называлось «Истерия» в честь связанных с ним жертвоприношений свиней.

«Во время празднований этих годовщин жрицы Афродиты доводили себя до состояния дикого исступления, и термин Истерия стал отождествляться с состоянием эмоционального расстройства, которое ассоциировалось с такими оргиями… Слово Истерия употреблялось в том же смысле, что и Афродизия, то есть как синоним праздников этой богини».[86]

Мы можем также упомянуть, что именно Афродита в ее первоначальной сущности Великой Матери насылает «Манию Афродизии». (афродизиак – средство усиливающее половое чувство)

Это не только подчеркивает связь архетипа Великой Богини с сексуальностью и «истерией», но еще более важно то, что гермафродитное празднество с его взаимообменом полами и одеждой называлось «Гибристика». Отречение патриархальной Греции от гибридного, уроборического состояния выражено в этом названии, которое, как предполагается, происходит от одного корня со словом гибрис («разврат», «безобразие»).

Таким образом, свинья символизирует женщину, плодоносное и восприимчивое лоно. Как «маточное животное» она относится к земле, зияющей яме, которая во время Тесмофории оплодотворяется через жертвоприношение свиньи.

К символам пожирающей бездны мы должны отнести лоно в его угрожающем аспекте, сверхъестественные головы Горгоны и Медузы, женщину с бородой и фаллосом и паука, пожирающего мужчин. Открытое лоно является пожирающим символом уроборической матери, особенно когда оно связано с фаллическими символами. Скрежечущая пасть Медузы с кабаньими клыками совершенно отчетливо выдает эти черты, в то время как выступающий язык очевидно связан с фаллосом. Кусающее — то есть, кастрирующее — лоно представляется челюстями ада, а змеи, извивающиеся вокруг головы Медузы, являются не личностной составной частью — лобковыми волосками — а агрессивными фаллическими элементами, характеризующими пугающий аспект уроборического лона.86а

К этой группе символов можно отнести паука, не только потому, что самка пожирает самца после совокупления, но также потому, что он в целом символизирует женщину, которая расставляет сети на неосмотрительного мужчину.

Этот опасный аспект значительно усиливается элементом плетения, как в случае Богинь Судьбы, вьющих нить жизни, или Норны, плетущей паутину мира, в которую попадает каждый мужчина, рожденный женщиной. И наконец мы приходим к покрывалу Майя, которое и мужчины и женщины считают «иллюзией», засасывающей пустотой, ящиком Пандоры.

Повсюду, где пагубный характер Великой Матери превосходит ее положительную и созидательную сторону или равен ей, и везде, где ее разрушительная сторона — фаллический элемент — появляется вместе с ее плодородным лоном, на заднем плане все еще действует уроборос. Во всех этих случаях юношеская стадия Эго еще не пройдена, и Эго еще не отвоевало независимости от бессознательного.

Отношения между сыном-любовником и Великой Матерью
В отношениях юного любовника к Великой Матери мы можем различить несколько стадий.

Самая ранняя из них отмечена естественной покорностью судьбе,. силе матери или уробороса. На этой стадии страдания и горе остаются анонимными; юные, подобные цветам, боги растительности, обреченные на смерть, все еще слишком близки к стадии приносимого в жертву ребенка. Этой стадии свойственна благочестивая надежда природного создания на то, что он, подобно природе, возродится через Великую Мать, благодаря всей полноте ее милости, без всякого участия или заслуги с его стороны. Это стадия полного бессилия перед лицом уроборической матери и ошеломляющей силы судьбы, как мы до сих пор находим это в греческой трагедии и особенно в фигуре Эдипа. Мужественность и сознание пока еще не завоевали независимости, а уроборический инцест уступил место матриархальному инцесту юности. Смертельный экстаз полового инцеста симптоматичен для юношеского Эго, еще недостаточно сильного, чтобы противостоять силам, символизируемым Великой Матерью.

Переход к следующей стадии осуществляется «борцами». Их страх перед Великой Матерью является первым признаком центре-версии, формирования «я» и стабильности Эго. Этот страх выражается в различных формах бегства и сопротивления. Первичным символом бегства, все еще выражающим полное превосходство Великой Матери, является самокастрация и самоубийство (Аттис, Эшмун, Бата и т. д.). Здесь позиция неповиновения, отказ любить все равно приводит именно к тому, чего хочет Ужасная Мать, а именно к жертве фаллоса, хотя эта жертва делается в отрицательном смысле. Юноши, которые в ужасе и безумии бегут от требований Великой Матери, в акте самокастрации выдают свою постоянную фиксацию на центральном символе культа Великой Матери, фаллосе; и они предподносят его ей, хотя и с возражениями сознания и протестом Эго.

Неприязнь к Великой Матери, как выражение центроверсии, можно ясно видеть в образах Нарцисса, Пентея и Ипполита. Все трое противятся пламенной любви великих богинь и наказываются ими или их представителями. В случае Нарцисса, который отвергает любовь, а затем роковым образом влюбляется до безумия в свое собственное отражение, поворот к самому себе и прочь от всепоглощающего объекта с его настоятельными требованиями достаточно очевиден. Но выдвинуть эту акцентуацию и любовь к своему собственному телу на исключительно видное место — недостаточно. На этой стадии существенной и непременной чертой является стремление Эго-сознания, которое начинает осознавать себя, стремление всего самосознания, всего размышления видеть себя как в зеркале. Формирование «я» и осознание «я» начинаются по-настоящему, когда человеческое сознание развивается в самосознание. Самоанализ характерен для пубертатной фазы человечества, так же, как и для пубертатного периода индивида. Это — необходимая стадия человеческого знания, и только тенденция к задержке на этой стадии имеет фатальные последствия. Разрыв фиксации на Великой Матери посредством интроспекции является символом не аутоэротизма, а центроверсии.

Нимфы, которые тщетно преследуют Нарцисса своей любовью, являются просто олицетворением обольщающих сил, и сопротивление им равнозначно сопротивлению Великой Матери. Значение фрагментации архетипов для развития сознания мы рассмотрим в другом месте. В греческих мифах мы можем видеть, как происходит эта фрагментация. Ужасный аспект Великой Матери почти полностью подавляется, и за чарующим образом Афродиты можно уловить лишь его проблески. И сама Афродита уже больше не выступает в своем надличностном величии; она раскололась и воплотилась в образы нимф, сирен, водяных фей и дриад, или же она выступает как мать, мачеха или любимая, как Елена или Федра.

Это не значит, что в истории религии этот процесс всегда является абсолютно четким. Нашей исходной точкой является архетип и его отношение к сознанию. Однако хронологически нимфы — то есть частичные аспекты архетипа — могут с такой же легкостью появиться до исторического поклонения архетипу матери, как и после. Структурно они остаются частичными аспектами архетипа и являются его психическими фрагментами, даже несмотря на то, что историк может указать на культ нимф, предшествующий культу Великой Матери. В коллективном бессознательном все архетипы одновременны и существуют бок о бок. Только лишь с развитием сознания мы приходим к определенной иерархии в рамках самого коллективного бессознательного. (См. Часть II)

Нарцисс, обольщенный своим собственным отражением, в действительности является жертвой Афродиты, Великой Матери. Он уступает ее роковому закону. Система его Эго раздавливается исходящей от нее ужасной инстинктивной силой любви. То, что она заимствует его отражение, чтобы обольстить его, делает ее только еще более вероломной.

Пентей — еще один из этих «борцов», которые не могут успешно осуществить героический акт освобождения. Хотя его усилия направлены против Диониса, судьба, определенная ему за его грехи, показывает, что его истинным врагом является Великая Мать. Тесная связь Диониса с оргиастическим поклонением Великой Материи с ее сыновьями-любовниками, Осирисом, Адонисом, Таммузом и т.д. хорошо известна. Мы не можем здесь останавливаться на двойственном образе Семелы, матери Диониса, но Бахофен говорит о взаимосвязи Диониса с Великой Матерью, и современные исследования подтверждают его точку зрения в этом:

«Дионису поклонялись в Дельфах как младенцу или купидону в корзине для просеивания зерна. Его культ — это хтонический культ с богиней луны Семелой в качестве Матери Земли. Так как он родился во Фракии и обосновался в Малой Азии, где влился в культ Magna Mater, то возможно… что широко распространенный исконный культ, относящийся к первоначальной до-греческой культуре, продолжил в нем свое существование».[87]

Героический Царь Пентей, так гордящийся своим здравомыслием, пытается с помощью своей матери, ближайшей родственницы Диониса, противиться оргиям, но ими обоими овладевает дионисово безумие. Ему достается судьба всех жертв Великой Матери: охваченный безумием он облачается в женскую одежду и присоединяется к оргиям, после чего его мать в сумасшедшем бреду принимает его за льва и разрывает на куски. Затем она, торжествуя, уносит его окрававленную голову домой — напоминание о первоначальном акте кастрации, который сопровождал расчленение трупа. Таким образом его мать, вопреки велению ее сознательного разума, превращается в Великую Мать, в то время как ее сын, несмотря на сопротивление, оказываемое его Эго , становится ее сыном-любовником. Безумие, переодевание в женскую одежду, а затем превращение в животное, расчленение и кастрация — здесь вся архетипическая судьба; Пентей, прячась на верхушке сосны, становится Дионисом-Аттисом, а его мать — Magna Mater*.

Образ Ипполита занимает место рядом с образами Пентея и Нарцисса. Из-за любви к Артемиде, из-за целомудрия и любви к самому себе, он, пренебрегая любовью своей мачехи Федры, пренебрегает Афродитой. По велению его отца и при участии бога Посейдона его постигла смерть, когда собственные кони волоком протащили его по земле.

Мы не можем здесь остановиться на более глубоком конфликте, бушующем в Ипполите, между любовью к своей матери, царице Амазонок, и к своей мачехе, сестре Ариадны, этот конфликт объясняет его сопротивление Федре и его преданность Артемиде. Мы только представим краткий анализ мифа в том, что касается нашей темы. В связи со вторичной персонализацией миф, представленный Еврипидом в виде драмы, превратился в личностную судьбу с наложением деталей личного характера. Но все же он остался достаточно понятным, чтобы его можно было проследить обратно к его истокам.

Отвергнутая Афродита и отвергнутая мачеха идут рука об руку. Они представляют влюбленную Великую Мать, которая преследует сына и убивает его, когда он оказывает сопротивление. Ипполит привязан к девственнице Артемиде — не к первоначальной матери-девственнице, а к Артемиде как к духовному образу, как к «подруге», которая напоминает Афину.

Сам Ипполит находится на стадии решающего сопротивления Великой Матери. Он уже осознает себя молодым мужчиной, борющимся за самостоятельность и независимость. Это ясно видно из того, что он отвергает заигрывания Великой Матери и ее фаллическую, оргиастичную сексуальность. Однако его «целомудрие» означает намного большее, чем неприятие секса; оно выражает приход к сознанию «высшей» мужественности, в противоположность «низшей» фаллической разновидности. На субъективном уровне — это сознательное осознание «солнечной» мужественности. Бахофен противопоставляет ее «хтонической» мужественности. Эта высшая мужественность связана со светом, солнцем, взором и сознанием.

Любовь Ипполита к Артемиде и к целомудрию природы отрицательно характеризуется его отцом как «добродетельная гордыня» и » самообожание «.[88]

То, что Ипполит относится к тому, что мы назвали бы юношеским обществом, находится в полном соответствии с этими характеристиками. Позднее мы остановимся на упрочении мужского принципа посредством мужской дружбы, а также на значении «духовной» сестры для развития мужского сознания. Однако в случае Ипполита неповиновение юноши заканчивается трагедией. В персоналистической интерпретации это означает, что Афродита отомстила за себя; клеветническим обвинениям отверженной им мачехи верит его отец Тесей; она убивает себя, а отец проклинает своего сына. Автоматически Посейдон должен выполнить данное Тесею обещание и удовлетворить его желание, убив Ипполита. Это довольно бессмысленная история происков Афродиты, ничуть не трагическая с нашей точки зрения, имеет совершенно иное содержание, если ее интерпретировать психологически.

Ипполит так же не может сохранять свою позицию неповиновения, как Эдип не может выстоять против героического инцеста со своей матерью. Сила Великой Матери, безумие любви, насылаемое Афродитой, сильнее, чем сопротивление его сознательного Эго . Его волокут собственные лошади — то есть, он падает жертвой мира инстинктов, покорением которых он так гордился. Лошади — что достаточно характерно, представленные кобылами — исполняют беспощадную волю Афродиты. Когда знаешь, каким образом Великая Мать вершит свое мщение в мифах, то эта история предстает в соответствующем обрамлении. Самоувечье и самоубийство Аттиса, Эшмун и Баты; Нарцисс, умирающий от самовлюбленности; Актеон, подобно множеству других юношей, превращенный в зверя и разорванный на куски — все это по своей сути одно и то же. И будь то Антон, сгорающий в огне своей собственной страсти, или Дафнис, томящийся неутолимым желанием, потому что не любит девушку, посланную ему Афродитой; интерпретируем ли мы смерть Ипполита, которого понесли его собственные лошади, как безумие, любовь или возмездие — в любом случае центральным фактом является месть Великой Матери, подавление Эго скрытыми силами.

Характерно также, что Посейдон, даже если лишь косвенно, является орудием в руках Афродиты, за очарованием которой скрывается Ужасная Мать. Именно Посейдон посылает из моря страшного быка, который до безумия пугает лошадей Ипполита, и те волокут своего хозяина к смерти. Снова мы встречаемся с фаллической фигурой Сотрясателя Земли и владыки пучины, компаньона Великой Матери. Афродита ищет возмездия, потому что Ипполит в растущей гордости Эго-сознания «презирает» ее и провозглашает ее «нижайшей среди божественных».[89]

Мы уже встречали такую ситуацию в нареканиях Гильгамеша по отношению к Иштар. Но в противоположность фигуре Ипполита — весьма отрицательного героя — Гильгамеш с его более сильно развитой мужественностью является настоящем героем. Поддерживаемый своим другом Энкиду, он ведет жизнь героя, совершенно независимую от Великой Матери, в то время как Ипполит остается бессознательно связанным с ней, хотя открыто не повинуется ей и отвергает ее своим сознательным разумом.

Борющемуся за самосознание юноше теперь приходится иметь собственную судьбу, в той мере, в какой он является индивидом, и Для него Великая Мать становится неверной и несущей смерть. Она выбирает для своей любви одного юношу за другим, чтобы потом уничтожить. Таким образом, она становится «шлюхой». Священная проститутка — которой в действительности является Великая Мать как сосуд плодородия — приобретает отрицательный характер непостоянной шлюхи и разрушительницы. С этим начинается великая переоценка женского принципа, после чего его превращение в отрицательный принцип в патриархальных религиях Запада доводится до предела. Рост самосознания и укрепление мужественности отодвигают образ Великой Матери на задний план; патриархальное общество раскалывает его, и в сознании сохраняется только картина доброй Матери, ее ужасный аспект переносится в бессознательное.[90]

В результате этого разделения убийцей является уже не Великая Мать, а враждебное животное, например, вепрь или медведь, со стоящей рядом фигурой скорбящей доброй матери. Бахофен [91] показал, что медведь является символом матери и подчеркнул его тождественность с Кибелой. Сегодня мы знаем, что медведь как символ матери относится к общей группе архетипов и встречается в равной мере как в Европе, так и в Азии.[92]

Бахофен также показал, что последующая замена медведя львом совпадает с вытеснением культа матери культом отца.[93]

Этот круг замыкается свидетельством Винклера о том, что в астрологии бог солнца располагается в созвездии Большой Медведицы, также называемым созвездием Вепря.[94]

Так как астрологические образы являются проекциями психических образов, то мы находим здесь те же связи, что и в мифологии. Таким образом, в дальнейшем развитии фигура Великой Матери расщепляется на отрицательную половину, представляемую в виде животного, и положительную половину, имеющую человеческую форму.

Как Аттиса, так и критского Зевса убивает вепрь, что является вариацией темы кастрации, а также связано с запретом принятия в пищу свинины в культе Аттиса и с фигурой Великой Матери в образе свиньи. Отцовское значение вепря как мстителя, посланного ревнивым богом-отцом является более поздним. На этой стадии юного бога, обреченного на смерть, отец не играет никакой роли. На самом деле божественный юноша, не осознавая этого, является отцом самому себе, только в иной форме; другого прародителя отца, кроме самого сына, пока еще нет. Господство материнского уробороса характеризуется фактом, что «мужские» черты, позднее приписываемые отцу, все еще остаются интегральной частью уроборической сущности Великой Матери. Здесь можно упомянуть один единственный зуб сестер Грай и другие явно мужские элементы, связанные с Богинями Судьбы, колдуньями и ведьмами. Она это и свинья которая поросится, и кабан, который убивает, точно также, как борода и фаллос являются частями ее гермафродитной сущности.

Появление убийцы мужского пола в цикле мифов о Великой Матери является эволюционным шагом вперед, ибо оно означает, что сын обрел большую степень независимости. В самом начале вепрь является частью уробороса, но в конце он становится частью самого сына. Тогда вепрь является эквивалентом самоуничтожения, представляемого мифом как самокастрация. Самец-убийца пока еще не имеет отцовского характера; он представляет собой только символ деструктивной склонности, которая в акте самопожертвования оборачивается против самой себя. Это раздвоение можно видеть в теме враждующих братьев-близнецов, архетипе разделения «я». Фрезер и Джеремиас[95] оба вполне обосновано доказали, что герой и убивающий его зверь очень часто тождественны, хотя авторы не дают объяснения этому факту.

Тема враждующих братьев-близнецов относится к символизму Великой Матери. Она появляется, когда мужчина приходит к самосознанию, разделив себя на два противоположных элемента, один — деструктивный, другой — созидательный.

Стадия борцов отмечает отделение сознательного Эго от бессознательного, но Эго еще недостаточно устойчиво, чтобы следовать дальше к разделению Первых Родителей и к победной борьбе героя. Как мы подчеркивали, центроверсия проявляется вначале отрицательно, под личиной страха, бегства, вызова и сопротивления. Эта отрицательная позиция Эго, однако, еще не направлена против объекта, Великой Матери, как в случае героя, а обращается против самого Эго, в самоуничтожении, самоувечьи и самоубийстве.

В мифе о Нарциссе Эго, пытающееся побороть силу бессознательного посредством интроспекции, уступает губительной любви к самому себе. Его самоубийство утоплением символизирует растворение Эго-сознания , и то же самое повторяется в настоящее время в самоубийствах таких молодых людей, как Вейнингер и Сейдель. Книга Сейделя Bewusstsein als Verhangnis и работа Вейнингера несут на себе четкий отпечаток того, что они были написаны поклонниками Великой Матери. Они роковым образом очарованы ею, и Даже в предпринятом бесполезном сопротивлении свершают свою архетипную судьбу.95а

Архетипическая ситуация борющегося и сопротивляющегося любовника играет важную роль в психологии самоубийства у современных невротиков, архетипическими представителями которых являются мифологические борцы, а также имеет свое законное место в психологии пубертатного периода. Для этой ситуации характерны отрицание, самопожертвование, вселенская Скорбь обострившиеся этот период наклонности к самоубийству, а кроме того и очарование одновременно заманчивое и опасное — которое исходит от женщины. Конец. периода возмужания отмечается успешнай-борьбой героя, о чем свидетельствуют обряды инициации. Юноши, умирающие от» своих собственных рук в период полового созревания, представляют всех тех кто не выдержал опасностей этой борьбы, кто не может добиться своего и погибает в ходе испытаний инициации, которые проходят, как и всегда, только в бессознательном. Их самопожертвование и трагическое внутреннее раздвоение тем не менее, являются героическими. Борцов можно описать как обреченных героев. Самец-убийца, стоящий за деструктивной тенденцией, все еще является инструментом Великой матери. хотя Эго не знает этого и вепрь, который убивает Адониса, является, так сказать, обретшим независимость клыком горгоны, но не смотря на все это, Эго, хотя и убивает само себя, является более активным, более Независимым и индивидуальным, чем печальное смирение меланхолического любовника.

В отделении мужского антагониста от объединяющего в себе мужское и женское уробороса и в расщеплении Великой Матери на хорошую мать и ее деструктивного супруга-мужчину мы уже можем различить определенную дифференциацию сознания и разрушение архетипа. Это отделение и последующее появление конфликта между братьями-близнецами отмечает важную стадию на пути к окончательному разложению уробороса, разделению Прародителей Мира и консолидации Эго-сознания.

Давайте снова рассмотрим изначальные, мифологические образы, отражающие это событие. Точно также как тема близнецов является определяющим фактором в египетском мифе об Осирисе и Сете и играет решающую роль в ханаанской мифологии, где она проявляется как борьба между Баалом и Мот, Решеф и Шалман — такой же мы находим ее, с персоналистическими вариациями, в Библейской истории об Иакове и Исаве и в Еврейских легендах.

Интересно отметить, что действительно существует пиктографическое представление этой группы символов, на которое обращает внимание Олбрайт:

«На культовой стойке примерно двенадцатого века до н. э. из Бет-Шан [Палестина] видна замечательная рельефная картина: обнаженная богиня, сидящая с расставленными ногами, чтобы продемонстрировать свой пол, держит в руках двух голубей; под ней расположены два бога-мужчины со сцепленными в борьбе (?) руками и с голубем у ног одного из них; снизу к ним ползет змея, а сбоку приближается лев».[96]

Борьба между змеей и львом – борьба жизни со смертью — сохранилась также и в намного более позднем митраизме с тем же самым значением. Эта религия, будучи патриархальной, привнесла некоторые вариации; но в культовых изображениях жертвоприношений быка мы находим под быком тех же двух животных, змею и льва, символизирующих ночь и день, небо и землю, а по бокам расположены представители жизни и смерти, два юноши, один с поднятым факелом, а другой — с опущенным. Лоно Великой Матери, первоначально вмещавшее противоположности, представлено здесь только в символической форме, как большая чаша для вина, гарант возрождения, и к ней спешат два животных, Мужская религия, подобная митраизму, уже больше не терпит прямого представления женского божества.

К сожалению, в настоящем контексте мы не можем показать, что и сегодня архетипы остаются все такими же могущественными силами бессознательного, какими они всегда были в проекциях мифологии. Нам хотелось бы только отметить, что изначальный образ из Бетшан бессознательно возникает в работе современного автора, Роберта Льюиса Стивенсона, где он сохраняет то значение, которое имел и тысячи лет тому назад. В повести Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда, которая в современной персоналистической форме излагает историю мифологической борьбы между братьями-близнецами Сетом и Осирисом,[97] герой Стивенсона, доктор Джекиль делает следующую запись в дневнике. Этот отрывок формулирует тему всего произведения:

Это немыслимое объединение в одну двух столь различных линий, эта непрерывная борьба двух враждующих близнецов в истерзанной утробе сознания[98] были извечным проклятием человечества. Но как же их разъединить?»

Современное понимание этой психологической проблемы предоставляет психоанализ Фрейда, постулировавший противостояние инстинкта жизни и инстинкта смерти в бессознательном. Эта проблема также вновь появляется в качестве принципа противоположностей в аналитической психологии Юнга. Таким образом, здесь мы имеем один и тот же психический архетип — братьев-близнецов, сцепившихся в смертельной борьбе в лоне Великой Матери — в виде мифа, пиктографического изображения, темы повести и психологической концепции.

Мы обобщим значение этой проблемы для развития мужественности, когда подойдем к рассмотрению различия между «Ужасным Мужчиной» и «Ужасным Отцом».[99]

Здесь мы можем только сказать, что из-за противостояния мужчины теперь уже не превосходящей силе Великой Матери, а другому мужчине, врагу, развивается конфликтная ситуация, где впервые возникает возможность самозащиты.

Это психологическое развитие соответствует изменению в первоначальном ритуале плодородия, который составляет подоплеку этих мифов. [100]

Вначале юного царя плодородия убивали, его труп разрезали, куски разбрасывали по полям, а фаллос мумифицировали как гарантию урожая следующего года. Приносилась ли одновременно в жертву представительница Матери Земли — сомнительно, но вначале, вероятно, было так. Однако с увеличением власти матери богини ее представительница, Царица Земли, оставалась в живых, чтобы праздновать свой ежегодный брак с юным царем. Позднее на смену жертвоприношению, по-видимому, пришел поединок. Царь года укрепил свои позиции, и ему было дозволено защищать свою жизнь в поединке со следующим претендентом. Если он терпел поражение, то его приносили в жертву как старый год; если одерживал победу, то вместо него умирал его противник. Еще позднее, когда матриархат сменился париархатом, ежегодно или через установленные промежутки времени праздновался обряд обновления, и царя оставляли в живых, потому что искупительные человеческие или животные жертвоприношения во время праздника, который назывался в Египте «Поднятием священного джеда», делали его смерть ненужной. Таким образом, это развитие идет параллельно с развитием, которое первоначально касалось Богини-Царицы.

Мы увидим финальную стадию борьбы между Эго-сознанием и бессознательным, когда в более поздней фазе развития женщина будет сведена патриархатом к простому сосуду, а мужчина, воспроизводя себя, станет действующей силой своего собственного возрождения.

Однако во время переходной стадии, регенеративная сила, созидательная магия матери продолжает существовать бок о бок с мужским принципом. Она делает целое и новое, объединяет разрозненные части, дает новую форму и новую жизнь тленному и ведет за пределы смерти. Но ядро мужской личности остается незатронутым регенеративной силой матери. Оно не погибает, будто бы предвидя возрождение. Как будто бы какой-то остаток, такой как «маленькая косточка Луз»[101] из Еврейской легенды, не может быть уничтожен смертью и содержит в себе силу, необходимую для своего собственного воскрешения. В противоположность смертоносному уроборическому инцесту, где зародышевое Эго растворяется как соль в воде, окрепшее Эго пускается в жизнь после смерти. И, хотя эта жизнь дарована матерью, в то же время она загадочно обусловлена остаточным ядром Эго. Как гласит один из гимнов Ригведы:

«Войди в землю, в мать,

В широкую, просторную, самую священную землю!

Мягка, как шерсть, земля для сведущих.

Да защитит она тебя на следующем этапе пути.

Выгни свою широкую спину, не дави вниз,

Откройся с легкостью, впусти его свободно;

Как мать сына подолом платья своего

Накрой его, О земля».[102]

Смерть — это не конец, а переход. Это — период нахождения под паром, а также убежище, предоставленное матерью. Умирающее Эго не ликует, когда находит себя «обратно» в матери, а не в бытии; оно простирает свою волю к жизни за рамки смерти и переходит через нее к следующему этапу пути, в новое.

Однако это развитие, когда смерть не является предопределенным концом, а смертность индивида — единственным аспектом жизни, происходит уже не в прежних условиях, то есть не в отношениях юного любовника с Великой Матерью. Мужской принцип теперь Достаточно силен, чтобы достичь осознания себя. Эго-сознание уже больше не является спутником-сыном материнского уробороса, прикованным ко всемогущему бессознательному, а становится поистине независимым и способным действовать самостоятельно.

И здесь мы приходим к следующей стадии в развитии сознания, а именно, к разделению Прародителей Мира, или к принципу противоположностей .

[1] Это не противоречит утверждению Юнга о том, что у женщины Эго имеет женский характер, а бессознательное — мужской. Часть своей героической борьбы женщина ведет с помощью своего мужского сознания или, на языке аналитической психологии, с помощью «анимуса», но эта борьба для нее не единственная и не окончательная. Однако в отношении возникающей здесь проблемы «матриархального сознания» можно обратиться к моей работе по женской психологии.

[2] Bachofen, Urreligion und antike Symbole, Vol. II, p.309.

[3] Платон, Менексен, 238.

[4] The Cambridge Ancient History, Vol. Of Plates I, p.197.

[5] Nilsson, «Die Griechen», in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch der Reli-gionsgeschichte, Vol. II, p.319.

[6] Там же.

[7] Важные положения нашего исследования дополняет книга Юнга и Кереньи Essays on a Science of Mythology.

[8] Przyluski, «Ursprunge und Entwicklung des Kultes der Mutter-Gottin».

[9] Frazer, The Golden Bough, p.378.

[10] Bachofen, op.cit., Vol. II, pp.356-58.

[11] Там же, с.359.

[12] Kaiser Wilhelm II, Studien zur Gorgo; Childe New Light on the Most Ancient East, PI. XIII c.

[13] Gunkel, Schopfung und Chaos, p.46.

[14] Самым ранним изображением такого праздника плодородия вполне может послужить картина времен неолита в Когуле, Испания (Hoernes, Urgeschichte der bildenden Kunst in Europa, pi. on p. 154 b p.678), на которой изображены девять женщин, танцующих вокруг юноши с эрегированным фаллосом. Число девять, если оно не случайно, еще в большей мере подчеркивает характер плодородия.

[15] Harding, Woman’s Mysteries.

[16] Чтобы избежать неправильного понимания, необходимо раз и навсегда подчеркнуть, что везде, где мы говорим о кастрации, мы имеем в виду символическую кастрацию, а не личностный комплекс кастрации, приобретенный в детстве и имеющий непосредственное отношение к мужским половым органам.

[17] Это мнение господствовало во всем древнем мире и встречается даже на более поздних стадиях развития культуры, например, в еврейских легендах и индусской литературе.

[18] Erman, Die Religion der Agypter, p.33.

[19] Там же, с.77.

[20] Roeder, Urkenden zur Religion des alien Aegypten, p. 143. А. Миф сотворения

[21] Kees, Gotterglaube, p.7.

[22] Erman, op.cit., p.34.

[23] Там же, с.67.

[24] Kees, Gotterglaube, p. 13.

[25] Seligman Egypt and Negro Africa, p.33.

[26] The Golden Bough, p.394.

[27] Pietschrnann, Geschichte der Phonizier.

[28] Albright. From the Stone Age to Christianity.

[29] Характерно, что обряды инициации при наступлении половой зрелости всегда начинаются именно здесь: мужская солидарность помогает уменьшить силу Великой Матери. В женской психологии на этой стадии оргиастический элемент имеет другое значение, но здесь мы не имеем возможности рассмотреть этот вопрос.

[30] Pietschrnann, op.cit., p.233. Хотя другие исследователи (A.Jeremias, Das Alte Testament im Lichte des Alien Orients; F.Jeremias, «Semitische Vol-ker in Volderasien», in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch der Religion-sgeschichte и не связывают это слово с келев, «собака», а предполагают, что это «жрец», однако упоминание о принесении в жертву собак в/ Исайя, 66:3 допускает возможность сравнения жрецов с собаками. ‘

[31] Гильгамеш. Перев. Н. Гумилева. [Цит. по: Ново-Басманная, 19. М.: Художественная литература, 1990. — Прим. ред.]

[32] Moret, The Nile and Egyptian Civilization, p.96.

[33] Там же, с.98.

[34] Kees, Aegypten, p.35.

[35] Erman, Religion, p.80.

[36] Там же, с.77.

[37] Там же. с.85.

[38] Там же, с. 150.

[39] Там же, с. 177.

[40] Budge, The Book of the Dead, Ch.l53a.

[41] Там же, гл.153Ь.

[42] Там же, гл.138.

[43] Budge, British Museum, Guide to the First, Second and Third Egyptian Rooms, p.70.

[44] Budge, The Book of the Dead, p.33.

[45] Там же, с. 135.

[46] Erman, Religion, p.229.

[47] Budge, The Book of the Dead, p.461.

[48] Virolleaud, «Ischtar, Isis, Astarte» and «Anat-Astarte».

[49] Erman, op.cit., p.85.

[50] F/azer, The Golden Bough, Ch.XXVIII.

[51] The Tale of the Two Brothers», in Erman, Literature, p.156.

[52] Для обозначения слова «отвращение» служил знак рыбы. Kees (Goiter Я la Jibe), p. 63

[53] Bin Gorion, Sagen der Juden, Vol.1, «Die Urzeit», p. 325; Scholem, Ein Kapital aus dem Sohar, p. 77; Scheftelowitz, Alt-palastinischer Bauern-glaube.

[54] Иную интерпретацию см. ниже, с.243 и далее.

[55] Archaeology and the Religion of Israel, p. 71.

[56] Там же, р. 77.

[57] Erman, Literature, pp.169 f.

[58] Albright, Stone Age.

[59] Там же, р. 178.

[60] Символизм коровы и теленка обнаруживается в Египте очень рано, например, на знамени 12-го нома, места пребывания Исиды, изображена корова с теленком (Kees, Gotterglaube, p. 76).

[61] Nilsson, in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch, Vol II, p. 297.

[62] Д. Мережковский, Атлантида — Европа. Тайна запада, М.Русская книга, 1992, с. 206, 340.

[63] Glotz, The Aegean Civilization, p.75.

[64] См. ниже, с. 184 и далее.

[65] Picard, «Die Grosse Mutter von Kreta bis Eleusis».

[66] Цитируется Cook, Zeus, Vol. I, p.157, n.3; после него Merezhkovski, op.cit., p.280.

[67] Hausenstein, Die Bildnerei der Etrusker, рис.2, 3.

[68] The Cambridge Ancient History, Vol. of Plates I, 200b.

[69] Frazer, The Golden Bough, Ch.XXIV.

[70] Важный вклад в генеалогическую интерпретацию см. Philippson, «Genea-logie als mythische Form» в Untersuchungen uber den griechischen Mythos.

[71] Книга II.

[72] Д. Мережковский, ibid., с.384.

[73] Picard, «Die Ephesia von Anatolien; а также Pietschmann, Geschichte der Phonizier, p.228.

[74] Picard, «Die Grosse Mutter von Kreta bis Eleusis». В высшей степени вероятно, что мышь, как известно, почитаемая финикийцами, языческими соседями евреев, в связи с высокой интенсивностью ее размножения — качество, которое она разделяет со свиньей, была священным в отношении плодородия животным. Фрезер указывает на отрывок в Исайя (66:17), где говорится, что израильтяне тайно отмечали языческий праздник, на котором ели свиней и мышей. Это упоминание, очевидно, относится к ханаанскому обычаю, связанному с культом Матери Богини. Это подкрепляется тем фактом, что возле руки богини Картадж, признаваемой Великой Матерью, представлены изображения мышей (А. jeremias, указ. соч.). Отрицательная стороны мыши заключается в том, что она является переносчиком бубонной чумы, на что указывается в Илиаде, у Геродота и в Ветхом Завете.

[75] Kees, Gotterglaube, p.42.

[76] Там же, с.6.

[77] Стела Меттерниха, в Roeder, Urkunden, p.90.

[78] Budge and Hall, Introductory Guide to the Egyptian Collections in the British Museum, p. 130.

[79] G.E.Smith, The Evolution of the Dragon, p.216.

[80] Там же.

[81] Cults of the Greek States, Vol.1, p.37.

[82] Renan, Mission de Phenicie, pi.31; Pietschmann, op.cit., p.219n.

[83] Frazer The Golden Bough, p.546.

[84] Kerenyi, «Kore», p.119 (Torchbooks edn.)

[85] Smith, The Evolution of the Dragon, p. 153.

[86] In Hastings, Encyclopaedia of Religion and Ethics, s.v. «Aphrodisia».

86a Ср. с танцевальными масками богини Рангда с острова Бали (Рис.19), «кровожадной, пожирающей детей… колдуньи-вдовы, повелительницы черной магии». Согласно Коврибиасу (Island of Bali, pp.326 ff.), Рангда (что значит «вдова») изображается уродливой старухой, обнаженной, с черными и белыми полосами и с чудовищно обвислыми грудями, окруженными черной шерстью. Ее длинные волосы достигают пят, и сквозь них видны выпученные глаза, кривые клыки и длинный, красный, с огненным кончиком язык маски. «На ней были белые перчатки с огромными когтями, а в правой руке она держала ткань, чтобы закрыть свое ужасное лицо, приближаясь к своим ничего не подозревающим жертвам». Сравните также с Горгоной (Рис.25).

[87] Bernoulli, in Bachofen, Urrereligion, Vol.11, p.74.

[88] Euripides, Hippolytus, V, 1064 and 1080.

[89] Там же, 13.

[90] Разделение Великой Матери на сознательную «добрую» мать и бессознательную «злую» является основным явлением в психологии невроза. В этом случае складывается ситуация, когда невротик сознательно имеет «хорошее отношение» к матери, но в пряничной обители этой любви скрывается ведьма, которая поедает маленьких детей, а в качестве награды обещает им пассивное, безответственное существование без Эго. Психоанализ обнаруживает здесь образ Ужасной Матери, внушающей ужас фигуры, которая с помощью угроз и запугивания ставит запрет на сексуальность. Результатом являются мастурбация, реальная или символическая импотенция, самокастрация, самоубийство и т. д. Не имеет никакого значений, остается ли образ Ужасной Матери бессознательным или проецируется; в любом случае сама мысль о совокуплении, о какой-либо связи с женщиной будет активировать боязнь кастрации.

[91] Urreligion, Vol.1, pp.138 ff. (относительно его «Der Bar in den Religionen des Alterturns», 1863).

[92] Breysig, Die Volker ewiger Urzeit.

[93] Frobenius, Kulturgeschichte Afrikas, pp.85 f.

[94] Winckler, «Himmels- und Weltenbild der Babylonier».

[95] A. Jeremias, Handbuch der altorientalischen Geicteckultur, p.265.

[95](а) Отто Вейнингер родился в Вене в 1880 г., там же застрелился в 1903 г. В его основной работе Пол и характер (Англ, перев., 1906 г.) утверждается о духовной и моральной неполноценности женщин. Подробный рассказ о Вейнингере см. в Abrahamsen, The Mind and Death of a Genius. Работа Альфреда Сейделя Bewusstsein ah Verhangms была опубликована в Бонне в 1927 г., посмертное издание. Сейдель, родившийся в 1895 г., застрелился в 1924 г. — Прим. изд.]

[96] Albright, From the Stone Age to Christianity, p.178.

[97] [Эта же тема встречается в романе Стивенсона Владетель Баллантрэ. -Прим. перев.]

[98] Имеется в виду бессознательное.

[99] См. ниже, с.208 и далее.

[100] Lord Raglan, Jocasts’s Crime, p.122.

[101] [Последняя кость позвоночника (as coccygis), считалась неразрушимой и местонахождением центра воскресения тела. Сравните с крестцом Осириса, который является частью столба джед, ниже, с.248. — Прим.

[102] Гимны ригведы 10.18.45, перевод из Geldner, Vedismus und Brahma-nismus, p.70.

III. РАЗДЕЛЕНИЕ ПРАРОДИТЕЛЕЙ МИРА: ПРИНЦИП ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ

Первоисточником, от которого зародились все вещи, боги и люди, считались Ранги и Папа, небо и земля. Эти двое, все еще слитые, пока еще не разъединенные, пребывали но тьме; и дети, рожденные ими, постоянно думали, в чем же разница между светом и тьмой. Они знали, что существа множились и число их росло, но все же свет никогда не проливался на них, вечно длилась тьма. Вот что говорит об этом древняя каракия: «Тьма была с первого отрезка времени по десятый, по сотый, по тысячный», — то есть очень долго; и каждый из этих отрезков времени считался существом, и каждое называлось По, и именно из-за них существа, которые тогда жили, не знали пока еще яркого мира света, а лишь тьму.

Наконец изнуренные гнетом тьмы существа, порожденные Ранги и Папа, посоветовались меж собою и сказали: «Давайте решим, что нам делать с Ранги и Папа; что будет лучше — их убить или разъединить?» Тогда сказал Туматауенга, самый свирепый из сыновей Ранги и Папа: «Хорошо, давайте убьем их».

Потом молвил Тане-махута, отец лесов, всего того, что населяет леса, и того, что построено из дерева: «Нет, не так. Лучше разъединить их и позволить Ранги стоять над нами, а Папа лежать под нашими ногами. Пусть Ранги станет для нас как чужой, а земля останется близкой нам, как кормящая мать».

Братья согласились на это предложение, за исключением Тавхириматеа, отца ветров и бурь; и он, опасаясь, что его царство будет уничтожено, горевал при мысли, что родители будут разъединены.

В древней каракии есть и такие высказывания: «О По, о По, свет, свет, поиски, искания, в хаосе, в хаосе», — они описывают, как потомки Ранга и Папа искали, как поступить со своими родителями, чтобы люди могли множиться и жить. А выражение: «Множество, продолжительность», — означает множество их мыслей и продолжительность времени их размышлений…

Когда они согласовали свои планы, поднялся Ронго-ма-Тане, бог и отец выращиваемой пищи, чтобы разъединить Ранги и Папа; он боролся, но не разъединил их. Затем поднялся Тангароа, бог рыб и гадов, чтобы разъединить Ранги и Папа; он также боролся, но не разъединил их. Следующим поднялся лаумиа-тики-тики, бог и отец пищи, которую не выращивают, и он боролся, абсолютно безрезультатно. Затем поднялся и боролся Ту-матауенга, бог и отец свирепых созданий, но и он боролся тщетно. затем наконец поднялся и боролся со своими родителями Тане-махута, бог и отец лесов, птиц и насекомых: тщетно всею силою рук своих пытался он разъединить их. Он остановился; он прочно уперся головой в свою мать Папа, землю, а свои ноги он поднял вверх, уперев их в отца своего Ранги, небо; он напряг спину и конечности в могучем усилии. Разъединились теперь Ранги и Папа, и с горестными упреками громко закричали: «За что вы убиваете родителей своих? Зачем свершать такое страшное преступление, убивать нас, разъединять нас, ваших родителей?» Но Тане-махута не останавливался; он не обращал внимания на их крики и стоны; далеко, далеко вниз под себя он оттеснил Папа, землю; далеко, далеко, вверх над собой он оттолкнул Ранги, небо. Поэтому в древности говорили: «Именно сильнейший толчок Тане оторвал небо от земли, так что они разъединились, и появилась тьма, и появился свет».[1]

Этот миф Маори о сотворении содержит все элементы той стадии в эволюции человеческого сознания, которая следует за стадией господства уробороса. Разделение Прародителей Мира, расщепление единства на противоположности, создание неба и земли, верха и низа, дня и ночи, света и тьмы — деяние, являющееся чудовищным преступлением и грехом — все моменты, которые по отдельности встречаются в большом количестве мифов, здесь слиты воедино. Фрезер пишет об этом разделении Прародителей Мира:

«То, что небо и земля первоначально были соединены вместе — широко распространенное убеждение примитивных народов; небо либо прямо лежало на земле, либо было немного приподнято над ней, и между ними не было достаточно места, чтобы люди могли ходить выпрямившись. Там, где такие верования господствуют, нынешнее возвышение неба над землей часто приписывается могуществу какого-нибудь бога или героя, который так толкнул небосвод, что тот взмыл вверх и с тех пор так там и остается».[2]

В другом месте Фрезер интерпретирует кастрацию первичного отца как разделение Прародителей Мира. В этом мы видим обращение.! к первоначальному уроборическому состоянию, когда небо и земля* считались «двумя матерями».

Снова и снова мы возвращаемся к основному символу, свету, — центральному элементу мифов о сотворении. Этот свет, символ сознания и просвещения, является главным объектом космогонии всех | народов. Соответственно, «в легендах о сотворении почти всех народов и религий процесс сотворения совпадает с приходом света».[3]

Как гласит текст Маори: «Свет, свет, поиски, искания, в хаосе, в хаосе

Только в свете сознания человек может знать. И этот акт познания, сознательного различения, раскалывает мир на противоположности , ибо восприятие мира возможно только через противоположности. Мы еще раз должны подчеркнуть, что символизм мифов помогая нам понять соответствующие стадии развития человека, не является философией или абстрактной теорией. Точно также поднимаются из глубин психики и скрывают свое значение проницательному толкователю произведение искусства и сновидение, со всей своей многозначностью, хотя достаточно часто это значение не улавливает сам художник или видящий сон. Также и мифическая форма выражения — это наивная демонстрация психических процессов, идущих в человечестве, хотя само человечество может воспринимать и передавать миф как нечто совершенно иное. Мы знаем, что, по всей вероятности, формированию мифа всегда предшествует ритуал, то есть некая церемония или последовательность действий, и, несомненно, что это действие должно идти впереди знания — бессознательное свершение перед облеченным в слова содержанием. Поэтому наши формулировки являются абстрактными выводами — иначе мы не смогли бы даже надеяться охватить многообразие имеющегося у нас материала — а не утверждениями, которые примитивный человек мог бы сознательно высказать о самом себе. Пока мы не ознакомимся с основными образами, направляющими ход человеческого развития, мы не сможем понять те вариации и ответвления, которые окружают основной путь.

Сознание равно освобождению: вот девиз, начертанный над всеми усилиями человека освободиться от объятий первичного дракона уробороса. Как только Эго определяется как центр и упрочивается по полагающемуся ему праву как Эго-сознание, первоначальная ситуация неизбежно разрушается. Истинное значение этого самоотождествления пробуждающейся человеческой личности с Эго мы можем видеть только, когда вспомним противостоящее этому состояние participation mystique, которым управляет уроборическое бессознательное. Каким бы банальным оно ни показалось, логическое утверждение личности: «Я — это я» — фундаментальное утверждение сознания, в действительности является огромным достижением. Только этот акт, посредством которого Эго становится основой, а личность отождествляется с этим Эго — каким бы ошибочным это отождествление ни оказалось позднее — создает возможность появления самоориентирующегося сознания. В этой связи нам хотелось бы снова процитировать отрывок из Упанишад:

«Вначале [все] это было лишь Атманом в виде пуруши. Он оглянулся вокруг и не увидел никого кроме себя. И прежде всего он произнес: «Я есмь»… Он стал таким, как женщина и мужчина, соединенные в объятиях. Он разделил сам себя на две части. Тогда произошли супруг и супруга».[4]

Если, как мы видели раньше, существование в уроборосе было существованием в participation mystique, то это также означает, что пока еще не был развит какой-либо центр Эго, позволяющий установить связь мира с собой и себя с миром. Вместо этого человек был всем одновременно, и его способность изменяться была почти универсальной. Одновременно он был частью своей группы, «Красным Какаду»,[5] и воплощенным духом рода. Все, что внутри, было внешним, то есть все его идеи приходили к нему снаружи, как веления духа, колдуна, или «птицы-знахаря». Но также и все внешнее находилось внутри. Между преследуемым животным и волей охотника существовала магическая таинственная связь, точно так же, как между исцелением раны и оружием, нанесшим ее, так как рана ухудшалась, если оружие нагревали. Именно это отсутствие дифференциации и определяло слабость и беззащитность Эго, которые, в свою очередь, усиливали включенность в мир. Таким образом, вначале все было двойным и имело двойное значение, как мы видели из уроборического смешения мужского и женского, плохого и хорошего. Жизнь в уроборосе означала одновременную глубинную связь с бессознательным и с природой, между которыми существовала подвижная среда, циркулирующая в человеке, подобно току жизни. Он был захвачен этим кругообращением, этим потоком, идущим от бессознательного к миру и из мира обратно к бессознательному, и приливно-отливное движение этого потока бросало его вперед и назад в переменном ритме жизни, к которой он был открыт, не осознавая этого. Дифференциация Эго, разделение Прародителей Мира и расчленение первичного дракона освобождают мужчину как сына и открывают его свету, и только тогда он рождается как личность с устойчивым Эго.

В первоначальной картине мира человека целостность мира была нетронутой. Уроборос жил во всем. Все было полно смысла или, по крайней мере, могло стать таким. Этот мировой континуум стал распадаться на отдельные фрагменты жизни. Они выделились благодаря своей поразительной, чудесной изменчивости, и стали производить впечатление заряженных маной. Эта способность «впечатлять» являлась универсальной — то есть любая часть мира могла поразить, все было потенциально «священным» или, если говорить более точно, могло оказаться удивительным и потому наполненным маной.

Мир начинается только с приходом света (Рис.20), который устанавливает противоположность между небом и землей как основной символ всех противоположностей. До этого царит «безграничная тьма», как сказано в мифе Маори. С восходом солнца или — на языке Древнего Египта — с сотворением небосвода, отделяющего верхнее от нижнего, начинается день человечества, и вселенная со всем ее содержимым становится видимой.

По отношению к человеку и его Эго сотворение света и рождение солнца связаны с разделением Прародителей Мира и положительными и отрицательными последствиями этого для героя, разъединяющего их.

Однако существуют другие представления о сотворении как о не связанном с разделением Прародителей Мира космическом явлении, стадии в эволюции самого мира. Но даже в том варианте, который мы сейчас приведем из Упанишад, мы видим за эволюционными процессами действие фактора, затрагивающего личность, хотя в данном тексте это не акцентируется.

«Солнце — это Брахман, таково наставление. Вот его объяснение. Вначале этот [мир] был несуществующим. Он стал существующим. Он стал расти. Он превратился в яйцо. Оно лежало в продолжение года. Оно раскололось. Из двух половин скорлупы яйца одна была серебряной, другая — золотой.

Серебряная [половина] — эта земля, золотая — небо.

И то, что родилось, это солнце. Когда оно рождалось, поднялись возгласы, крики и [поднялись] все существа и все желанное. Поэтому при его восходе и каждом его возвращении поднимаются возгласы, крики, и все существа, и все желанное.»[6]

Кассирер, использовав достаточно подтверждающего материала, показал, как противоположность между светом и тьмой наполнила Духовный мир всех людей и придала ему форму. Священный порядок мира и священное пространство — храм или территория вокруг него — «ориентировались» согласно этой противоположности.[7]

Не только человеческие теология, религия и ритуал, но также и правовые, и экономические порядки, которые позднее зародились из них, структура государства и весь образ светской жизни, вплоть до понятия собственности и ее символизма, берут начало от этого Установления различий и определения границ, которое стало возможным с приходом света.

Структура мира, планировка города, схема храмов, разбивка римского военного лагеря и пространственный символизм Христианской Церкви — все это является отражением первоначальной мифологии пространства, классифицирующей и выстраивающей мир в непрерывные ряды противоположностей, начиная с противоположности между светом и тьмой.

Пространство появилось только тогда, когда, согласно Египетскому мифу, бог воздуха Шу разделил небо и землю, встав между ними (Рис.21). И только тогда, в результате его вмешательства, создавшего свет и пространство, появились небо вверху и земля внизу, перед и зад, лево и право — другими словами, только тогда было организовано пространство по отношению к Эго.

Первоначально никаких абстрактных пространственных понятий не существовало, по отношению к телу они были магическими, имели мифический, эмоциональный характер, были связаны с богами, красками, значениями, намеками.[8]

Постепенно, с ростом сознания, вещи и места организовывались в абстрактную систему и дифференцировались друг от друга; но первоначально вещь и место совмещались в континууме и были неустойчиво связаны с постоянно меняющимся Эго. В этом начальном состоянии не было различия между Я и Ты, внутри и снаружи, или между людьми и вещами, точно также, как не было четкой разделительной линии между человеком и животными, человеком и человеком, человеком и миром. Все было включено во все, жило в одном и том же неразделенном состоянии, перекрывая друг друга, в мире бессознательного, как в мире сновидений. Отражение этого раннего состояния до сих пор продолжает жить в нас в сплетении образов и символических присутствий, сотканном сновидениями, указывая на первоначальную беспорядочность человеческой жизни.

Не только пространство, но и время, его течение ориентируются посредством мифической картины пространства, и эта благоприятствующая развитию способность ориентировать себя по последовательности света и темноты, расширяющая поле сознания и сферу постижения реальности, простирается от ступенчатой организации примитивного общества с его разделением на возрастные группы до современной «психологии жизненных стадий». Поэтому практически во всех культурах деление мира на четыре части и противоположность дня и ночи играют исключительно важную роль. Так как свет, сознание и культура стали возможны только после разделения! Прародителей Мира, первичный дракон уробороса часто представляется как дракон хаоса. С точки зрения упорядоченного сознания} мира света и дня, все, что существовало прежде, было ночью, тьмой) хаосом, беспорядком. Как внутреннее, так и внешнее развитие культуры начинается г приходом света и разделением Прародителей Мира. Не только день и ночь, перед и зад, верхнее и нижнее, внутреннее и внешнее, Я и Ты, мужчина и женщина появляются из этого развития противоположностей и отделяются от первоначального смешения, но теперь определяется место в этом мире таким противоположностям, как: «священное» и «мирское», «добро» и «зло».

Включение зародышевого Эго в уроборос социологически соответствует состоянию, при котором преобладали коллективные идеи, доминировали группа и групповое сознание. В этом состоянии Эго не было самостоятельной, индивидуализированной сущностью, обладающей своими собственными знанием, моралью, волей и активностью; оно функционировало исключительно как часть группы, и группа с ее превосходящей силой являлась единственным реальным субъектом.

Освобождение Эго, когда «сын» утверждает себя как Эго и разъединяет Прародителей Мира, совершается на нескольких различных уровнях.

В начале сознательного развития все еще является смешанным, и каждая архетипическая стадия такой трансформации, как разделение Прародителей Мира, всегда открывает нам различные уровни действия, с различными следствиями и значениями. Это делает задачу изложения исключительно сложной.

Ощущение «я не такой» — первостепенный фактор нарождающегося Эго-сознания появляется на заре установления различий, разделяет мир на субъект и объект; на смену неопределенному существованию человека в туманной дымке предыстории приходит ориентация в пространстве и времени и образует его раннюю историю. Наряду с высвобождением себя из слияния с природой и группой, Эго, противопоставив себя не-Эго в качестве иного исходного уровня восприятия, начинает одновременно выстраивать свою независимость от природы как независимость от тела. Позднее нам придется вернуться к вопросу о том, как Эго и сознание воспринимают свою собственную реальность, обособляя себя от тела. Это один из фундаментальных фактов человеческого ума и обнаружения самого себя как чего-то, отличного от природы. Вначале человек находился в гаком же положении, как и младенец или маленький ребенок: его тело и его «внутренний мир» были частью чужого мира. Обретение способности к произвольному мышечному движению, когда Эго открывает в самом себе то, что его сознательная воля может контролировать тело, вполне может быть основным ощущением, лежащим в корне всей магии. Эго, располагающееся, так сказать, в голове, в коре головного мозга и воспринимающее нижние области тела как нечто ему незнакомое, как чуждую реальность, постепенно начинает осознавать, что существенные части этого нижнего телесного мира подчиняются его желанию и воле. Оно обнаруживает, что «верховная власть мысли» является реальным и подлинным фактом: рука пред моим лицом и нога внизу делают то, что я хочу. Очевидность этих фактов не должна закрывать от нас то огромное впечатление, которое это очень раннее открытие должно было произвести и, несомненно, произвело на ядро каждого примитивного Эго. Если технические науки являются продолжением «инструмента» как средства покорения окружающего нас мира, то инструмент, в свою очередь, является ничем иным, как продолжением мускулатуры. Желание человека повелевать природой является всего лишь продолжением и проекцией этого фундаментального ощущения Эго потенциальной власти над телом, обнаруженной в произвольности мышечного движения.

Противоположность Эго и тела является, как мы говорили, начальным состоянием. Нахождение в уроборосе и его власть над Эго на телесном уровне означают то, что Эго и сознание вначале постоянно находятся во власти инстинктов, импульсов, ощущений и реакций, идущих из мира тела. Вначале Эго, существующее сперва как точка, а затем как островок, ничего не знает о себе и вследствие этого ничего не знает о своем отличии. По мере увеличения его силы оно все больше и больше отделяет себя от мира тела. Это в конечном итоге ведет, как мы знаем, к состоянию систематизированного Эго-сознания, когда вся телесная сфера в значительной мере является бессознательной, а сознательная система отделена от тела как представляющего бессознательные процессы. Хотя в действительности разрыв не так уж и велик, иллюзия его настолько сильна и реальна для Эго, что сфера тела и бессознательного может быть открыта заново лишь с большим усилием. В йоге, например, предпринимается напряженная попытка вновь соединить сознательный разум с бессознательными телесными процессами. Это занятие, если в нем переусердствовать, ведет к болезни, но само по себе оно довольно разумно.

Вначале сфера Эго-сознания и духовно-психическая сфера нераздельно слиты с телом. Инстинкт и волевой акт так же незначительно разделены, как и инстинкт и сознание. Глубинная психология обнаружила, что даже в современном человеке разделение между этими двумя сферами, явившееся результатом культурного развития — ибо их взаимные напряженные отношения составляют то, что мы называем культурой — является большей частью иллюзией. За действиями, которые Эго согласовывает со сферой принятия решения и волеизъявления, лежит деятельность инстинктов, и еще даже в большей степени инстинкты и архетипы являются скрытой причиной наших сознательных позиций и ориентации. Но в то время, как у современного человека существует, по крайней мере, возможность принятия решения и сознательной ориентации, психология архаичного человека и ребенка отличается смешением этих сфер. Желания, настроения, эмоции, инстинкты и соматические реакции все еще практически слиты вместе. То же самое относится к первоначальной амбивалентности аффектов, которые позднее превращаются в полярные позиции. Любовь и ненависть, радость и печаль, наслаждение и боль, да и нет, привлекательность и отвращение поначалу смешаны, налагаются друг на друга и не обладают тем антитетическим характером, который впоследствии представляется характерным для них.

Глубинная психология открыла, что даже сегодня противоположности лежат ближе друг к другу и более тесно связаны, чем можно было бы предполагать из фактической степени их разделения. Не только у невротика, но также и у нормального человека полюса находятся близко друг к Другу; удовольствие превращается в боль, ненависть в любовь, печаль в радость намного легче, чем мы могли бы ожидать. Это очень ясно можно видеть у детей. Смех и плач, начало и прекращение какого-то дела, симпатия и антипатия быстро сменяют друг друга. Ни одно состояние не является прочно установившимся и ни одно не является прямой противоположностью другому. Оба они мирно сосуществуют бок о бок и реализуются в теснейшей последовательности. Воздействия льются внутрь и вовне со всех сторон; окружение, Эго, внутренний мир, объективные тенденции, сознание и телесные стремления действуют одновременно, и все это время никакое достойное внимания или даже очень крохотное Эго не систематизирует, не концентрирует, не принимает и не отвергает данные воздействия.

Тo же самое относится к такой паре противоположностей, как мужское и женское. Первоначальный гермафродитный характер человека в значительной мере все еще сохраняется в ребенке. Без нарушающих равновесие воздействий извне, способствующих видимым проявлениям половых различий в раннем возрасте, дети оставались бы просто детьми; в действительности активные мужские черты также обычны и естественны у девочек, как и пассивные женские у мальчиков. И только в результате разграничивающего влияния культуры, управляющего ранним воспитанием ребенка, Эго отождествляется со свойственными только одному полу тенденциями личности и начинает сдерживать или подавлять врожденную двуполость. (См. Часть II).

Разрыв между внутренним и внешним у архаичного человека и у ребенка не более выражен, чем разрыв между добром и злом. Воображаемый друг является одновременно реальным и нереальным, как и все остальное, и образ в сновидении так же реален, как и действительность вокруг. Здесь все еще правит истинная «Реальность Души»,[9] эта шаткая фантазия, отражением которой являются колдовство, искусство и сказки. Здесь каждый из нас может быть всем, и, так называемая, внешняя реальность пока еще не заставила нас забыть настолько же важную реальность внутреннюю.

Тем не менее, в то время как миром ребенка, эти законы управляют полностью, только отдельные части реальности архаичного человека остаются в этом смысле детскими и первоначальными. Рядом существует мир реальности, в котором он справляется со своим окружением рационально и практически, организует и развивает его; другими словами, он имеет что-то типа культуры, которую мы находим в более развитой форме у современного человека.

В начале, как мы говорили, не существует и разделения между добром и злом. Человек и мир еще не разделены на чистое и нечистое, доброе и плохое; самое большее — это различие между тем, что действует, наполнено маной или обременено табу, и тем, что не действует. Но то, что действует, превосходит все иное, оно вне добра и зла. Все, что действует — могущественно, будь оно черным или белым, или тем и другим, одновременно или поочередно. Сознание архаичного человека обладает не большей способностью к различению, чем сознание ребенка. Есть хорошие колдуны и плохие колдуны, но сама сфера их действия кажется намного более важной, чем добро или зло самого акта. Сложнее всего для нас — понять глубину наивности этого уровня существования, где кажущееся зло принимается с такой же легкостью, как добро, и здесь, по-видимому, нет даже намека на то, что впоследствии человек воспринимает и признает в качестве морального порядка мира.

Внутри первоначального уроборического единства существовали многочисленные взаимозависимые символические слои, лежащие близко друг к другу, ставшие явными только на стадии разделения.

Это подтверждает точку зрения Юнга о поливалентности ранней в эволюционном отношении конституции, а отсюда — и детской конституции. На более поздних стадиях различные слои символов выделяются из первоначальной смешанности и предстают перед Эго. Мир и природа, бессознательное и тело, группа и семья — все это различные системы взаимоотношений, которые как независимые части, отделившиеся от Эго и друг от друга, теперь оказывают целый ряд разнообразных влияний и образуют множество систем, действуя совместно с Эго. Но это разворачивание позиции и контрапозиции лишь частично описывает ситуацию, возникающую на стадии разделения Прародителей Мира.

Переход от уробороса к юношеской стадии характеризовался появлением страха и осознания смерти, потому что Эго, не наделенное еще полной властью, воспринимало превосходство уробороса как непреодолимую опасность. Эту перемену эмоциональной тональности необходимо подчеркивать во всех фазах развития сознания, и ее неявное присутствие указывает на эмоциональные компоненты, значение которых еще предстоит выяснить.

Рассматривая юношеский период, мы уже видели, как переход от пассивности к активности вначале принял форму сопротивления, вызова и разделения «я», которые на этой стадии вели к самоуничтожению. Точно так же на стадии сына, разделяющего Прародителей Мира, или эквивалентной ей стадии сражения с драконом, изменяется не только содержание, но и уровень эмоциональности.

Действие Эго в разделении Прародителей Мира представляет собой борьбу, созидательный акт, и в последующих разделах, посвященных борьбе с драконом, мы уделим должное внимание этому аспекту, а также решающему изменению личности, которое вытекает из этой решимости преодолеть опасность.

Однако в данный момент мы обратимся к другому аспекту этого свершения: к тому, что оно воспринимается как грех и, более того, как первородный грех, падение. Но сначала мы должны обсудить эмоциональную ситуацию и понять, что это свершение, хотя и проявляется как приход света и как сотворение мира и сознания, искажается настолько сильным чувством страдания и потери, что оно почти уравновешивает созидательный выигрыш.

Посредством героического акта сотворения мира и разделения противоположностей Эго выходит из магического круга уробороса и оказывается в состоянии одиночества и разлада. С появлением полностью оформившегося Эго райское положение вещей прекращается; младенческое состояние, при котором жизнью управляло что-то более обширное и охватывающее, прекращается, а с ним — и естественная зависимость от этих щедрых объятий. Мы можем посмотреть на это райское состояние с точки зрения религии и сказать, что все контролировал Бог; или же мы можем представить его этически и сказать, что все еще было добром и что зло еще не пришло в мир. Одни мифы останавливаются на «беззаботности» Золотого Века, когда природа была щедрой, а тяжелый труд, страдания и боль еще не существовали; другие подчеркивают «вечность», бессмертие такого существования.

Общим фактором для всех этих ранних стадий является то, что психологически они кое-что рассказывают нам о стадии до появления Эго, когда не было деления на сознательный и бессознательный мир. В этом отношении все эти стадии являются до-индивидуальными и коллективными. Не было чувства одиночества — обстоятельства, неизбежно сопутствующего существованию Эго и особенно Эго-сознанию своего существования.

Эго-сознание не только влечет за собой чувство одиночества; оно также приносит в жизнь человека страдание, тяжелый труд, тревогу, зло, болезнь и смерть, как только Эго начинает различать их. Открыв себя, одинокое Эго одновременно постигает отрицательное и определяет свое отношение к нему, так что оно тут же устанавливает связь между этими двумя фактами, принимая свое собственное возникновение — как грех, а страдание, болезнь и смерть — как заслуженное наказание. На все восприятие жизни примитивного человека накладывают отпечаток окружающие его отрицательные воздействия, а также осознание того, что во всем отрицательном, что случается, виноват он сам. Это все равно, что сказать, что для примитивного человека случайностей не существует; все отрицательное исходит от нарушения табу, даже если это нарушение бессознательное. Его мировоззрение или его концепция причин и следствий; в большей степени имеет эмоциональную окраску, потому что основывается на восприятии жизни, в значительной степени выведенном из равновесия ростом Эго-сознания. Первоначальное уроборическое восприятие жизни ушло, ибо чем более обособленным и самостоятельным становится Эго-сознание человека, тем больше оно ощущает свою собственную незначительность и бессилие. Из-за этого господствующим чувством становится зависимость от существующий сил Теперь исчезает безразличие животного, но исчезает, как сказал Рильке, и «открытый» взгляд.

«И все же теплый и тревожный зверь

изведал также вес и тяжесть горя.

Ведь и ему знакомо то,

что нас так часто поразит: воспоминанье.

Как будто все, к чему стремимся мы,

когда-то было ближе и безмерно нежней, чем ныне.

Здесь — отдалено, там все вблизи дышало.

После прежней так зыбко-мнима новая отчизна.

О, малой твари дивное блаженство —

она родное лоно не покинет;

о счастье мошки, пляшущей под кровом

и в брачный час: весь мир — ей отчий кров.»

Но для существа, которым стало Эго , имеет значение только «другое»:

«Судьбой зовется это: быть вблизи, вблизи, вблизи — и в вечном отдаленьи».10

Это пребывание в отдаленьи, а не в лоне вызывает мрачное чувство, пронизывающее сознание всегда, когда Эго оказывается обособленным и одиноким.

Это признак человека, которому предстоит противостоять миру, это его горе и его отличительная особенность; ибо то, что поначалу кажется потерей, оказывается положительным приобретением. Но не только; на более высоком уровне человеку и только человеку выпадает существенно важная черта «связанности», потому что он как индивид вступает во взаимоотношения с объектом, будь то другой человек, вещь, мир, его собственная душа или Бог. Тогда он становится частью более высокого и качественно иного единения, которое уже больше не является доэгоидным единением в уроборосе, а представляет собой союз, где Эго, или скорее «я», целостность индивида, остается неприкосновенной. Но это новое объединение также основано на «противоположности», вошедшей в мир с разделением Прародителей Мира и рассветом Эго-сознания.

Только с разделением Прародителей Мира мир стал двойственным, как повествует еврейский мидраш. Это разделение обусловлено Фундаментальным расколом на сознательную часть личности, Центром которой является Эго, и намного большую бессознательную часть. Это разделение вызывает также модификацию принципа амбивалентности. В то время как первоначально противоположности могли функционировать бок о бок без чрезмерного напряжения и без исключения друг друга, то теперь, с развитием и совершенствованием противоположности между сознательным и бессознательным, они расходятся порознь. То есть, теперь уже невозможно в одно и то же время любить и ненавидеть объект. Эго и сознание отождествляют себя в принципе с одной стороной противоположности и оставляют другую в бессознательном, либо не допуская ее проявления вообще, то есть сознательно сдерживая ее, либо подавляя ее, то есть исключая ее из сознания без осознания этого. В этом случае только глубокий психологический анализ может обнаружить бессознательную контрапозицию. Но пока Эго на допсихологическом уровне не осознает этого, оно остается в неведении относительно другой стороны и вследствие этого теряет целостность и завершенность своей картины мира.

Эта потеря целостности и общей бессознательной интеграции с миром переживается как первая потеря; это подлинная утрата, происходящая в самом начале эволюции Эго.

Мы можем назвать эту первичную потерю первичной кастрацией. Однако необходимо подчеркнуть, что первичная кастрация, в отличие от кастрации на матриархальном уровне, не имеет отношения к половым органам. В первом случае разделение и потеря подобны отсечению от большего контекста; на персоналистическом уровне; например, эта потеря ощущается как отделение от материнского тела. Это потеря, обусловленная самим собой, разрыв, осуществленный самим Эго, но все равно переживаемый как потеря и чувстве вины. Это самоосвобождение является отсечением пуповины, а не увечьем; но вместе с ним окончательно разбивается большее единение, тождественность матери и ребенка в уроборосе.

Угроза матриархальной кастрации нависает над Эго, которое не порвало еще своих уз с Великой Матерью, и мы показывали, каким образом для такого Эго потеря себя была символически идентичен потере пениса. Но первичная потеря на стадии разделения Прародителей Мира касается всего индивида, тем самым он становится независимым. Здесь потеря имеет эмоциональную окраску, выражается в чувстве вины и основана на потере participatin mystique.

Избавление от обоеполого уробороса может иметь либо отцовский, либо материнский акцент и может ощущаться как отделение бога-отца или выход из райского, материнского состояния, или к то и другое вместе.

Первичная кастрация совпадает с первородным грехом и потерей рая. В иудейско-христианской культуре древние мифологические темы подверглись сознательному видоизменению и более поздней интерпретации, так что мы находим здесь лишь следы мифа о разделении Прародителей Мира. В литературе нет ничего, кроме слабого отголоска вавилонского варианта, где божественный герой Мардук разрубает змею Тиамат, Мать Хаоса, и строит из ее частей мир. Согласно иудейской концепции Бога и мира, на передний план теперь выходит моральный элемент, знание добра и зла рассматривается как грех, а отказ от первоначального уроборического состояния низводится до изгнания из рая.

Однако эта тема не ограничивается негреческими культурами. Еще в до-сократовские времена Анаксимандр считал, что основа первородного греха — космическая. Он говорит об этом:

«Началом всех вещей является Безграничное. И туда, откуда все они зародились, они снова уходят, как и должно быть; ибо они, согласно временному порядку, возмещают убытки и заглаживают вину друг перед другом за свою несправедливость».[10]

Предполагается, что изначальное единство мира и Бога было расколото каким-то грехом еще до появления человека, и поэтому мир, родившийся из этого раскола, должен нести наказание. Тот же принцип проходит через орфизм и пифагорейство.

С точки зрения гностиков это чувство утраты стало движущей силой мирового развития, хотя они привнесли весьма парадоксальный поворот. Однако, здесь мы не имеем возможности проанализировать его более подробно. В связи с этим сложным ощущением потери существование в мире означало быть одиноким и отрезанным; человек был полностью покинут, предоставлен чуждому элементу. Его первоначальная плероматическая обитель, из которой происходит часть, достойная спасения, является явно уроборической, несмотря на то, что слишком большое внимание уделяется аспектам духа и души. Фундаментальная дуалистическая концепция гностицизма о высшей духовной части и низшей материальной части предполагает разделение Прародителей Мира. Несмотря на это, плерома носит уроборический характер совершенности, целостности недифференцированности, мудрости, изначальности, и.т.д. с тем исключением, что здесь уроборос имеет в большей мере мужской и отцовский характер, сквозь который проблескивают черты женской Софии, в противоположность материнскому уроборосу, где мужские черты менее выражены. Поэтому для гностиков путь к спасению лежит в усилении сознания и возвращении к трансцендентному духу, с потерей бессознательной стороны, тогда как уроборическое спасение через Великую Мать требует оставления сознательной основы и возвращения обратно в бессознательное.

В каббале, как ни в каком ином культурном явлении, четко можно видеть, насколько сильны эти основные архетипические образы психики. Иудаизм всегда пытался исключить тенденцию мифологизации и всю сферу психики в пользу сознания и морали. Но в эзотерических доктринах каббалы, которая является скрытым пульсирующим источником жизненной силы Иудаизма, тайно продолжало существовать компенсирующее противоположно направленное движение. Каббала не только открывает большое количество архетипических доминант, но через них она оказывает существенное воздействие на развитие и историю Иудаизма.

Так, в трактате, касающемся доктрины зла в Лурианской каббале, мы читаем:

«Человек не является лишь конечной целью творения, его владения не ограничиваются лишь этим миром, а от него зависит совершенствование высших миров и самого Бога».

Это высказывание, подчеркивающее антропоцентрическую интерпретацию каббалы, лежит в основе следующего заявления:

«С точки зрения каббалы, первородный грех по существу состоял в следующем: Богу был нанесен вред. Относительно сущности этого вреда имеются, различные мнения. Наиболее общепринятое заключается в том, что Первый. Человек, Адам Кадмон, разделил Царя и Царицу, разбил союз Шекины с ее супругом и отделил ее от всей иерархии Сефирот».[11]

Здесь мы видим древний архетип разделения Прародителей Мира, но в таком состоянии чистоты, какое не было известно даже гностикам, которые, вполне возможно, могли оказать влияние на каббалу. Говоря в общем, влияние гностицизма кажется в высшей степени сомнительным в том, что касается многочисленных отрывков, где в каббалистических писаниях встречаются архетипические формулировки и образы, как например, в случае Натана из Гачы, последователя и вдохновителя Саббатая Цеви*.[12]

Мы должны смириться с тем, что это влияние, как и теорий миграции, является второстепенным, и вместо него мы будем основываться на открытии Юнга, впоследствии подтвержденном всем глубинным психологическим анализом, о том, что архетипические образы действуют в каждом человеке и проявляются спонтанно всегда, когда активируется слой коллективного бессознательного.

Первичное деяние, разделение Прародителей Мира в Великих религиях теологизировано. Предпринимается попытка логически обосновать и морализировать явное чувство неполноценности, свойственное освободившемуся Это. Понимаемое как грех, отсупничество, бунт, непослушание, это освобождение в действительности является фундаментальным освободительным актом человека, который избавляет его от ярма бессознательного и утверждает его как Эго, как сознательного индивида. Но в связи с тем, что этот акт, подобно всякому поступку и всякому освобождению, влечет за собой жертвы и страдания, решение предпринять такой шаг является еще более важным.

Разделение Прародителей Мира является не просто прекращением первоначального сожительства и разрушением совершенного космического состояния, символизируемого уроборосом. Этого самого по себе или в связи с тем, что мы назвали первичной потерей, было бы достаточно, чтобы вызвать чувство первичной вины, именно потому, что уроборическое состояние по своей природе является состоянием целостности, охватывающим мир и человека. Однако решающим моментом является то, что это разделение переживается не только как пассивное страдание и утрата, но также как активно деструктивное деяние. Символически оно тождественно убийству, жертвоприношению, расчленению и кастрации.

Весьма поразительно, что именно то, что теперь отношение материнского уробороса к юному любовнику переносится на сам уроборос. В мифологии часто описываются как кастрация бога-отца богом-сыном, так и расчленение первичного дракона и создание из него мира. Увечье — тема, популярная также и в алхимии — является условием всего творения. Таким образом, здесь мы имеем дело с двумя архетипическими темами, безусловно, составляющими одно Целое и характерными для всех мифов о сотворении. Без умерщвления старых родителей, их расчленения и нейтрализации не может быть начала. Нам придется несколько подробнее остановиться на той проблеме убийства родителей. Она, несомненно, влечет за собой истинное и неизбежное чувство вины.

Освобождение юного любовника от уробороса начинается с действия явно отрицательного, с акта разрушения. Его последующая психологическая интерпретация позволяет нам понять символическую сущность «мужественности», лежащей в основе всего сознания.

Мы изобразили юношеское продвижение к независимости и освобождению как «саморазделение». Осознание себя, осознание вообще, начинается с заявления «нет» уроборосу, Великой Матери, бессознательному. Внимательно изучая действия, создающие сознание и Эго, мы должны признать, что прежде всего они все являются действиями отрицательными. Отделить, отличить, выделить, обособить себя от окружающего контекста — вот первичные действия сознания. Типичным примером этого процесса является экспериментирование как научный метод: разрывается естественная связь, что-то изолируется и анализируется, ибо девизом всего сознания является determinatio est negatio.»

Против тенденции бессознательного соединять и растворять, говорить всему «tat tvam asi» — «то есть ты» — сознательное возражает ответом «Я не есть то».

Формирование Эго может происходить только посредством различения не-Эго, а сознание появляется только там, где оно отделяет себя от бессознательного; индивид приходит к индивидуальности, только когда он выделяет себя из анонимного коллективного.

Разрушение уроборического исходного состояния приводит к дифференциации в двойственности, к расколу первичной амбивалентности, разъединению гермафродитной конституции и разделению мира на субъект и объект, на внутреннее и внешнее и к появлению добра и зла, которые выделяются только с изгнанием из уроборического Райского Сада, где противоположности сосуществуют бок о бок. Вполне естественно, что как только человек становится сознательным и обретает Эго, он начинает ощущать себя разделенным, так как существует также и мощная другая сила, противовес процесса становления сознания. Его охватывают сомнения, и пока его Эго остается незрелым, эти сомнения могут привести к отчаянию или даже к самоубийству, то есть убийству Эго, или самоувечью, приводящему к смерти в Великой Матери.

Пока юношеское Эго окончательно не упрочится и не будет в состоянии стоять на своих собственных ногах, что, как мы увидим возможным только после успешной борьбы с драконом, оно остается непрочным. Эта непрочность обусловлена внутренним расколом на две противоположные психические системы, из них сознательная система, с которой Эго отождествляет себя, все еще слаба, неразвита и имеет несколько смутное представление о сути своей специфической основы. Эта внутренняя непрочность, принимая, как мы сказали, форму сомнения, вызывает два комплиментарных явления, характерных для юношеской стадии. Первое — это нарциссизм с его чрезмерным эгоцентризмом, самодовольством и поглощенностью самим собой; второе — это Weltschmerz.

Нарциссизм является неизбежной переходной фазой в период консолидации Эго. Освобождение Эго-сознания от рабского подчинения бессознательному приводит, как и всякое освобождение, к преувеличению своего собственного положения и значения. «Возмужание Эго-сознания» сопровождается умалением места его рождения — бессознательного. Это умаление бессознательного ведет в том же направлении, что вторичная персонализация и истощение эмоциональных компонентов (см. Часть II). Значение всех этих процессов заключается в укреплении основы Эго-сознания. Но этой линии развития присуща опасность, состоящая в преувеличенном самомнении, мегаломаниакальном Эго-сознании, которое считает себя независимым от всего и которое начинается с обесценивания и подавления бессознательного и заканчивается полным его отрицанием. Переоценка Эго, как признак незрелого сознания компенсируется депрессивным саморазрушением, которое в форме Weltschmerz и ненависти к самому себе часто заканчивается самоубийством. Все это — характерные симптомы возмужания.

Анализ этого состояния открывает чувство вины, первопричина которого трансперсональна, то есть выходит за рамки сложностей персоналистического «семейного романа». Отвратительное деяние разделения Прародителей Мира представляется как первородный грех. Но — и это важный момент — в известном смысле обвинение выдвигает не Эго, а именно Прародители Мира, само бессознательное. Как представитель древнего закона, уроборическое бессознательное борется за то, чтобы не допустить освобождения своего сына, сознания, и таким образом мы снова оказываемся в сфере деятельности Великой Матери, которая хочет уничтожить сына. До тех пор пока Эго-сознание соглашается с этим обвинением и принимает смертный приговор, оно ведет себя как сын-любовник и подобно ему кончит самоуничтожением.

Совсем иная ситуация, когда сын меняется ролями с Ужасной Матерью и занимает ее деструктивную позицию, только не по отношению к себе, а по отношению к ней. Этот процесс мифологически представлен как борьба с драконом. Суммируя изменение личности, к чему мы вернемся позднее, как следствие этой борьбы, мы можем сказать, что психологически данный процесс соответствует формированию сознания, «высшего Эго » героя и откапыванию зарытого сокровища, Знания. Тем не менее Эго вынуждено ощущать свою агрессию как вину, потому что убийство, расчленение, кастрация и жертвоприношение оставляют чувство вины, даже если служат необходимой цели, покорению такого врага, как дракон уроборос.

Это уничтожение тесно связывается с актом приема пищи и ассимиляцией и часто представляется в такой форме. Формирование сознания идет рука об руку с дроблением мирового континуума на отдельные объекты, части, фигуры, которые лишь после этого могут быть ассимилированы, присоединены, интроецированы, осознаны — одним словом «съедены». Когда герой-солнце, будучи npoглочен драконом тьмы, вырезает и съедает его сердце, он принимает в себя сущность этого объекта. В результате агрессия, разрушение, расчленение и убийство тесно связываются с соответствующими телесными функциями принятия пищи, жевания, кусания и особенно с символизмом зубов как инструмента этих видов деятельности, существенно важных для формирования независимого Эго. В этом заключается более глубокий смысл агрессии на протяжении ранних) фаз развития. Будучи далеко не садистской, она представляет собой: положительную и обязательную подготовку к ассимиляции мира.

Но именно вследствие изначальной связи с миром природы, примитивный разум всегда считал убийство, даже уничтожение животных и растений, преступлением против мирового порядка, требующим искупления. Души убитых, если их не умилостивить, будут мстить. Боязнь мести сильных мира сего за разделение Прародителей Мира и за преступное освобождение человека от власти божественного уробороса — источник страха и вины, первородный открывающий историю человечества.

Борьба с этим страхом, с опасностью снова оказаться погруженным в первичный хаос вследствие регрессии, которая уничтожь достигнутое освобождение, во всех своих модуляциях представляется в борьбе с драконом. Только лишь после нее сознание и Эго могут прочно утвердиться. Сын Прародителей Мира должен проявить себя героем в этой борьбе; новорожденное и беспомощное Эго должно трансформировать себя в родителя и завоевателя. Победивший герой символизирует новое начало, начало сотворения, но сотворения посредством рук человека, называемого культурой, в противоположность естественному сотворению, дарованному человеку в начале и предшествующему его воле.

Как мы уже указывали, то, что бессознательное считается преимущественно женским, а сознание — преимущественно мужским, согласуется с сознательно-бессознательной структурой противоположностей. Эта связь очевидна, потому что бессознательное, способное как порождать, так и уничтожать, поглощая, имеет женские свойства. Женское мифологически понимается как аспект этого архетипа; уроборос и Великая Мать, оба, являются женскими доминантами, и все управляющие ими психические формации находятся под господством бессознательного. И наоборот, его противоположность, система Эго-сознания, является мужской. С ней связываются качества воли, решительности и активности, в противопоставление детерминизму и слепым «побуждениям» досознательного состояния, до появления Эго.

Развитие Эго-сознания, как мы описали его в общих чертах, состояло в постепенном освобождении от подавляющих объятий бессознательного, мощно действующих со стороны уробороса и в меньшей степени со стороны Великой Матери. Рассматривая этот процесс более внимательно, мы обнаружили, что его центральными моментами являлись растущая независимость мужественности, первоначально присутствующей только в зародыше, и систематизация Эго-сознания, лишь самые незначительные следы чего обнаруживаются в ранней истории человечества, так же, как и в раннем детстве.[13]

Сознательная система Эго, представленная нами как «мужская» — термин, продиктованный не прихотью, а мифологией — также присуща и женщине, и ее развитие так же важно для ее культуры, как и для культуры мужчины. И обратно, «женская» система бессознательного также свойственна мужчине и, как и у женщины, определяет его естественное существование и его отношение к созидательному фону. Но здесь мы должны указать на существенное различие в структуре мужчины и женщины, чему никогда не уделялось достаточного внимания. Мужчина воспринимает «мужскую» структуру своего сознания как свою собственную особенность, а «женское» бессознательное как нечто чуждое ему, тогда как женщина чувствует себя чужой в сознании и как Дома в бессознательном.

Таким образом, стадия разделения Прародителей Мира, инициирующего независимость Эго и сознания вследствие появления принципа противоположностей, является также стадией растущей мужественности. Эго-сознание находится в мужественной оппозиции женскому бессознательному. Усиление сознания поддерживается установлением запретов и моральных позиций. Заменив невольное побуждение преднамеренным действием, они разграничивают сознательное и бессознательное. Значение ритуала, независимо от тех полезных результатов, которые примитивный человек ожидает от него, заключается именно в укреплении сознательной системы. Магические формы, приводящие архаичного человека к согласию со своим окружением, являются, кроме всего прочего, антропоцентрическими системами господства над ., миром. В своих ритуалах он делает себя ответственным центром космоса; от него зависит восход солнца, богатство урожая и все деяния богов. Эти проекции и различные приемы, выделяющие из толпы . Великих Индивидов в качестве вождей, знахарей или божественных царей, демонов, духов и богов, выкристаллизовываются из неразберихи неопределенных «сил». Они выражают процесса центрирования, устанавливающий порядок в хаосе бессознательных событий и предоставляющий возможность сознательного действия. Хотя природа и бессознательное обычно воспринимаются примитивным человеком как область невидимых сил, где нет места случаю, жизнь зародыша Эго остается хаотической, темной и непостижимой до тех пор, пока невозможна ориентация по отношению к этим силам. Но ориентация приходит через ритуал, через покорение мира посредством магии, устанавливающей мировой порядок. Хотя этот порядок отличен от установленного нами, связь между нашим сознательным порядком и магическим порядком примитивного человека можно доказать во всех отношениях. Важно то, что сознание как действующий центр предшествует сознанию как когнитивному центру, точно так же, как ритуал предшествует мифу или магическая церемония и этический поступок предшествуют научному взгляду на мир и антропологическим знаниям; Общим центром для сознательного действия через волеизъявление и для сознательного знания через познание является, тем не менее, Эго, Под воздействием внешних сил оно постепенно развивается в действующую силу, и открывшиеся ему знания поднимают его из состояния подавленности к свету сознательности. И опять же, этот процесс вначале происходит не в коллективе, а только в выдающихся, то есть дифференцировавшихся индивидах, типичных носителях группового сознания. Они — указующие предвестники И лидеры, за которыми следует группа. Ритуальный брак между ополодотворителем и богиней земли, между царем и царицей, становится примером для всех браков между членами коллектива. Бессмертная душа божественного царя Осириса становится бессмертной душой абсолютно каждого египтянина, точно так же, как Христос Спаситель становится Христовой душой каждого христианина, «я» внутри нас. Таким же образом функция вождя, заключающаяся в волеизъявлении и принятии решения, становится моделью для всех последующих действий свободного волеизъявления Эго индивида; и функция установления законов, первоначально приписываемая Богу, а позднее личности, наделенной малой, в современном человеке стала внутренним судом его совести.

Мы будем обсуждать этот процесс интроекции позднее, но на данный момент определим маскулинизацию сознания и ее теоретическое значение следующим образом: вследствие маскулинизации и освобождения Эго-сознания, оно становится «героем». Представленное в мифах предание о герое является историей этого самоосвобождения Эго, его борьбы за освобождение от власти бессознательного и за то, чтобы в противостоянии значительно превосходящим силам удержать свою собственную позицию.

[1] Andersen, Myth and Legends of the Polynesians, pp.367-68.

[2] The Worship of Nature, p.26.

[3] Cassirer, The Philosophy of Symbolic Forms, trans. Manheim, Vol. II, p.96.

[4] Брихадараньяка упанишада I. 4. 1-3. Щит. по: Упанишады, в 3-х книгах. М.: Наука, 1992. Книга 1. — Прим, ред.]

[5] Хороню известный пример participation mystique между человеком и животным, который приводит von den Steinen, Unter den Naturvolkern Zentral-Brasiliens, p.58.

[6]Чхандогья упанишада. III. 19. 1-3. [Цит. по Упанишады. В 3-х книгах. М.: Наука, 1992. Книга 3. Стр. 82. — Прим. ред.]

[7] The Philosophy of Symbolic Forms.

[8] Danzel, Magie und Geheimwissenschaft, pp.31 f.

[9] [Ссылка на работу Юнга Wirklichkeit der Seele. — Прим, перев. |

[10]Рильке. Восьмая элегия. [Цит. по: Р. М. Рильке. Новые стихотворения. М.: Наука, 1977. Перев. Г. Ратгауза. — Прим. ред].

[11] Перевод Burnet, из Greek Philisophy, p.52. Fishby, «The Doctrine of Evil and the ‘Klipah’ in the Lnrian Cabala».

[12] Srholem, Majior Trends in Jewish Mesticism, pp.283 f.

[13]Позднее нам нужно будет рассмотреть, насколько женские доминанты, Уроборос и Великая Мать, отличаются в отношении их роли в сравнительной психологии мужчин и женщин.

В. Миф о герое
РОЖДЕНИЕ ГЕРОЯ
С мифом о герое мы вступаем в новую фазу поэтапного развития. Происходит радикальный сдвиг центра тяжести. Во всех мифах о сотворении доминантной чертой являлось космическое качество мифа, его универсальность; но теперь миф фокусирует внимание на мире как на центре вселенной, на месте нахождения человека. С точки зрения стадиального развития это означает, что Эго-сознание человека стало независимым, но также и то, что вся его личность отделилась от естественного контекста окружающего мира и бессознательного. Хотя разделение Прародителей Мира является, строго говоря, интегральной частью мифа о герое, то, что на стадии разделения могло быть представлено только космическими символами, теперь вступает в фазу очеловечивания и формирования личности. Таким образом, герой является архетипическим предшественником человечества в целом. Его судьба — образец, в соответствии с которым должно жить человечество, и всегда жило, хотя нерешительно и непоследовательно; и как бы далек ни был миф о герое от образа идеального человека, он стал неотъемлемой частью личностного развития каждого индивида.

Процесс маскулинизации наконец окончательно кристаллизуется и оказывается определяющим для структуры Эго-сознания. С рождением героя начинается основная борьба — борьба с Первыми Родителями. Эта проблема, в личностной и трансперсональной форме, имеет господствующее влияние на все существование героя, его Рождение, его сражение с драконом и его трансформацию. Овладевая своей мужской и женской стороной, которые не следует рассматривать как «отцовскую» и «материнскую», и выстраивая внутреннее ядро личности, интегрируя в ее структуре старые и новые стадии, герой завершает модель развития, коллективно воплощенную в мифологических проекциях мифа о герое, и оставила индивидуальные следы в становлении человеческой личности (Часть II).

Реальное значение битвы с драконом, или, скорее, убийства Прародителей Мира, можно понять, только если мы более глубоко исследуем сущность героя. Однако сущность героя тесно связана с его рождением и с проблемой его двойственного происхождения.

Центральный момент в каноне мифа о герое — то, что герой имеет двух отцов и двух матерей. Кроме собственного отца у него есть еще «высший», то есть, архетипический отец, и точно так же, рядом с его собственной матерью появляется фигура архетипической матери. Это двойное происхождение, существование контрастирующих личностных и трансперсональных родительских фигур, и составляет драму жизни героя. Важная часть анализа сражения с драконом уже была изложена в Психологии бессознательного Юнга;[1] но ранний вариант этой работы требует, чтобы обсуждаемая в ней проблема была скорректирована, дополнена и систематизирована с позиции последних открытий аналитической психологии.

Неопределенность проблемы Первых Родителей, ее двойственное и даже противоречивое значение и сегодня привносит путаницу в наши аналитические методики. Для истинного понимания рассматриваемых явлений необходимо окончательно избавиться даже от намека на Эдипов комплекс, преследующий наши западные умы. Эти явления имеют фундаментальное значение для будущего психологического развития западного человека, и, следовательно, они затрагивают также и его этическое и религиозное развитие.

Как указал и вполне обосновано доказал А. Джеремиас,[2] сущность мифологического канона героя-спасителя состоит в том, что он не имеет отца или матери, что один из его родителей часто божественен, и что мать героя часто является самой Матерью Богиней или же обручена с богом.

Эти матери являются матерями-девственницами. Но это не значит, что психоаналитики верно интерпретируют этот факт.[2a]

Как и повсюду в древнем мире, девственность просто означает, отсутствие принадлежности какому-либо мужчине персонально; девственность в сущности священна не потому, что является состоянием физической нетронутости, а потому, что представляет состояние психической открытости Богу. Мы видели, что девственность, является существенно важным аспектом Великой Матери, ее дательной силы, не зависящей не ни от какого супруга. Но в Великой Матери присутствует также и порождающий мужской элемент. На уроборическом уровне этот элемент анонимен; позднее он становится подчиненной Великой Матери фаллической энергией, а еще позднее появляется рядом с ней как ее супруг. И, наконец, в патриархальном мире ее свергает с престола принц консорт и она оказывается в подчинении.[3]

Рождение героя определенно приписывается девственнице. Девственница и Левиафан, которого должен победить герой (Рис.22 и 23) — это два аспекта архетипа матери: рядом с темной и ужасной матерью стоит другая, светлая и милосердная. И точно так же, как страшный драконов аспект Великой Матери, «Старуха Запада», является вечным архетипом человечества, так и дружелюбный аспект, щедрая, вечно прекрасная Дева Мать героя-солнца выражается в бессмертном архетипе «Девушки Востока», несмотря на переход от матриархата к патриархату.[4]

Кедешот, как и все непорочные матери героев вплоть до Девы Марии, являются типичными примерами отождествления с женщиной богом — например, Ашторет — которая в объятиях мужчины готова отдаться только чему-то трансперсональному, богу и никому, кроме бога. Эта особенность женской психологии будет рассмотрена в другом месте. В настоящем контексте имеет значение только ее отношение к надличностному. В результате, кроме девственных матерей, существуют другие. Для них мужчины являются просто пустым местом, как Иосиф для Марии, или появляются только как смертные отцы смертного из близнецов. Возникает ли порождающее божество в виде чудовища или Голубя Святого Духа, и превращается ли Зевс в молнию, золотой дождь (Рис.24) или в животное — значения не имеет. Важный момент в отношении рождения героя -его исключительная, сверхчеловеческая или нечеловеческая сущность исходит от чего-то исключительного, сверхчеловеческого или нечеловеческого — другими словами, считается, что он зачат демоном или божеством. В то же время сущность мифа состоит в полной поглощенности матери событием рождения и особенно рождения героя. Ее удивление по поводу того, что она родила нечто исключительное только подчеркивает факт рождения как таковой. Подчеркивает, в частности, чудо того, что женщина способна произвести Из себя мужчину. Это чудо, как мы знаем, первоначально приписывалось женщинами примитивной культуры нуминозному, ветру или родовым духам. Такие допатриархальные взгляды предшествовали времени, когда причиной деторождения стали считать половой акт следовательно, связывать его с мужчиной. Первоначальное восприятие женщиной рождения является матриархальным. Отец ребенка — не мужчина: чудо деторождения исходит от Бога. Таким образом, на матриархальной стадии правит не отец как личность, а трансперсональный предок или сила. Созидательная энергия женщины оживает в чуде рождения, благодаря которому она становится «Великой Матерью» и «Богиней Землей». В то же время именно на этом глубочайшем и самом архаичном уровне непорочная мать и невеста Бога является живой реальностью. Бриффо показал, что невозможно понять раннюю историю человечества с патриархальной позиции, потому что она является продуктом более позднего развития, повлекшим за собой многочисленные переоценки. Соответственно, первичные изображения матерей героев как девственниц, обрученных с божеством, воплощают существенные элементы женского допатриархального восприятия. Эту раннюю матриархальную стадию очень легко увидеть в более поздних, патриархальных трансформациях мифа о герое. В самом начале Великая Мать была единственным истинным творцом — как Исида, возродившая мертвого Осириса (Рис.29) — позднее же ее оплодотворяет надличностный и божественный предок. Как мы видели, этот бог впервые появляется в древнем ритуале плодородия как обожествленный Царь. Он постепенно укрепляет свое положение, пока в конце концов не становится Царем-Богом. Самую раннюю матриархальную стадию можно видеть в Египте, на Празднике в Эдфу,[5] где, сопровождаемые оргиями, торжественные «брачные объятия Гора» при»:;; водили к непосредственному зачатию юного Гора-Царя. Здесь зачинающий и зачатый все еще являются одним лицом, как это было в сфере господства Великой Матери. Фигура непорочной невесты Бога имеет аналогию на празднестве в Луксоре, где царственная жрица Хатор соединяется в вековечном додинастическом ритуале с богом солнца для рождения божественного сына. Позднее, в патриархальные времена, эту роль взял на себя царь, представляющий бога-солнца. Двойная сущность бога и царя ясно выражается в словах «Они нашли ее спящей в роскоши дворца». После слова «они» Блэкман добавляет в скобках «сочетание бога и царя». Двойная сущность отца воспроизводится в сыне Горе, которого он зачинает и который является «сыном своего отца и в то же время сыном верховного Бога.[6]

Эта двойственность героя появляется также в архетипической теме Братьев-Близнецов, одном смертном, другом бессмертном Самый очевидный пример этого — греческий миф о Диоскурах. мать в одну и ту же ночь зачала бессмертного сына в объятиях Зевса и смертного сына в объятиях своего мужа Тандарея. Геракл также был зачат Зевсом, а его брат-близнец — Амфитрионом. Также и мать Тесея в одну и ту же ночь была оплодотворена Посейдоном и Царем Эгеем. Существует бесчисленное количество других героев — сыновей смертных матерей и бессмертных богов. Кроме Геракла и Диоскуров, нам хотелось бы упомянуть в качестве примеров только Персея, Иона, Ромула, Будду, Карну и Зороастра.[7]

Очевидно, что во всех этих случаях понимание двойственной сущности героя, которая стала фактором такого исключительного исторического значения, уже больше не обусловлено исключительно женским представлением о рождении.

Во-первых, из-за того, что герой отклоняется от человеческой нормы, он представляется героем и божественно зачатым существом самому человечеству, коллективному. Во-вторых, идея внутренней двойной сущности героя исходит от его собственного представления о самом себе. Он является человеческим существом, таким же как и другие, смертным и коллективным, как и они, однако в то же самое время ощущает себя чужаком по отношению к обществу. Он открывает в себе нечто — хотя и «принадлежащее» ему и являющееся, так сказать, его частью — что он может описать только как странное, необычное, богоподобное. В процессе того, как его возвеличивают как деятеля, провидца и творца, он ощущает себя человеком «вдохновенным», совершенно исключительным, сыном бога. Таким образом, из-за отличия от других, герой воспринимает своего трансперсонального родителя совершенно иначе, чем земного отца, с которым разделяет свою телесную и коллективную сущность. С этой точки зрения мы можем понять также и раздвоение фигуры матери. Женским воплощением божественной родительницы героя является уже не «личностная мать», а также надличностная фигура. Мать, которой он обязан своим существованием в качестве героя — это непорочная мать, к которой является бог. Она также представляет собой «духовную» фигуру с трансперсональными характеристиками. Она существует рядом с личностной матерью, которая выносила его в своем теле, и то ли как животное, то ли как кормилица, выкормила его. Таким образом, родительские фигуры героя дублируются, и имеют как личностный, так и трансперсональный характер. Их смешение друг с другом и особенно проекция надличностного образа на личностных родителей является постоянным источником проблем в детстве.

Трансперсональный архетип может появляться в трех формах: как щедрая и кормящая Мать Земля, как Мать Девственница, оплодотворенная богом, и как хранительница сокровищ души. В мифах эта неопределенность часто выражается как конфликт между кормилицей и принцессой и т.п. С фигурой отца ситуация более сложна, потому что архетипический Отец-Земля редко появляется в патриархальные времена. По причинам, еще требующим изучения, личностный отец обычно возникает как «мешающая» фигура рядом с божественным родителем. Однако непорочная мать, рождающая героя после божественного оплодотворения, является духовной женской фигурой, открытой небесам. Она имеет множество форм, начиная от невинной девственницы, которой овладевает небесный посланник, и юной девушки, принимающей бога в экстазе страстного желания, до скорбной фигуры Софии, рождающей божественного сына, Логоса, зная, что он послан Богом и что судьба героя — страдания.

Рождение героя и битву с драконом можно понять только тогда, когда осмыслено значение мужественности. Только с мифом о герое Эго занимает достойное место как носитель мужественности. Поэтому необходимо прояснить символическую сущность мужественности. Такое прояснение существенно важно, чтобы отличать «мужское» от «отцовского», тем более, что ошибки психоанализа, обусловленные ошибочной интерпретацией так называемого Эдиповой; комплекса и тотемной мифологии, привели к величайшей путанице

Пробуждающееся Эго воспринимает свою мужественность, то есть; свое все более и более активное самосознание как хорошее и плохое) одновременно. Оно выталкивается из материнского лона и обретает себя, отличая себя от этого лона. В социологическом смысле мужчина, вырастая и становясь независимым, также выталкивается из первоначальной среды так сильно, что начинает ощущать и акцентировать своё собственное отличие и неповторимость. Одно из фундаментальных переживаний мужчины заключается в том, что рано или поздно он должен воспринять среду, в которой первоначально жил в participd tion mystique, как «Ты», не-Эго, нечто отличное и чужое. Здесь, как и везде в данном фундаментальном обзоре развития сознания, Mы должны избавиться от предубеждения патриархальной семейной ситуации. Первоначальное состояние человеческой группы можно назвать до-патриархальным, если мы хотим избежать несколько сомнительного термина «матриархальное».

Даже у животных молодое поколение самцов часто изгоняется и мать остается с молодыми самками.[8]

Первичная матриархальная семейная группа матерей и детей с самого начала предполагает, что молодой мужчина будет иметь большую склонность к скитаниям. Даже если он остается в матриархальной группе, то будет объединяться с другими мужчинами, чтобы образовать группу охотников или воинов, которая координируется с женским центром матриархата. Эта мужская группа неизбежно является подвижной и предприимчивой; более того, она находится в ситуации постоянной опасности и поэтому имеет дополнительный побуждающий стимул для развития своего сознания. Возможно, уже здесь возникает контраст между психологией мужских групп и матриархальной психологией женщины.

Матриархальная группа, в связи с общая эмоциональностью матерей и детей, привязанностью к месту и сильной инерция, в значительной степени связана с природой и инстинктами. Менструация, беременность и периоды лактации активируют инстинктивную сторону и усиливают вегетативную сущность женщины, что до сих пор свойственно и психологии современной женщины. Кроме этого, существует сильная связь с землей, возникшая с развитием огородничества и сельского хозяйства — традиционно женских занятий — и в связи с зависимостью этих занятий от природных ритмов. Усиление participation mystique как следствие того, что матриархальная группа живет в тесном соприкосновении ее .членов в пещерах, домах и деревнях, также играет свою роль. Все эти факторы усиливают погружение в бессознательное, что является характерной чертой женской группы.

С другой стороны, мужская группа, путешествующая, занимающаяся охотой и войнами, представляла собой кочевую группу воинов еще задолго до того, как одомашнивание животных привело к появлению кочующих объединений пастухов, даже если эта группа имела свое постоянное место жительства вокруг матриархального семейного ядра.

Матриархальная система экзогамии препятствует формированию мужских групп, потому что мужчинам приходится жениться вне своего племени, из-за чего они рассеиваются и вынуждены жить матрилокально, как чужаки в племени жены.[9]

Мужчина выступает чужаком в том клане, куда переходит после Женитьбы, но и как член своего собственного клана он также отдаляется от своего дома. То есть, когда он живет матрилокально, там, где живет его жена, а первоначально так было всегда, он является чужаком, его только терпят, а в своем родном клане, где его права все еще остаются действительными, он живет только от случая к случаю. Как показал Бриффо, такой обычай укрепляет автономию женской группы, так как женская линия идет от бабушки к матери и от матери к дочери, в то время как формирование мужских групп нарушается. Поэтому точка зрения Прейсс относительно мужской группы верна, особенно если ядро общины представлено матриархальным континуумом матерей, женщин и детей:

«Следовательно, мы должны заключить, что братья, как интегральные части целого, состоящего из родителей и детей, в самом начале находятся в постоянной опасности не устоять перед женским влиянием, если не смогут освободиться от него, держась абсолютно в стороне. В таком положении оказываются все члены экзогамной группы».[10],

Наверное, это одна из причин возникновения мужских союзов. Со временем мужская группа неуклонно набирает силу, а политические, военные и экономические соображения в конце концов приводят к образованию организованных мужских групп в нарождающемся городе и государстве. Внутри этих групп становление дружеских отношений важнее, чем соперничество, большее ударение ставится на сходство мужчин и на отличие от женщины, чем на взаимную подозрительность.

Место, где мужчина впервые действительно открывает себя — это» юношеская группа, состоящая из молодых мужчин одного возраста Когда он ощущает себя чужаком среди женщин и своим среди мужчин, возникает социологическая ситуация, соответствующая открытию Эго-сознанием самого себя. Но «мужское», как мы говорили; никоим образом не тождественно «отцовскому», и менее всего персонализированной фигуре отца, в отношении которого нельзя предположить, что он имел большое влияние в допатриархальные времена. Женскую группу возглавляют старые женщины, тещи матери; и, как и у многих животных, она образует замкнутую организационную единицу. Ей принадлежит все, включая и мальчик до определенного возраста. Экзогамное принятие мужчины в группу, вследствие подчеркивания его «посторонности», открыв; его для воздействия зловредной тещи — фигуры мощного табу, то время как со стороны какого-нибудь мужского авторитета всякое влияние отсутствует.

В своей первоначальной форме, как система союзов между членами различных возрастных групп, мужская группа была организована на строго иерархической основе. Обряды, которые официально переводили мужчину из одной возрастной группы в другую, представляли собой соответственно обряды инициации. Повсюду эти мужские общества имели огромное значение, не только для развития мужественности и для осознания мужчиной самого себя, но также и для развития культуры в целом.

Эта горизонтальная организация возрастных групп устраняет личностный конфликт в смысле враждебных отношений типа отец-сын, потому что термины «отец» и «сын» отражают групповые характеристики, а не личные взаимоотношения. Старшие мужчины являются «отцами», молодые мужчины — «сыновьями», и эта коллективная групповая солидарность — первостепенна. Конфликты возникают, если вообще возникают, между возрастными группами и имеют скорее коллективный и архетипический характер, чем личный и индивидуальный. Инициации позволяют молодому мужчине подняться вверх по социальной лестнице и выполнять различные функции в группе. Испытания выносливости являются проверкой зрелости и устойчивости Эго; их не следует принимать персоналистически как «месть стариков» молодым, так же, как наши вступительные экзамены являются не местью старшего поколения поднимающемуся молодому, а всего лишь свидетельством зрелости для вступления в коллектив. Почти во всех случаях возраст приносит увеличение влиятельности и значимости, основанное на расширении знаний, обретенных в ходе последовательных инициации, так что пожилые люди имеют мало причин для недовольства.

Мужские общества, тайные общества и товарищеские общества зародились в матриархальных условиях. Они являются естественным дополнением власти матриархата.[11]

Самовосприятие Эго, сознающего свою особую близость с миром мужчин и свое отличие от женской среды, отмечает решающую стадию в его развитии и является непременным условием независимости. Введение в мужскую обитель, где Эго осознает себя — это «таинство», вознаграждающее секретными знаниями, которые всегда окружают «высшую мужественность». Подразумеваемая здесь высшая мужественность не имеет никакого фаллического или хтонического акцента; ее содержание — не сексуальность, как во многих «инициациях девушек, а противоположный полюс, дух, который появляется вместе со светом, солнцем, головой и глазом как символами сознания. Акцентируется именно этот дух, и именно к нему ведут инициации.

Мужчины стоят в одном ряду с отцами, со старейшинами, представляющими собой «оплот закона и порядка»,[12] а значит и в одном ряду с мировой системой, которую мы символически можем назвать «небом», потому что она расположена на противоположном от женской земли полюсе. Эта система охватывает весь священный и магический порядок мира, вплоть до закона и реальности государства. «Небо» в этом смысле — это не обитель Бога или небесное место; оно просто указывает на духовную основу души, которая в мужских культурах порождает не только патриархального Бога, но так же и научную философию. Мы употребляем символическое выражение «небо», чтобы характеризовать эту сложную область в ее целостности, до того как она дифференцировалась, используя с этой целью всеобъемлющий термин в соответствии с мифологическим символизмом древних времен. [13]

Не имеет значения, является ли это «небо» неопределенной массой «сил» или населено определенными фигурами — духами, предками, тотемными животными, богами и т. п. Все они являются пред ставителями мужского духа и мира мужчин и поддерживают связи с неофитом, по принуждению или без него, после его изгнания материнского мира. Поэтому в обрядах инициации юноши, так сказать, проглатываются опекающим духом этого мужского мира и воз рождаются уже скорее как дети духа, а не матери; они — сыновья неба, а не просто сыновья земли. Духовное возрождение означает рождение «высшего человека», который даже на примитивном ypoвне не ассоциируется с сознанием, Эго и силой воли. Отсюда и фундаментальная связь между небом и мужественностью. В этом заключается «высшая активность» сознательного действия, сознательного знания и сознательного созидания, в отличие от слепого побужден: бессознательных сил. И именно потому, что мужская группа, в соответствии не только с ее «характером», но и с ее социологически: и психологическими тенденциями, требует, чтобы индивид действовал независимо как ответственное Эго, инициация в мужское общество всегда связана с испытанием и укреплением сознания, тем, что — мифологически говоря — может быть названо «зарождением высшей мужественности».

Огонь и другие символы бодрствования и бдительности играют важную роль в обрядах инициации, где юноши должны «бодрствовать и наблюдать», то есть учиться одолевать тело и инерцию бессознательного, борясь с усталостью. Сохранение бодрствующего состояния и выносливость по отношению к страху, голоду и боли выступают вместе как существенные элементы укрепления Эго и тренировки воли. К тому же, обучение и посвящение в передаваемые из поколения в поколение знания в такой же мере являются частью обрядов, как и свидетельством силы воли, которая должна быть передана. Критерием мужественности является неустрашимая воля, . способность быстро встать на защиту Эго и сознания, если возникает необходимость, и способность подчинять себе бессознательные импульсы и детские страхи. Даже сегодня обряды инициации при достижении половозрелости все еще имеют характер посвящения в тайный мир мужского духа. Скрыт ли этот дух в массе родовых мифов, законах и обычаях коллектива или в таинствах религии — все едино. Все это — различные по своему статусу и положению выражения одного и того же мужского духа, который является характерной принадлежностью мужской группы.

Поэтому женщинам под, страхом смерти запрещается присутствовать при инициации, и поэтому первоначально их не допускали в места богослужения во всех мировых религиях. Мужской мир, представляющий «небо», символизирует закон и традицию, богов былых времен, поскольку они были мужскими богами. Не случайно, что вся человеческая культура, а не только одна Западная цивилизация, является мужской по своему характеру, от Греции и иудейско-христианской культуры до Ислама и Индии. Хотя вклад женщины в эту культуру невидим и главным образом бессознателен, мы не должны недооценивать его значение и масштаб. Однако мужская направленность ведет к большей координации духа, Эго, сознания и воли. Так как мужчина открывает свое истинное «я» в сознании и является чужим в бессознательном, которое он неизбежно должен воспринимать как женское, развитие мужской культуры означает развитие сознания.

Исторически говоря, нам кажется, что для развития «неба» и духовного мира мужчины большое значение имеет явление тотемизма. Ибо это явление, хотя и зародилось в матриархальную эпоху, по своему духу определенно мужское.

Отождествление с порождающим духовным началом является исключительно важным фактором в жизни примитивных людей. Здесь так же Фрейд сделал существенное открытие, хотя исказил и неправильно понял нечто еще более существенное. Тотем действительно является частично отцом, но он никогда не имел личностного характера, а тем более характера персонализованного отца. Напротив, вся суть ритуала заключается в том, чтобы порождающий дух воспринимался как что-то отдаленное и отличное, и вместе с тем «духовно близкое». Вот почему очень часто тотем — это животное, но он может быть также растением или даже вещью. Хотя душа примитивного человека намного ближе к «вещам», чем мы, он может установить свою тождественность с ними только посредством магических обрядов. Его ритуальное вступление в духовный мир родового тотема с помощью преобразующей маски указывает на то, что трансперсональное нуминозное должно восприниматься как источник, откуда он, как посвященный, ведет свое существование. Таково значение всех ритуалов, где необходимо переступить границы чисто: личностного. Инициация возмужания, как и все инициации, направлена на создание чего-то сверхличностного, а именно сверхличностной и коллективной части индивида. Поэтому создание этой части является вторым рождением, новым поколением, идущим от муже кого духа, и сопровождается передачей тайных доктрин, родовых и космических знаний, чтобы оборвать все узы с чисто семейным существованием незрелых индивидов.

Мужская группа является местом рождения не только сознан и «высшей мужественности», но также индивидуальности и героя. Мы не раз говорили о связи центроверсии с развитием Эго. Тенденция к цельности, которую представляет центроверсия, действует совершенно бессознательно в самой ранней фазе, но на формируют стадии она проявляется как групповая тенденция. Эта группа в целостность уже больше не совсем бессознательна; она ощущает через проекцию на тотем. Тотем -неопределимая величина, которую различные части группы разделяют в разной мере; другими словами, они бессознательно тождественны ему. С другой стороны, между поколениями существует уходящее в прошлое связующее звено тотем — это предок, но в большей мере в смысле духовного основателя, чем прародителя. В первую очередь он — это нуминозное надличностное духовное существо. Он надличностный, потому что будучи животным, растением или чем-либо еще, является таков не как индивидуальная сущность, не как личность, а как идея, род то есть, на примитивном уровне он — дух, наделенный маной, владеющий магией, являющийся табу, и к нему должно подходить предельной торжественностью.

Это тотемное существо образует основу целого, тотемной общины — скорее естественной биологической организационной единицы, чем духовной или психической структур. Это уже объединение братство в современном смысле, то есть, вид духовного коллектива. Тотем и социальный порядок, зависящий от него, ввиду того, что они «основываются» и зарождаются посредством духовного акта совершенно отличаются от матриархальной группы, чисто биологической организационной единицы.

Мы знаем, что существенным содержанием инициации у североамериканских индейцев, и не только у них одних, является обретение индивидуального «духа- хранителя».[14]

Этот дух, живущий в животном или в вещи, привносит в жизнь вновь посвященного, который «роднится» с ним, целый ряд ритуальных обязанностей и обрядов и имеет решающее значение для всех шаманов, жрецов и пророческих фигур в примитивных обществах и во всем классическом мире. Это универсальное явление выражает «личное откровение» Бога, оно может происходить на всех уровнях и принимать любые формы. Развитие тотемизма следует — рассматривать как миссионерскую религию примитивного типа, ибо мы можем предположить, что индивид, если ему было даровано видение духа в обрядах инициации, затем образует группу с другими, имеющими сходный склад ума и приобщает их к единению с духом. Такой способ формирования группы используется по настоящее время в образовании сект; а церемонии инициации примитивных людей, таинство религий древнего мира и великие институционные религии зарождаются по одному и тому же образцу. Основателем тотемизма, ранних форм институционной религии, является жрец-пророк; он пользуется привилегией непосредственного общения со своим индивидуальным духом и передает его культ. Как снова и снова повторяют мифы, он является героем в анналах своего тотема и духовным предком.

Он и тотем составляют одно целое. Вокруг них впоследствии группируется община. Герой и основатель, как личностное, воспринимающее Эго и тотем, воспринимаемый им как духовное существо, составляют одно целое не только в психологическом смысле, когда Духовное «я» каким-либо образом воздействует на Эго. Для общины эти две фигуры также всегда совпадают. Так, Моисей, например, приобретает черты Иеговы, а Богу Любви поклоняются в образе триста. Для Эго и влияющего на него трансперсонального священная формула «Я и Отец едины» всегда остается психологически Действенной, независимо от того, происходит ли это влияние через животное, дух или фигуру отца.

Поэтому дух-тотем и предок, впервые увидевший его, часто встречаются в фигуре духовного «Отца основателя», где слово «основатель» следует понимать буквально как обозначающее духовного создателя или творца. То, что это основание является вдохновенным можно видеть из описания и анализа каждого обряда инициации) каждой тотемной церемонии.

Духовный коллектив, каким мы находим его во всех инициация и во всех тайных обществах, сектах, мистериях и религиях, по существу является мужским, и, несмотря на его общественный характер, существенным образом индивидуальным в том смысле, что каждый человек принимается в него индивидуально, а то, что он при этом переживает, уникально и накладывает отпечаток на его индивидуальность. Индивидуальный акцент и избранный характер rpyппы заметно контрастируют с матриархальной группой, где доминируют архетип Великой Матери и соответствующая стадия развития сознания. В противостоящей группе мужских обществ и тайных организаций преобладает архетип героя и мифология битвы с драконом, что и представляет следующую стадию развития сознания Мужской коллектив является первоисточником всех табу, законов и обычаев, призванных уничтожить власть уробороса и Великой Матери. Небо, отец и дух идут рука об руку с мужественностью представляют победу патриархата над матриархатом. Это не означает, что матриархат не ведает закона; но закон, который правит нем — это закон инстинкта, бессознательного, естественного функционирования, и этот закон, скорее, служит воспроизводству, сохранению и эволюции рода, чем развитию отдельного индивида. С ростом силы сознания мужского Эго биологическая слабость жене» группы беременных или кормящих матерей, детей и т.п. имеет тенденцию увеличивать сознание власти у защищающей группы воинов. Положение мужчин укрепляет Эго и сознание, точно так же как положение женщин укрепляет инстинкт и группу. Охота и война благоприятствуют развитию индивидуального Эго, способного ответственно действовать в опасной ситуации, и в равной мере способствуют развитию лидерства. Независимо от того, выбирается лидер, чтобы справиться с какой-нибудь определенной ситуацией, скажем, с конкретной целью построения каноэ, или для охотничей экспедиции, или для того, чтобы стать постоянным лидером — ситуация лидера и ведомых рано или поздно обязательно возник в мужской группе, даже если эту группу все еще координирует матриархальное ядро.

С появлением и укреплением лидерства группа становится еще более индивидуализированной. Выдвигается не только лидер как герой из расплывчатого примитивного тотемного образа начинают кристаллизовываться фигуры духовного прародителя, бога-творца, предка, идеального лидера и т. п. Для «бога-источника» — очень ранней фигуры в истории религии — характерно, что его рассматривают не как праотца, а в большей мере как отца, «творца всех вещей». Он — это духовная фигура, связанная с природой не фундаментально; он относится к первобытным временам, к заре истории и появляется оттуда, чтобы принести человечеству культуру и спасение. Он — вне времени, в том смысле, что не относится к определенному времени, а пребывает у истоков времени, в изначальном времени, которое управляет нашей земной хронологией. Характерно также его отношение к истории и морали; ибо как племенной предок он непосредственно и тесно связан со знахарями и старейшинами, представителями власти, силы, мудрости и эзотерических знаний.[15]Эта фигура творца является сверхъестественной проекцией, из нее выводится образ героя Бога-Царя. Короче говоря, герой появляется как сын бога, если сам не является богом. Бог-творец как образ тождественен мифологическому «небу», то есть мужскому, духовному, верховному, уроборическому фону, хотя «небесное» не следует отождествлять с небесным богом. Слияние предка с богом-творцом и культурным героем обусловлено процессом персонализации, который придает форму бесформенному.

Герой не может вступить в сражение с драконом до тех пор, пока он не отождествит себя с тем что мы называем мужским небом. Это отождествление достигает высшей точки в ощущении что он сын Бога воплощающий в себе всё могущество неба. Это равносильно тому, что все герои рождены от бога. Лишь божественная помощь ощущение того, что корни уходят вверх, к богу отцу, который является не просто главой семьи, а созидательным духом, делает возможным с драконом Великой Матери Представляя и защищая этот духовный мир перед лицом дракона, герой становится освободителем и спасителем, новатором, фигурой, несущей мудрость и культуру.

Юнг продемонстрировал, что инцест героя обеспечивает его возрождение, что он является героем только как дважды рожденный, наоборот, каждый, претерпевший двойное рождение, должен рассматриваться как герой. Возрождение является единственной целью рядов инициации не только у примитивных народов. Каждый освященный в мистерии гностик, каждый индусский Брахман и каждый крещеный христианин является человеком возродившимся.. Ибо, подвергаясь героическому инцесту и входя в пожирающую пасть бессознательного, Эго изменяет составляющий его сущность характер и возрождается «другим».

Трансформация героя в битве с драконом — это преображение, восхваление, действительно апофеоз, в центре которого — рождение высшей формы личности. Именно эта качественная и существенно важная перемена отличает героя от обычного человека. Как мы говорили, мифология представляет героя как сына двух отцов: собственного отца, не имеющего большого значения, или отца плотского, низшего человека, смертной части; и небесного отца, отца героической части, высшего человека, человека «исключительного» и бессмертного.

Поэтому архетипом мифа о герое часто является миф о солнце или даже миф о луне. Восхваление означает обожествление. Герой — это солнце или луна, то есть божество. В реальности, как простой смертный, он является просто сыном собственного отца, но, как герой он — сын бога и отождествляется с ним.

Наверное, самый ранний исторический пример этому можно опять же увидеть в египетском фараоне. Цари Египта по отцовской линии были сыновьями Гора, наследниками Осириса; с появлением царского титула они отождествлялись не только с Осирисом, луной, но и с Ра, солнцем. Царь величал себя «богом Гором». Люди говорили о нем как о «Боге», и это не просто «красивая фраза», как полагает Эрман, а символичный факт, который лишь в настоящее время вырождается во фразу «богоданное право царей».

Подобным же образом царя называли «живым солнцем» и новым образом Бога на земле». Еще во времена Четвертой Династии царь являлся одновременно и сыном Ра. Это также относится перечню его титулов.

«Это выражение уходит корнями к представлению, обнаруживаемому та же в других местах и эпохах — что царь, хотя внешне и был сыном свое отца, одновременно являлся и сыном верховного Бога».[16]

Неспособность современного человека понять это явление «двойного отцовства» свойственно также и психоаналитикам, в частности Эрману, который добавляет в заключение: «Естественно, наше ограниченное понимание не позволяет нам постичь, как такое быть возможно».

Таков «просвещенный» комментарий исследователя, спустя почти две тысячи лет после рождения Христа. Феномен психической двойственности, ясно выраженный в египетском ритуале и теологически сформулированный тысячи лет спустя в знаменитом диалоге между Никодимом и Иисусом,[17] до сих пор живет сегодня в часто возникающем чувстве человека, что он «дитя Господне», хотя и является сыном или дочерью Мистера X. Двойное отцовство, очевидно, соответствует какой-то двойственности в человеческой природе, представленной здесь в метафоре героя.

Архетипы отца и матери первоначально появляются в связи с героем и его судьбой, то есть с кем-то, кто исключителен и уникален. Но здесь снова, как раньше в случае с бессмертием Осириса, hieros gamos и т. п., то, что было уникальным и символическим, позднее становится общим достоянием коллектива. С постепенной индивидуализацией человечества и его выходом из начального состояния participation mystique Эго каждого человека приобретает более четкую определенность; но в ходе этого процесса индивид становится героем и должен, в свою очередь, подтвердить примером миф о битве с драконом.

Необходимо еще раз подчеркнуть, что мифологическая судьба героя представляет архетипическую судьбу Эго и всего развития сознания. Она служит моделью для последующего развития коллектива, и ее стадии повторяются в развитии каждого ребенка.

Если в ходе нашего изложения мы «персонифицируем», говоря, например, о личном восприятии героя, или описывая мифологическую ситуацию с женской точки зрения, то следует понимать, что мы выражаемся фигурально и кратко. Наша ретроспективная психологическая интерпретация не соответствует ни одной принятой в прежние времена точке зрения; это — сознательная разработка содержания, которое бессознательно и символически было экстраполировано когда-то на мифологические проекции. Однако эти символы можно интерпретировать как носители психического содержания, и из него мы можем определить психическое состояние, которое лежит в основе возникновения этих символов.

При обсуждении героя и его двойных родителей, убийство матери. Не менее существенно, чем убийство отца, ибо кроме трансперсонального отца, он должен также обрести и сверхличностную мать.

[1] [Автор цитирует первоначальный вариант Wandlungen und Symbole der i-ibido, потому что во время написания этой работы переработанный вариант 1952 г. Symbole der Wandlung, еще не был опубликован. Поэтому здесь также цитируется первоначальный вариант, хотя сейчас существует значительно переработанный вариант на немецком как Sym> der Wandlung и на английском как Symbols of Transformation. библиографию. — Прим, перев.].

[2] Handbuch der altorientalischen Geisteskultur, pp.205 f, мифологический материал дополняется и подкрепляется этнологическими данными. Be] в рождение героя от непорочного зачатия, как показал Бриффо ( Mothers, Vol.11, p.450), распространена по всему миру, особенно в верной и Южной Америке, Полинезии, Азии, Европе и Африке.

[2a] О. Ранк. Миф о рождении героя.

[3] Przyluski, «Ursprunge und Entwicklung des Kultes der Mutter-Gottin».

[4] Обширный материал на эту тему представил в Die Marienmythe Др: Но выводя рождение героя-солнца из созвездия Девы, которое появляется на востоке 24 декабря, в самой нижней точке зимнего солнцестояния, он путает причину и следствие. Обозначение этого созвездия им нем Девы является просто проекцией архетипа девственницы на небо Оно называется созвездием Девы, потому что каждый год в нем рождается герой-солнце — как солнце.

[5] Blackman, «Myth and Ritual in Ancient Egypt», in Hook, Myth a\ Riyual, p.34.

[6] Erman, Religion, p.53.

[7] О. Ранк. Указ. соч.

[8] Briffault, The Mothers, Vol. I. p.122.

[9] Там же, с.251.

[10] Preuss, Die geistige Kultur der Naturvolker, p.73.

[11] Даже сегодня в случаях мужской гомосексуальности мы почти всегда находим матриархальную психологию, где бессознательно господству Великая Мать.

[12] Goldenweiser, Anthropology, p.409.

[13] Там, где, как например в Египте, мы находим богиню неба и бога земли господствует Великая Мать, как правильно определил Бахофен. По1 еще не развившийся мужской принцип заключен в ней в непроявленном состоянии.

[14] Goldenweiser, op.cit., p.242.

[15] Van der Leeuw, Religion in Essence and Manifestation, Ch.20.

[16] Erman, Religion, p.53.

[17] От Иоанна, З.

II УБИЙСТВО МАТЕРИ

Когда уроборос разделяется на пару противоположностей, а именно на Прародителей Мира, а между ними становится их «сын», тем самым упрочивая свою мужественность, тогда успешно завершается первая стадия его освобождения. Эго, стоящее в центре между Прародителями Мира, бросает вызов обеим сторонам уробороса и этим враждебным актом настраивает против себя оба принципа, верхний и нижний. Теперь оно оказывается перед лицом того, что мы назвали сражением с драконом, активной борьбой с этими противостоящими силами. Только исход этой борьбы покажет, было ли освобождение действительно успешным и избавилось ли Эго, наконец, от цепкой хватки уробороса.

Обращаясь к битве с драконом, основному элементу всех мифологий, мы вначале должны выделить различные стадии этой борьбы и ее компоненты. Многочисленные возможные способы интерпретации этой ключевой темы бессознательного требуют осторожности с нашей стороны. Противоположные интерпретации выступают вместе как различные стадии одной основной ситуации, и только лишь в единении всех этих интерпретаций может быть раскрыта истинная картина.

Борьба с драконом имеет три основных компонента: герой, дракон и сокровище. Побеждая дракона, герой получает сокровище — конечный результат процесса, символизируемого борьбой.

Характер этого сокровища, называемого «богатством, которое трудно добыть», пленником, жемчужиной огромной цены, живой водой или травой бессмертия, будет обсуждаться позднее. Сейчас перед нами стоит фундаментальный вопрос: что означает символ Дракона?

Как уже установил Юнг,[1] хотя и не придавая этому должного значения в своей интерпретации, этот дракон имеет все признаки уробороса. Ему присущи мужские и женские черты одновременно. Таким образом, борьба, с драконом — это борьба с Первыми Родителями, сражение, в котором убийцы и отца, и матери, а не только одного из них, занимают ритуально предписанное им место. Боры с драконом составляет центральную главу в развитии человечества! как индивидуальности и в личностном развитии ребенка, она связана с событиями и процессами, названными психоанализом Эдиповым комплексом. Мы считаем это проблемой Первых Родителей.

Теория Фрейда об убийстве отца, развитая затем Ранком объединяет в систематическое единство следующие моменты: семейный роман, поскольку он сосредотачивается вокруг мальчика, достигает) своей высшей точки в сексуальном желании сына по отношению к матери, исполнению которого препятствует отец. Герой — это юноша, который убивает отца и женится на матери. Таким образом, о герое становится простой фантазией о прямом или косвенном осуществлении этого намерения. Эта теория поддерживается или, быть более точным, накладывается, на нелогичную и антропологически недоказуемую гипотезу Фрейда о существовании отца-гориллы. Этот страшный обезьяноподобный патриарх забирает женщин у своих сыновей, и в конце концов его убивает группа братьев Героизм заключается в уничтожении отца. Фрейд принимает все за чистую монету, выводит из этого тотемизм и основные черты культуры и религии. Здесь, как и везде, Фрейд со свойственной ем; предубежденностью неправильно понял нечто очень важное. Тем менее, убийство отца остается существенно важным элементом сражения с драконом, хотя и не ключевым, в отношении всей истории человечества.

В то время как Ранк слепо придерживается теории Фрейда, Юнг предоставляет совершенно иное решение этой проблемы в своей р; ней работе Психология бессознательного. Он приходит к двум выводам, по нашему мнению, решающим. Во-первых, он показывав что борьба героя — это борьба с матерью, которую нельзя рассматривать как персонализированную фигуру из семейного романа, персонализированной фигурой матери стоит, как видно из символизма, то, что Юнг позднее назвал архетипом матери. Юнг сможет доказать трансперсональное значение борьбы героя, потому что отправным пунктом человеческого развития определял не личности семейный аспект современного человека, а развитие либидо и е: трансформацию. В этом процессе трансформации борьба героя играет вечную и фундаментальную роль. Герой преодолевает инерцию либидо символизирующего дракон-мать, то есть охватывающее Эго бессознательное.

Второй вывод Юнга, хотя его значимость в психологии принимается пока еще не всеми, демонстрирует, что «инцест» героя является рождающим инцестом. Победа над матерью, принимающая зачастую форму фактического вхождения в нее, то есть инцеста, приносит возрождение. Инцест приводит к трансформации личности, только она делает героя героем, то есть высшим и идеальным представителем человечества.

В настоящем исследовании, опираясь на открытия Юнга, мы предпринимаем попытку выделить отдельные типы борьбы с драконом и ее различные стадии и таким образом скорректировать и объединить две противоположные теории — Фрейда и Юнга. В Психологии бессознательного Юнг все еще находится под сильным влиянием фрейдовской теории отца, поэтому его интерпретации должны быть скорректированы и переработаны в свете его последних открытий.

Покорение или убийство матери образует отдельный пласт в мифе о сражении с драконом. Успешная маскулинизация Эго выражается в его воинственности и готовности к опасности в образе дракона. Отождествление Эго с мужским сознанием вызывает психический раскол, что приводит к противостоянию с драконом бессознательного. Эта борьба представляется по-разному: как вход в пещеру, спуск в подземный мир или как проглатывание героя — то есть инцест с матерью. Это наиболее ясно показано в мифах о герое, которые принимают форму мифов о солнце; здесь проглатывание героя драконом — ночью, морем, подземным миром — соответствует ночному путешествию солнца, откуда оно победоносно возвращается, одолев тьму (Рис.22 и 23).[2]

Все редуктивные интерпретации утверждают, что проглатывание тождественно кастрации, страху перед драконом и страху перед отцом, не допускающим инцеста с матерью. То есть, инцест с матерью сам по себе желанен, но страх перед отцом делает его ужасным. Мать считается положительным объектом желания, а отец — реальным препятствием. Эта интерпретация ошибочна, потому что инцест и страх кастрации появляются уже на той стадии, когда отец еще не выступает как какая-либо действующая сила и тем более как Ревнивый отец.

Вопрос более глубок, он затрагивает более ранние уровни. Страх дракона соответствует не боязни отца, а чему-то более первичному, а именно, страху мужчины перед женщиной в целом. Инцест героя — это инцест с Великой и Ужасной матерью, которая ужасна по своей природе, а не становится таковой опосредованно, через вмешательство третьего лица. Верно, что дракон символизирует также и страх героя, но дракон достаточно ужасен и без какого-либо дополнительного устрашения. Спуск в пучину, в море или глубокую пещеру достаточно страшен и без преграждающего путь пугала отца. Двуполая конституция уроборического дракона показывает, что Великая Мать имеет мужские, но не отцовские черты. Агрессивные и деструктивные черты Великой Матери — например, ее функция убийцы — можно считать мужскими, среди ее атрибутов мы находим также фаллические символы, как уже указал Юнг. Это особенно ясно видно в атрибутах Гекаты: ключ, плеть, кинжал и факелы это мужские, но все же не отцовские символы.

Когда жрецы-евнухи Великой Матери осуществляют кастрации и жертвоприношения, они представляют ее ужасный характер; но представлять этих кастрированных жрецов в качестве образов отца невозможно. Фаллические фигуры, более соответствующие этой роли, всегда зависимы; Великая Мать контролирует и использует их, и это противоречит их независимому значению как фигур отца. Агрессивные и деструктивные элементы, присущие Великой Матери; могут также представляться символически и ритуально как отдельные, обособленные от нее фигуры, в виде ее спутников, жрецов, животных и т.д. Воинствующие группы, предающиеся мужским оргиям, такие как Куреты, часто относятся к сфере Великой Матери, так же как и фаллические супруги, которые вершат ее разрушительную волю. На еще более поздней стадии в матриархально организованных группах индейцев Северной Америки исполнительная, власть вождей зависит от Старой Матери. В эту категорию мы должны также включить не только вепря, который убивает юного бога, но и дядю по материнской линии как инструмент совокупной власти, направленный, к примеру, против сына Исиды, Гора. Даже фаллическо-хтонический бог моря Посейдон и стая его чудовищ по своей природе относятся к сфере Великой Матери, а не к области Beликого и Ужасного Отца.

Однако позднее, когда на смену владычеству Великой Материй пришел патриархат, роль Ужасного Отца проецируется на мужских представителей ее ужасной стороны, особенно если в интересы патриархального развития входит подавление этого аспекта и выдвижение на передний план фигуры «доброй матери».

Рассмотренные нами две формы инцеста по существу пассивный уроборический инцест, в котором погибал зародыш Эго, и матриархальный инцест, в котором мать соблазняла сына, а инцест заканчивался матриархальной кастрацией. Но героя отличает именно активный инцест, намеренное и сознательное открытие себя опасному влиянию женщины и преодоление извечного страха мужчины перед женщиной. Преодолеть страх кастрации значит преодолеть страх материнской власти, которая для мужчины ассоциируется с опасностью кастрации.

Это подводит нас к вопросу, имеющему важное диагностическое, терапевтическое и теоретическое значение. Разграничение различных архетипических стадий позволяет нам решить, с каким типом инцеста мы имеем дело и каково положение Эго и сознания — короче говоря, определить эволюционную ситуацию в каждом отдельном случае. В Психологии бессознательного Юнг еще настолько зачарован Фрейдом, что не может распознать архетипических различий в этой ситуации и в результате упрощает проблему героя, рассматривая ее редуктивно.

Женский элемент гермафродитного сына-любовника,[4] который Юнг выводит из регрессии к матери, напротив, является совершенно первичным, как показывает структурно недифференцированный характер гермафродита, и не является результатом регрессии уже развившейся мужественности. Этот характер складывается на более глубоком уровне, где еще господствует Великая Мать, и мужественность еще не упрочилась; поэтому никакого «самоотречения от мужественности» нет, просто эта мужественность пока еще не достигла никакой независимости. По общему признанию, самокастрация, посредством которой юноша жертвует своей мужественностью, регрессивна, но это лишь частичная регрессия, или, если быть более точным, мы можем сказать, что его развитие было подавлено в зародыше.

Женоподобный характер юноши является промежуточной стадией, ее можно также считать межполовой стадией. Интерпретация жреца или пророка как представителя такого промежуточного типа,[5]психологически точна, хотя и не верна биологически. Нужно отличать созидательную связь зрелого Эго с Великой Матерью и связь, при которой Эго еще не в состоянии избавиться от ее власти.

Но читатель может спросить, что означает кастрация на этой стадии героического инцеста? Не является ли представление о извечном страхе мужчины перед женщиной вводящим в заблуждение обобщением психологии неврозов? : Для Эго и для мужчины женщина — синоним бессознательного и не-Эго, а поэтому — синоним темноты, пустоты, небытия, бездонной ямы. Юнг пишет:

«…следует заметить, что пустота является великой женской тайной. Это* нечто совершенно чуждое мужчине; бездна, неизведанные глубины, инь.»[6]

Мать, лоно, яма и ад тождественны. Лоно женщины — это место из которого появился человек, и поэтому каждая женщина является первичным лоном Великой Матери всего порожденного, лоном бее сознательного. Она угрожает Эго опасностью самоуничтожения, потери самого себя — другими словами, смертью и кастрацией. Мы видели, что нарциссический характер одержимого фаллосом юноши образует связь между сексуальностью и страхом кастрации. Смерть фаллоса в женщине символически приравнивается к кастрации Великой Матерью, а на языке психологии это означает растворение Эго в бессознательном.

Но мужественность и Эго героя уже больше не тождествен фаллосу и сексуальности. На этом уровне иная часть тела поднимается символически как «высший фаллос» или «высшая мужественность»: голова, символ сознания, с глазом в качестве его руководящего органа — и с этим Эго теперь отождествляет себя.

Опасность, которая угрожает «верхнему» принципу, символизируемому головой и глазом, тесно связана с помощью, оказываемой герою тем, что мы назвали «небом». Эта верхняя часть уже развита и активна еще до начала борьбы с драконом. В мифологическом смысле это доказывает его божественное происхождение и его рождение как героя; психологически это указывает на его готовность предстать перед драконом в качестве героя, а не в качестве низшего обычного человека.

Если борьба увенчивается победой, эта верхняя часть его характера укрепляется и окончательно формируется, но в случае поражения ей грозит уничтожение.

Нет необходимости демонстрировать здесь, что голова и глаз де выступают как символы мужской и духовной стороны сознания «неба» и солнца. Группы символов дыхания и Логоса также относятся к этому канону символов, где высшая мужественность отличается от низшей мужественности фаллической стадии. Поэтому интерпретировать обезглавливание и ослепление как кастрацию правильно, но эта кастрация происходит вверху, а не внизу. Это не подразумевает «перемещение вверх», когда «потеря головы» была , тождественна импотенции — приравнивание, которое неверно ни мифологически, ни символически, ни психологически. Существуют как «верхние», так и «нижние» евнухи, и приверженцы фаллоса так же могут быть евнухами в верхней части, как и интеллектуалы — в нижней. Лишь сочетание обеих областей дает целостную Мужественность. Здесь снова Бахофен своим разграничением хтонической и солнечной мужественности уловил сущность проблемы. Соответствующий символизм можно видеть в истории о Самсоне, вторично персонализированном мифе или, что встречается также часто, вторично мифологизированной истории о герое.

Как и во многих других местах Ветхого Завета, сущность истории заключается в борьбе Иеговы с принципом ханаанско-филистимлянской Астарты. Основные черты довольно ясны: Самсон — приверженец Иеговы, но его инстинкты поддаются уловкам Далилы- Астарты. Поэтому его судьба предрешена, что приводит к обрезанию волос, ослеплению и потерю силы Иеговы.

Кастрация принимает форму обрезания волос, и это тем более знаменательно, потому что поклонники Иеговы и противники принципа Астарты не могли обрезать свои волосы. Кроме того, потеря волос и силы относится к архетипической стадии героя-солнца, которого кастрируют и пожирают.

Второй элемент — это ослепление. И это снова «верхняя», а не «нижняя» кастрация. Верхняя кастрация; или утрата силы Иеговы, приводит к пленению героя филистимлянами в царстве Астарты. Он влачит жалкое существование в подземном мире, где должен «вращать мельницу». Джеремиас [7] указывает, что вращение мельницы — это религиозный мотив. Это подтверждается упоминанием о храме Дагона, в котором Самсон удерживался в плену, ибо Дагон является богом злаков у Ханаанитян, богом растительности, как и Осирис. Дагон — отец Баала,[8] но все территории этого ненавидящего Иегову Баала подчиняются правлению Великой Матери Ханаанитян. Поэтому пленение Самсона выражает порабощение покоренного мужчины Великой Матерью, точно так же как и тяжкий труд Геракла у Омфалы, когда он носил женскую одежду — еще один хорошо известный символ порабощения Великой Матерью, которой мы должны отнести также и мельницу как символ плодородия

Рабская зависимость от мира Астарты в конце концов преодолевается возрождением победоносной солнечной силы героя. Самсон рушит колонны храма Дагона, и с его жертвенной смертью восстанавливается былая сила Иеговы в Назарете. С крушением храма и возрождением Самсона в смерти, Иегова одерживает победу над своими врагами и над принципом Астарты.

Борьба героя всегда связана с угрозой для духовного мужского принципа со стороны уроборического дракона и с опасностью быть проглоченным материнским бессознательным. Самый распространенный архетип борьбы с драконом — миф о солнце, где героя каждый вечер пожирает ночное морское чудовище, обитающее на Западе, а затем герой сражается с его двойником, так сказать драконом, которого встречает в утробе чудовища. Затем он возрождается на востоке как победоносное солнце, sol invictus или, скорее он осуществляет свое собственное возрождение, прорубая себе выход из чудовища. В этой последовательности: опасность, сражения и победа — свет, значение которого для сознания мы подчеркивали неоднократно, является центральным символом подлинной сущности героя. Герой — это всегда фигура, несущая с собой свет, хранитель света. В самой нижней точке ночного морского путешествия, когда герой-солнце проходит через подземный мир и должен выстоять схватке с драконом, в полночь вспыхивает новое солнце, и герой побеждает тьму. В этой же самой нижней точке года рождается Христос как сияющий Спаситель, как свет года и свет мира, и знак поклонения ему — рождественская елка во время зимнего солнцестояния. Новый свет и победу символизируют сияние и преображение головы, увенчанной и украшенной ореолом. Хотя более глубокое значение этого символизма станет понятным для нас лишь позднее, ясно видно, что победа героя несет с собой новый духовный статус, новые знания и изменение сознания.

В тайных религиях неофит также должен перенести опасность подземного мира, пройти через семь ворот — очень ранний элемент встречающийся еще при спуске в ад Иштар — или провести двенадцать ночных часов в темной полусфере, как пишет Апулей, описывая мистерии Исиды. Кульминационный момент мистерий — обожествление, что в мистериях Исиды означает отождествление с 6oгом солнца. Вновь посвященный получает корону жизни, высшее посвящение; его голова освящается светом и помазывается славой.[9]

Вундт[10] характеризует героический век как «господство индивидуальной личности». Это, говорит он, именно то, чем и является герой он выводит божественную фигуру из героя, видя в Боге лишь более выраженный образ героя. Даже если этот взгляд не совсем верен, тем не менее существует связь между героем, как носителем эго с его способностью дисциплинировать волю и формировать личность и стадией формирования, на которой боги выкристаллизовываются из массы безличных сил. В мифе о герое представлено развитие системы сознания, в центре которого находится Эго, преодолевшее деспотическую власть бессознательного.

Затем бессознательные силы этой, теперь уже отжившей психической стадии, выступают против героя-Эго как страшные чудовища и драконы, демоны и нечистые духи, которые угрожают проглотить его снова. Таким образом, Ужасная Мать, всеобъемлющий символ этого пожирающего аспекта бессознательного, является Великой Матерью всех чудовищ. Все опасные аффекты и импульсы, все зло, которое исходит от бессознательного и подавляет Эго своим динамизмом – это её потомство. Именно это подразумевается когда Гойя использует в качестве девиза для своих работ серии Капричос слова: «Сон разума рождает чудовищ» или когда в греческой мифологии Геката, первозданная и всемогущественная богиня, выступает как мать поедающей людей Эмпусы и Ламий, которые пожирают плоть мальчиков. Она является заклятым врагом героя, укрощающего лошадь бессознательного, как всадник или рыцарь, или убивающего дракона, как Михаил. Он несет с собой свет, форму и порядок из чудовищного, кишащего хаоса Матери Природы.

Одна из первых фигур, встреченная нами в нашем исследовании мифа о герое, — герой, чье имя стало притчей во языцех в современной психологии и который был так злополучно неверно истолкован: Эдип. Это — тип героя, чья борьба с драконом успешна лишь отчасти. Его трагическая судьба красноречиво свидетельствует об этой неудавшейся попытке и может быть понята только с принятой нами трансперсональной точки зрения.

В мифе об Эдипе существуют три имеющих решающее значение момента, которые необходимо иметь ввиду, если мы хотим определить ему его законное место в эволюции человеческого сознания: во-первых, победа над Сфинксом; во-вторых, инцест с матерью; в Третьих, убийство отца.

Эдип становится героем и убийцей дракона, потому что побеждает сфинкса. Сфинкс — извечный враг, дракон пучины, представляющий могущество Матери Земли в ее уроборическом аспекте. Она является Великой Матерью, чьи беспощадные законы правят на не имеющей отца земле, угрожая уничтожением всем людям, не способным ответить на ее вопрос. Предлагаемую ею роковую загадку ответ на которую есть «Человек», может решить только герой. Он один отвечает судьбе, покоряя ее, и одерживает победу потому, что его ответ — это ответ самой судьбе. Этот героический ответ, делающий его настоящим мужчиной, представляет собой победу духа триумф человека над хаосом. Таким образом, побеждая Сфинкса Эдип становится героем и убийцей дракона, и как таковой, совершает инцест со своей матерью, как и каждый герой. Инцест героя и победа над Сфинксом — тождественны, это две стороны одного и того же процесса. Преодолевая свой ужас перед женщиной, входя в ее лоно, пучину, в опасное бессознательное, он победоносно соединяется с Великой Матерью, которая кастрирует юношей, и со Сфинксом, который уничтожает их. Его героизм трансформирует его в абсолютно зрелого мужчину, достаточно независимого, чтобы преодолеть силу женщины и — что более важно — воспроизвести в ней новое существо.

Здесь, где юноша становится мужчиной, и активный инцест превращается в инцест репродуктивный, мужчина объединяется со своей женской противоположностью и рождает новое, третье: осуществляется синтез, в котором впервые мужское и женское уравновешиваются в едином целом. Герой не только побеждает мать; он также уничтожает ее ужасный женский аспект, чтобы высвободить аспект плодотворный и щедрый.

Если мы доведем это направление мысли до конца и пока проигнорируем значение убийства отца, то сможем увидеть, почему Эдип был героем только наполовину, и почему настоящий подвиг героя, остался свершенным только наполовину: хотя Эдип и побеждает Сфинкса, свой инцест с матерью и убийство своего отца он осуществляет неосознанно.

Он совершенно не знает, что сделал, а когда выясняет это, то не может смотреть в лицо своему собственному поступку, поступку героя. Поэтому его постигает судьба, которая постигает всех тех для кого Вечное Женское вновь обращается Великой Матерью: он регрессирует к стадии сына и переживает судьбу сына-любовника. Он совершает акт самокастрации, ослепляя себя. Даже если мы не будем принимать в расчет интерпретацию Бахофена, который видит в пряжке, использовавшейся для ослепления, символ старой матриархальной системы, остается фактом, что он использует в качестве инструмента предмет, принадлежащий его жене и матери. Ослепление уже больше не загадка для нас. Оно символизирует разрушение высшей мужественности, характеризующей героя; и эта форма духовной самокастрации сводит на нет все, что было достигнуто победой над Сфинксом. Развитие мужского принципа героя отбрасывается назад все тем же — страхом перед Великой Матерью, который охватывает его после того, что он совершил. Он становится жертвой побежденного им Сфинкса.

В Эдипе в Колоне Софокла старик, наконец, обретает покой и спасение в роще Эриний, представительниц древней власти матери, и его путь закругляется в полный уроборический цикл. Его кончина венчает его трагическую жизнь возвышенной мистической торжественностью. Слепой и немощный, он таинственно исчезает в недрах земли, направляемый Тесеем, идеальным героем более позднего времени, который отказался подчиниться своей мачехе, колдунье Медее. Великая Мать Земля принимает Эдипа Пухлоногого, своего фаллического сына, обратно в себя. Его могила становится святилищем.

«Он представляет собой одну из великих человеческих фигур, которых агония и страдание привели к более милосердному и цивилизованному поведению. Они, все еще оставаясь частью старого порядка, продуктом чего они являются, выступают здесь как его последние великие жертвы и в то же время как основатели новой эры».[11]

Не случайно, что истории о происхождения Эдипа не достает всех тех характерных черт рождения героя, связывающих его с божеством. Эта история, в том виде, в каком мы находим ее у Софокла, является не героической трагедией, а прославлением неподвластной человеку судьбы, находящейся в руках бесстрастных богов. Драма содержит следы ранней матриархальной эпохи, когда человеческое и божественное еще не сблизилось, и зависимость Эго от сильных мира сего была крайне выраженной. Власть Великой Матери проявляется здесь с философским оттенком как абсолютная зависимость от судьбы. Все такие пессимистический системы представляют собой тонко завуалированные изложения доминирующего влияния Матери на Эго и сознание.

Крепко держащая Мать Земля представляется герою драконом, которого необходимо одолеть. В первой части борьбы с драконом она оживает сына и старается прочно удерживать его как зародыш, Не давая ему родится или делая его» вечным младенцем в своих руках и любимцем матери. Она является смертоносной и уроборической матерью, бездной запада, царством мертвых, преисподней пожирающей утробой земли куда обыкновенный смертный, утомленный и смиренный, погружается навстречу своей смерти в растворении уроборического или матриархального инцеста Проглатывание часто представляется как предварительное поражение в борьбё с драконом. Даже в типичном мифе о победителе, например о Вавилонском герое Мардуке, есть стадия пленения и поражения в его битве с чудовищем Тиамат.[12]

Однако если герой преуспеет в своей роли, если он докажет свое высокое происхождение и родство с божественным отцом, тогда подобно герою-солнце, он входит в ужасную мать страха и опасностей и выходит окутанный славной из чрева кита или авгиевых конюшен или из пещеры лона земли. Убийство матери и отождествление с отцом-богом совпадают. Если посредством активного инцеста герой проникает в темную, материнскую, хтоническую сторону, то он может сделать это только благодаря своей близости к «небу», своему родству с Богом. Прорубая путь из тьмы наружу, он возрождается как герой в образе Бога, но в то же время как сын богом оплодотворенной девственницы и возрождающей Доброй Матери.

Если первая половина ночи, когда заходящее на западе солнце опускается в чрево кита, темна и пожирающа, то вторая половина — светла и щедра, ибо из нее герой-солнце поднимается к востоку, возрожденным. Полночь решает, родится ли солнце снова как герой, чтобы пролить новый свет на обновленный мир, или героя кастрирует и проглотит Ужасная Мать, уничтожающая небесную часть, которая и делает его героем. Тогда он остается во тьме, в плену. Он не только оказывается прочно приросшим к скалам подземного мира, как Тесей, или прикованным к утесу, как Прометей, или пригвожденным к кресту, как Христос, но мир остается без героя, и, как говорит в своей драме Эрнст Барлах,[13] рождается «мертвый день».

Мы несколько подробно обсудим эту драму, мифологический символизм которой более глубок, чем символизм большинства классических трагедий, потому что в ней тема борьбы с драконом появляется вновь уже у современного автора.

Основная тема произведения — материнское сопротивление росту и развитию сына. Он всегда жил с ней, но теперь грозится уйти. Эта мифическая мать зачала своего сына от бога солнца, который уходя, сказал, что вернется, когда мальчик станет мужчиной, и посмотрит как хорошо она воспитала его. Затем мы встречаемся со слепым персонализованным отцом, мужем нашей Великой Матери: Он понимает, что сын является героем, сыном бога, и с помощью духа семьи своей жены пытается сделать так, чтобы судьба героя и ее неизбежность стали очевидными и для нее и для мальчика. Этот семейный дух видит только божественный взор сына, Дух говорит сыну «Ходят слухи, что в доме твоей матери есть взрослый ребенок», — и добавляет: «Мужчины рождаются от мужчин». Но мать заставляет его замолчать. Слова «достаточно матери, слишком мало отца» и «мужчина родня отцу, а кормилица, что говорит ему об отце, дает ему больше пищи, чем мать, которая молчит» так же ненавистны ей, как и заявление мужа о том, что их сын — герой. Тогда слепой, земной отец говорит: «Возможно, он так же прочно прикован к миру, как птенец, вылупившийся из яйца. Своим взором он живет в другом мире, который нуждается в нем», — и: «Сыновья богов — не маменькины сынки». На это мать отвечает: «Мой сын не герой, мне не нужен сын герой», — и кричит: «То, что хорошо для мира, для матери — смерть!» Но сыну приснилось, что ему явился его отец как «мужчина с солнцем вместо головы», и в этом сне он скакал на солнечном коне будущего, полученном от отца. Этого коня зовут «Херзорн», у него «ветер во чреве», он «затмевает солнце». Он уже стоит в конюшне и радует сердце мальчика. Невидимый конфликт сосредотачивается вокруг наличия или отсутствия этого коня.

Затем слепой отец пытается объяснить сыну мир. Он говорит ему об образах будущего, которые могут и должны выйти из ночи, и что герой должен пробудить их ото сна, чтобы мир стал лучше. Он говорит об истине, о солнце, «что было, есть и будет», пытаясь воспитать сына, хотя тот не является его собственным. Но на все это мать бесстрастно отвечает: «Будущее сына — это прошлое матери», — и: «Герой сначала должен похоронить свою мать». Сын начинает понимать, что: «наверное, наша жизнь — также и жизнь богов», — но мать не дает ему права на собственное будущее, боясь, что сын, повзрослев, уйдет от нее. Однажды ночью она тайно убивает солнечного коня и этим убийством разрушает будущее как своего сына, так и мира. Теперь приходит «мертвый день», или как с осознаваемой иронией говорит мать: «Просто маленький мальчик, рождённый ночью, новорожденное создание без света или сознания . В отчаянии сын кричит: «Но никто же не может быть кем-то еще больше никто не может быть тем, кем являюсь я — никто, кроме меня!» Но мать дает ему пощечину и говорит, что он должен оставаться сыном своей матери и не должен иметь Эго.

Все еще не подозревая, что мать убила коня, сын растет в уверенности, что он не такой, как семейный дух, который был рожден только лишь одним родителем. Таким образом, он не питает никакой надежды, что когда-либо возродится только лишь через мать: «Мать родила меня не одна, поэтому она не может вернуть мне жизнь, данную не только ею». Он жалуется, что ему не достает отца, заявляя, что ему необходимы физическое присутствие отца и его пример и сетует на его «невидимость». Сына, воспитанного в духе прозаической мудрости матери: «человек не может жить хлебом, испеченным в сновидениях», — бранит домашний дух, сын отца, родившегося без матери, который говорит ему: «Ты сосунок, сны моего отца показали бы мне мое наследие и без его личного примера. Тело не помощник; оно должно оставаться верным духу». Таким образом сын разрывается между родителями «верха» и «низа». Он слышит «солнце, ревущее над пеленой тумана» и «огромное сердце земли стучащее в глубинах» и сокрушается: «Отголоски, идущие сверху! снизу, борются за внимание моих ушей!» Распятый между отцом и матерью, он дважды взывает к отцу. Но его третий зов возвращается обратно — к матери. И так как он снова порывает с ней, она проклинает его и убивает себя. Теперь он должен решать. Отвергая роковой нож самоуничтожения, он говорит: «Отец тоже не сделал бы этого», — только для того, чтобы затем последовать за матерью со словами: «В конце концов путь матери подходит мне больше».

Мать убила его коня и таким образом кастрировала своего сына. Наступил мертвый день, день без солнца. Отречение от отца-бога тождественное самоувечью, заканчивается самоубийством. Проклятие матери, не нейтрализованное отцовским благословением, сбывается. Он повинуется матери, родившей его, и умирает от ее проклятия, как сын, проклятый матерью.

Эта драма повторяет древний миф. В ней представлена история мужчин в период между эпохой Великой Матери и промежуточной стадией борьбы с драконом, главным героем которой в античной выступает Эдип — Эдип сломленный, так и не победивший. Следующая стадия драматически представлена в Орестее. Она описывает победу сына, убившего мать, чтобы отомстить за отца начавшего новый век патриархата с помощью отцовского-солнечного символа. Мы употребляем слово «патриархат» в том смысле котором понимал его Бахофен, чтобы обозначить преимущественно мужской мир духа, солнца, сознания и Эго. При матриархате, напротив, высшая власть принадлежит бессознательному, и преобладающей чертой является до-сознательный, до-логический и до-индивидуальный образ мышления и восприятия.[14]

В Орестее сын твердо стоит на стороне отца. Освобождение от матери продвинулось вперед ещё на одну стадию. Также как в индусской мифологии Рама по требованию отца обезглавливает топором мать, [15] так и в Оресте, а с некоторыми вариациями и в Гамлете, дух отца выступает побудительной силой, которая замышляет смерть грешной матери. Здесь отождествление с отцом настолько полно, что материнский принцип может быть убит даже когда он появляется не в символической форме дракона, а в качестве реальной матери – убит именно потому, что этот принцип согрешил против принципа отца.

Защищаясь от материнского мира мстительных Фурий, разыскивающих убийцу матери, чтобы убить его самого, Орест берет в союзники мир света.[16] Аполлон и Афина помогают ему добиться справедливости, и справедливость в этом случае означает введение нового закона в противоположность старому матриархальному закону, который не знал прощения за непостижимое преступление убийства матери. Его поступок поддерживает богиня Афина которая сама не была рождена женщиной, а вышла из головы Зевса и потому по природе своей глубоко враждебна хтоническо-женскому элементу в каждой матери и в каждой женщине, родившейся от матери. Этот аспект Афины в женщине связан с психологическим значением анимы-сестры.[17]

На помощь герою в его борьбе с матерью- драконом приходит это самое девственное качество и помогает ему преодолеть ужас перед Эриниями женского бессознательного.

[1] Символы трансформации.

[2] Ворон, типичный герой индейцев северо-западной Америки, побеждает проглотившего его кита,

[4] Jung. Symbols of Transformation там же.

[5] Carpenter, Intermediate Types among Primitive Folk.

[6] Психологические аспекты архетипа матери.

[7] AJeremias, Das Alte Testament im Licht des alien Orients, p.678.

[8] bright, Archaeology, p.74.

[9] Silberer, Problems of Mysticism and Its Symbolism, pp.97 ff.

[10] tents of Folk Psychology, p.281 f.

[11] Bachofen Multerrecht, Vol. li, p,-142.

[12] Gadd, «Babylonian Myth and Ritual», in Hooke, Myth and Ritual, p 59

[13] Der Tote Tag (1912).

[14] В этом смысле матриархат всегда предшествует патриархату, и в отношении целой группы невротиков мы можем все еще говорить о матриархальной психологии, которую необходимо заменить психологией патриархата.

[15] Zimmer, Mat/a, der Indische Mythos, pp.219 f.

[16] Heyer, «Erinnyen und Eumeniden».

[17] Van der Leeuw, Religion in Essence and Manifestation.

III УБИЙСТВО ОТЦА
Но если борьба с драконом означает инцест с матерью, тогда что же означает убийство отца, особенно в связи с тем, что мы представили борьбу с драконом и инцест с матерью как допатриархальные, то есть, не связанные с патриархальной формой общества или с патриархальной семьей? Если дракон, как считали Фрейд и ранний Юнг, символизировал не страх перед отцом, преграждающий путь к матери, а скорее саму ужасную мать, тогда мы должны объяснить, почему борьба героя связана с убийством отца.

Опасности бессознательного, его раздирающий, разрушающий, пожирающий и кастрирующий характер противостоит герою в виде чудовищ, зверей, великанов, сверхъестественных фигур и так далее, которых он должен победить. Анализ всех этих образов показывает, что они гермафродитичны и, как уроборос, обладают мужскими и женскими символическими качествами. Соответственно, против героя выступают оба его Первых Родителя, и он должен побороть как мужскую, так и женскую части уробороса. Сведение всех этих образец к фигуре отца — это своевольное и насильственное искажение фактов. Положение героя предполагает намного более сложные «родительские взаимоотношения», чем допускает упрощённый семейный роман Фрейда. Тип героя, представленный, например, Гераклом, которому помогает его отец и преследует злобная мачеха нельзя интерпретировать в соответствии со схемой пригодной для мифа об Эдипе.

Прежде чем мы сможем интерпретировать убийство отца, необходимо фундаментально прояснить отцовский принцип.

Структура «отца», как личностного так и трансперсонального, Двусторонняя, также как и структура матери: положительная и отрицательная. В мифологии рядом с созидательным, положительным отцом стоит разрушительный, отрицательный отец, и оба образа отца так же живы в душе современного человека, как и в проекциях мифологии.

Однако между отношением Эго к отцу и образу отца и его отношением к матери и к образу матери существует различие. Его значение для мужской и женской психологии не следует недооценивать По отношению к Эго образ матери имеет как плодотворный, так и разрушительный аспект, но сверх того он сохраняет определенную и неизменность и непреложность. Хотя он двойственен и может принимать множество форм, для Эго и сознания он всегда остается миром начала, миром бессознательного. Поэтому в общем мать представляет инстинктивную сторону жизни. По сравнению с меняющимся состоянием Эго и сознания она оказывается постоянной и сравнительно неизменной, независимо от того, хорошо это или плохо, полезно и плодотворно или же пагубно и ужасно. В то время как Эго человека и его сознание за последние шесть тысяч лет изменились кардинально, бессознательное, Мать, представляет собой психическую структуру, определившуюся навечно и почти неизменную. Даже когда образ матери принимает характер духовной матери, Софии, он сохраняет свою неизменность, ибо является олицетворением вечного и всеобъемлющего, исцеляющего, поддерживающего, любящего и спасающего принципа. Он вечен в том смысле, , что совершенно отличается от того, в котором вечен образ отца. Трансформации и развития в созидательной основе в бессознательном символизме всегда связываются с мужской подвижностью и динамизмом в том виде, как они выражены в Логосе-сыне. По сравнению с ним, движущей силой и движимым элементом, София по матерински неподвижна. Это ясно раскрывается в современной психологии, где архетип матери заслоняет значение реальной матери намного больше, чем значение отца. Образ матери меньше обусловлен временной и культурной структурой.

С другой стороны, наряду с архетипическим образом отца, o6paз земного отца также имеет значение, хотя оно в меньшей степени обусловлено его собственной личностью, чем характером культур и меняющимися культурными ценностями, выраженными в нем. Существует значительное сходство между фигурами матери первобытной, классической, средневековой и современной эпох; они остаются слитыми с природой. А фигура отца меняется в зависимости от типа культуры, которую он представляет. Хотя в этом случае также заднем плане стоит неопределенная архетипическая фигура родного отца или бога-творца, она является пустой формой. Она полняется только образами отца, меняющимися с развитием туры. Как пишет Ван дер Лее:

«Когда, например, мифы называют бога «Отцом» они делают это не на основе действительного существовавшего отцовства, а устанавливается образ отца. К нему должна приспособится каждая конкретная фигура отца» [1]

Мужской коллектив, посредством создания мифов определяющий архетипический образ отца, придает видимой форме архетипа решающий характер и окраску, в зависимости от культурной ситуации. Наше утверждение о том, что есть существенная разница между образом отца и образом матери, самым удивительным образом подтверждает и дополняет одно из центральных открытий Юнга, а именно: психологию анимы мужчины и психологию анимуса женщины.[2]

Эмпирический факт, прежде очень трудно объяснимый — что бессознательное женщины наполнено множеством мужских враждебных фигур духа-анимуса, в противоположность единственной двуликой фигуре души-анимы в бессознательном мужчины, теперь становится более понятен. Культурное многообразие того, что мы назвали «небом», то есть многочисленные образы отца-мужа, известные человечеству, оставили свой отпечаток на бессознательном восприятии женщины, точно так же как на бессознательном восприятии мужчины оставил отпечаток целостный образ матери-жены.

В допатриархальные времена мужчины и старейшие представляют «небо» и передают коллективное культурное наследие своего времени и поколения. «Отцы» выступают как представители закона и порядка, от самых первых табу до самых современных правовых систем; они передают высочайшие ценности цивилизации, в то время как матери контролируют высочайшие, то есть глубочайшие ценности жизни и природы. Таким образом, мир отцов — это мир коллективных ценностей; он историчен и связан с колеблющимся уровнем сознания и культурного развития группы. Господствующая система культурных ценностей, то есть канон ценностей который придаёт культуре её специфический облик и её стабильность, имеет свои корни в отцах, зрелых мужчинах. Они представляют и укрепляют религиозную, этическую, политическую и социальную структуру коллектива.

Эти отцы являются стражами мужественности и осуществляют контроль над всем образованием. То есть, их существование не чисто символическое; как столпы порядков, которые олицетворяют культурный канон, они контролируют воспитание каждого индивида и удостоверяют его совершеннолетие. Не имеет значения, что собой вставляет этот культурный канон, определяют ли его законы и табу племени охотников за головами или законы христианских наций. Отцы всегда следят за тем, чтобы внушить молодежи текущие ценности, и за тем, чтобы к взрослым были причислены только те кто разделяет эти ценности. Защита канона ценностей, унаследованного от отцов и упроченного воспитанием, проявляется в психической структуре индивида как «сознание».

Этот отцовский авторитет, необходимость которого для культуры и развития сознания не подлежит никакому сомнению, отличается от материнского тем, что по существу он относителен, обусловлена своим временем и поколением, и не имеет абсолютного характер материнского авторитета.

В обычные времена, когда культура стабильна, а отцовский канон остается в силе на протяжении поколений, отношения отец-сын стоят в передаче этих ценностей сыну и внушении их ему после той как он пройдет испытания вступления в зрелый возраст. Такие времена и сопутствующая им психология отличаются отсутствием проблемы отец-сын или лишь незначительным намеком на нее. Нас не должны вводить в заблуждение иные обычаи нашего собственного «исключительного» века. Стабильной культуре свойствено монотонное однообразие отцов и сыновей. Это однообразие означает только то, что отцовский канон обычаев и порядков, делающих юношей взрослым, а отца старым, имеет бесспорное господство, так что юноша так же естественно совершает предписанный переход к совершеннолетию, как отец — к старости.

Однако здесь существует одно исключение, и этим исключении является творческий индивид — герой. Как говорит Барлах, герой должен «пробудить спящие образы будущего. Необходимо, они вышли из ночи и придали миру новый и лучший облик». неизбежно делает героя разрушителем старого закона. Он является врагом старой правящей системы, старых культурных ценностей существующего суда совести, и таким образом неизбежно вступает в конфликт с отцами и их представителем, собственным отцом.

В этом конфликте «внутренний голос», веление надличностного отца или архетипа отца, который желает, чтобы мир изменился вступает в противоречие с собственным отцом, охраняющего ста порядок. Больше всего мы знаем об этом конфликте из Библии истории о велении Иеговы Аврааму: «Пойди из земли твоей от родства твоего и из дома отца твоего, и иди в землю, которую я укажу тебе» (Бытие, 12:1). Мидраш[3] толкует это так, что Авраам должен уничтожить богов своего отца. Проповедь Иисуса представляет собой всего лишь продолжение того же самого конфликта, который повторяется в каждой революции. Противоречит ли новая истина Бога и мира старой картине или собственному отцу — — значения не имеет отец всегда представляет старый порядок, а, следовательно, и старую картину, в его нынешнем культурном каноне.

Если придерживаться точки зрения Ранка, то можно начать с двух утверждений. Первое — что герой является ребенком аристократических родителей, обычно сыном царя. Это, между прочим, верно лишь отчасти, потому что множество героев и спасителей имеют «низкое» происхождение — а второе говорит о том, что отец всегда получает предупреждение. Кроме того, имеют место необычные обстоятельства рождения героя, то, что его зачинает бог и рождает девственница. Теперь мы можем понять, что говорят нам символы и мифы относительно неотъемлемой сущности героя. Непорочная мать, прямо соединенная с богом, устанавливающим новый порядок, но лишь косвенно связанная с мужем, рождает героя, которому предназначено ввести в действие новый порядок и уничтожить старый. Поэтому героя часто «изгоняют» вместе с его матерью, потому что пророчество провозглашает, что ее ребенок возьмет в свои руки власть старого царя.[4]

Происхождение героя из царствующего рода символично для борьбы за систему правления, ибо на самом деле именно за это и идет борьба. Важное отклонение от общей мифологической схемы — история о Моисее. Фрейд[5] тщетно пытался интерпретировать ее в редуктивном ключе.

Как правило, отец-царь выгоняет героя в детском возрасте из Царствующего дома, только для того чтобы позднее он с триумфом восстановил там свое положение. В истории о Моисее ситуация несколько иная. Во-первых, он не сын царя, а найденыш. Во-вторых, хотя фараон, мифологический страшный отец, в высшей степени заинтересован в убийстве героя-ребенка — в убийстве перворожденного — ему не только не удается сделать это, но Иегова, надличностный отец, с помощью дочери фараона и в противоречии с мифологической схемой, снова помещает ребенка-спасителя в чуждую систему правления. Он должен быть изгнан из нее, а затем ниспровергнуть ее. В этом иудейском варианте родство с собственным отцом Амрамом — сохраняется в утвердительном смысле, но только как второстепенный момент. Реальная причина того, почему протеже Иеговы помещается в семью бога-царя Фараона, состоит в том, что это выявляет надличностное значение конфликта, уже проявившегося в рождении героя.

Аналогичную ситуацию мы находим в мифе о Геракле, хотя он взят из другой культурной сферы и из другого уровня бытия. Здесь злобный отец-царь Эвристей в союзе с ревнивой мачехой, богиней Герой, навязывает Гераклу ряд задач. Герой выполняет их с помощью своего божественного отца Зевса.

Именно преследования и опасности со стороны ненавистной фигуры отца, делают его героем. Препятствия, воздвигаемые на его пути старой патриархальной системой, становятся внутренними побудительными мотивами героизма, и, в том, что касается убийства отца, Ранк совершенно прав, когда говорит, что «героизм заключается в победе над отцом, провоцирующим изгнание героя и ставящим перед ним ряд задач». В равной мере верным будет сказать, что герой, «решая задачи, которые отец навязывает ему, чтобы уничтожить его, из недовольного сына превращается в ценного для общества реформатора, победителя чудовищ-людоедов, опустошающих провинции, первооткрывателя, основателя городов и фигуру, несущую с собой культуру». Но лишь приняв во внимание надличностный задний план, мы подходим к интерпретации, по достоинству оценивающей героя как вершителя человеческой истории и видящее в мифе о герое великое прототипное событие, почитаемое всем человечеством.

Это — не покорный жене страшилище-отец, на правах отца семейства выгоняющий своих сыновей, чтобы защитить себя от насилия со стороны своего потомства, быстро растущего и жаждущего власти; не злобный царь, отправляющий своего сына убить чудовище, которым является он сам, в чем хочет нас убедить нелепая психоаналитическая интерпретация. Нет, сражение с драконом каким мы видим его сейчас, представляет собой совершенно иную картину.

Следует иметь в виду фигуры двух отцов и двух матерей. «Злобный царь», или фигура собственного отца представляет старую правящую систему и посылает героя на борьбу с чудовищем — Сфинксом, ведьмами, великанами, дикими зверями и т. д. — в надежде на его гибель. Сражение с драконом является борьбой с уроборической Великой Матерью, с бессознательным. Герой может легко уступить ему, потому что в нем локализовано беспокойство Эго; угроза бессилия. Однако, с помощью божественного отца, герой уничтожает чудовище. Его высшая сущность и благородное происхождение одерживают победу и утверждают себя. Крах, который прочит ему отрицательный отец, способствует его славе и провалу юге отрицательного отца. Таким образом, изгнание старым царем а сражение героя и убийство отца явно связаны между собой. Они образуют необходимый канон событий, символически и фактически вызванный самим существованием героя — как человек, несущий новое он должен разрушить старое.

Рядом с ним стоит хорошая мать в образе его собственной матери и сестра-девственница, либо слитые воедино, либо как две отдельные фигуры. В критической ситуации в качестве помощника может вмешаться божественный отец, или же он может оставаться в ожидании за кулисами. В ожидании, потому что он признает свое подлинное отцовство, только если герой выдержит испытание, точно так же как Гор мог быть признан настоящим сыном Осириса только после того, как победил Сета. Таким образом, ожидающего и испытывающего божественного отца можно легко спутать с отрицательным отцом, ибо фигура отца, отправляющего сына навстречу опасности, допускает двоякое толкование и имеет как личностные, так и безличные характеристики.

Но инструментом нового проявления отца-бога всегда выступает герой как несущий с собой новое. В нем патриархальные боги борются с. Великой Матерью, боги приходящие с богами местными, Иегова с богами язычников. По существу, это борьба между двумя образами бога или группами богов, где старый отец-бог защищает себя от нового сына-бога, а старая политеистическая система противится захвату власти новым монотеизмом, примером чему служат архетипические войны богов.

Картина становится более сложной, когда герой перестает быть инструментом богов и начинает играть свою собственную независимую роль как человек, и когда в конце концов в современном человеке он становится полем сражения сверхличностных сил, где человеческое Эго вступает в схватку с божеством. Как нарушитель старого закона, человек становится противником старой системы, несущим с собой новую, которую он дарует человечеству против воли старого бога. Самый типичный пример этого — похищение огня Прометеем; еще один — история о Рае в интерпретации гностиков. Здесь Иегова — мстительный старый бог, в то время как Адам, в союзе с Евой и змеей, выступает как герой, передающий человечеству новые знания. Но он является также и сыном нового отца-бога, спасителем. Он создает новую систему Как и во всех гностических системах, он является сыном неизвестного высшего бога и должен принять на себя борьбу со старым.

Теперь мы должны предпринять попытку проанализировать результаты столкновения героя с «Ужасным Мужчиной».

Как мы говорили, герой сражается с гермафродитической фигурой уробороса. В космической проекции небесных сражений в самом начале мы находим борьбу света и тьмы, где тьма ассоциируется с рядом символических компонентов, а свет всегда отождествляется Я с героем, будь он лунным, солнечным или звездным. Однако пожирающая тьма с одинаковой легкостью может выступать как в жене — в такой форме в качестве Тиамат, хаоса и т. д., так и в мужской форме в качестве чудовища, подобного Сету или волку Фенриру.

Таким образом, все пожирающие детей фигуры отцов символизируют мужской аспект уробороса и мужскую отрицательную сторону Первых Родителей. В этих фигурах акцент ставится главным образом на пожирающую силу, то есть на утробную полость. Даже когда? позднее, при патриархате, они появляются как фигуры подлинных Ужасных Отцов, например, Кронос или Молох, их уроборический характер просматривается до тех пор, пока символизм принятия пищи находится на переднем плане, а, следовательно, и их близостей к Великой Матери.

Точно так же фаллическо-хтонические божества земли и моря являются, как правильно определил Бахофен, просто спутниками Великой Матери. Для Ипполита Великой Матерью была Афродит для Персея — Медуза, и в обоих этих мифах Посейдон, хотя выступает как независимый бог, остается инструментом разрушительной воли Великой Матери.

Ранняя стадия, на которой мы встретились с томной фигурой юноши, героем Эго-сознания, и которую мы описали как стадию подчинения власти Великой Матери, в действительности включает в себя две стадии: первая, когда обреченный и скорбный герой вступает Великой Матери; вторая, когда его сопротивление увеличивается, и он оказывается в безнадежной ситуации конфликта. Вторая стадия возрастающего сопротивления соответствует нарцисическому отходу от Великой Матери, и именно в этот момент на смену пассивной судьбе быть кастрированным и сведенным с ума приходит активная самокастрация и самоубийство.

Растущая мужественность юного героя теперь воспринимает разрушительную сторону Великой Матери как нечто мужское. Это жестокие спутники, с которыми связаны разрушительные элементы камень и железо,[6] приносят в жертву юного сына. В мифологии эта сторона проявляется как темная, убийственная мужская сила, как дикое животное, в особенности вепрь, который сродни свинье, символу Великой Матери, но позднее она проявляется как мужчина, её супруг-воин или как жрец, выполняющий кастрацию. В этот момент начинается восприятие мужчиной самого себя, например принесение его в жертву в качестве мужчины другим мужчиной старых обрядах плодородия. Когда с ростом самоосознания он понимает свое отношение к противнику, а жертвуемый осознает свое тождество с совершающим жертвоприношение, и наоборот, до этого космическое противоположение света и тьмы начинает восприниматься как противостояние человеческих или божественных близнецов, а длинная череда случаев братской вражды в мифологии открывается ссорами между Осирисом и Сетом, Баалом и Мот. [7]

Самая ранняя стадия конфликта братьев-близнецов, основанного на естественной периодичности лета и зимы, дня и ночи, жизни и смерти, все еще полностью находится под господством Великой Матери. Темная, отрицательная сила смерти мужчины все еще воспринимается как ее разрушительный инструмент, точно так же как социологически и мифологически Сет, дядя Хора по матери, является инструментом враждебной, исполнительной власти матриархата.

С ростом силы мужского самосознания за стадией матриархата следует фаза разделения. Этому переходному периоду в мифологии соответствует тема братьев-близнецов, которая выражает взаимную близость противоположностей. Это разделение оказывается разрушительным для самого себя вследствие самоувечья и самоубийства. Как мы видели, в уроборической и матриархальной кастрации воля Великой Матери была первостепенной. Но тенденция к центроверсии, которая лежит в основе борьбы Эго-героя за самосохранение и вначале проявляется в форме беспокойства, ведет дальше, проходит пассивную, нарциссическую стадию и превращается в сопротивление, вызов и агрессию, направленные против Великой Матери, как это мифологически показано в легенде об Ипполите. Уничтожение системы Эго, враждебно настроенной по отношению к бессознательному, символизируемое в мифах как преследование, расчленение и безумие, предполагает наличие Эго, которое достигло сравнительно высокой степени самостоятельности и зрелости. То, что для Великой матери отец и сын являются не более, чем оплодотворяющим фаллосом, можно также сформулировать и с мужской точки зрения, говоря, что победитель и жертва, всегда одинаковы: торжествующий жертвоприносящий сам становится будущей жертвой. Опознавание связи между мужчинами-противниками является началом мужского самосознания. Это не означает, что у жертвоприносящего и жертвуемого развиваются «личные» чувства по отношению друг к друг Так как описываемые процессы являются надличностными, то можем делать выводы только из типичных событий. Одно из так» типичных событий состоит в том, что при матриархате подчиненна мужская группа постепенно ощущает и упрочивает свою независимость и уже больше не позволяет делать себя орудием пагубных нее ритуалов. Развитие мужского самосознания является как причиной, так и результатом этого открытия самого себя, и постепенно мужская враждебность сменяется мужской дружбой.

Акцентуация взаимоотношений мужчины с мужчиной в конечном итоге ведет к свержению матриархата патриархальными правителями. Точно так же как в Спарте с ее поздними матриархальными условиями можно наблюдать заметно выраженные мужские взаимные отношения среди пар юных воинов, так и в намного более ранние времена мы находим то же самое в эпической поэме о Гильгамеше и многочисленных других мифах о герое. Бесчисленные дружественные отношения между мужчинами в Греческой мифологии, и отношения между Гильгамешем и Энкиду, оправдывают себя в сражении с драконом Великой Матери.

Принцип противоположностей, прежде разделявший недружелюбных братьев, теперь стал принципом братства. Эти дружественные союзы часто существуют между неравными братьями, которые несмотря на смертность одного и бессмертие другого, должны рассматриваться как близнецы. В связи с рождением героя мы помнить что очень часто бессмертный близнец и его смертный брат зачинаются в одну и ту же ночь разными отцами. Теперь эти две чай объединяются. В любом случае взаимоотношения мужчины с мужчиной укрепляют сознание и придают силу принципу Эго, независимо от того, возникает ли союз психологически как объединение Эго и тени или как объединение Эго и самости. То есть, на одном уровне более очевидна ассимиляция Эго своего земного брата-тени ,то есть его инстинктивной, деструктивной и самоуничтожающей стороны, в то время как на другом — это союз земного Эго с бессмертным братом-близнецом, самостью.

В противоположность пассивному, эгоцентричному и нарцисическому сопротивлению матери, скоротечному вызову и самоуничтожению, это укрепление мужского сознания ведет к тому, что Эго в борьбу против господства матриархата, к процессу, который может быть полностью осуществлен как социологически, так психологически. Социологически продвижение вперед состоит в переходе от матрилокально-матриархального брака к патрилокальному-матриархальному и наконец к патриархальному браку. Потеря силы женщины наиболее ясно видна в ее статусе. Поначалу, как давшая рождение, она имела полную власть над ребенком; никакого соперничающего с ней отца не существовало, особенно пока связь между половым актом и рождением оставалась непризнанной. Затем отец был чужаком, установленный порядок отказывал ему в какой-либо власти над детьми. При патриархате же, напротив, хозяин ребенка — отец, зачавший его, а женщина — просто сосуд, родовой проход, кормилица. Мы имеем соответствующий психологический процесс, когда с укреплением мужественности и Эго-сознания сражение с драконом матери становится борьбой героя, то есть Эго, за самоосвобождение. В этой борьбе соединение героя с мужским «небом» вызывает самовозрождение, при котором мужчина воспроизводит себя без помощи женщины.

Становление патриархата приводит к переоценке. Матриархат, представляющий превосходство бессознательного, теперь становится негативным. Соответственно, мать принимает характер дракона и Ужасной Матери. Она — старый порядок, который необходимо преодолеть. Вместо нее появляется старший брат, дядя но материнской линии, носитель комплекса власти при матриархате, как мы видим это в конфликте между Сетом и Гором.

Конфликт между дядей по материнской линии и сыном в конце концов сменяется конфликтом между отцом и сыном. Это развитие очень ясно показывает, как архетипическое связующее звено между плохим старым порядком и «врагом» меняется с различными стадиями сознания и проецируется на других носителей, но все же продолжает существовать как таковое, потому что оно архетипично. Герой представляет новое сознание. Для него враждебный дракон — это старый порядок, устаревшая психическая стадия, которая грозит снова поглотить его. Самой ранней и всеобъемлющей формой этого является Ужасная Мать; за ней следует авторитарный мужской представитель матриархата, дядя по материнской линии; и ним идет недружелюбный старый царь, и лишь после этого появляется отец.

Убийство отца в мифологии является частью проблемы Первых родителей, и его не следует связывать с личностными родителями, а тем более выводить из сексуальной фиксации сына на матери. Предполагаемая первичность патриархальной семьи является, как правильно полагал Бриффо, психологическим наследием, обусловленным чрезмерной опорой на исследование Библии.[8]

С опровержением этого предположения рушится теория убийства отца, а вместе с ней и Эдипов комплекс и антропологические доказательства, которые Фрейд использует в Тотеме и табу.

Мифология ясно дает понять, что Гор был положительно настроен к своему отцу и отрицательно к своему дяде по материнской линии Сету, который, как мы знаем, был облечен всей властью матриархальной семьи. Это подтверждают данные Малиновского [9] о том, что в примитивных обществах, основанных на матриархальном законе, существует желание убить не отца, а брата матери, который «представляет дисциплину, авторитет и исполнительную власть в семье». Поэтому намерение убить, или скорее лежащая в его основе амбивалентность, никоим образом не обусловлена сексуально и не имеет своей целью обладание матерью.

Отношение мальчика к отцу, обладающему матерью в сексуальном плане, являются, пожалуй, нежным. Но в отношении дяди по материнской линии действительно существует желание смерти, хотя мать в сексуальном и во всех других отношениях с раннего детства была для него табу. И если в этих культурах бессознательно желается запретная в сексуальном смысле сестра, то она является таким же табу для дяди по матери, как и для самого мальчика, так что мотив сексуальной ревности оказывается несостоятельным также и в случае сестры.

Чем же тогда вызвано желание смерти? Тем, что дядя по материнской линии является носителем того, что мы назвали «небом», что символизирует мужественность. Малиновский говорит, что дядя по материнской линии приносит «обязанность, запрет и принуждение» в детскую жизнь. «Он обладает властью, его идеализируют, и ему подчиняются мать и дети». Через него мальчик постигает такие понятия, как «социальное честолюбие, репутация, гордость происхождения и волнение за свое племя, надежда на будущий достаток и социальное положение». Именно против этой власти, поддерживающей коллективный закон, и направлено желание смерти мальчика, ‘О либо потому, что его детская сторона ощущает эту власть как слишком подавляющую, либо его героическая сторона находит ее слишком ограничивающей. Таким образом, коллективно определяемый компонент Суперэго архетипа отца — сознание — воспринимается именно через этого дядю по материнской линии. Его убийство никоим образом не связано и не может быть связано с соперничеством за мать, потому что такого соперничества не существует. (Мы понимаем, что на термин «архетип отца» наложила отпечаток наша собственная патриархальная культура, но, тем не менее, мы все же сохраняем его, так как он помогает пояснить нашу точку зрения.)

Это громкое поражение психоаналитической теории является особенно поучительным в том, что демонстрирует привычку психоаналитика выводить ложный универсальный принцип из поздних персоналистических явлений. Но оно имеет значение еще и потому, что доказывает важность надличностных факторов, таких как авторитарная сторона архетипа отца. Надличностный фактор проецируется на различные объекты, иногда на дядю по материнской линии, а иногда на отца, в соответствии с социологической и исторической ситуацией. Но в каждом случае должна быть встреча с носителем этого фактора, ибо без убийства «отца» невозможно никакое развитие сознания и личности.

С развитием власти мужчины усиливается соперничество в мужских группах, которое растет пропорционально расширению отдельных деревень, племен и государств и накоплению собственности. Примитивная культура характеризуется строгой изоляцией обособленных групп, которая иногда доходит до такого абсурда, что различные племена, населяющие один и тот же остров, не знают друг о друге и остаются в состоянии доисторической ксенофобии. Распространение цивилизации влечет за собой все больше перекрестных связей и конфликтов. Так начинается политическая жизнь человека, которая почти всегда тождественна подъему патриархата, и с ней приходит другой сдвиг в принципе противоположностей, а именно — мужское противостояние между молодыми и старыми, хотя первоначально оно ни в коей мере не означало конфликта между отцом и сыном.

Первоначально при принесении в жертву сезонного царя в обрядах плодородия представитель старого года или годичного цикла был так же молод, как и новый царь, приходящий ему на смену после смерти. Только вследствие его отождествления с годом он был символически стар и потому обречен на смерть. О ритуальном характере этого жертвоприношения свидетельствует то, что даже в Довольно поздние времена сразу же за оплакиванием, безо всякой паузы, следовало воскрешение. Это также опровергает натуралистическое объяснение, будто бы растительность уничтожается летней жарой и вновь возрождается весной. Это означало бы, что между смертью и воскрешением лежит период засухи и зимы — некоторый промежуток времени, в этом случае совершенно отсутствующий. Напротив, воскрешение — первоначально возрождение нового царя — следовало сразу же после смерти старого. Конфликт между двумя царями был лишь символическим, а не фактическим конфликтом между старым и молодым. Позднее, во время перехода к патриархату, на смену ежегодному царю, или временному царю, который правил несколько лет, пришел царь, имевший право защищать свою жизнь в сражении. Власть царя обновлялась ежегодно или через более продолжительные интервалы. Его замещал сезонный царь, которого приносили в жертву, хотя позднее это было заменено жертвоприношением животного. Таким образом, постоянный царь, жизненная сила которого представляла плодовитость группы, теперь действительно мог состариться и стать немощным, в то время как ожидалось, что он уцелеет в поединке со своим заместителем или с любым, кто бросит ему вызов. Пока он одерживал победу, он оставался царем. Если же он терпел поражение, его приносили в жертву, а победитель сменял его.

Следовательно, лишь с учреждением постоянного царя, как его описал Фрезер, действительно возникает некий конфликт между старым и молодым, постоянным царем, представляющим старое, и его молодым противником. Эта ранняя стадия патриархата имела большое значение для мифа о герое, потому что в этот и только в этот период возникает конфликт между старым царем и молодым героем. Мифологический элемент — конфликт между отчимом и героем — не является маскировкой конфликта между настоящим отцом и сыном. Снова и снова мы видим из древней истории, что основание династий героями и свержение старых царей и старых династий являются историческими реалиями. Основополагающий принцип противоположностей, даже когда он появляется в символической форме, намного предшествует патриархальной семье, и его нельзя выводить из нее или сводить к ней.

Таким образом, Ужасный Мужчина, которого необходимо убить и его конечная форма — Ужасный Отец, имеет предысторию, что не характерно для Ужасной Матери. Это подтверждает нашу гипотезу о вечной и неизменной сущности архетипа матери и культурном характере архетипа отца. По сравнению с однородным характером устрашения дракона матери, дракон отца представляет собой культурно стратифицированную структуру. С этой точки зрения она представляет собой природу, а он — культуру. Ужасный Мужчина, подобно Ужасной Женщине, всегда стар, злонамерен и должен быть свергнут — по крайней мере в том, что касается героя, призванного совершить нечто необычное. Однако Ужасный Мужчина функционирует не только как принцип, дезинтегрирующий сознание, но даже в большей степени как принцип, который закрепляет сознание в неверном направлении. Именно он препятствует дальнейшему развитию Эго и поддерживает старую систему сознания. Он является разрушительным инструментом матриархата, он — его оруженосец; он представляет его власть как дядя по материнской линии; он — отрицательная сила самоуничтожения и желания вернуться к отправной точке брата-близнеца; и наконец, он представляет власть патриархата как Ужасный Отец.

Ужасный Отец появляется перед героем в двух трансперсональных фигурах: как фаллический Отец Земля и как пугающий Духовный Отец. Отец Земля, повелитель всех хтонических сил, психологически относится к сфере Великой Матери. Чаще всего он проявляется как подавляющая агрессивность фаллического инстинкта или как разрушительное чудовище. Но всякий раз, когда Эго подавляется сексуальными, агрессивными или властными инстинктами мужчины или любой другой формой инстинкта, мы можем видеть господство Великой Матери. Ибо она является правителем инстинктов бессознательного, повелителем животных, а фаллический Ужасный Отец — это только ее спутник, а не равнозначный ей мужской принцип.

Но, с другой стороны, Ужасный Отец препятствует сыну и задерживает его саморазвитие скорее, как духовная преграда, чем как фаллическая. Точно так же как в Мертвом дне Барлаха ужасная Мать Земля мешает своему сыну стать героем и таким образом «кастрирует» его, так и здесь Ужасный Отец кастрирует сына, не позволяя ему достичь самовыражения и победы. И снова этот отец надличностен. Он действует, так сказать, как духовная система, которая извне и свыше захватывает силой и уничтожает сознание сына. Эта духовная система появляется как сдерживающая сила старого закона, старой религии, старой морали, старого порядка; как сознание, обычай, традиция или любое другое духовное явление, что завладевает сыном и мешает его продвижению в будущее. Любое содержимое, которое действует посредством своего эмоционального динамизма, такого как парализующая хватка инертности или вторжение инстинкта, относится к сфере матери, природы. Но все содержимое, поддающееся сознательному пониманию, ценность, идея, моральный канон или какая-либо иная духовная сила, связаны с системой отца и никогда со сферой матери.

Патриархальная кастрация имеет две формы: порабощение и одержимость. Порабощенное Эго остается полностью зависимым от отца как представителя коллективных норм — то есть оно отождествляется с низшим отцом и таким образом теряет свою связь с созидательными силами. Оно остается связанным традиционной моралью и сознанием и, словно кастрированное по обычаю, теряет высшую половинку своей двойственной сущности.

Другой формой патриархальной кастрации является отождествление с отцом-богом. Это приводит к состоянию одержимости небесной напыщенностью, «уничтожению через дух». Здесь также Эго-герой теряет сознание своей двойной сущности вследствие потери контакта со своей земной частью.

За патриархальной кастрацией в виде напыщенности вырисовывается пожирающая фигура уробороса, сочетающего в себе ненасытность мужчины и женщины. В водовороте божественной плеромы отцовский и материнский аспекты уробороса сливаются в один . Уничтожение через дух, то есть через небесного отца и уничтожение через бессознательное – то есть через мать землю, как показывает изучение каждого психоза тождественны. Коллективные духовные силы в такой же мере являются частями уробороса, как коллективные инстинктивные силы, тянущие в противоположном направлении.

Уничтожение через дух — это тема еще вавилонского мифа об Этане, где герой поднимается в небо на орле и разбивается о землю. (Здесь недосягаемое небо относится к матери-богине Иштар, которая, уроборически говоря, является небом и землей одновременно). Та же мифологическая ситуация повторяется с Икаром, который слишком близко подлетает к солнцу, и с Беллерофонтом, который пытается добраться до неба на крылатом коне Пегасе, но падает на землю и теряет рассудок. Высокомерие Тесея и других героев представляют такие же качества. Только вследствие того, что он зачат богом, герой должен быть «предан богу» и полностью осознавать то, что делает. Если он действует с заносчивостью самовлюбленности, которую греки называли высокомерием, и не почитает нуминозум, против которого борется, то его свершения неизменно сведутся к нулю. Подняться слишком высоко и упасть, опуститься слишком глубоко и завязнуть — все это сходные симптомы переоценки Эго, которая заканчивается несчастьем, смертью или безумием. Разбивается ли герой о землю, как Этан, падает в море, как Икар, застревает в подземном мире, как Тесей, его приковывают к скале, как Прометея, или он отбывает наказание, как Титаны — самонадеянное презрение к надличностным силам всегда приводит к краху.

Патриархальная кастрация, включающая, как это и должно быть, жертвоприношение земной стороны человека, приводит, не меньше, чем матриархальная кастрация, к жертвоприношению фаллоса. Это еще один признак таинственной тождественности отцовского и материнского уробороса. Соответственно символы кастрации часто встречаются у тех, кто всецело поглощен духом, например, в гностицизме и в тайных религиях. В гностическом гимне культа Аттиса,[11] Аттис отождествляется с Адонисом, Осирисом, Гермесом, Адамасом, Корибасом и Папасом. Обо всех них говорится, что они являются «трупом, Богом и бесплодными». Здесь снова появляется элемент, который мы уже встречали у «борцов» против матриархата, а именно самокастрация как акт вызова Великой Матери. Гностические борцы одержимы Духовным Отцом. Очарованные, они уступают патриархальной кастрации и таким образом уроборической плероме, которая оказывается Великой Матерью и именно тем, чему они пытались противостоять. Их постигает та же участь, что и борцов в мифе.

Тем не менее, патриархальная кастрация имеет несколько иную окраску. В то время как матриархальная кастрация оргиастична, вторая имеет склонность к аскетизму. Как и в случае всех крайностей эти две формы перекрываются. Например, некоторые некоторый гностические секты позволяли себе сексуальные оргии, но эта практика была аннулирована типично гностическим образом. Оргия, будучи экстатическим явлением, связывалась с Духовным Отцом, тогда как в то же самое время отрицание принципа плодородия, приписываемого материнскому божеству или демиургу, доходило до систематических абортов и детоубийства.

Сыновья отцов — аналоги уже обсуждавшихся сыновей матерей. Они обязаны своим бессилием патриархальной кастрации, для которой, когда она принимает форму «порабощения», мы можем ввести термин «комплекс Исаака». Авраам готов принести в жертву своего сына Исаака, который безоговорочно доверяет ему. Мы не будем здесь рассматривать религиозное и психологическое положение Авраама, потому что в данном случае нас интересует исключительно ситуация его сына. Характерными являются два симптома. Первый, ясно обозначенный в Библии, состоит в полном доверии Исаака отцу, которому он следует во всем, никогда не полагаясь на самого себя. Второй — это специфический характер его религиозного восприятия, то есть части его личности, способной к самостоятельному проявлению и воспринимающей Бога как «pachad Yizchak» — страх и трепет Исаака.[12]

Во всех таких случаях бессилия и чрезмерного уважения закона «сознание» или авторитет старого коллективного отца заглушает «внутренний голос», возвещающий о новом проявлении Божественного. Точно также как для сыновей матерей Ужасная Мать затмевает бога отца, а сами они бессознательно удерживаются в лоне, отрезанные от созидательной, солнечной стороны жизни, так и для сыновей отцов родившая героя богиня полностью затмевается Ужасным Отцом. Они живут полностью на сознательном уровне и заточены в чем-то тина духовного лона, которое никогда не позволяет им приблизиться к их плодотворной женской стороне, творческому бессознательному. Таким образом, они оказываются кастрированными, подобно сыновьям матерей. Их подавленный героизм проявляется как бесплодный консерватизм и реакционное отождествление с отцом. Ему не хватает живой, диалектической борьбы поколений.

Обратную сторону этого комплекса отца — которая ни в коей мере не подразумевает освобождения от него можно видеть в «вечном сыне , вечном революционере. Он_ отождествляет сёбя с убивающим дракона героем, но абсолютно не осознает своего родства с божественным отцом. Отсутствие отождествления с отцом не позволяет вечному юноше когда либо обрести его царство. Его отказ стать отцом и взять в свои руки власть представляется ему гарантией вечной молодости, ибо взять в свои руки власть означает признать факт что она должна быть передана будущему сыну и правителю. Индивидуалист по своему существу неархетипичен — то есть, с возрастом вечный революционер оказывается невротиком, который не готов вести себя как подобает в его возрасте и принимает свои ограничения. Преодолеть комплекс Исаака не означает выйти из-под его влияния.

Таким образом, в сражении с драконом задача героя заключается не только в победе над матерью, но и над отцом. Конфликт никогда не бывает личностным, он всегда надличностный. Даже там, где собственные родители играют некоторую роль — а на практике это всегда так — их личный вклад сравнительно невелик, в то время как вклад надличностных родительских образов, действующих через них, имеет огромное значение. Когда мы изучаем историю индивида, то находим, что собственная реальность родителей не только искажена, но иногда может быть даже полностью инвертирована, если того требует архетипический канон. Даже Фрейд с удивлением отмечал, что запрет может настойчиво приписываться родителям который никогда ничего подобного не выражал.[13] Снова и снова случается так, что помимо вторичной персонализации, которая всегда демонстрирует Эго ложную картину, действующими факторами являются надличностные компоненты бессознательного. Только встреча Эго с этими надличностными факторами создает личность и закладывает ее «властные структуры».[14] Для этого в качестве модели служит герой; его свершения и его страдания иллюстрируют то, что позднее выпадет на долю каждого индивида. Формирование личности символически изображается в его жизни — он является первой «личностью», и его примеру следует каждый, кто становится личностью.

Тремя основными элементами мифа о герое являются герой, дракон и сокровище. Сущность героя разъяснена в главе, касающейся его рождения, а значение дракона — в главах об убийстве матери и отца. Остается проанализировать третий элемент, цель сражения с драконом.

Эта цель, будь то возлюбленная, девушка, попавшая в беду, или «трудно достижимое сокровище», тесно связана с тем, что происходит с героем во время битвы.

Только в этом сражении герой проявляет себя как герой и меняет свою сущность; ибо будь он вершителем, который избавляет, или победителем, который освобождает, то, что изменяет он, преобразовывает также и его самого. Поэтому третьей и последней стадией является миф о трансформации. Мифы первой стадии о природе и сотворении, которые привели к борьбе сущностей в мифе о герое, достигают своей вершины в триумфальном мифе о трансформации, о котором сказано: «Природа правит природой».

[1] Van der Leeuw, Religion in Essence and Manifestation.

[2] Отношения между Я и бессознательным.

[3] Bin Gorion, Sagen der Juden, Vol. II, «Die Erzvater», XI.

[4] О. Ранк. Миф о рождении героя. См. A. Jeremias, обоснованные надличностные интерпретации которого персонализированы и доведены банком до абсурда.

[5] Моисей и Монотеизм.

[6] См. связь между Сетом, братом Исиды, и кремниевым ножом; или между Марсом, любовником Афродиты, и железом.

[7] Ранк (Psychoanalytische Beltrage zur Mythenforschung, p.374), как и вес фрейдисты, просто заменяет проблему близнецов конфликтом между старшим и младшим братьями, а затем между отцом и сыном, чтобы снова свести все к Эдипову комплексу. Обсуждаемые здесь исторические и психологические стадии необходимо разделять и нельзя интерпретировать персоналистически.

[8] Бриффо (.The Mothers, Vol. I, p.201) продемонстрировал, что начала общества лежат не в патриархальной семье, а в матриархальной, и что психология человекообразных обезьян не дает никаких свидетельств в пользу первичности патриархальной семьи.

[9] Mutterrechtliche Familie und Odipus Komplex’, The Father in Primitive Psychology, etc.

[10] Aldrich, The Primitive Mind and Modern Civilization, p.6.

[11] Leisegang, Die Gnosis, pp.129 f.

[12] Даже если филологические исследования докажут, что рас had означает «родство» и что интерпретировать его как «страх» неверно, последнее значение пользуется общим признанием и поэтому действенно. (См. А1-bright, Stone Age в отношении интерпретации слова «родство».) Исаакова психология отец-сын характерна для еврея, у которого она до сих пор встречается как комплекс Исаака. Для него закон и старый порядок служат убежищем от требований реальности. Закон становится «грудью Авраама», а Тора •- чем-то типа мужского духовного лона, из цепкой хватки которого не может родиться ничего нового.

[13] «Из истории одного детского невроза».

[14] См. ниже, с. 360 и далее.

C. Миф о трансформации
I. ПЛЕННИЦА И СОКРОВИЩЕ
Мифологической целью сражения с драконом почти всегда является дева, пленница, или, более широко, «трудно достижимое сокровище». Следует отметить, что чисто материальная груда золота, такая как клад Нибелунгов, является более поздней и выродившейся формой первоначальной темы. В самых ранних мифологиях, в ритуале, в религии, как в мистической литературе, так и в сказках, в легенде и в поэзии золото и драгоценные камни, но особенно бриллианты и жемчуг ([1]), первоначально были символическими носителями нематериальных ценностей. Точно так же и живая вода, исцеляющая трава, эликсир бессмертия, философский камень, волшебные кольца и кольца исполнения желаний, магические шлемы и крылатые плащи — все это также символы сокровища.

Существует одно явление, которое имеет большое значение в психологической интерпретации, и это явление мы назовем типологическим двойным фокусом мифа и символа. Это значит, что характерным для мифов и сказок является одинаковое воздействие, хотя и различным образом, на противоположные психологические типы ([2]). То есть, как экстраверт, так и интроверт находят «себя» изображенными в мифе и видят в нем обращение к себе. Поэтому для экстраверта миф нужно интерпретировать на объективном уровне, а для интроверта — на субъективном, ([3]) но обе эти интерпретации необходимы и взаимодополняемы.

Например, «пленницу» на объективном уровне следует понимать как реальную живую женщину. Проблема взаимоотношений мужчины и женщины, ее сложности и пути решения будут понятны и самому недалекому уму, если он найдет аналог этому в мифе. Но в примитивные времена, когда вопрос партнера не представлял такой проблемы, какую он представляет сегодня для нас, завоевание и освобождение пленницы означало намного большее. Борьба за нее была формой встречи мужчины и женщины, но, подобно Первой Матери и Первому Отцу, эта женщина является надличностной и символизирует коллективный психический элемент человечества.

Таким образом, наряду с объективной интерпретацией, с самого начала существует другая, настолько же обоснованная интерпретация, которая видит пленницу как нечто внутреннее — то есть саму душу. Мифы затрагивают отношение мужского Эго к этой душе, приключения и опасности борьбы и ее окончательное освобождения Волшебное и нереальное в событиях, достижение цели борьбы с драконом, выдвигается на такое видное место, что происходящее на психическом заднем плане — а для интроверта именно это является центром внимания — несомненно должно было отразиться в мифологическом символизме.

Естественно, реакции разного типа, когда акцент ставится то на психической подоплеке, то на мире как внешнем объекте, всегда остаются бессознательными. События, происходящие на заднем плане души проецируются вовне и воспринимаются через объект как искусственное единство, состоящее из внешней реальности и психической активации этой реальности. Однако миф и его символизм характеризуются преобладанием внутреннего психического элемента, который отличает мифологическое событие от «фактического».

Кроме двойного фокуса мифологических тем, психологическая интерпретация должна также учитывать наложение личностных и надличностных факторов. Это не значит, что разница между личностной и надличностной интерпретацией такая же, как и уже упомянутая нами разница во взглядах экстравертного и интровертного типа. Оба типа могут иметь архетипические впечатления, так же как и оба могут быть ограничены чисто личностным уровнем. Например, интроверт может задерживаться на личном содержимом своего сознания или своего личного бессознательного, которое наполнено значением для него, в то время как экстраверт может воспринимать надличностную природу мира через объект. Поэтому «пленница» как внутренняя величина может восприниматься и личностно, и надличностно на субъективном уровне, точно так же как она может восприниматься личностно и надличностно в качестве внешнего женского объекта. Личностная интерпретация не более свойственна объективному уровню, чем надличностная интерпретация — субъективному.

Миф, будучи проекцией надличностного коллективного бессознательного, изображает трансперсональные события, и независимо от того, интерпретировать ли их объективно или субъективно, личностная интерпретация ни в коем случае не будет адекватной. Кроме того, так как миф зародился в коллективном бессознательном, субъективная интерпретация, воспринимающая миф как надличностное психическое явление, является более справедливой, чем попытка интерпретировать его объективно, например, как метеорологическое или звездное явление.

Соответственно, миф о герое никогда не имеет отношения к личной истории индивида, а всегда связан с каким-нибудь прототипным и надличностным явлением коллективного значения. Даже личностные черты имеют архетипическое значение, независимо от того, насколько могут отличаться друг от друга отдельные герои, их судьбы и цели их битв с драконом.

И опять же, даже когда мы интерпретируем сражение и его цель субъективно, как процесс, происходящий внутри героя, то в действительности этот процесс оказывается надличностным. Даже являясь внутренними явлениями, победа и трансформация героя имеют силу для всего человечества; они приводятся для нашего собственного размышления, для того чтобы мы пережили их в наших собственных жизнях или, по меньшей мере, прочувствовали их снова. В то время как современная историография с ее личностным уклоном склонна считать, что коллективные явления в жизни народов и человечества зависят от личных прихотей монархов и вождей, миф отражает трансперсональную реальность, стоящую за конкретными событиями жизни героя. В большом количестве мифов целью сражения героя является освобождение пленницы из-под власти чудовища. Архетипически это чудовище — дракон или, если архетипические и личностные черты смешаны, — ведьма, колдун, или, личностно, — злобный отец или злобная мать.

До сих пор мы пытались интерпретировать сражение с драконом как встречу с архетипом матери-отца. Остается прояснить отношение пленницы и сокровища к стерегущим их силам, символизируемым двуликим драконом, и объяснить, что означает цель для самого героя.

В конце пленница всегда выходит замуж за героя: союз с ней является непременным исходом сражений с драконом по всему миру. Старые мифы и ритуалы плодородия, лежащие в основе всех Празднеств весны и нового года, составляют культовый прототип, частью которого является миф о герое.

Победа над чудовищами и врагами является условием триумфального союза юного героя-царя с Богиней Землей, которая магически возвращает плодородие года. Освобождение и завоевание пленницы в результате сражения с драконом является ответвлением этого старого ритуала плодородия. Мы уже обсуждали развитие мужественности героя в его борьбе с драконом и в преодолении влияния Ужасной Матери, что есть одно и то же. Завоевание и освобождениепленницы является дальнейшей стадией в эволюции мужского сознания.

Трансформация, которой подвергается мужчина в ходе сражения с драконом, включает перемену в его отношении к женщине, символически выраженную в освобождении пленницы из-под власти дракона. Другими словами, женский образ высвобождается из объятий Ужасной Матери, процесс, известный в аналитической психологии как кристаллизация анимы из архетипа матери. За союзом юного сына с Великой Матерью следует фаза развития, в которой зрелый мужчина объединяется с партнером-женщиной своего возраста и типа в hieros gamos. Только сейчас он достаточно зрел для того, чтобы воспроизвести себя. Он больше не инструмент превосходящей его Матери Земли, а, подобно отцу, принимает на себя заботу и ответственность за свое потомство и, установив постоянные взаимоотношения с женщиной, основывает семью как ядро всей патриархальной культуры, а позже династии и государства.

С освобождением пленницы и основанием нового царства вступает в силу патриархальный век. Он пока что патриархальный не в том смысле, что женщина покорена, а только в том, что мужчина обладает независимым контролем над своими детьми. Разделяет ли женщина с ним этот контроль или мужчина присваивает всю власть себе, как в тиранической форме патриархата, имеет второстепенное значение по сравнению с тем, что теперь пришел конец деспотической власти матери над своим потомством. Ранее мы говорили об извечном страхе мужчины перед женщиной, возникающем после преодоления детской зависимости от щедрой Доброй Матери, когда он становится обособленным существом.([4]) Это отделение является естественным и необходимым. То есть, внутренние тенденции, нацеленные на самоосвобождение, более сильны, чем внешние, требующие этого освобождения и укрепляющие его. Нет никакой злобной фигуры отца, лишающей ребенка матери; даже если этот образ действительно появляется, то он всегда является проекцией внутреннего, «небесного» авторитета, который настаивает на самоосвобождении Эго, точно так же как в образе отца он побуждает героя к борьбе. Как юношеский страх перед пожирающей Великой Матерью, так и младенческая блаженная отдача себя уроборической Доброй Матери являются первичными формами познания мужчиной женщины; но для того чтобы могли развиться реальные взаимоотношения мужчины и женщины, они не должны быть единственными. До тех пор, пока мужчина любит в женщине только щедрую мать, он остается инфантильным. И если он боится женщину как кастрирующее лоно, то он никогда не сможет соединиться с ним и воспроизвести себя.

Герой убивает только ужасную сторону женщины и делает это для того, чтобы высвободить плодотворную и радостную ее сторону после чего она соединяется с ним.

Освобождение положительного женского элемента и отделение его от ужасающего образа Великой Матери означает освобождение пленницы и убийство дракона, в заточении у которого она томится. Великая Мать, до этого единственная и полновластная форма восприятия женщины, свержена и убита.

Предзнаменование этого процесса в мифологии, трансформация Ужасной Матери, было описано Кеесом ([5]) как тема «укрощения хищника», ([6]) хотя он и не рассматривает связи, интересующие нас здесь. Он пишет: «Овладение необузданными силами хищника, магическое укрощение губительных сил «злых» божеств природы и, прежде всего, в завоевание змеи Урея в

качестве царственной короны Буто — весьма характерный вклад человеческой мысли в историю». В действительности укрощение страшных божеств в мифологии уходит корнями в доисторические времена. Еще египетскую Хатор успокаивали, а ее «гнев» предотвращали с помощью танцев, музыки и опьяняющих напитков; а Баст, дружелюбная форма богини-львицы Сехмет, становится богиней исцеления, а ее жрецы — целителями. Однако в Египетской мифологии это развитие скоро достигает более высокого уровня:

«И произошло чудо. Жестокая богиня изменила свой характер и, как «добрая сестра» своего божественного партнера, превратилась в человеческую женщину».

Здесь трансформация ужасной женщины происходит еще на божественном уровне, и, что достаточно характерно, успокоить Тефнут, ([7]) еще одну ужасную богиню-львицу, берется Тот, бог мудрости. Но в мифе о герое, где действие переходит в мир человека, задача трансформации и освобождения женщины поручается герою. В качестве пленницы она больше выглядит не как могущественный, надличностный архетип, а как человеческое существо, партнер, с которым мужчина может объединиться непосредственно. Более того: она взывает о помощи, спасении и освобождении, она требует, чтобы мужчина доказал свою мужественность, не был просто носителем фаллического инструмента оплодотворения, а проявил себя как духовная сила, как герой. Она ждет от него силы, ловкости, находчивости, смелости, защиты и готовности сражаться. Ее требования в отношении спасителя многочисленны. Они включают открытие темниц, избавление от смертоносных и магических сил, как отцовских так и материнских, уничтожение колючих чащоб и разрушение пылающих заборов сдерживания и тревоги, освобождение спящей или скованной женственности в ней, решение загадок и выигрыш в игре на смекалку в сражении умов, освобождение от безрадостной депрессии. Но освобожденная пленница всегда — конкретная личность и потому является возможным партнером для мужчины, в то время как опасности, которые ему необходимо преодолеть, являются надличностными силами. Они, объективно говоря, удерживают пленницу, или, субъективно, мешают отношениям героя с ней.

Наряду с этими мифами об освобождении и убийстве дракона существуют другие, где герой убивает чудовище с помощью дружественной женской фигуры. В этой серии женщина — например, Медея, Ариадна, Афина — активно враждебна по отношению к дракону пожирающего архетипа матери. Эти мифы демонстрируют нам полезную, сестринскую сторону женщины, стоящей плечом к плечу с героем как его возлюбленная, помощница и товарищ, или как Вечное Женское, ведущее его к спасению. Сказки обращают основное внимание на сестринство этих фигур, приходящих на помощь герою в период опасности, трогательно готовых принести себя в жертву и любить его своей чисто человеческой любовью, что дополняет самого героя. Многозначная фигура Исиды не случайно была не только женой Осириса и матерью, которая вновь родила его, но также и его сестрой.

Сестринская сторона взаимоотношений мужчины и женщины — это та их часть, которая подчеркивает общий человеческий элемент; соответственно, она дает мужчине образ женщины, наиболее близкой к его Эго и более дружественной по отношению к его сознанию, чем сексуальная сторона. Это — не реальная форма взаимоотношений, а символическая. Мать, сестра, жена и дочь являются четырьмя естественными элементами в любых взаимоотношениях мужчины и женщины. Они не только различаются типологически, но каждый из них имеет свое законное место в развитии — и в неправильном развитии — индивида.

Однако на практике эти основные типы могут быть смешаны; например, в отношениях мужчины с сестрой могут присутствовать материнские или супружеские черты. Но важным моментом является то, что сестра, женский образ души, который появляется личностно как Электра и надличностно как Афина, является духовным существом, представляющим женщину как обособленного, осознающего себя индивида, который совершенно отличен от женского коллективного аспекта «Матерей». После того, как вследствие освобождения пленницы была познана анима-сестра, взаимоотношения мужчины и женщины могут развиваться во всей сфере человеческой культуры. Освобожденная пленница — это не просто символ мужских эротических отношений в узком смысле. Задача героя состоит в том, чтобы освободить через нее живое отношение к «ты», к миру в целом. Примитивная психология мужчины характеризуется тенденцией либидо к активации кровосмесительных семейных уз, которую Юнг назвал «родственное либидо» ([8]) То есть первоначальное состояние participation mystique в уроборосе проявляется как сила инерции, которая удерживает мужчину самыми древними и тесными из семейных уз. Эти семейные узы личностно проецируются на мать и сестру; и поэтому символический инцест с ними, стремление вернуться в уроборос характеризуется «низшей женственностью», привязывая индивида и его Эго к бессознательному.

С освобождением пленницы герой освобождает себя из рабства эндогамного родственного либидо и продвигается к «экзогамии»: завоеванию женщины вне семьи или племени. В этом аспекте «выбора женщины» анима всегда имеет характер «высшей женственности», потому что анима-сестра, как пленница, ожидающая освобождения и как помощница, связана с высшей мужественностью героя, то есть с активностью его Эго-сознания.([9])

Познание пленницы и помощницы в рамках угрожающего, чудовищного мира бессознательного, контролируемого Матерями, выделяет спокойное пространство, в пределах которого дута, анима, Может принять форму женской дополняющей части героя и дополнить его Эго-сознание. Хотя фигура анимы также имеет надличностные характеристики, она ближе к Эго, и контакт с ней не только возможен, но и исключительно плодотворен.

Близкое знакомство с этим «высшим» аспектом женщины помогает мужчине преодолеть свой ужас перед клыкастым и кастрирующим лоном, Горгоной, преграждающей ему путь к пленнице, то есть преграждающей вход в созидательное, восприимчивое лоно реальной женщины.

Наряду с фигурой Софии-Афины, «Вечной Женственностью», мы также встречаем образ плененной принцессы, которая не только подталкивает героя «вперед и вверх», но и тянет его «в себя», таким образом превращая его из неоперившегося юноши в своего повелителя и хозяина. В этом смысле пленница — Ариадна, Андромеда и т. д. — является главным образом возлюбленной, Афродитой. Но эта Афродита — уже больше не изначальный океан, символизирующий Великую Мать; она вышла из него и несет в себе его следы в измененной форме. Мы не можем останавливаться на многочисленных аспектах анимы плененной принцессы и их отношении к Великой Матери; достаточно сказать, что герой объединяется с освобожденной им женщиной и основывает с ней свое царство.

Обряд бракосочетания начинается от той роли, которую царь играл в старых обрядах плодородия. Союз Богини Земли с богом-царем становится прототипом брака, и только с введением этого символического ритуала действительно начал сознательно пониматься акт сексуального слияния, бесконечно повторяющийся миллионы лет. Теперь стал очевидным тот абстрактный и реальный факт, что объединение, которое ранее было бессознательным и направлялось только инстинктом, очень важно. Его связь с надличностным наделяет бессмысленное естественное явление торжественной значимостью ритуального акта.

Таким образом, освобождение пленницы героем соответствует открытию психического мира. Этот мир так же огромен, как и мир Эроса. Он охватывает все, что мужчина когда-либо делал для женщины, все, что он пережил и создал ради нее. Мир искусства, героических свершений, поэзии и песен сосредотачивается вокруг освобожденной пленницы, вытягивается, подобно целомудренной деве, которая вырвалась из мира Первых Родителей. Из этого прямого и обратного взаимодействия полов или, скорее, мужского и женского исходят великие пути всей человеческой культуры, а не только одного искусства. Но символизм, связанный с освобождением пленницы, идет даже дальше. Ибо с освобождением пленницы в дружественный союз с мужской личностью, если не с самим его сознанием, вступает часть чужого, враждебного, женского мира бессознательного.

Личность строится главным образом при помощи интроекции: пережитое снаружи поступает вовнутрь. Такие «внешние объекты», кроме того, что они являются содержимым объективного внешнего мира, то есть предметы и личности, могут быть также содержимым внутреннего психического мира объектов. В этом смысле освобождение пленницы и расчленение дракона означают не только «анализ» бессознательного, но и его ассимиляцию, в результате чего формируется анима, как властная структура в рамках личности. Когда женский, «сестринский» элемент — неосязаемый, но весьма реальный — присоединяется к мужскому Эго-сознанию как «моя любимая» или «моя душа», это является огромным шагом вперед. Слово «мое» отделяет от анонимной, враждебной территории бессознательного область, которая ощущается как исключительно «моя» собственная, принадлежащая «моей» индивидуальной личности. И хотя она воспринимается как женская, и потому «иная», она имеет избирательное сродство с мужским Эго, немыслимое в связи с Великой Матерью.

Сражение с драконом психологически соответствует различным фазам онтогенетического развития сознания. Условия сражения, его цель, а также его возрастной период варьируют. Оно может происходить в детстве, в период совершеннолетия и при изменении сознания во второй половине жизни, фактически всегда, когда необходимо возрождение или переориентация сознания. Ибо пленница — это «новый» элемент, высвобождение которого делает возможным дальнейшее развитие.

Испытания мужественности и свидетельства устойчивости Эго, силы воли, отваги, знания «неба» героя, имеют историческое соответствие в обрядах совершеннолетия. Точно так же, как проблема Первых Родителей разрешается в борьбе с драконом, а за ней, в свою очередь, следует встреча героя с женщиной как партнером и Душой, так и посредством церемонии инициации неофит отделяется от родительской сферы и становится взрослым молодым мужчиной, способным основать семью. По то, что происходит в мифе и в истории, также происходит и с индивидом, на основе того же архетипического детерминизма. Центральной чертой психологии совершеннолетия является синдром сражения с драконом. Постоянные неудачи в сражении с драконом, то есть трудности в решении проблемы Первых Родителей, оказываются центральной проблемой невротиков в первой половине жизни и причиной их неспособности установить взаимоотношения с партнером.

Личностные аспекты этой ситуации, незначительная часть которых была сформулирована психоаналитически как личностный Эдипов комплекс, являются всего лишь поверхностными аспектами конфликта с Первыми Родителями, то есть с родительскими архетипами. И в ходе этого процесса не только мужчина, но, как будет показано в другом месте, и женщина тоже, должны «убить родителей», свергнув тиранию родительских архетипов. Только через убийство Первых Родителей может быть найден путь из конфликта в личную жизнь. Завязнуть в этом конфликте и поддаться его очарованию склонны многие невротики, а также мужчины определенного духовного типа, чья граниченность заключается именно в провале попыток овладеть женской психикой в борьбе с драконом.

До тех пор, пока конфликт с Первыми Родителями занимает передний план, сознание и Эго остаются прикованными к магическому кругу этих взаимоотношений. Хотя этот круг почти бесконечен, и сражение в нем — это борьба с первичными силами жизни, остается . фактом, что активность индивида, ограниченного этим первоначальным кругом, по своему характеру, главным образом, отрицательна. Он является жертвой своей собственной изоляции и уединения. Люди, вовлеченные исключительно в эти первичные силы, архетипы Первых Родителей, остаются в «реторте», как говорят алхимики, и никогда не достигают стадии «красного камня». То, что им не удалось вызволить и вернуть свою женскую сторону, зачастую психологически выражается сильной поглощенностью универсалиями с исключением личностного человеческого элемента. Их героической и идеалистической заботе о человечестве в целом не достает самоограничения любовника, готового посвятить себя индивиду, а не исключительно человечеству и вселенной.

В отношении всех фигур спасителей и избавителей, чьи победы заканчиваются без освобождения пленницы, без священного объединения с ней, а следовательно, без основания царства, с психологической точки зрения есть нечто сомнительное. Явное отсутствие их взаимоотношений с женщиной компенсируется излишне сильной бессознательной привязанностью к Великой Матери. Отсутствие освобождения пленницы выражается в продолжении власти Великой Матери ([10]), в ее смертоносном аспекте, а конечным результатом этого является отчуждение от тела и земли, ненависть к жизни и неприятие мира.

Несмотря на исключительное значение пленницы для развития сознания, мы не находим в мифах никакой особенной характеристики ее как индивида, но это и не соответствовало бы сущности анимы. Только связь пленницы с «трудно достижимым сокровищем» раскрывает ее сущность, ибо пленница сама является сокровищем или каким-то образом связана с ним. Сокровище наделено магическими свойствами: нашедший его обретает способность колдовать, исполнять желания, становиться невидимым и неуязвимым, менять свою форму, иметь откровения, покорять пространство и время, становиться бессмертным.

Мы постоянно встречаем утверждение, что волшебное сокровище является просто возобновлением «детского стремления видеть все таким, как хочется, а не таким, как оно есть в действительности», и что приобретаемые таким образом способности являются ничем иным, как желаемыми идеями. Это, по-видимому, вопрос того, что позднее Фрейд назвал «высшей силой мысли», выражение, которое с тех пор стало популярным. Под этим он подразумевал особенность детского и первобытного характеров верить в то, что желания и мысли имеют силу, то есть -реальны. Здесь Юнг сделал открытия, имеющие фундаментальное значение. Они представлены в Психологии бессознательного, хотя в то время он рассматривал значительную часть материала в узком психоаналитическом смысле и позднее пересмотрел свои взгляды в Психологических типах. Это главным образом относится к интроверсии, обращению либидо внутрь, которое требует интерпретации на субъективном уровне. Но прежде, чем пришло осознание, что интроверсия и экстраверсия являются в равной мере законными типами позиций, сам Юнг интерпретировал интроверсию редуктивно и неверно понимал ее как архаичное и регрессивное явление, то есть как возврат к примитивному образу функционирования.

Эта точка зрения хорошо видна, когда Юнг интерпретирует «труднодостижимую ценную вещь» как мастурбацию, особенно когда целью борьбы героя является похищение огня.([11]) Поначалу совсем не понятно, почему, если ценной вещью является мастурбация, ее настолько «трудно» достичь, особенно, если с точки зрения психоанализа она является совершенно естественной стадией детской сексуальности. Такое утверждение граничит с парадоксом, когда в связи с этой драгоценной вещью внезапно возникает пленница. Тем ни менее психоанализ уловил здесь существенный аспект мифологической ситуации. Он был прав, рассматривая факты символически, но интерпретировал их личностно, а поэтому ошибочно. Как трудно достижимую ценную вещь мастурбацию следует рассматривать в связи с похищением огня в качестве символа созидательного творения([12]), и в этом смысле в ней прослеживаются замечательные соответствия по отношению к добыванию огня трением, а также к бессмертию, возрождению и открытию самого себя.([13]) И действительно, если освобождение пленницы и обретение сокровища высвобождает в душе поток продуктивности, заставляющий индивида ощутить себя в этом созидательном акте богоподобным, тогда не удивительно, что мифология уделяет такое горячее внимание символу сокровища.

Обсуждая мифы о сотворении, мы указывали на то, что детский вопрос «откуда возникает жизнь» связан с вопросом о родителях и с сущностью рождения и размножения. Мы обнаружили, что личностные интерпретации и объяснения, принимающие во внимание только сексуальность, были неадекватными, и это верно также и в отношении данного контекста. Точно так же, как на самом деле ребенок спрашивает о «Первых Родителях» всего живого, так и здесь — это вопрос не мастурбации, а созидательных и самопорождающих сил души. Человечество не инфантильно, и его невозможно обмануть, выдавая желаемое за действительное. Несмотря на все отличительные черты человеческого характера, чисто иллюзорный тип мышления, даже в случае примитивного человека, резко контрастирует с его талантом к адаптации и его чувством реальности, которому мы обязаны всеми нашими элементарными открытиями, сделавших возможной цивилизацию.

Например, магическая связь между ритуальным изображением убийства животного в живописи палеолита и действительным его убийством не «реальна» — то есть, не «действует» — в том виде, в каком ее, возможно, представлял человек примитивной культуры. Мы, с нашим логическим образом мышления, вначале понимаем это магическое действие с точки зрения причинности, а затем объявляем, что никакой такой причинной связи не существует. Но примитивный человек воспринимает магический эффект иначе и более правильно. В любом случае действие изображения убийства на реальное убийство животного не является действием «мысли», так что говорить о «верховной власти» мысли крайне проблематично. Можно признать научным фактом, что обряд вряд ли оказывает какое-то объективное влияние на животное, но это не означает, что вследствие этого магический обряд является иллюзорным, детским и просто принимает желаемое за действительное.

Магическая сила обряда довольно реальна и ни в коей мере не иллюзорна. Более того, она на самом деле влияет, как и предполагал человек примитивной культуры, на успех его охоты; только влияние осуществляется не через объект, а через субъект. Магический обряд, как и вся магия, и насамом деле всякое высшее намерение, в том числе и религии, действуют на субъект, практикующий магию или исповедующий религию, изменяя и повышая его собственную способность действовать. В этом смысле результат действия, будь то охота, война или что-либо еще, в высшей степени объективно зависит от влияния магического ритуала. Современному человеку оставалось только сделать психологическое открытие, что действующим фактором в магии является «реальность души», а не реальность мира. Первоначально реальность души проецировалась на внешнюю реальность. Даже сегодня мольбы о победе обычно считаются не внутренним изменением психики, а попыткой воздействовать на Бога. Точно таким же образом охотничья магия воспринималась как попытка воздействовать на преследуемого зверя, а не как воздействие на самого охотника. В обоих случаях наш просвещенный рационализм в своей научной гордости от открытия, что объекты не поддаются воздействию, неправильно понимает магию и религию как иллюзорные. В обоих случаях это неверно. Влияние, исходящее от изменения в субъекте, объективно и реально.

Реальность души является одним из основных и самых непосредственных ощущений человечества; им пропитано все отношение человека примитивной культуры к жизни, естественно, при этом он не осознает, что это внутреннее ощущение. Оживляющий принцип магии, действие магии, магическая сила духов и реальность коллективных идей, сновидений и испытаний всем этим управляют законы данной внутренней реальности, на которую современная глубинная психология пытается пролить свет. Мы не должны забывать, что открытие объективного внешнего мира является вторичным явлением, результатом стараний сознания человека понять, с огромными усилиями и помощью инструментов и абстракций современной науки, объект как таковой, независимо от первичной реальности, которой является реальность психики. Но древний человек связывает себя прежде всего с этой первичной реальностью психических доминант, архетипов, первоначальных образов, инстинктов и типов поведения. Эта реальность является объектом его науки, а его попытки воздействовать на нее в культах и ритуалах были так же успешны в управлении и манипулировании внутренними силами бессознательного, как и усилия современного человека, направленные на управление и манипулирование силами физического мира.

Это открытие реальности психики мифологически соответствует освобождению пленницы и получению сокровища. Изначальные созидательные силы психики, которые в мифах о сотворении проецировались на космос, теперь воспринимаются очеловечено, как часть личности человека, как его душа. Только теперь герой становится очеловеченным, и только вследствие этого акта освобождения надличностные процессы бессознательного становятся психическими процессами самого человека.

Освобождая пленницу и добывая сокровище, человек овладевает сокровищами своей души, которые являются не просто «желаниями», то есть образами чего-то, чего у него нет, но что он хотел бы иметь, а возможностями, то есть образами чего-то, что он мог бы и должен иметь. Задача героя состоит в том, чтобы «пробудить те спящие образы, которые могут и должны выйти из ночи, чтобы придать миру лучший облик», и, действительно, далека от «мастурбации». И тем не менее лишь поглощенность самим собой, направление потока либидо внутрь, а не на партнера — что-то типа мастурбационного самооплодотворения на уроборический манер, делает возможным созидательный процесс психического палингенезиса или саморождения.

Реальность всей культуры, включая нашу собственную, заключается в осознании этих образов, скрытых в психике. Все искусство, религия, наука и технология, все, что когда-либо было сделано, сказано и продумано, произошло из этого созидательного центра. Самопорождающая сила души является подлинной и конечной тайной человека, благодаря которой он устроен но образу и подобию Бога-творца и отличается от всех других живых существ. Эти образы, идеи, ценности и потенциальные возможности сокровища, скрытого в бессознательном, извлекаются и реализуются героем в различных его масках — спасителя и энергичного человека, провидца и мудреца, основателя и художника, открывателя и изобретателя, ученого и вождя.

Представляется очевидным, что проблема созидания лежит в основе мифологического канона, который когда-то господствовал по всему Ближнему Востоку повсюду драма умирающего и возрождающегося бога, разыгрываемая в День Нового Года царем как преемником бога, сопровождалась изложением текущей истории о сотворении.([14])

Если мы примем это драматическое представление мифологических событий за проекцию психологических процессов, происходящих в герое, тогда связь между сотворением, ритуалом Нового Года и возрождением становится самоочевидной. Теперь можно ответить на вопрос, почему человечество так неустанно, так страстно и внешне так бессмысленно «воспроизводит» в своих культах и ритуалах естественный процесс. Коли примитивный человек считает ритуал необходимым для плодородия земли и постулирует магическую связь между первым и вторым, то мы, несомненно, должны задать вопрос: почему он делает это? Как получается, что он явно не замечает того очевидного факта, что растительность продолжает расти и природа прекрасно может обойтись и без него?

Магко-религиозное поведение человека, которое аптропоцентрически включает его собственные действия как существенную часть естественного процесса, является первоисточником всей культуры. Неверно говорить, что он «воспроизводит» природу: скорее, посредством аналогичного ряда символов он воссоздает в своей собственной душе тот же созидательный процесс, который находит вне себя в природе. Это приравнивание созидания внутри и созидания снаружи можно видеть в отождествлении Великого Индивида, который представляет человечество или группу — например, царя плодородия — с богом-творцом. Герой — это человек, несущий культуру, как царь, равный богу. Считается, что Осирис вывел египтян из дикости и каннибализма и дал им их законы, не только научив почитать богов, но и сеять пшеницу, собирать фрукты и выращивать виноград.([15]) Иными сливами, ему приписывается развитие цивилизации и сельского хозяйства. Но почему именно ему? Потому что он не просто бог плодородия в том смысле, что он контролирует природную растительность. Наряду с этим его созидательность, включая эту способность, ею не ограничивается. Каждый культурный герой достигает синтеза между сознанием и творческим бессознательным. Он находит в себе плодотворный Центр, точку обновления и возрождения, которая в новогодний праздник плодородия отождествляется с созидательным божеством. Благодаря ей мир продолжает существовать. Обряд — а через него человечество — «подразумевает», что вокруг этого познания созидательной точки, скрытого сокровища, каковым является живая вода, бессмертие, плодородие и жизнь после смерти, слитые воедино, неустанно вращаются все стремления человечества. Кристаллизация этой точки является не «воспроизведением» природы, а подлинным творением, и символическое повторение истории сотворения в канун нового года приобретает в этот момент свое законное место.([16]) Эта внутренняя цель ритуала является не естественным процессом, а контролем над природой через соответствующий созидательный элемент в человеке.

Однако сокровище найти невозможно, пока герой прежде не найдет и не спасет свою собственную душу, свою собственную женскую половину, которая зачинает и порождает. Эта внутренняя рецептивная сторона на субъективном уровне является освобожденной пленницей, непорочной матерью, которая зачинает от святого духа-ветра и одновременно является вдохновением мужчины, его возлюбленной и матерью, колдуньей и пророчицей, точно также как герой выступает ее любовником и отцом.

Плодородие Великой Матери — иными словами, господствующее влияние коллективного бессознательного — вызывает вторжение волны бессознательного материала в личность, унося ее с собой, а иногда даже сметая, подобно стихийной силе. Но созидательная сила героя, завоевывающего пленницу — это человеческая и культурная созидательность. Объединение Эго-сознания героя с созидательной стороной души, когда он «знает» и понимает как мир так и аниму, дает подлинное рождение, синтез первого и второго.

Символический брак Эго-героя и анимы, наряду с тем, что он является предварительным и непременным условием плодородия, также дает личности прочную основу для сражения с драконом, будь этот дракон миром или бессознательным. Герой и принцесса, Эго и анима, мужчина и женщина создают пару и образуют личностный центр, который, смоделированный по примеру

Первых Родителей, но тем не менее противостоящий им, составляет собственно человеческую сферу действия. Этот брак, согласно древнейшим мифологиям,([17]) заключался па празднике Нового года сразу же после поражения дракона. Здесь герой олицетворяет «небо» и является архетипом отца, точно так же, как плодотворную сторону архетипа матери олицетворяет омоложенная и очеловеченная фигура спасенной девственницы. О результате спасения пленницы из-под власти уроборической матери, в которой дракон и непорочная мать все еще были одним целым, освобождаются девственница-жена, молодая мать и партнерша; но теперь благодаря активированному мужскому сознанию героя они наконец дифференцируются друг от друга.

Обсудив символ пленницы во всем его многообразии, мы подведем итог, взяв в качестве парадигмы мифа о герое легенду о Персее, ибо только сейчас можно понять подоплеку и символическое значение всех мифологических данных. Персей был сыном Данаи. Она зачала его от Зевса, пролившегося на нее в виде золотого дождя. «Отрицательный отец» появляется в личностной форме дважды. Первый раз — как дед, царь Аргоса Акрисий. Из-за того, что оракул предсказал ему смерть от руки его же внука, он велит заточить свою дочь Данаю и ее непредусмотрительно рожденного ребенка в сундук и бросить в море. Вторая отрицательная фигура отца — Полидект, «гостеприимный» правитель, он женится на Данае и, чтобы избавиться от Персея, велит ему принести голову Горгоны.

Горгоны — это дочери Форкиса, «Седого». Как и две его сестры, Кето («чудовищная») и Эврибия («могучая») и его брат Тавмант («творящий чудеса»), он был ребенком пучины, Понта. Все они произвели на свет ужасающий мифический выводок чудовищ. Горгоны с металлическими крыльями, со змеями вместо волос и вместо поясов, с клыками; как у вепря, бородатые и шипастые, с высунутыми языками, являются уроборическими символами того, что мы можем справедливо назвать «Адским Женским». Их сестрами и стражами были Граи, их имя означает «страх и ужас». У них один глаз и один зуб на всех, и они также являются уроборическими созданиями, обитавшие у крайних границ ночи и смерти, далеко на западе, у берегов первозданного океана.

Сторону Персея приняли Гермес и Афина, божества, покровительствующие мудрости и сознанию. С их помощью ему удалось перехитрить Грай и узнать у них дорогу к нимфам. Эти добрые морские богини дали ему шлем-невидимку Гадеса, пару крылатых сандалий и заплечный мешок. Гермес подарил ему меч, а Афина дала бронзовый зеркальный щит, чтобы он мог видеть отражение головы Медузы и таким образом убить ее, ибо прямой взгляд на лик Горгоны означал верную смерть, немедленное превращение в камень. Мы не можем более подробно вникать в этот исключительно интересный символизм, а лишь скажем, что символы интеллекта и одухотворения играют здесь в высшей степени важную роль. Полет, невидимость и отраженный образ составляют однородную группу, и к этому как символ подавления мы бы добавили заплечный мешок, в который Персей прячет голову Горгоны, таким образом делая ее невидимой и безопасной. Довольно странным представляется то, каким образом Персей изображается в раннем Греческом искусстве. ([18]) Основным моментом является не убийство Горгоны, как можно было бы подумать, а стремительное бегство героя от преследующих его сестер. Для нашего образа мыслей действительно странно снова и снова видеть доблестного Персея, стремглав несущимся беглецом.

Очевидно, что крылатые сандалии, шлем-певидимка и скрывающий голову заплечный мешок намного важнее для него, чем смертоносный меч, и его страх значительно увеличивает ужасающий аспект убитой, но вечно преследующей Горгоны. Мы снова встречаемся здесь с мифологическим прототипом Ореста, преследуемого Фуриями, ибо, точно так же и Персей становится героем, потому что убивает Ужасную Мать.

Уроборический характер Горгоны можно определить не только по символам, но также из истории религии. О горгоноподобной скульптуре на храме Артемиды на Корфу, датируемой шестым столетием, Вудворд пишет: «Может показаться странным, что этой грубой, гримасничающей фигуре отведено такое почетное место на фронтоне храма, но стоящая за этим идея возвращает нас к временам, гораздо более ранним, чем те, когда эти горгоноподобные фигуры стали отождествляться с созданиями из легенды о Персее. В сопровождении львов она олицетворяет великий Дух Природы примитивных верований. Она появляется в ранних азиатских и ионийских произведениях искусства как богиня с геральдически размещенными по обе стороны от нее птицами, львами или змеями, она — прототип Кибелы фригийского культа и Артемиды греков. Здесь, благодаря одному аспекту ее сущности, она стала отчасти отождествляться с Медузой».([19])

Оставив этот отрывок без комментариев, мы можем считать, что тождественность Горгоны, убитой Персеем, и фигуры Великой Матери, которая правит дикими животными, доказана даже для исследователей, незнакомых с реальной подоплекой мифа.

Таким образом, бегство и спасение героя очень ясно свидетельствуют о подавляющем характере Великой Матери. Несмотря на помощь Гермеса и Афины, невзирая на чудесные подарки, жалованные ему нимфами, и несмотря на то, что он отворачивается, чтобы нанести смертельный удар, он является мужчиной, едва способным убить ее. (Заметьте, что парализующее и превращающее в камень действие ужасной маски смерти снова появляется как «тема прочного прирастания ([20]) в истории о Тесее. Пытаясь похитить Персефону из подземного мира, он прочно прирастает к скалам, его терзают Эринии, пока на помощь ему не приходит Геракл.) Сила Великой Матери слишком подавляюща, чтобы какое-либо сознание могло схватиться с ней напрямую. Горгона может быть уничтожена лишь косвенным образом, когда отражается в щите Афины — иными словами, только с помощью богини-покровительницы сознания, которая, как дочь Зевса, символизирует «небо».

После убийства матери, на обратном пути, Персей спасает Андромеду от ужасного морского чудовища, которое опустошает страну и уже готово сожрать девушку. Это чудовище было послано Посейдоном, «любовником Медузы»([21]) и владыкой океана и также чудовищем. Он — Ужасный Отец и, как любовник Медузы, явно связан с Великой Матерью как ее непобедимый фаллический супруг. Снова и снова в своем гневе он посылает чудовищ опустошать страну и уничтожать ее обитателей; он является драконом или быком, представляющим деструктивную мужскую сторону уробороса, которая откололась и стала автономной. Нанести поражение чудовищу — это задача героя, независимо от того, кто он — Беллерофонт или Персей, Тесей или Геракл. Таким образом, последовательность событий, типичная для мифа о герое, повторяется в легенде о Персее следующим образом: убийство надличностных матери и отца (Медузы и морского чудовища) предшествует освобождению пленницы, Андромеды. Его отец — бог, его мать — невеста бога, собственный отец, который ненавидит его, затем убийство надличностных Первых Родителей и наконец освобождение пленницы — таковы стадии, отмечающие прогресс героя.

Но этот путь может быть триумфально завершен только с помощью божественного отца, посредником которого здесь выступает Гермес, и с помощью Афины, чей Духовный характер и враждебность по отношению к Великой Матери мы уже подчеркивали.([22])

То, что затем Персей отдает голову Горгоны Афине и что она украшает ею свой щит, венчает все происшедшее как победу Афины под Великой Матерью, победу воительного аспекта, благоприятного для мужчины и сознания. Мы также встречаем его в Орестее. Самой поразительной чертой в образе Афины является нанесение Поражения старой матери-богине новым женским духовным принципом. Афина все еще сохраняет все характеристики великой критской богини. В многочисленных изображениях на вазах она окружена змеями; на самом деле великая змея является ее постоянной спутницей до самого конца. Ее критское происхождение выдает также ее эмблема, дерево, и ее появление в образе птицы. Но она укротила изначальную силу женщины; теперь она носит на своем щите голову Горгоны как трофей. С довольно ранних времен она была богиней-покровительницей правителя, и ей поклонялись в его дворце,([23]) так что она стала символизировать революцию, которая в век патриархата низвергла власть материнского божества. Вышедшая из головы Зевса, она рождена отцом и не имеет матери, в противоположность рожденным матерью и не имеющим отца фигурам древних времен; и, опять же, в противоположность враждебности Ужасной Матери ко всему мужскому, она выступает как товарищ и помощник героя-мужчины. Эта дружба между мужчиной и женщиной изображена на вазе, датируемой второй четвертью шестого столетия до н.э., на которой представлен Персей, метающий камни в чудовище. Андромеда не изображена, как обычно, закованной и пассивной; она стоит рядом с Персеем как его помощница.

Другая символически важная черта мифа рассказывает, что крылатый конь Пегас вышел из обезглавленного туловища Горгоны. Конь относится к хтонически-фаллическому миру, и говорится, что он — детище Посейдона; он представляет природу и инстинкт, которые являются всемогущественными у всех получеловеческих созданий, таких как кентавры. Вариацией этой же темы является резвящаяся среди увенчанных белыми гребнями бурунов мирская полурыба-полуконь. Как движимый и движущий элемент в бурном море бессознательного, он представляет деструктивный импульс; в то время как в лошади, домашнем животном, природа укрощена и послушна. Интересно отметить, что в ранней картине убийства Медузы (7 век до н. э.) ([24]) она изображена в облике кентавра.([25]) Этот символизм представляется первичным и является основой истории о том, что Пегас вышел из поверженной Медузы; крылатый конь освобождается, когда кентавра-женщину убивает крылатый мужчина.

Крылатый конь символизирует освобождение либидо от Великой Матери и его парящий полет, другими словами, его одухотворение. Именно с помощью этого самого Пегаса Беллерофонт совершает свои героические подвиги. Он не поддается обольщениям Антеи, посылающей его сражаться с Химерой и Амазонками. И снова символизм достаточно ясно указывает на победу мужского, сознательного духа над силами матриархата. Глубокая психологическая интуиция мифа еще более поразительно раскрывается в том, что высвобожденному из Медузы Пегасу приписывают созидательную работу на земле. Нам говорят, что, когда крылатый конь средь грома и молний взлетел к Зевсу, он выбил из земли Ключ Муз. Архетипическая близость между конем и ключом такая же, как и между естественным импульсом и созидательным оплодотворением. В Пегасе оно принимает форму трансформации и сублимации- крылатый конь выбивает из земли родник поэзии. Как мы увидим позднее, этот аспект мифа о Пегасе лежит в основе всей способности к творчеству.

Уничтожение дракона означает не только освобождение пленницы, но и восхождение либидо. В мифе о Пегасе динамично представлен процесс, известный в теории психологии как кристаллизация анимы из архетипа матери. Смерть дракона высвобождает парящие, созидательные силы. Пегас — это либидо, которое как крылатая духовная энергия несет героя Беллерофонта (также называвшегося Гиппоноем, что означает «искусно правящий конем») к победе, но также он и направленное внутрь либидо, которое бьет ключом творческого искусства. Высвобождение либидо никогда не является ненаправленным; оно поднимается в направлении духа.

Таким образом, если сформулировать это абстрактно, герой Персей заключает союз с духовной стороной, он крылат, и его союзниками в борьбе с бессознательным являются боги духа. Его противник — уроборическая Горгона, обитающая далеко на западе, в стране смерти, в окружении своих страшных сестер Грай, жительниц глубин. Персей побеждает бессознательное символическим актом осознания. Он недостаточно силен, чтобы прямо взглянуть в парализующее лицо уробороса, поэтому он вызывает его образ в сознание и убивает его «через отражение». Он обретает сокровище — во-первых, Андромеду, освобожденную пленницу, и, во-вторых, Пегаса — духовное либидо Горгоны, теперь высвобожденное и трансформированное. Следовательно, Пегас является духовным и трансцендентным символом одновременно. Он сочетает в себе духовность птицы с конским характером Горгоны.

Развитие личности проходит в трех различных направлениях. Первое — это внешняя адаптация к миру и вещам, иначе известная как экстраверсия; второе — это внутренняя адаптация к объективной психике и архетипам, иначе известная как интроверсия. Третье — это центроверсия, формирующая «я» или индивидуализирующая тенденция, протекающая внутри самой психики, независимо от первых двух позиций и их развития.

В предшествующих строках мы пытались показать, что означают для экстравертной и интровертной позиций цель и суть сражения с драконом — пленница и сокровище. В заключение мы должны продемонстрировать их значение с точки зрения центроверсии.

[1] Cм. Jung and Wilhelm, The Secret of the Golden Flower’, Jonas, «Lied von der Perle», in Gnosis und spayanticer Geist, pp.320 f.; Preus, Die geistige Kultur der Naturvolker, p. 18; К. Г. Юнг. Психология и алхимия, рис. 61.

[2] Юнг. Психологические типы.

[3] Jung, «On Psychic Energy».

[4] CM. выше, с. 181, 184.

[5] Der Gotterglaube, pp. 134 ff.

[6] Kees, «Die Befriedigung des Raubtiers», pp.56 f.

[7] Erman, Religion, pp. 66 f.

[8] Юнг, Психология переноса, пар. 431.

[9] Нет необходимости говорить, что только этот фактор может сгруппировать высшую женственность. Так называемые «духовные» аргументы, которые активируют родственное либидо и ведут к инцесту, относятся к сфере низшей женственности, в то время как сексуальные мотивы, ведущие к сражению с драконом, должны быть отнесены к высшей.

[10] См. ниже, с. 268.

[11] Symbols of Transformation, p. 160.

[12] Cм. выше, с. 35 и далее

[13] Юнг, указ. соч.

[14] Hooke, Myth and Ritual, pp. 8 f.

[15] Frazer, The Golden Bough, p. 4 21.

[16] Hooke, op.cit., p.3.

[17] Там же, с.8.

[18] Woodward, Perseus: A Study in Greek Art and Legend.

[19] Там же, с. 39.

[20] [CM. Coomaraswamy, «A Note on the Stickfast Motif». — прим. перев.]

[21] Woodward, op.cit., p. 74.

[22] CM. выше, с. 193. Гермес, Афина и Персей представляют тройственный союз «я», Софии и Эго против бесознательного, то есть Медузы. Эта триада соответствует более ранней тройственной группировке Осириса, Исиды и Гора против Сета, которую мы будем рассматривать в следующей главе. Афина символизирует непорочную мать героя Софию, представителя земной анимы которой он освобождает в лице Андромеды.

[23] Nilson, in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch, Vol. II, p.316.

[24] Woodward, op.cit., PI.За.

[25] О связи Великой Матери как Фраи-Гекаты-Деметры, Медузы с лошадью смотрите Philippson, Thessalische Mythologie.

II ТРАНСФОРМАЦИЯ, ИЛИ ОСИРИС
Цель героя экстравертного типа — действие: он основатель, лидер и освободитель, его свершения меняют облик мира. Интровертный тип несет с собой культуру, он избавитель и спаситель, он открывает внутренние ценности, возвеличивая их как знания и мудрость, как закон и веру, как требующую завершения работу и как пример для подражания. Созидательный акт добычи скрытого сокровища характерен для героев обоих типов, а необходимым предварительным условием его является союз с освобожденной пленницей, которая в такой же степени выступает матерью созидательного акта, как герой — его отцом.

Третий тип героя стремится не изменить мир, сражаясь с внутренним или внешним, а трансформировать личность. Его истинная цель — самотрансформация, и освободительное действие этого процесса на мир является только вторичным. Его самотрансформация может быть представлена как человеческий идеал, но его сознание не направлено в более узком смысле к коллективному; ибо его центроверсия выражает естественную и фундаментальную направленность человеческой психики, действующую изначально и составляющую основу не только самосохранения, но также и самоформирования.

Мы проследили процесс рождения Эго-сознания и индивида через все архетипические стадии, высшая точка которых была достигнута в сражении героя с драконом. В этом развитии можно обнаружить постоянное увеличение центроверсии, ведущей к консолидации Эго и стабилизации сознания. Она порождает точку опоры, объединяющий принцип, благодаря чему можно бороться с опасным очарованием мира и бессознательного — очарованием, понижающим уровень сознания и дезинтегрирующим личность. Обе позиции, как интроверсия так и экстраверсия, могут легко подвергнуться этой опасности. Центроверсия, наращивая сознательное Эго и укрепляя личность, пытается защитить их и противостоять опасности дезинтеграции.

В этом смысле рост индивидуальности и ее развитие являются ответом человечества на «опасности души», которые угрожают изнутри, и на «опасности мира», которые угрожают извне. Магия и религия, искусство, наука и техника являются созидательными усилиями человека, направленными на то, чтобы успешно противостоять угрозе на двух фронтах. В центре всех этих усилий стоит созидательный индивид как герой, который во имя коллектива — даже когда он является одинокой фигурой, выделяющейся из него формируя себя, формирует и его.

Прежде чем мы перейдем к изучению психологической стороны этого процесса, то есть к формированию личности, мы должны обратить внимание на мифы, которые являются его архетипическим выражением.

Стабильность и неразрушаемость, подлинные цели центроверсии, имеют, свой мифологический прототип в победе над смертью, в защите человека от ее власти, ибо смерть является первичным символом разложения и растворения личности. Отказ примитивного человека. признать смерть в качестве естественного явления, увековечение царя у древних египтян, поклонение предкам и вера в бессмертие души в великих религиях мира — всё это лишь разные формы выражения одной и той же фундаментальной склонности человека воспринимать себя вечным и нетленным.

Самый лучший пример центроверсии и ее символизма можно найти в древнем Египте, в культах и мифах, сосредоточенных вокруг фигуры Осириса. Легенда об Осирисе является первым описанием этого процесса трансформации личности, неотъемлемой частью которого является видимое появление духовного из естественного или биологического. Не случайно, что в образе Осириса мы можем видеть превращение матриархального жизнеутверждающего мира в патриархальный, где акцент смещается на дух. Таким образом, миф об Осирисе проливает свет на важную главу в ранней истории человечества, но кроме того он предоставляет ключ к главному аспекту мифа о герое, а именно, к трансформации, которая появляется в результате борьбы с драконом, и к отношению героя-сына к фигуре отца.

Осирис — многогранная фигура, но в своей самой первоначальной форме он, несомненно, бог плодородия. Мы видели, как в матриархальной фазе обряда плодородия доминировала Великая Мать и как кровавое расчленение юного царя обеспечивало плодородие

«Твоя мать пришла к тебе, чтобы ты не умер; она пришла как великий творец, чтобы ты не умер. Она помещает твою голову для тебя, она складывает твои члены вместе для тебя; она дает тебе твое сердце, твое тело. Так стал тем ты, кто управляет своими предшественниками, ты повелеваешь предками и делаешь так, чтобы дом твой процветал после тебя, ты оберегаешь детей своих от несчастий».[1]

Или в стенаниях Исиды по Осирису:

«Приди в свой дом, приди в свой дом, о колонна! Приди в свой дом, прекрасный бык, Владыка мужчин, Возлюбленный, Владыка женщин».[2]

Хотя эта жалобная песнь взята из более позднего папируса, она является вековечной песнью оплакивания мертвых, известной как «Стенания Манерос», стенания об утрате «живого фаллоса», и поэтому символ колонны, джед, эмблема Осириса, встречается в сочетании с быком. Отождествление Осириса с итифаллическим Мином позднее было перенесено на Гора, но значение хтонического Осириса, возлюбленного и Владыки женщин, вековечно. Этого же самого Осириса, как Гора, сына Исиды, называют «быком своей матери», точно так же, как в Гелиополе к нему взывают как к «сыну белой свиньи».[3] Низший аспект Осириса относится к матриархальной сфере плодородия, и, по всей вероятности, сюда же относится и значение фигуры жреца сем, которого, в леопардовой шкуре и с длинным хвостом, называли «колонной его матери».[4]

Значение Осириса как живого фаллоса связывает его с Мендесом, другим местом, где ему поклонялись, и со священным козлом. Культ не случайно определял особую роль некой царицы, скульптура которой устанавливалась в храме и носила имя «Арсиноя Филадельфийская, возлюбленная козла».[5] Сексуальное слияние божественного животного с одной из священных жриц было одним из Древних обрядов, так что мы снова оказываемся в старой сфере матриархального плодородия и его фаллических божеств.

Этой фазой управляет Богиня Земли и Осирис как бог зерновых. Значение богов плодородия как зерна является широко распространенным, так же как и аналогия их смерти и воскрешения с «порчей и воскрешением» посевного зерна. В церемонии коронации Египетских царей значение зерна составляло самый древний элемент: Оси-Риса, зерно, «молотил» его враг Сет:

«На ток насыпали ячмень, который топтали быки. Быки представляли приверженцев Сета, а ячмень — Осириса, которого таким образом разрезали на куски. Здесь наблюдается игра слов i-t, «ячмень», и i-t, «отец», и то и другое на Коптском будет ессот. В то время как быков гоняют по току, что приравнивалось к сражению Гора с приверженцами Сета, Гор говорил: «Я сразил для тебя (Осирис) тех, кто сразили тебя». После завершения молотьбы зерно увозили на спинах ослов. Это символизировало восхождение Осириса на небо, поддерживаемое Сетом и его союзниками».[6]

Эта интерпретация Блэкмана несомненно верна, по крайней мере, в отношении последнего предложения о воскрешении Осириса. В Книге Мертвых мы также находим Сета, отождествленного с жертвенным быком, но это отождествление, хотя и додинастическое, наверное, не происходит из древнейшего уровня. Древнейшим вполне может быть уровень, где Сет, так же как Исида и Осирис, появляется в виде свиньи или кабана.[7] Фрезер показал, что первоначально зерно втаптывали в землю свинопасы; это, по-видимому, самая первая форма убийства Осириса Сетом, в то время как акт молотьбы, вероятно, является второй.[8] Появление Сета, вепря и свиньи согласуется с подавлением Великой матери и со всеми ее обрядами и символами. В то время как при матриархате свинья была привилегированным животным, священным для великих матерей-богинь Исиды, Деметры, Персефоны, Бона Деи и Фрейи, при патриархате она становится олицетворением зла. «Великий бог» Сет продолжал ассоциироваться как вепрь с Исидой, белой свиньей. Но если первоначально вепрь представлял дикую, разрушительную хтоническую силу Великой Матери, (A.Jeremias, Das Alte Testament imLicht des Alien Orients, p.331) то теперь он символизирует Сета в роли жестокого дяди по материнской линии и в конечном итоге начинает отождествляться со всем злом.

Утверждение, (Hall and Budge, Guide to the Fourth, etc., Rooms, p. 114) что свиньи считались в высшей степени священными, а потому нечистыми и в связи с этим не принимались в пищу в Египте до христианской эры, едва ли можно согласовать с тем, что один из правителей во времена Восемнадцатой Династии, владел 1500 свиньями и только 122 быками (Erman and Ranke, Aegypten und agyptis-ches Leben, p.529). Хозяйственное значение свиньи в Египте остается неясным, возможно, что свиньи, как и рыба, были основным продуктом питания простого народа, но, будучи священными и нечистыми, в высшем обществе в пищу не употреблялись.

Как мы видели, в мифе Сет убивает Осириса в два этапа: вначале Осириса топят в Ниле или помещают в сундук, а затем его разрубают на куски, что эквивалентно молотьбе топчущими копытами.

Расчленение трупа и погребение его частей на полях представляют собой магическую аналогию высеивания зерна в землю. Этот ритуал может быть связан с первоначальным способом погребения, практикуемым додинастическими обитателями Египта, которые расчленяли мертвое тело.[9]

Другая характерная черта матриархальных обрядов плодородия получила величайшее значение. По всей вероятности, фаллос расчлененного царя мумифцировался как символ мужской потенции и сохранялся до смерти его преемника. Фрезер привел многочисленные примеры последних следов этой церемонии, демонстрируя, что дух растительности в виде снопа колосьев или чего-то подобного сохранялся до следующего сева или жатвы и считался священным.[10]Царя плодородия или его заместителя — животное, сноп колосьев и т.п. — ждет двойная судьба. Во-первых, его убивают и разрезают на куски, но часть его, священный фаллос или вещь, представляющая его, «остается». Этот остаток хранится «в» или «под» землей, как зерно или труп; его «спуск» в подземный мир сопровождается надгробной песнью по умершим. Спуск или катагогия. как он называется в крестьянском календаре праздников, соответствет помещению зерна в подземные камеры[11] и хранению до будущего сева. Таким образом, спуск и захоронение не только тождественны погребению мертвых и засеву земли, но и равносильны обряду «увековечения плодородия». Тот, что остается, первоначально представлялся мумифицированным фаллосом убитого царя плодородия или соответствующими фаллическими символами, которые сохранялись под землей вместе с захороненным семенным зерном, то есть с мертвым, до «праздника воскрешения» молодого зерна.

Однако с самого начала Осирис не был таким же, как эти юные Цари плодородия. С самых ранних времен ударение ставилось не столько на временность юной фигуры, сколько на ее «бессмертную» сущность. Почитаемый как растительность, зерно, а в Библе как Дерево, он является богом плодородия, земли и природы, таким образом сочетая в себе черты всех божественных сыновей Великой Матери; но он также является и водой, соком, Пилом, другими словами, он — оживляющий принцип растительности. В то время как в Садах Адониса, например, Адонис символизирует только растительность, церемониальное изображение Осириса с растущими из него стеблями доказывает, что он — нечто большее, чем зерно; в действительности он является влагой и первоначальной причиной того, что зерно прорастает. Он не просто бог, который умирает, чтобы возродиться снова; он бог, который не умирает, который остается вечно — действительно парадокс, ибо он является «мумией с эрегированным членом».[12]

Можно легко показать, что это прозвище выражает основную сущность Осириса. Оно согласуется с некоторыми специфическими чертами мифа, которым никогда не уделяли должного внимания и еще меньше понимали. Миф говорит, что когда расчлененные части Осириса были снова сложены вместе, не хватало фаллоса, что Исида заменила его деревянным или культовым фаллосом, и что она забеременела от мертвого Осириса. Таким образом, Осирис стал отцом Гора, несмотря на то, что у него не было фаллоса или был только деревянный — в высшей степени замечательная черта для бога плодородия.

Во всех матриархальных обрядах плодородия кастрация и оплодотворение, фаллическое поклонение и расчленение являются взаимосвязанными частями символического канона. Однако проблема Осириса уходит глубже и требует интерпретации на гораздо большем количестве уровней. Понимать плодородие Осириса только как низшее, фаллическое плодородие земли, как воду, как удобряющий Нил, как живую зелень растительности и как зерно — значит ограничить сферу его действия; в действительности вся сущность Осириса заключается в преодолении этого низшего плодородия.

Высшую сущность Осириса, в противоположность низшей, можно представить как трансформацию или как новую фазу его откровения. Обе сущности связаны с одним и тем же объектом, культовым фаллосом.

Смерть первоначального царя плодородия вела, как мы видели, к двум различным церемониям: к расчленению тела и «затвердению» фаллоса. Расчленение, сев и молотьба эквивалентны уничтожению личности и разрушению живой организационной единицы. Такова первоначально была судьба, уготованная мертвому телу Осириса. Противоположный принцип нашел свое воплощение в мумификации фаллоса, в придании ему твердости и вечности; и символом вечности является Осирис, «мумия с эрегированным членом».

Это парадоксальное двойное значение Осириса, очевидно присутствующее с самого начала, составляет основу его развития в Египетской религии. С одной стороны, как расчлененный бог он несет с собой плодородие, он юный царь, который умирает и возвращается; с другой стороны, как порождающая мумия с эрегированным членом, он вечен и бессмертен. Он — не только живой фаллос, он сохраняет свою потенцию даже как мумифированный фаллос. Как таковой, он зачинает своего сына Гора, и его плодородие как духа, как мертвого человека, который «остается», наполняется высшим смыслом. В этом непостижимом символе плодородного мертвого человечество бессознательно наткнулось на жизненный фактор, который проецировало вовне, потому что более ясно сформулировать его в то время было невозможно: вечность и плодородие живого духа в противоположность вечности и плодородию природы.

Великого противника Осириса символизировал Сет, черный вепрь, его эмблемой был первобытный кремниевый нож, орудие расчленения и смерти. Сет олицетворяет тьму, зло, разрушительность; как брат-близнец Осириса, он является архетипическим «противником» не только в космическом смысле, когда олицетворяет «силы тьмы», но также и в историческом смысле, ибо представляет матриархат и разрушительную сторону Исиды, против которой Осирис борется как основоположник патриархата.

Символами опасного для мертвых расчленения выступают «нож Сета», змея Апопис и весь демонический сонм скорпионов, змей, чудовищ и страшилищ. [13] Это опасность психофизического разложения и исчезновения. Самые существенные части Египетской религии и вся Книга Мертвых посвящены предотвращению этой опасности.

«Хвала тебе, о мой божественный отец Осирис, твое бытие в твоих членах. 1ы не увядаешь, ты не становишься червями, ты не убавляешься, ты не гниешь, ты не разлагаешься и ты не превращаешься в червей. Я бог Хепера, и мои члены будут существовать вечно… Я буду существовать; Я буду жить; Я буду порождать; Я пробужусь в покое; Я не буду разлагаться; мои внутренности не испортятся; Я не понесу ущерба; мой глаз не сгниет; облик моего лица не исчезнет; мое ухо не станет глухим; моя голова не отделится от моей шеи; мой язык не отберут; мои волосы не будут срезаны; мои брови не будут сбриты; и я не понесу никакого пагубного ущерба. Мое тело укрепится, оно не придет в упадок и не разрушится на этой земле». [Гл. 44.]

Фундаментальная направленность центроверсии — победа над смертью через бессмертие — находит в Осирисе свой мифологический и религиозный символ. Мумификация, сохранение навечно формы тела, как внешнего видимого признака его целостности — именно это придает живое выражение анти-Сетовому принципу Осириса.

Осирис — тот, кто Само-Совершенствовался, кто ниспроверг Сета и избежал угрозы расчленения. Если на матриархальном уровне он возрождается через свою мать-сестру-супругу, будучи зачатым от оживляющего дыхания ветра, или, согласно Текстам Пирамид, его голова восстанавливается Матерью Богиней Мут как символ целостности,[14] то в конечном итоге ему поклоняются именно потому, что он обновляет себя. В Книге Мертвых мы читаем:

«Я собрал себя; Я сделал себя целым и завершенным; Я возродил свою юность; Я — Осирис, Повелитель Вечности».[15]

Очевидный факт, что архаичный обычай разрезания трупа перед погребением был, как это часто случается, отвергнут и даже предан анафеме более поздними поколениями, является только историческим отражением намного более глубокой психической перемены. Расчленение мертвых практиковали только примитивные народы, у которых не было сознания личности и для которых решающим мотивом был страх перед возвращением призраков. Однако в Египте усиление Эго-сознания и развитие центроверсии особенно заметны; при таких обстоятельствах расчленение несомненно должно было представляться величайшей опасностью, а сохранение формы тела человека при помощи бальзамирования — величайшим благом. Мумифицированный Осирис мог стать законным выразителем этой тенденции, потому что даже в самые ранние времена, когда господствовал матриархальный культ плодородия, он был носителем и представителем культового фаллоса и поэтому, тем, кто «остается».

Самый ранний символ Осириса — джед, а самое первое место поклонения ему — Деду, древний Бусирис в дельте Нила. Толкование столба джед остается загадкой по сей день. Обычно считается, что джед представляет собой ствол дерева с обрубками ветвей, торчащими у вершины в разные стороны. Во всяком случае в культе он был таким же громоздким и тяжелым, как ствол дерева, что можно ясно видеть из изображений возведения джеда во время праздников. Кроме того, миф об Осирисе ясно указывает, что столб джед был стволом дерева. Исида привезла тело Осириса из Библа в Финикии, заключенным в ствол дерева, который царь той местности, муж «Царицы Астарты», использовал в качестве колонны в зале своего дворца. Исида «вырубила сундук из дерева»,[16] а само дерево обернула тонким полотном и умастила маслами, и вплоть до времен Плутарха оно продолжало почитаться в Библе как «дерево Исиды». Мы уже обсуждали культ дерева в Библе и его отношение к Исиде и Осирису в связи с сыном-любовником и Матерью Богиней. Здесь нам хотелось бы лишь обратить внимание на значение древесины для Египта. Религиозные и культурные связи между Египтом и Финикией уходят очень далеко в прошлое.[17]

Деревья и особенно большие деревья, такие как ливанские кедры, составляют значительный контраст с мимолетной жизнью растительности, которая в такой безлесной стране, как Египет приходит и уходит, с сезоном. Они являются тем, что не гибнет, поэтому понятно, почему в древние времена дерево стало символом джед, обозначающим долговечность: ибо дерево является полностью созревшей вещью, которая, тем не менее, не гибнет. Для примитивного египтянина древесина символизировала органическую живую долговечность, в противоположность неорганической мертвой долговечности камня и мимолетной жизни растительности.[18] В ханаанской культурной сфере, центром которой был Библ, ствол дерева в виде столба с обрубленными боковыми ветвями был священным для Великой Матери, «Царицы Астарты»;[19] во всяком случае он относится к широкой категории священных деревьев и столбов.

Другим выразительным моментом является тождественность ствола дерева и деревянного саркофага, самого важного предмета в Египетских обрядах, связанных с умершими.

Мифическое погребение Осириса в древесном гробу его братом Сетом и эпизод в Библе выявляют его сущность одновременно и как бога в форме колонны, и как мумии. Но мумия и гроб являются средствами, предназначенными для того, чтобы сделать труп вечным, а Осирис, независимо от того, выступает ли он как дерево, колонна или мумия, тождественен деревянному культовому фаллосу, который заменил забальзамированный фаллос сезонного Царя.

Египетское верование утверждает, что расчлененные части Осириса были распределены по различным местам поклонения ему, позвоночник был захоронен в Деду; и из-за своей сочлененной структуры колонна джед согласуется с этой концепцией. Колонна состоит из двух частей. Первоначально берущая свое начало от ствола дерева верхняя часть, соответствующая верхушке дерева с ее четырьмя обрубками боковых ветвей, в конце концов стала связываться с головой и шеей Осириса, а нижняя часть, соответствующая стволу, связывалась с позвоночником. Как и множество других египетских фетишей, колонна джед очень ясно демонстрирует, каким образом была очеловечена первоначальная форма. Вначале у нее выросли руки, как на западной стене храма в Абидосе, затем были нарисованы глаза,[20] и наконец установилось равенство между колонной и всей фигурой Осириса.

Нам кажется, что Бадж с предельной ясностью продемонстрировал, каким образом появилась колонна ЭлсеЭ.[21] Сравнивая изображения, он установил, что она была образована комбинацией крестца Осириса, самого нижнего сочленения позвоночного столба, со стволом дерева, посвященного древнему богу Бусириса, на который крестец воздвигался:!!. Обычный символ джед является стилизацией этой комбинации:.

Здесь сочетаются три компонента. Первый — фаллический, так как крестец является «нижней частью позвоночника Осириса, которая считалась хранилищем его потенции». Второй компонент — ранее упоминавшаяся «долговечность». То, что здесь вместо фаллоса используется крестец, костная структура, подчеркивает, как и колонна, характер «вечности». Но этой причине символ джед и фигура дерева с обрубками ветвей могут легко совпадать, как к отношении их формы, так и их содержания.

Но третий и самый важный для нас фактор — «возвышение», то есть, то, что крестец устанавливался на вершине ствола дерева.

Таким образом, «вечный породитель», «возвышающийся» или «поднятый» фаллос, становится головой, что доказывает его характер как «семенного» или духовного символа.[22] Подобно солнечному фаллосу — другому духовному символу «голова» дерева зачинает и порождает при рождении из дерева; но ни вечный породитель, ни порождаемый не символизируют «низший» принцип; напротив, они ставятся в «вертикальное положение», то есть «подняты вверх», как показывает сам ритуал.[23] В связи с тем, что «сублимация»,[24] возвышение и трансформация низшего принципа в высший явилась самым важным компонентом символа джед, его верхняя часть позднее стала отождествляться с головой Осириса.

«Я — Осирис, Владыка живых голов, могучий грудью и сильный спиной, с фаллосом, который достигает самых отдаленных мужчин и женщин… Я стал духом, я прошел судилище, я стал божественным существом, Я пришел и я отомстил за свое собственное тело. Я занял свое место рядом с божественной комнатой рождения Осириса, и я уничтожил болезнь и страдания, что были там». [Книга Мертвых, Гл.69.)

Это воссоединение головы и тела с целью образования полноценной фигуры и аннулирования расчленения является одной из основных особенностей культа Осириса. В Книге Мертвых есть глава, которая озаглавлена «О Том, Как Не Допустить Отрезания Головы Человека в Подземном Мире».[25] Возвращение головы было абсолютно необходимо, чтобы тело Осириса было вновь сложено вместе,[26] и то, что мы знаем о тайном культе Абидоса, подтверждает это. В «воссоздании тела Осириса завершающей сценой являлось возведение позвоночника Осириса и установление сверху на него головы Бога».[27]

Таким образом, колонна джед символизирует воссоединенного, вечного Осириса, который может сказать о себе: «Я сделал себя целым и завершенным».

Такое толкование объединения головы и позвоночника в джед подтверждается также молитвой, которую следовало произносить, когда на шею умершего человека клали золотой джед:

«Встань, О Осирис, у тебя есть позвоночник, О, Неподвижное Сердце, у тебя есть связки шеи и спины, О Неподвижное Сердце, встань на свое

основание».[28]

Таким образом, есть два определяющих лейтмотива, проходящих через веру египтян в будущую жизнь, оба связанные с Осирисом. Первый — это вечное существование, сохранение формы тела, а, следовательно, и личности при погребальных обрядах посредством бальзамирования и охраны мумий в пирамидах; второй — это воскрешение и трансформация.

Фигура Осириса с самого начала связана с принципом восхождения. Его самое раннее изображение показывает его как «Бога, Стоящего на Вершине Лестницы».[29] Он — лестница с земли на небо, и те, кто не могли быть похороненными в Абидосе, старались, по меньшей мере, положить там камень у «лестницы великого Бога».[30] Бадж пишет:

»Эта лестница упоминается в Текстах Пирамид. Первоначально она была построена для Осириса, который поднимался по ней на небо. Она была воздвигнута Гором и Сетом, каждый из них поддерживал одну из ее сторон, когда они помогали Богу взбираться по ней; в гробницах Древних и Средних Империй найдено несколько моделей лестниц».[31]

Осирис, расчлененный бог плодородия, который преодолевает свое расчленение, Повелитель Восхождения и Владыка Небесной лестницы, на космическом уровне мифологии является таким же, как Осирис Бог Луны.

Бриффо собрал массу материала, доказывающего, что первоначально царский сан Осириса имел лунный характер. [32] Эта ассоциация архетипична. При матриархате титул царя плодородия юного любовника всегда связан с луной, которая «четвертуется» и возрождается и таким образом обеспечивает плодородие. Однако важно отметить, насколько значительно фигура Осириса поднимается над этими матриархальными ассоциациями.

Поднимаясь с земли на небо[33] и побеждая смерть и расчленение, Осирис становится примером преображения и воскрешения. В Книге Мертвых умерший, отождествляясь с Осирисом, говорит: «Я воздвиг лестницу к Небесам, как и боги, и я божественное существо, как и они». Его восхождение и воскрешение отражают психическую трансформацию, которая проецируется в миф как объединение низшего, земного Осириса с высшим, или как слияние расчлененного, но воссозданного тела Осириса с высшей «божественной душой» и «духовным телом». Эта самотрансформация, воскрешение и возвышение, которые одновременно являются объединением с «я», описываются как объединение Осириса, Бога Подземного Мира с Богом Солнца, Ра.

Восхождение Осириса представлено в Книге Мертвых [34] как восход Гора-Солнца — обозначающего жизнь — из колонны джед, а сама колонна представлена стоящей между двумя горными пиками восхода и захода солнца. Таким образом, джед является «материальным телом», порождающего Солнце-Душу. С другой стороны, на празднике в Мемфисе поклонялись мумии, имевшей вместо головы джед[35]другими словами, ей поклонялись как целостному телу, которому была возвращена голова.

Деду Бусирис, древнейший храм Осириса, расположен в номе, эмблема которого имела большое значение для развития символизма Осириса. Мы можем проследить развитие основных символов по мере перемещения культа Осириса из Бусириса к Абидосу. Осирис перенял символы старого, господствовавшего до него бога Анзти, первоначального владыки Бусириса, — плеть и скипетр. Наряду с ними символом Анзти было тело в форме столба или фасцы, увенчанные головой с двумя страусиными перьями,[36] и совершенно ясно, что Осирис вполне мог ассимилировать оба символа, фасцы и голову. То же самое произошло, когда религия Осириса ассимилировала символы Абидоса. Здесь также старые символы вместе с местным культом «Первого среди Западных», то есть бога, мертвых, с величайшей легкостью приспосабливались к характеру Осириса.

После укрепления Осириса в Абидосе местная эмблема тоже фасцы, увенчанные чем-то типа головы с двумя страусиными перьями и солнце — была приравнена к символу Анзти и голове Осириса (Рис.28). Древняя модель демонстрирует эту колонну Абидоса, увенчанную головой-реликвией с солнцем и перьями, «стоящей на иероглифе горы».[37]

Связь с солнцем оказывается еще сильнее, если мы обратим внимание, что в нижней части эмблемы Абидоса эту колонну поддерживают с обеих сторон два льва, акеру, символизирующие утреннее и вечернее солнце, вчера и сегодня. На виньетках они расположены но сторонам как восходящего, так и заходящего солнца.[38] Символом Осириса в Абидосе служило — и это упустил Уинлок — заходящее солнце; местному богу, подобно Осирису, поклонялись как «Первому среди западных», то есть как вечернему солнцу и богу мертвых, а позднее Абидос стал считаться местом, где была погребена голова Осириса.

Если мы теперь резюмируем это «синкретическое» развитие, то увидим исключительную значимость символизма. Осирис, голова Осириса и Осирис-солнце составляют одно целое, ибо солнце и голова отражают его духовность. Голова Анзти, голова Абидоса, и голова Осириса представляют собой одно и то же. Но так как Абидос расположен «к западу», то он стал местом, где Осирису поклонялись как вечернему солнцу и богу мертвых и где «покоится голова Осириса».

Однако Осирис — не только заходящее солнце; считается, что эмблема Абидоса символизирует также «Голову Душу» Ра, а его приверженцы изображались с головами Гора, а также как демоны с головами шакалов, что указывало на поклонение как утреннему, так и вечернему солнцу. Осирис имеет две формы: он является Западным Богом Подземного Мира, Повелителем Мертвых, и в равной мере он выступает Вечным, Владыкой Небес. Первоначально он был Правителем Земли и Подземного Мира и царствовал на Западе, в то время как Ра, Владыка Неба, правил на Востоке, но вскоре эти две фигуры слились воедино в двойной структуре Оси-риса, образуя двойную душу:

«Твое материальное тело живет в Деду (и в) Ниф-Уртет, а твоя душа каждый день живет в Небесах «,[39]

Мифологическое утверждение о двойной сущности Осириса, объединение Осириса и Ра, соответствует психологическому утверждению об объединении сердца-души (ба), которое является надличностным центром тела, с божественной душой или бесплотным телом (кху). В этом объединении заключается тайна Осириса:

«Я — божественная душа, я пребываю в двух священных Богах. Вопрос: Кто это? Ответ: Это Осирис. Он отправляется в Деду и находит там душу Ра. Каждый из богов охватывает другого, и в Священных Богах-Близнецах рождаются божественные Души».[40]

Эта же глава содержит другие формулировки этой двойственной сущности:

«Вчера — это Осирис, а Сегодня — это Ра, в день, когда он уничтожит врагов Осириса и коронует своего сына Гора как государя и правителя.

Я знаю бога, который обитает здесь. Кто же это? Это Осирис, или (как говорят другие) Ра его имя, (или) это Фаллос Ра, которым он соединяется с собой».

И опять в «Книге о Вещах, Которые Есть, и о Вещах, Которые Будут» мы читаем:

«Тогда кто же это? Это Осирис; или (как говорят другие) это его мертвое тело, или (как говорят другие) это его грязь. Вещи, которые есть, и вещи, которые будут, — это его мертвое тело; или (как говорят другие) они — вечность и бессмертие. Вечность — это день, а бессмертие — это ночь».

Бог, порождающий себя, изображается в частности как кхепри, скарабей или жук-навозник. В связи с тем, что жук катит перед собой навозный шарик, его почитали как принцип, движущий солнце. Даже еще более важно, что, выполнив свою задачу, он зарывает солнце-шарик в землю и умирает, а следующей весной из этого шарика выползает новый жук, как новое солнце, поднимающееся из-под земли. Таким образом, он является символом «Породившего Самого Себя» и считается «Создателем Богов».[41]

Бадж пишет:

«Он является образом восходящего солнца и его место — в ладье бога Солнца. Он является богом материи, находящейся на грани перехода от инертности к жизни, а также мертвого тела, из которого готово появиться прославленное духовное тело».[42]

Кхепри также символизирует Сердце (аб). Но Осирис, даже хотя его и сравнивают с сердцем-душой, которое оживляет тело и о котором говорится «Мое Сердце, моя Мать», является чем-то сверхличностным. Сердце изображается в форме порождающего самого себя скарабея; это — хранилище сил сознания, которые выступают как Советники на Суде Мертвых, а в мифе о сотворении из Мемфиса оно является основным созидательным органом:[43]

«Это сердце рождает все сущее, и это язык повторяет (выражает) мысль, сформулированную Сердцем… Демиург, который сотворил всех богов и их ка, находится в этом сердце.[44]

Иероглиф, обозначающий слово «мысль», пишется с идеограммой «сердце», что указывает на то, что сердце-душа является духовным принципом. В то же время оно является принципом либидо всей земной жизни; поэтому фаллическая форма Осириса, козел или баран Мендеса (ба), отождествляется с сердцем-душой (ба).

Однако Осирис выступает не только как низший фаллический принцип, но также и как высший солнечный принцип. Он — птица вену, греческий феникс:

«Ты — Великий Феникс, что родился в ветвях дерева у Великого Дома Правителей в Гелиополе».[45]

Самовосстановление и рождение из дерева — «высшее» рождение — совпадают. Осирис, который рождается из дерева, рождается из самого себя именно в смысле восставшего из своего гроба, ибо Осирис, дерево и гроб — это одно и то же (Рис.31). Поэтому рождение из дерева тождественно возрождению: Осирис — это солнце, встающее из дерева,[46] точно так же, как и символ жизни, рождающейся из колонны джед. Эта виньетка иллюстрирует одну из древнейших глав Книги Мертвых, четырнадцатую. Ее вступительные слова резюмируют все существенные моменты таинства Осириса:

‘Я — Вчера, Сегодня и Завтра, и у меня есть сила родиться во второй раз; я — скрытая божественная душа, я сотворил богов».

Проблема смерти первоначально решалась простим приемом рассматривания следующего мира как продолжения этого. Изменение точки зрения, результатом чего явился вместо материалистического Духовный ответ на этот вопрос — изменение, также отраженное в трансформации Осириса — можно ясно увидеть в диалоге между мертвым Осирисом и Атумом, разновидностью бога-творца. Последний говорит:

«Я дал прославление вместо воды и воздуха, и удовлетворение чувств и легкое сердце, вместо хлеба и пива».

И он заканчивает обещанием:

«Ты будешь существовать дольше, чем миллион миллионов лет, эру миллионов. Но я уничтожу все, что создал. Земля снова станет как первозданный океан, как море воды, что было в самом начале. Я же останусь, вместе с Осирисом, после того, как обратно обращусь в землю, которой не знает ни один человек и не видит ни один Бог».[47]

Ответ Атума выходит за рамки следующего мира; это эсхатологический ответ, содержащий в себе обещание вечного существования, даже когда мир вернется к уроборическому состоянию. «Вместе с Осирисом» — это обещание того, что душа будет бессмертным спутником создателя. Тождественность Осириса, человеческой души, и первичной созидательной силы равнозначна тождественности с созидательностью бога. В этом смысле мы можем понимать также таинственное высказывание мертвого человека, когда он описывает свое превращение в Осириса как посвящение в таинство метемпсихоза:

«Я вошел как человек, ничего не понимающий, и я выйду в форме сильного духа, и я буду смотреть на свою форму, которая вечно будет формой мужчин и женщин».[48]

Существует множество ошибочных теорий, пытающихся доказать, что символическое содержание этого отрывка выражает последующее одухотворение. Но что достаточно характерно, он совершенно не связан с последующей главой; он взят из в высшей степени серьезного текста, резюмирующего сущность Книги Мертвых в одной единственной главе, более короткий вариант которой приписывается времени Первой Династии.[49]

Таким образом, имеющий двойную душу Осирис является светилом Верхнего и Нижнего Миров, объединителем самого себя, сохраняющим и вместе с тем изменяющим свою форму, победителем смерти, породившим самого себя, хранителем тайны воскрешения и возрождения, посредством которых низшая сила трансформируется в высшую.

Фараон также, в подражание Осирису, после своей смерти превращался в дух, обитающий на небе;[50] он проходит «Осирисофикацию», состоящую в объединении частей его души, и первым необходимым для этого условием является сохранение мумии и ее магическое оживление. Вся цель ритуала, описанного в Книге Мертвых, состоит в том, чтобы сделать земное тело бессмертным, объединяя его части и предохраняя его от расчленения.

Сохранение тела посредством бальзамирования, его очищение, а также очищение ка, призрака-души, принадлежащего телу — все это — подготовительные мероприятия, они ведут к великому таинству Осириса, то есть к зарождению[51] духовного тела из мумифицированного трупа[52]

Сердце-душа (ба), сокол с человеческой головой, являющееся жизненным принципом тела и мумии, связано с бестелесной душой (к.тг/),[53] которая является жизненным принципом духовного тела (саху). В то время как кху бессмертна, ее спутник, сердце-душа, может быть по его желанию материальным или нематериальным. Ба, кху и кхепри (сердце) являются скоординированными.

Естественно, эти частичные души или части души представляют собой мифологические проекции и не могут быть определены более точно. Решающая задача состоит в их трансформации и объединении, результатом которых является образование бессмертного двойного существа, Осириса-Pa; это «великое свершение» осуществляет Осирис и после него выполняет Фараон.

Душа ка играет особенно важную роль в этом процессе. Нам исключительно трудно понять, что подразумевается под ка, так как душа ка не соответствует ни одному понятию в современном сознании и является архетипической сущностью. Египтяне представляли ее как двойника человека, как его дух или ангела-хранителя, как его имя и как то, что питает его; она была вечно юной, по этой причине «умереть» означало то же самое, что «alter vivre avec son ka [54]

Море обобщает ее значение следующими словами:

Тот же автор пишет:[55]

‘Эта ка является отцом и существом, которое побуждает человека жить, Руководит интеллектом и моральными силами, дарит духовную и физическую жизнь».[56]

Она связана с кау, «питанием» и потому является элементарным либидо и символом жизни:

«Из этой основной коллективной ка, изначальной субстанции, обитающей в небесах, боги отделяют индивидуальную ка для царя».

Когда ка и тело очистились и объединились, царь — как Осирис до него и каждый человек после него -~ становится «завершенным существом , которое достигает совершенства» .

Таким образом , душа ка является архетипическим прообразом того, что мы знаем сегодня как «я»; в ее объединении с другими частями души и в осуществляемой таким образом трансформации личности мы имеем первый исторический пример — в мифологической проекции — психического процесса, который называем «индивидуализацией» или «интеграцией личности».

Посредством этого объединения частей души царь становится ба, сердцем-душой, которое обитает с богами и обладает дыханием жизни; теперь он аккга, совершенное духовное существо:

«Царь возрождается в сиянии восточного небосклона акхет и он, который рождается на востоке, становится дю; (великолепным, сияющим)» [57]

Архетипическое родство между светом, солнцем, духом и душой, которые относятся к Осирису и его трансформации, редко выражалось более ясно.

Рассмотрение на этом символическом и мифологическом фоне фактические содержание ритуала гораздо легче раскроет перед нами его значение

Наши познания о ритуале Осириса взяты из трех источников: праздников Осириса, особенно праздника «Поднятия Почтенного Джеда» в День Нового Года и Деду Бусирис; церемоний коронации и праздника Фараонов Сед, целью которого являлось возобновление и укрепление царской власти.

Мы не раз указывали на значение Осириса для плодородия и на его связь с Великой Матерью. Однако эта стадия уже прошла ко времени, когда в Деду торжественно отмечался ритуал Осириса в праздник Нового года; следы старого сезонного царского правления все еще оставались, но доминирующей чертой была идея «продолжительности», давшая имя колонне Эжеб, а также городу.

Вслед за утратой своего лунного характера Осирис стал олицетворять весь год, о чем свидетельствует изображение 35 огней, сопровождавших плавание вниз по Нилу тридцати четырех маленьких папирусных лодок в День Всей Души, двадцать второго . Деревянная статуя Осириса, погребенная в предыдущем году, теперь выкапывалась и заменялась новой, а старую укладывали на ветви сикаморы[59] как символ воскрешения года и рождения солнца из дерева. Возведение джеда, являющееся основным моментом празднеств, символизирует «оживление Осириса», то есть возвращение к жизни мертвого, а не воскрешение юного бога растительности.[60] Календарь праздников Дендера гласит:

«В том же, что касается последнего дня четвертого месяца Акхет, то в этот день, день погребения Осириса в районе Б,х в усыпальнице под деревьями Исд, в Бусирисе возводится джед; ибо к этот день божественное тело Осириса пришло к нему после, того, как он был закутан».[61]

Новый год отмечался на следующий день после возведения столба и воскрешения: это был день празднования годовщины Гора Эдфу, и именно в этот день египетский царь вступал на трон, и отмечался праздник Сед, служащий для периодической пролонгации египетской царской власти. В этих церемониях все еще просматриваются первоначальное погребение старого Царя Года после его смерти и возведение на. престол нового; поднятие джеда соответствует бальзамированию фаллоса и ежегодному убийству царя в старом ритуале плодородия, что видно из связи между поднятием джеда и возведением на престол нового царя. В празднике урожая царь Гор также серпом срезает пучок колосьев, символизирующих дух старой растительности.

Однако связь между восхождением на трон царя Гора и одновременным воскрешением Осириса открывает кое-что еще, что означает нечто большее, чем просто вытеснение старого новым. В мифе об Осирисе следы первоначального конфликта между старым и новым царем, такого явного в обрядах плодородия, полностью перекрываются новым психическим образованием, в котором сын положительно относится к отцу.

Мы видели, как первоначально матриархальную фигуру Исиды и относящиеся к ней обряды сменило правление царей Гора под патриархальной защитой Осириса, о котором говорится, что «он оставляет сына на месте его отца». В этом ему помогает Исида: она затевает разбирательство относительно законности рождения своего сына и его права на трон и добивается того, что боги признают происхождение Гора по отцу, основу патриархата.

Вытеснение матриархальной эпохи патриархальной является архетипическим процессом; то есть это универсальное и неизбежное явление в истории человечества. Мы интерпретируем его в этом смысле, не принимая во внимание возможное и даже вероятное ниспровержение додинастического матриархального Египта патриархальными племенами, вследствие преданности Гору, и не обсуждая возможное объединение более позднего культа солнца Гора с более ранним культом луны Осириса.

Упадок этой матриархальной «единоутробной системы» изучал Море. Он говорит об «эволюции общества от единоутробной системы, в которой каждая женщина клана считает себя оплодотворенной тотемом, к отцовской системе, в которой подлинным отцом является муж», и с этим развитием он связывает переход от клана к семье и от власти общины к главенству индивида. Мы еще должны будем обсудить роль бога-царя как «Выдающейся Личности», которая, обладая героическим сознанием, сокрушает власть Великой Матери. (См. Приложения.)

Достаточно интересно, что следы этого смещения центра тяжести все еще можно видеть в египетском мифе и ритуале. Древними столицами Верхнего и Нижнего Египта были города, где с незапамятных времен господствовали две Матери-богини «неувядающего величия»: богиня-ястреб Некбет из Некхена в Верхнем Египте и богиня-змея Уатхет из Буто в Нижнем Египте. В мифе об Осирисе город Буто имеет зловещую связь со смертью и расчленением: там скорпион, священное для Исиды создание, убил Гора, и именно там Сет разрубил на куски вновь найденное тело Осириса.

Буто и Некхен — города-близнецы, также известные как Пе-Деп и Нехеб-Некхен. Знаменательно, что на севере и юге города Гора и города матери расположены лицом друг к другу, на противоположных берегах реки.

Следы вековечного конфликта между патриархальным Гором и древними матриархальными правителями все еще можно видеть в ритуале. Например, в церемониальном представлении сражения между Пе и Деп вначале нападению подвергается Гор, но в конце показан его победный инцест со своей матерью, который утверждает его героем.[62] Позднее, во времена исторических Династий, ястреб и змея, символы побежденных женских божеств, встречаются как эмблемы в короне царей Горов, и их имена являются частью царского титула, состоящего из пяти частей.

Эти патриархальные цари, «сыновья Гора» (Рис.27), которые принимают наследие Осириса, неизбежно становятся мстителями за своего отца и противниками дяди по материнской линии, Сета, смертельного врага Осириса. Переходит ли в результате роль «старшего ‘ора» «младшему Гору» — здесь значения не имеет: защита, которую Осирис, предоставляет своему сыну, берет свое начало от их старых сражений с Сетом. В этой битве Гор отрубает яички Сета; раненый глаз Гора заживает, мертвый Осирис возвращается к жизни с помощью этого же самого «ока Гора», и вслед за этим Гор наделяется символами власти: двумя скипетрами, в которые включены яички Сета.[63] Возвращение Осириса, к жизни тождественно его воскрешению и трансформации, которые делают его царем духа, а его сына — царем земли.

Таким образом, восхождение на трон и правление сына опирается на одухотворение отца. Возвращение к жизни мертвого человека, которое символически тождественно возведению колонны джед и возложению прошлогодней скульптуры Осириса на ветви сикаморы, каждый раз предшествует восхождению на трон Гора и празднику Сед.

Всякая интерпретация, которая предполагает, что эти обряды просто вымаливают у мертвых помощь живым, совершенно неадекватны. Тесная связь между ритуалом Осириса, церемониями коронации и праздником Сед делает такую общую интерпретацию невозможной.

Одно из основных явлений тотемизма и всех обрядов инициации состоит в том, что тотем или предок перевоплощается в неофита, находя в нем новое воплощение и в то же время составляя его высшее «я». Этот результат можно проследить, начиная от отношения сын-отец героя Гора и его связи с апофеозом его отца Осириса до христианского воплощения и явления индивидуализации в современном человеке.

Между сыном, который перерождается в героя, его божественным происхождением и возрождением мертвого отца в сыне существует фундаментальная взаимосвязь, которая была сформулирована как: «Я и Отец едины». В Египте такое отношение было мифологически представлено в процессе, на который мы неоднократно обращали внимание: Гор, отомстив за своего отца, становится верховным временным правителем, но в то же время его земная власть основывается на духовной власти, которой обладает Осирис.

Возведение джеда занимает центральное место в восхождении на трон Гора и в празднике Сед: на этом ритуале основана преемственность царей Горов, он архетипически устанавливает правопреемственность сына, который всегда является Гором, и возвеличивание отца, который всегда является Осирисом, выражая универсальный закон. В ходе того, как поколения сменяли друг друга, оставаясь, тем не менее, магически связанными, патриархальный ряд отцов и сыновей был основан на духовном явлении их тождественности, превосходящей их различия. Каждый царь был когда-то Гором и становится Осирисом (Рис.30): каждый Осирис был когда-то Гором. Гор и Осирис едины.

Эту тождественность укрепляет фигура Исиды, которая предстает перед ними обоими как мать, сестра и жена: мать, потому что она рождает Гора и пробуждает мертвого Осириса к новой жизни (Рис.29); жена, потому что она зачинает Гора от Осириса и сыновей Гора от Гора; сестра, потому что — если мы приравняем функцию сестры к роли Афины по отношению к Оресту и Персею — она борется за династические права мертвого Осириса и живого Гора.

Как сын и царь-наследник Гор правит «земным миром» и представляет его фаллическое плодородие. Церемонии коронации показывают, в какой мере он стал постоянным преемником старого царя плодородия. На смену первоначальному жертвоприношению этого царя пришел поединок с его заместителем; теперь сражение со злом выпадает на долю героя и победившего царя. Победа Гора над Сетом, которая играет такую важную роль в ритуале Эдфу, [64] в церемониях коронации и при возведении джед на празднике Сед, является необходимым условием триумфального плодородия бога-царя. Отождествление Гора с фаллическим быком-богом Мином и богом-творцом Птахом, победа бога злаков, отсечение яичек Сета, священное бракосочетание с Хатор в Эдфу и ритуальная пролонгация царской власти на празднике урожая — все это свидетельства характера плодородия.

Теперь достаточно ясно, что царь Гор уже больше не играет роли временного царя плодородия в условиях господства Матери Земли; он стал вечно плодородным патриархом, который постоянно оплодотворяет землю и царствует над ее потомством.

Его функция перестала зависеть от естественной периодичности, священно выраженной в старом обряде плодородия. Но она получила независимость только потому, что нашла поддержку со стороны власти, которая сама не зависела от естественного процесса и его периодичности. Земной царь, как и божественный сын Гор, с которым он отождествляет себя, нуждается в поддержке свыше, и оба «ни находят ее в духовном принципе долговечности, нетленности и бессмертия, символизируемых Осирисом.

При матриархате смерть и воскрешение происходят па одном и том же земном уровне; смерть означает прекращение плодородия, а воскрешение — новое появление живой растительности. Но оба полюса остаются связанными с ритмом природы.

Однако в случае Осириса воскрешение означает реализацию его вечной и бессмертной сущности, превращение в совершенную душу, выход из потока естественных явлений. Естественным следствием этого является восхождение на трон Гора как сына Осириса. Как сын Исиды он был бы не более, чем мимолетным царем растительности, имеющим свои корни в вечной, но бесконечно меняющейся природе Великой Матери Теперь, однако, он соединён с отцом вечным и неизменным духовным отцом, который правит духами. Подобно ему, он живет вечно; он одновременно является отмщающим за него, его наследником и причиной его возвышения. Когда возведение лестницы Осириса на церемониях коронации, возведение джед и возвышение старого царя служат предисловием к коронации Гора, это означает, что его власть основывается уже не на низшей матери, а на высшем отце.

Теперь мы можем понять, почему именно мертвый Осирис зачинает Гора. Это примитивный символический способ выражения духовного зарождения. Это не земное зарождение: отцом является мумия с эрегированным членом или, как предает это другой образ, вечно могущественный скарабей с фаллосом.

Также именно поэтому, когда Осирис восстал из мертвых, у него не было мужского полового члена. Исида заменила недостающий фаллос деревянным, культовым. Евнух является, так сказать, «семенным» евнухом, довольно распространенным символом духовного зарождения, снова и снова встречающимся в тайных религиях и учениях.

Мертвый мужчина, который порождает, является духовным предком. Он — семенной дух, дующий туда, куда пожелает, невидимый как дух ветра. Коллективное бессознательное, выражающееся через психотика нашего времени,[65] египетский магический папирус сходятся во мнении, что местонахождением этого воздушного принципа является солнце. Первопричиной ветра, говорят они, является солнечный фаллос. Но солнце — это сочетание Pa-Гора и Осириса.

Проблема творения и связанная с ней проблема духа нашли свою определяющую символическую формулировку в мифе об Осирисе: «Я и Отец едины» — психологически говоря, Осирис и Гор являются частями одной личности.

Отец без фаллоса или, если боле точно, с духовным фаллосом, имеет своей неотъемлемой частью хтоническо-фаллического сына: каждый зависит от созидательных сил другого, но Гop обращается к миру и является временным правителем, тогда как Осирис, стоявшая за ним духовная сила, правит духами. Вместе отец и сын являются Богом этого и следующего мира. Их отношение друг к другу аналогично отношениям между Эго и «я» в психологии.

Символизм, сосредоточенный вокруг фигуры Осириса, охватывает как самые примитивные уровни человеческой психологии, так и ее высшие области; его начало лежит в доисторических погребальных обрядах, а в конечном итоге он заканчивается проекциями процесса, известного сегодня как интеграция. Если мы коротко рассмотрим различные пласты символизма, который иллюстрирует трансформацию человеческой личности и растущее осознание человеком этого процесса, то увидим, как отчетливо с самого начала пыталась утвердиться в человечестве тенденция к центроверсии.

Самый примитивный пласт — воссоединение разобщенных частей, попытка сохранить и сделать долговечным, но также и «возвысить». Это выражается в поднятии тела Осириса на дереве.), в символе рождения из дерева, выкапывании погребенной статуи, помещении крестца на дерево в символе джед и, прежде всего, в возведении колонны джед. Мистики возведения и подъема тесно связана с таинством целостности и интеграции. Воссоединение; разобщенных частей, мумификация и сохранение тела составляют здесь основу, но очень скоро этот примитивный ритуал переходит к символизм)’ нисхождения и трансформации.

Таким образом, объединение тела и головы становится объединением верхнего и нижнего Осириса и наконец объединением Осириса и Ра. Но это эквивалентно самотрансформации, ибо Осирис объединяется со своей душой Ра, образуя совершенное существо. Все это является архетипическим, когда разворачивается среди богов, но как только роль Осириса принимает на себя египетский царь, который в виде Гора объединяется с Осирисом, процесс становится очеловеченным. Как только царь включается в божественную драму, мифологические процессы начинают обнаруживать свое психологическое значение. В конце концов этот процесс приобретает форму психического объединения и психической трансформации, посредством которых интегрируются разрозненные части души, а земной Гopa-Эго аспект личности соединяется с духовным, божественным »я» Результатом обоих процессов — объединения и трансформации на все более высоких уровнях — является победа над смертью, которая всегда была высшей целью даже в психологии человека примитивной культуры.

Патриархальные взаимоотношения между отцом и сыном вытеснили некогда господствующую фигуру матери, Исиды, в религиозной, психологической, социальной и политических сферах. Следы первоначального матриархального правления все же оставались, но в исторические времена их уже заслонял собой отец-царь. Инвеститура и восхождение на трон сына основываются на воскрешении Осириса и поражении его врагов. Борьба Гора с принципом зла Сетом — является, в некотором смысле, прототипом «Священной войны бога», которую должен продолжать каждый из его сыновей.

Здесь круг замыкается, и мы возвращаемся к мифу о герое и сражению с драконом. Только теперь мы должны читать миф об Осирисе, включая в качестве героя и Гора, как часть Осириса.

Мы видели, что определенные элементы мифа о герое по существу составляют единое целое. Герой — это Эго-герой; то есть он представляет борьбу сознания и Эго против бессознательного. Маскулинизация и укрепление Эго, которые проявляются в воинских свершениях героя, позволяют ему преодолеть страх перед драконом и придают ему отвагу, необходимую для встречи лицом к лицу с Ужасной Матерью — Исидой — и ее приспешником Сетом. Герой представляет собой высшего человека, «фаллос в состоянии эрекции», потенцию которого выражают символы головы, глаза и солнца. Его борьба является свидетельством его родства с «небом» и его божественного отцовства, она обуславливает двойственные отношения: с одной стороны, он нуждается в поддержке неба в борьбе с драконом, а, с другой стороны, он должен сражаться с ним, чтобы доказать, что достоин такой поддержки. Как возродившийся в ходе борьбы, он ритуально тождественен отцу-богу и является его воплощением. Возрожденный сын — это ребенок божественного отца, отец самому себе, и, порождая возрождение отца в самом себе, он также становится отцом своего отца.

Таким образом, все существенные элементы мифа о герое можно найти в мифе о Горе и Осирисе. Есть только одна особенность, и она касается патриархальной победы над Ужасной Матерью. Миф содержит только следы ужасной Исиды,[66] но то, что Гор обезглавливает ее и совершает инцест с ней в празднествах Мемфиса, является ясным доказательством того, что она была побеждена.[67] Однако в целом ее отрицательную роль берет на себя Сет,[68] а Исида становится «доброй матерью».[69]

Таким образом, миф о герое развивается в миф о самотрансформации, миф о божественном происхождении человека, что заложено в нем с самого начала, но может быть реализовано только через героическое объединение Эго (Гора) с «я» (Осирисом). Это объединение имеет свое первое выражение в мифологическом Горе, а затем в египетских царях, последовавших за ним (Рис.30). За ними последовали отдельные египтяне — хотя в их случае отождествление с царем являлось делом только примитивной магии — и наконец, в ходе дальнейшего духовного развития то, что человек имеет бессмертную душу, стало неотъемлемым достоянием каждого человека.

Повсюду влияние мифа об Осирисе было огромным. Его отпечатки можно видеть в классических мистериях, [70] в гностицизме, христианстве, алхимии, мистицизме и даже в наше время.

Есть свидетельства существования в некоторых классических тайных религиях обрядов инициации, целью которых было создание высшей мужественности, трансформация инициируемого в высшего человека и тем самым превращение его в подобного или тождественного богу. Например, solificatio о таинств Исиды подчеркивает отождествление с богом солнца, в то время как в некоторых других целью является достижение дружеских отношений с богом посредством participation mystique. Пути могут быть разными, но, независимо от того, охватывает ли участника обряда экстаз и он становится entheos (богов) или он ритуально возрождается, или принимает liora в свое собственное тело вследствие общности с ним — целью всегда является высший человек, достижение его духовной, божественной части. Как сформулировали это гностики более позднего времени, инициируемый становится ennoos тем, кто владеет мировым разумом, или тем, кем владеет мировой разум, pneumatikos (Дух) [71]

Общая черта этих таинств — кастрация, очевидно символизирующая подавление низшей мужественности в интересах высшей. Например, когда это происходит в результате того, что участник обряда отождествляет себя с Аттисом, или когда мы видим в мистериях Адониса, что ложе, на котором возлежит Адонис, усыпано латуком,[72] пищей мертвых и растением евнухов, которое «выбивает порождающие силы», и что в эленсинских мистериях ту же роль играет болиголов — это означает только то, что жертвоприношение низшей мужественности является предварительным условием духовности.

Все эти аскетические тенденции управляются уроборосом и принципом Великой Матери и образуют часть мистицизма страдающего сына. Их конечной целью является мистический уроборический инцест, который скрывается за кастрацией. С точки прения стадийного развития эти тайные культы либо еще не достигли стадии борьбы героя, либо зафиксировались на этом уровне.

Цель этой борьбы состоит в том, чтобы объединить (фаллически-хтоническую мужественность с духовно-божественной, и созидательное объединение с анимой в ieros gamos симптоматично этому. Но так как в тайных религиях сражение с драконом понимается только как борьба с драконом матери, представляющим бессознательный хтонический аспект, то неизбежным результатом является отождествление с духовным отцом, если тайные религии вообще достигают стадии борьбы с драконом. Поражение в борьбе с отцом-драконом, подавляющей силой духа, ведет к патриархальной кастрации, напыщенности, потере тела в экстазе возвышения и таким образом к отвергающему мир мистицизму. Это явление особенно заметно в гностицизме и гностическом христианстве Проникновение иранских и манихейских влияний усиливает воинственный компонент героя, но, в связи с тем. что в глубине души он, тем не менее, гностик, он остается враждебным к миру, телу, материальности и женщине. Хотя в гностицизме существуют определенные элементы, которые стремятся к синтезу противоположностей, последние в конечном итоге всегда рассыпаются; божественная сторона человека торжествует победу, а земная приносится в жертву

За экстатическим вдохновением патриархальной кастрации таится угроза — и очарование — уроборического инцеста. Уроборос и Великая Мать возобновляют свое действие Это объясняет, почему мистерии почти всегда являются таинствами возрождения. Но здесь нет активного самовозрождения как в мифе о герое: здесь возрождение пассивно переживается уже мертвым человеком. В фригийских мистериях, например, члены мертвого человека снова складываются вместе. Пробуждение мертвого, как таинство возрождения[75] повсеместно является очень характерной чертой религий, но важно отметить, инициируется ли оно материнским божеством, священником, который представляет «я», или Эго. Ситуация, какой мы ее находим в мифе, и ритуал таковы, что одновременно с переживанием Эго своей смерти, возрождающее к жизни «я» появляется в образе бога.

Миф о герое завершается только когда Эго отождествляет себя с этим «я», другими словами, когда оно осознает, что поддержка неба в момент смерти означает ничто иное, как быть порожденным богом и возродиться заново. Только в этой парадоксальной ситуации, когда личность воспринимает смерть одновременно как акт самовоспроизведения, человек, состоящий из двух частей, возродится как целостный.

Соответственно, в тибетской Книге Мертвых мертвые и умирающие призываются к познанию этого репродуктивного акта через видение. Точно также широко распространенная форма мистерии, в которой участник обряда возвращает к жизни бога, является ранней мифологической формой самопорождения. Там же, где, с другой стороны, участвующий в обряде подвергается символической смерти, а возвращающий жизнь бог представлен жрецом, сходство между отцом и сыном не может быть осознано полностью. Уже в эллинских мистериях мы можем видеть, как символическое содержание, которое ранее выражалось в ритуальном представлении мифологических событий, постепенно обращается внутрь, превращаясь сначала в священные переживания неофита и в конце концов в процессы в индивидуализированной психике.

Это прогрессирующее обращение внутрь является признаком индивидуализации и усиления человеческого сознания, и этот же самый принцип, который сперва способствовал росту личности, продолжает управлять следующей фазой ее развития (Часть II).

Однако, с точки зрения истории, христианство, испытавшее влияние гностиков, никогда не следовало по синтезирующему пути развития, включающий стадию борьбы героя. Этим путем шли алхимия, каббала и прежде всего хасидизм.

В алхимии, откуда и заимствован термин «уроборос», мы обнаруживаем все архетипические стадии и их символизм до самой последней детали, включая даже символ Осириса как основной символ тайной субстанции, так что весь процесс алхимического превращения и сублимации можно интерпретировать как трансформацию Осириса.[76]

Таким образом, архетипические стадии развития сознания имеют своим венчающим символом преображение Осириса, архаичную, Мифологическую форму явления, которому суждено было появиться вновь тысячи лет спустя в качестве процесса индивидуации в современном человеке. Но теперь приходит новое развитие. Как будто бы в психике свершилась революция Коперника. Сознание обращается внутрь и начинает осознавать самость, вокруг которой в бесконечном парадоксе тождественности и нетождественности вращается Эго. В этой точке начинается психологический процесс ассимиляции бессознательного нашим современным сознанием, и следующее за этим смещение центра тяжести от Эго к самости отмечает последнюю стадию в эволюции человеческого сознания.

[1] Заклинания 834 и далее в Sethe, Peramidentexte.

[2] Kees, Aegypten, p.29.

[3] Стела Меттерниха, в Roeder, Urkunden, p.90.

[4] Budge, Book of the Dead, intro., p. cllOO].

[5] Erman, Religion, pp.362 f.

[6] Blac.kman, in Hooke, Myth and Ritual, p.30.

[7] См. выше, c.l 10.

[8] В связи с табу, окружающими свинью, роль, которую она играла в Египте, в высшей степени неясна. То, что не было обнаружено никаких ранних изображений свиней, топчущих зерно, вовсе не доказывает, что первоначально .эту операцию выполняли овцы, а свиньи появились в этой роли только в Новом Царстве. Всегда остается вероятность того, что свиньи изображались лишь в Новом Царстве из-за того, что до этого табу было слишком строгим. Отождествление дикого кабана с врагом и убийцей юного бога, который, как Аттис, Адонис, Таммуз и Осирис, был богом зерновых, кажется указывает на то, что свинья играла отрицательную роль в ритуале. Верно, что в ранних церемониях коронации роль врага возлагалась на быков и ослов (Блэкман, указ, соч., с. 30), но в Книге Мертвых Сет все еще появляется и как вепрь, и как бык.

[9] Budge, Book of the Dead, Intro., pp.xix and cxx.

[10] The Golden Bough (abridged edn., 1951), pp.438 ff.

[11] Van der Leeuw, Religion in Essence and Manifestation.

[12] «Из молитв несправедливо преследуемого» в Erman, The Literature of the Ancient Egyptians, p.304.

[13] Budge, op.cit., figs, to Chs.28 and 149.

[14] Sakkara pyramids; cf. Budge, intro., p.cxx.

[15] Там же, Гл. 43.

[16] Frazer, op.cit., p.423.

[17] Если окажется верным маловероятное предположение о том, что Осирис первоначально был шумерским богом Лзаром и попал в Египет через Месопотамию (см. Winlock, Basreliefs from thr Temple of Rameses I at Abydos, p.7n), тогда Библ, как находящийся на пересечении культур, становится даже еще более важным. Во времена матриархального культа плодородия Египет, по-видимому, в культурном отношении зависел от Библа, как об этом свидетельствует миф в истории о том, что Исида привезла Осириса в Египет из Библа.

[18] AJeremias, op.cit., lig.125.

[19] Плотницкое дело, как священный процесс, также относится к этому канону. Древесина, подобно молоку и вину, считалась жизненной основой Гора-Осириса (см. Blackman, op.cit., p.30), а кедровое масло, обладающее консервирующими и закрепляющими свойствами, играло важную роль в бальзамировании. [Символизм древесины повторяется в легенде о том, что Иисус был плотником: см. Coomaraswamy, The Bugbear of Literacy. — Прим. перев.\.

[20] Budge, op.cit., fags, to pp.73, 77, 121.

[21] Budge, Guide to the Fourth, etc., Rooms, p.98.

[22] См. выше, с. 264 и далее.

[23] См. выше, рис. 31 и далее.

[24] См. выше, рис. 31, с. 265.

[25] Budge, Book of the Dead, Ch.43.

[26] См. выше, с. 240.

[27] Budge, op.cit., intro. to Ch.43.

[28] Там же, гл.155. Умершему обещают, что он станет совершенным духовным существом, кху, и что в праздник Нового Года он присоединится к сопровождающим Осириса. Это дает нам важный ключ к пониманию значения колонны джед на празднике Нового Года, что будет обсуждаться позднее.

[29] Petrie, The Making of Egypt, Pis. X.LII.

[30] Erman, Religion, p.265.

[31] Op.cit., intro. To Ch.98.

[32] The Mothers, Vol. II, pp.778 f.

[33] Тексты пирамид, заклинания 472, 974 in Erman, Religio, p.219.

[34] Budge, op.cit., pp.55,73,77.

[35] Erman and Ranke, MAegypten, p.318.

[36] Moret, ‘The Nile, p.58.

[37] Winlock, op.cit,., p.21.

[38] Budge, op.cit., figs, on pp.81, 94.

[39] Там же, с.666.

[40] Там же, Гл. 17.

[41] Самовосстанавливающий характер кхепри имеет здесь первостепенное значение. Произошел ли здесь перенос первоначально лунного смысла на солнце, как полагает Бриффо, — в данном контексте значения не имеет.

[42] Op.cit., p.4n.

[43] См. выше, с. 36

[44] Moret, op.cit., p.376; Kees, op.cit., p.11.

[45] Стела Меттерниха, в Roeder, op.cit., p.90. 46 Budge, op.cit., fig. to p.211.

[47] Там же, Гл.175; Kees, op.cit., p.27.

[48] Budge, op.cit., Ch.64.

[49] He имеет значения, датируем ли мы Первую Династию по Петри, 4300 годом до н. э , или по Бристеду, 3400 годом до н. э. В любом случае мы оказываемся в начале исторической эпохи.

[50] Тексты Пирамид, заклинания 370-375, в Sethe, Peramidentexte.

[51] Вопрос, на который сейчас нельзя ответить, состоит в том, не могло ли значение зерна, множество изменений его значения, особенно как символа духовной трансформации в тайных религиях, первоначально быть связано с явлением ферментации и с приготовлением опьяняющих напитков. Ибо Осирис — это не только бог зерна, но также и бог вина; кроме того, праздник Крещения, 6 января, когда отмечается превращение воды в вино при бракосочетании Кана является также празднованием превращения воды в вино, произведенным Осирисом (Gressmann, Tod und Auferstehung des Osiris). Опьяняющие напитки и оргии плодородия всегда ассоциировались друг с другом в древнем мире и до сих пор продолжают объединяться в примитивных обществах. Действительно, превращение зерна в спирт повсюду должно было поражать человечество как один из самых удивительных примеров естественного превращения. Основой спиртного напитка, будь то пшеница, рис, маис, тапиока и т. д., неизменно является плод земли, «Сын Земли», который занимает центральное место в ритуале плодородия. Вследствие своей странной трансформации этот земной продукт приобретает опьяняющий характер духа и становится таинством, посредничающим откровением, мудростью, спасением. Эта вековечная основа таинства продолжает просматриваться не только в дионисийском и христианском символизме вина, но и везде, где имеет место священное опьянение. Было бы удивительно, если бы тайные учения о трансформации, которые процветали в древнем мире вплоть до времени алхимиков, не были бы связаны с этим первичным явлением. Prima materia как мертвое тело, его очищение и восхождение духа, освобождение духа от тела, пресуществление и т. д. — все это процессы отражаются в таинстве опьянения и в то же время иллюстрируют духовную историю Сына Земли, или Зерна, так что эти образы вполне могут быть символическими прототипами духовной трансформации. Такие ассоциации, будучи архетипическими, не ограничиваются западом; например, в Мексике мы находим ту же связь между юным богом зерна и опьянением, представленную здесь божествами пульке.

[52] Budge, op.cit, Chs.83, 94, 154.

[53] Там же, введение, c.xii.

[54] Пирамида Пепи I, в Moret, Mysteres Egyptiens.

[55] Там же, с. 210.

[56] Moret, The Nile, p. 183.

[57] Там же, с. 184.

[58] Frazer, Golden Bough, p.436.

[59] Там же.

[60] Blackman, op.cit., p.21.

[61] Там же, с.21.

[62] Erman and Ranke, op.cit., p.318.

[63] Blackman, op.cit., p.32.

[64] Там же, с.33.

[65] Jung, «The Structure of the Psyche», p.150.

[66] См. выше, с. 93 и далее.

[67] Геродот, Книга II.

[68] См. выше, с. 94.

[69] Женской копией мифа о Горе-Осирисе является миф о Деметре и Коре. Относящийся к этому материал собран в Jung и Kerenyi, Essays on a Science of Mythology.

[70] Reitzenstein, Hellenistixhe Mysterienreligionen, pp.75 f.

[71] Юнг. «О перерождении».

[72] Mereshkovski, The Secret of the West, p.288. Однако в Египте латук был священным для Коптского Мина в связи с его усиливающими половое чувство свойствами (см. Kees, Gotterglan.be, р.349).

[73] См. выше, с. 144 и далее.

[74] См. выше, с. 210.

[75] Rnitznnstein, op.cit., p.252.

[76] Так как алхимия фактически зародилась в Египте, то вполне вероятно, что эзотерические интерпретации мифа об Осирисе могут находится среди основ этого искусства. Осирис выступает одним из символов для обозначения свинца, и его трансмутация в солнечное золото Ра является основной целью «великого дела». Восхождение и сублимация настолько же характерны для Осириса, как и его связь с Ра.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ СТАДИИ В РАЗВИТИИ ЛИЧНОСТИ

А Первоначальное единство
Центроверсия и формирование Эго

Первоначальное единство

Вторая часть этой работы является попыткой оценить в свете аналитической психологии процессы, мифологическую проекцию которых мы описали в первой части. Теперь мы должны продемонстрировать значение мифа для современного западного человека и показать, каким образом он способствовал развитию его личности.

Наряду с кратким описанием стадий психологических развития, обсуждавшихся в первой части, мы представляем здесь кое-какой материал из спекулятивной «метапсихологии», чтобы дополнить и расширить нашу тему. Отрывочность и известные ограничения нашего опыта не должны останавливать нашу попытку критически оценить сложившуюся на данное время ситуацию и выявить единственный объединяющий эволюционный аспект, который поставит наши отдельные открытия на надлежащее им место и определит их истинную ценность. Это всего лишь один из многих возможных и необходимых аспектов аналитической психологии, но мы считаем, что эволюционный аспект архетипических стадий имеет значение не только для теории, но также и для практики психотерапии. Стадиальная психология, которую мы пытались обрисовать, дает больше, чем вклад в психологию индивидуальной личности; ибо психологический подход к культуре, должным образом акцентирующий гуманистическое значение глубинной психологии Юнга, был бы невозможен, если бы аналитическая психология не продвинулась из личностной сферы к коллективной психологии. Прежде, чем подвергать психологической интерпретации стадиальное развитие Эго, обсуждавшееся в Части I, мы должны сделать несколько вводных замечаний относительно концепции Эго, стадий и нашего метода интерпретации.

Фундаментальной для аналитической психологии является теория комплексов, которая придает бессознательному комплексную природу и определяет комплексы как «живые единицы бессознательной психе».[1]

Она также признает комплексную природу Эго, которое как центр сознания образует центральный комплекс в психической системе.

Эта концепция Эго, подкрепляемая психологическими и психопатологическими открытиями, является одной из отличительных черт аналитической психологии:

«Комплекс Эго является как содержанием сознания, так и условием сознания, ибо психический элемент является сознательным для меня настолько, насколько он относится к комплексу Эго. Но поскольку Эго является лишь центром моего поля сознания, оно, будучи просто одним комплексом среди других комплексов, не тождественно всей моей психике».[2]

Мы проследили развитие комплекса Эго в мифологии и таким образом ознакомились с частью истории сознания в мифологической проекции. Эволюционные изменения в отношении между Эго и бессознательным были выражены мифологически в различных архетипических фигурах — уроборосе, Великой Матери, драконе и т.д. — в которых бессознательное предстает перед Эго или которые выкристаллизовывают Эго из бессознательного. Принимая архетипические стадии за эволюционные стадии Эго-сознания, мы интерпретировали мифологические фигуры ребенка, юноши и героя как стадии трансформации самого Эго. Комплекс Эго, центральный комплекс психики, составляет поле действия для событий, описанных в Части I.

Подобно всякому образу в произведении искусства — например, в пьесе или романе — мифологический образ Эго требует двойной интерпретации, то есть интерпретации «структурной», основанной на природе самой фигуры, и того, что мы для краткости можем назвать «генетической» интерпретацией, которая рассматривает образ как выражение и представителя психики, из которой он происходит.

Так, структурная интерпретация образа Фауста должна учитывать характеристики и образ действия, присущие Фаусту в драме Гете, в то время как генетическая интерпретация должна рассматривать Фауста как часть личности Гете, как комплекс в его психике. Две интерпретации дополняют друг друга. Структурная — объективная — интерпретация стремится охватить весь размах структуры, представляемой личностью Фауста, а затем объединить ее с генетической интерпретацией, которая полагает, что фигура Фауста символизирует всю целостность психического состояния Гете, как сознательного так и бессознательного, а также всю историю его развития. То, что сознательный разум поэта использует для творческого процесса посторонний материал, уже существующую историю о Докторе Фаусте, не опровергает внутренних ассоциаций, предполагаемых генетической интерпретацией, ибо выбор и модификация этого материала являются решающими и типичными для психического состояния. Точно так же, как отпечаток предшествующего дня развивается в сновидениях, так и существующий литературный, исторический и иной материал обрабатывается «редактором» в бессознательном, чтобы помочь самовыражению психики, и, после обработки сознанием художника, этот материал в конечном итоге ассимилируется во внутреннее состояние, которое стремится спроецировать себя вовне.

Как в поэзии, так и в мифологии образы требуют одной и той же двойной интерпретации. Однако наше утверждение, что развитие Эго-сознания представлено в мифе, усложняется тем, что в то время как мы принимаем миф буквально и описываем переживания юного любовника, например, «как если бы» он был живой фигурой, мы должны одновременно интерпретировать его как символического представителя определенной стадии Эго в развитии человека.

Эти образы представляют собой архетипические проекции коллективного бессознательного; другими словами, человечество вкладывает в свои мифы нечто неуловимое, значения чего не осознает.

Точно так же, как бессознательное содержимое, такое как сновидения и фантазии, кое-что говорит нам о психическом состоянии видевшего сон, так и мифы проливают свет на человеческую стадию, в которой они зародились, и представляют состояние человеческого бессознательного на этой стадии. Ни в том, ни в другом случае нет никакого сознательного знания о проецируемой ситуации, ни в сознательном уме видящего сон человека, ни в сознании создателя мифа.

Когда мы говорим о стадиях развития сознания, мы имеем ввиду — что без сомнения, было ясно показано в Части I — архетипические стадии, хотя в то же время мы неоднократно подчеркивали их эволюционный и исторический характер. Можно показать, что эти стадии, с их переменными уровнями Эго-сознания, архетипичны, то есть, что они действуют как «неизменное присутствие» в психике современного человека и формируют элементы его психической структуры. Определяющий характер этих стадий раскрывается в исторической последовательности индивидуального развития, но весьма вероятно, что сама психическая структура индивида построена на исторической последовательности человеческого развития в целом. Концепцию стадий можно понимать как в «платоновом», так и в «аристотелевском» смысле; как архетипические стадии структуры психики они представляют собой составляющие психического развития, но они являются также результатом и отпечатком этого развития в ходе всей человеческой истории. Тем не менее, этот парадокс имеет рациональную основу, ибо, хотя архетип является условием и составной частью психического восприятия, человеческое восприятие может стать самовосприятием только в ходе истории. Человек воспринимает мир через архетипы, но архетипы сами представляют собой отпечатки его бессознательного восприятия мира. Модификации сознания, отпечаток которых несут миф о логические стадии, отражают внутренний исторический процесс, который можно связать с доисторической и исторической эпохами. Однако эта взаимосвязь не абсолютна, а лишь относительна.

В отношении ранней истории Египта Флиндерс Петри[3] разработал систему, которую назвал «датирование последовательностью» (сокращенно «д. п.»), то есть последовательности, в рамках которых можно установить «до» и «после», не зная никакой временной взаимосвязи. Например, д. п. 30 идет перед д. п. 77, хотя это не говорит нам, к какому периоду мы должны отнести д. п. 30 или 77, или какой величины промежуток лежит между ними. Точно также и мы вынуждены пользоваться датированием последовательностью, имея дело с архетипическими стадиями. Уроборос идет «перед» стадией Великой Матери, а Великая Мать — «перед» сражением с драконом; но абсолютное временное соотношение невозможно, потому что мы должны учитывать историческую относительность отдельных наций и культур. Так, для греков крито-микенская культура было доисторическим периодом Великой Матери, так как в этой культуре ее культ был господствующим. Греческая мифология является в основном мифологией сражения с драконом, борьбы сознания за независимость, и эта борьба была решающей для духовного значения Греции. Но в то время как в Греции это развитие приходится приблизительно на период между 1500-3000 г.г. до н. э., в Египте соответствующий процесс прошел, вероятно, задолго до 3300 г. до н. э. Это развитие уже завершено в мифе об Осирисе и Горе, а в отношении отождествления царя с Осирисом доказано, что оно существовало еще во времена Первой Династии, но это не значит, что оно не наблюдалось раньше. Из относительности этих стадий и их особенностей в различные периоды в различных культурах следуют два важных заключения. Во-первых, это доказывает их архетипическую структуру. Всеобщность и неизбежность их появления показывает, что существует общая психическая субструктура, одинаковая у всех людей. Во-вторых, это оправдывает наш метод иллюстрации каждой конкретной стадии посредством сбора и сравнения данных, полученных из разных культур и эпох. Например, Фробениус обнаружил, что культ Великой Матери и ритуальное цареубийство играют важную роль в некоторых Африканских племенах.[4] Эти почти современные примеры являются иллюстрацией и живым комментарием вековечных религиозных обычаев, практиковавшихся в Египте, наверное, семь тысяч лет назад. Появляется ли архетипический символизм спонтанно, или он обусловлен древними египетскими влияниями[5] — в том, что касается реальности стадий и их символизма и нашего использования материала из различных сфер культуры, значения не имеет. Где бы ни встречался архетипический символизм, мифологический материал является для нас таким же ценным, как и антропологический. Отсюда и наши неоднократные ссылки на Бахофена, ибо, хотя его историческая оценка мифологии может быть устаревшей, его интерпретация символов в значительной степени подтверждена современной глубинной психологией.

Теперь наша задача заключается в том, чтобы оценить архетипические стадии развития сознания — известные нам из мифологической проекции — чтобы понять их психологическое значение для формирования и развития личности. Мы видели, что самые ранние стадии развития Эго и сознания выражаются в символах уробороса и Великой Матери и проявляются через них, и что эти развития можно распознавать по изменению отношения Эго к этим символам. Психологическая интерпретация этих двух начальных архетипических стадий и их символизма является нашим первым вопросом — то есть, мы должны будем проследить развитие Эго из зародыша и его отношение к бессознательному.

Зародыш Эго в первоначальном уроборическом состоянии

Психологически говоря, уроборос, первоначальная архетипическая стадия, которая является нашей отправной точкой, представляет собой «пограничное» восприятие, будучи индивидуально и коллективно доисторическим в том смысле, что история начинается только с субъекта, который способен воспринимать другими словами, когда уже существуют Эго и сознание. Первоначальная стадия, символизируемая уроборосом, соответствует стадии до-Эго, и точно также, как она предшествует человеческой истории, так и в индивидуальном развитии она относится к стадии самого раннего детства, когда зародыш Эго только начинает свое существование. Но, несмотря на то, что эта стадия может быть пережита только «на границе», ее признаки и символизм оказывают важное влияние на широкие области человеческой коллективной и индивидуальной жизни.

Первоначальное состояние, мифологически представленное как уроборос, соответствует психологической стадии в человеческой предыстории, когда индивид и группа, Эго и бессознательное, человек и мир были так неразрывно связаны друг с другом, что в отношениях между ними господствовал закон participation mystique, бессознательной тождественности.

Основная судьба человека, по крайней мере взрослого современного человека, разворачивается на трех фронтах, которые, хотя и являются взаимосвязанными, тем не менее, четко отделены друг от друга. Мир как внешний мир явлений вне человека, общество как сфера взаимоотношений между людьми и психика как мир внутренних человеческих переживаний — таковы три основных фактора, которые управляют человеческой жизнью, и творческая встреча человека с каждым из них является решающей для развития индивида. Однако на начальной стадии эти сферы еще не обособились друг от друга, ни человек от мира, ни индивид от группы, ни Эго-сознание от бессознательного. Человеческий мир, состоящий из индивидов и группы, также никоим образом не отличается от того, что мы называем внешним миром объектов. Хотя мы знаем первоначальное состояние вещей только как пограничное восприятие, тем не менее, мы все же можем описать совокупность его признаков, потому что теми частями нашей психики, которые не являются частью нашего Эго-сознания, мы продолжаем участвовать в этой архетипической стадии.

Неделимость группы, индивида и внешнего мира встречается всегда, когда психическое содержимое — то есть то, что наше сегодняшнее сознание опознает как психическое и поэтому относит к внутреннему миру — проецируется на мир в целом и воспринимается как бы существующим вне нас. Содержимое этого рода довольно легко распознается как проекция, если оно относится к древним эпохам, незнакомым сферам культуры и другим народом, но чем ближе оно приближается к состоянию бессознательного нашего собственного времени, к нашей собственной культуре и нашей собственной личности, тем сложнее нам оказывается делать это. Анимизм, который наделяет деревья обитающими в них духами, идолов — божественностью, священные места — чудодейственными свойствам или людей — магическими способностями, легко виден насквозь; для нас это очевидный случай «проекции». Мы знаем, что деревья, идолы, священные места и люди являются знакомыми нам объектами внешнего мира на которые древний человек проецировал свое внутреннее психическое содержимое. Распознавая их, мы отказываемся от таких «примитивных проекций и констатируем их как самовнушение или что-то в этом роде, и . таким образом разрушаем слияние, проявляющееся как соучастии человека в объектах внешнего мира.» Но когда дело доходит до восприятия вмешательства Бога мировую историю, или священности родины, символизируемой знаменем или королём, или дьявольских намерений наций за последним железным занавесом, или даже дурного характера тех кто нам не нравится, или хорошего характера тех, кого мы любим; когда дело доходит до т восприятия всего этого как проекции, тогда наше психологическое умение различать тотчас же изменяет нам, не говоря уж о том, что мы оказываемся не в состоянии правильно понять самые очевидные примеры по той причине, что они полностью бессознательны и относятся к предвзятым мнениям,—которые мы принимаем безоговорочно.

Первоначальное слияние человека с миром, с его ландшафтом и фауной, имеет свое наиболее хорошо известное антропологическое выражение в тотемизме, который принимает определенное животное за предка, друга или за некое могущественное и ниспосланное провидением существо. Чувство родства, ощущаемое членом тотема по отношению к тотемному животному и предку и ко всем животным этого вида, доходит до отождествления. Существует достаточно свидетельств того, что такое родство является не просто вопросом веры, а реальной действительностью, то есть психологической реальностью, которые иногда имеют своим результатом телепатическую магию охоты и т.д.[6]

Нет никакого сомнения, что магический взгляд человека примитивной культуры на мир основан на таких отношениях тождественности .

Такое же явление слияния, как то, что первоначально существовало между человеком и миром, наблюдается также между индивидом и группой или, скорее, между человеком как членом группы и коллективом. История учит, что вначале индивид не существовал как независимое существо, что над обособленным Эго властвовала группа, которая не допускала его освобождения. Мы находим такое состояние во всех областях социальной и культурной жизни; повсюду с самого начала наблюдается анонимная коллективность.

Первоначальное групповое единство не подразумевает существования объективной групповой психики вне ее носителей, и нет никакого сомнения, что с самого начала среди членов группы существовали индивидуальные различия, для индивида допускались определенные ограниченные области независимости[7] но остается фактом, что в первоначальном положении дел индивид был в значительной степени поглощен группой. Эта интеграция не обязательно была чем-то мистическим, как можно предположить, исходя из довольно туманного термина participation mystique. Все, что он означает, — это то, что в первоначальной группе сплоченность ее членов следует понимать скорее по аналогии с отношением органа к телу или с отношением части к целому, чем с отношением части к сумме, и что целое пользовалось преобладающим влиянием, так что Эго могло лишь очень медленно освободиться от тирании группы. Это позднее рождение Эго, сознания и индивида является неоспоримым фактом. [8] Открытие коллективной психики и погруженности и нее индивида поначалу привело к переоценке этих явлений, поэтому упоминание Малиновским роли, которую играл индивид даже на ранних стадиях социальной жизни, является важным. Он прав в том, что подчеркивает диалектику между индивидом и группой, но это не уменьшает фундаментального значения открытий, сделанных школой Дюркгейма. То, что Леви-Брюль назвал participation mystique и дологичным мышлением, тождественно тому, что Кассирер в своей критике школы Дюркгейма (Cassirer, An Essay on Man, pp.79 f.) назвал ощущением «общности жизни» и «преобладанием чувства». Дологичное мышление не следует принимать за неспособность мыслить логически. Примитивный человек вполне способен на это, но, в связи с тем, что его взгляд на мир определяется бессознательно, он не ориентирован на логику сознательного мышления. В той мере, в которой современный человек является бессознательным, он также мыслит дологично, вне категорий, предписываемых сознанием, то есть научных взглядов на мир (см. Aldrich, The Primitive Mind and Modern Civilization, p.66).)

Хотя современные исследования показали, что в примитивном обществе индивид вступает в конфликт с группой весьма редко, тем не менее совершенно очевидно, что чем дальше мы продвигаемся вглубь человеческой истории, тем реже встречается индивидуальность и тем менее она развита. В действительности даже сегодня психологический анализ все еще сталкивается с мертвым грузом коллективно бессознательного, с неиндивидуальными факторами в психологии современного человека. Даже только из этих двух фактов должно быть достаточно очевидно, что первоначально человек был частью коллективной психики своей группы и довольствовался лишь очень узким диапазоном личной свободы действия. Все социальные, религиозные и исторические свидетельства указывают на позднее рождение индивида из коллектива и из бессознательного.[9]Коперниковский переворот — приложение глубинную психологию к обсуждаемым здесь проблемам по существу состоит в том, что она исходит от коллективной психики группы как определяющего фактора, а не от индивидуального Эго и сознания.

Кардинальное открытие трансперсональной психологии заключается в том, что коллективная психика, глубочайший пласт бессознательного, является живым базисным потоком, из которого выходит все, что имеет отношение к обособленному, обладающему Эго-сознанием: на нем оно основывается, им подпитывается и без него не может существовать. Групповая психика — которую, как мы увидим позднее, не следует путать с массовой психикой — характеризуется первичным преобладанием бессознательных элементов и компонентов, а также ослаблением индивидуального сознания. Однако, говоря так, мы должны подчеркивать, что на глубоком уровне это не столько вопрос ослабления, растворения или регрессии, а скорее то, что сознание все еще находится в состоянии неопределенности, будучи еще не развитым или развитым только частично. Формулировка Тардеса о том, что «социальное состояние, подобно гипнотическому, является всего лишь формой грез»,[10] представляет собой лаконичное резюме первоначальной групповой ситуации. Но мы не Должны принимать наше современное бодрствующее сознание за единственно возможную отправную точку, а затем, по аналогии с гипнозом, считать participation mystique групповой психики ограничением этого бодрствующего состояния. Верно обратное; сознательное состояние является поздним и редким явлением, и его полное достижение встречается гораздо реже, чем так самонадеянно полагает современный человек, в то время как бессознательное состояние является первоначальным, базисным психическим состоянием, являющимся правилом повсюду.

Групповое единство в участии до сих пор настолько широко превалирует даже в современном человеке, что только благодаря непрестанным сознательным усилиям некоторых гениальных личностей, мы постепенно осознаем те психические факторы, которые как слепо принимавшийся нами бессознательный «культурный образец» управляют жизнью и смертью каждого из нас. Хотя и обладая, вероятно, более высоко развитым сознанием, чем то, чего когда-либо ранее достигал человек, современные индивиды, несмотря на все их сознательные достижения, до сих пор глубоко внедрены в структуру своей группы и ее бессознательных законов.

Слияние индивида с группой можно видеть как в мелочах, так и в вещах значительных. Например, один исследователь описывает состояние одержимости у примитивных людей, то есть захват личности некоторым бессознательным содержимым,[11] которое они считали духами, следующим образом:

«Хотя одержимость часто может быть вызвана произвольно, иногда она возникает непроизвольно. В последнем случае подобные симптомы зачастую распространены среди членов одной и той же семьи».[12]

Эта эмоциональная инфекция обусловлена бессознательным слиянием всех членов семьи друг с другом. Их тождественность является первостепенным фактором, хотя сам термин «инфекция» предполагает состояние обособленности, которое в действительности существует лишь в незначительной степени. Но в той мере, в какой оно действительно существует, как в случае индивидуализированного западного человека, оно относится в основном, по причинам, которые еще требуют обсуждения, только к некоторым различиям структуры сознания. Эмоциональность же группы, с другой стороны, образует слой бессознательной, психической соединительной ткани, которая обычно имеет намного больший энергетический потенциал, чем «индивидуализированное» сознание.

Эмоциональная связь между членами коллектива не имеет никакого отношения к сознательным чувственным взаимоотношениям или к любви. Она вытекает из целого ряда источников, обсудить которые здесь не представляется возможным. Общее происхождение из одного рода, совместная жизнь и, прежде всего, общие переживания создают эмоциональные узы даже сегодня, как нам хорошо известно. Социальные, религиозные, эстетические и другие коллективные впечатления, независимо от их окраски — от племенной охоты за головами до современного массового митинга — активируют бессознательные эмоциональные основы групповой психики. Индивид пока еще не освободился от скрытой эмоциональности, и любое возбуждение одной части группы может сказаться на всей группе, подобно тому, как лихорадка охватывает все части организма. И тогда эмоциональное слияние сметает все еще слабо развитые различия сознательной структуры у входящих в группу индивидов и постоянно восстанавливает первоначальное групповое единство. Этот феномен, принимая форму массовой реколлективизации,[13] до сих пор оказывает огромное влияние на отношение индивида к обществу.

В раннем уроборическом состоянии существует слияние как человека с миром, так и индивида с группой. Основой обоих этих явлений выступает отсутствие разграничения между Эго-сознанием и бессознательным — другими словами, неполное разделение этих двух психических систем.

Когда мы говорим о проецировании или интроецировании психического содержимого, понимая под этим, что оно воспринимается как нечто внешнее, а затем принимается внутрь, мы постулируем четко определенную структуру личности, для которой существуют понятия «снаружи» и «внутри». Однако в действительности психика начинается с очень значительной экстериоризации. Проекция предполагает, что то, что проецируется, то есть активно выносится вовне, ранее находилось внутри как нечто психическое. Но внешнее положение психического содержимого, контрастируя с идеей проекции, подразумевает существование снаружи чего-то первоначально не находившегося внутри личности. Это внешнее положение содержимого является его первоначальным состоянием; это означает, что данное содержимое было признано как относящееся к психике только на более поздней стадии развития сознания. Поэтому только с этой точки зрения экстериоризированное содержимое может быть определено как проецированное. Например, до тех пор, пока Бог экстериоризируется, он действует как «реальный Бог снаружи», хотя затем более позднее сознание может определить его как проекцию образа Бога, которая существует в психике.[14]

Формирование и развитие человеческой личности в значительной степени состоит в «принятии внутрь» — интроекции — этого сделанного внешним содержимого.

Одно из основных явлений, характерных для уроборического существования группы и погружения каждой части в групповую психику — то, что группой управляют доминанты коллективного бессознательного, архетипы и инстинкты. Эмоциональная атмосфера группы определяется именно этим самым содержимым, и, в связи с тем, что заряд его либидо превосходит заряд индивидуального сознания, проявление этого содержимого оказывает сильное воздействие на индивидов и группы даже сегодня.

В связи с погружением индивида в группу, а Эго-сознания в бессознательное мы хотели бы процитировать следующее интересное наблюдение Троттера относительно толпы:

«Индивид реагирует соответствующим образом на импульс, принимаемый им от толпы, а не непосредственно от фактического объекта тревоги. По-видимому, именно таким образом индивид удерживается от парализующего чувства страха, в то время как его непосредственное воздействие может настигнуть индивида как мощный и страшный взрыв паники».[15]

Рейвальд, из книги которого мы взяли этот отрывок, комментирует:

«Пассивность индивида относительно толпы является в некоторой мере условием активности толпы».[16]

Хотя эта телеологическая интерпретация Троттера несколько сомнительна, так как в результате коллективной реакции индивид при паническом бегстве может пострадать или погибнуть, это явление само по себе достаточно важно, чтобы заслуживать внимания. В первоначальном состоянии каждая часть приспосабливается скорее к группе, чем к внешнему миру, и ее ориентация находится в реактивной зависимости от группы. Отношение к внешнему миру в значительной мере обуславливается не непосредственно индивидом, а воображаемым организмом «группы», чьим олицетворением является лидер или ведущее животное, и сознание этого организма функционирует для всех частей группы.[17]

Соучастие, как мы знаем, играет также важную роль в детстве, так как ребенок вовлечен в бессознательное своих родителей.[18]

Таким образом, на онтогенетическом уровне повторяется точно такая же уроборическая ситуация, как описанная нами в отношении коллективного уровня.

В этих обстоятельствах, когда сознание недостаточно обособилось от бессознательного, а Эго от группы, член группы оказывается в одинаковой степени как во власти групповых реакций, так и бессознательных констелляций. То, что он досознателен и доиндивидуален, ведет к тому, что он воспринимает мир и реагирует на него таким образом, который является в большей мере коллективным, чем индивидуальным и в большей мере мифологическим, чем рациональным. Мифологическая апперцепция мира и архетипический, инстинктивный тип реакции соответственно характерны для пробуждающегося человека. Коллектив и члены группы воспринимают мир не объективно, а мифологически, в архетипических образах и символах; и их реакция на него архетипична, инстинктивна и бессознательна, а не индивидуальна и сознательна.

Бессознательные реакции членов группы, находящихся в своей группе, неизменно ведут к укреплению групповой души, коллективного сознания или чего-то в этом роде. Это вполне оправданно, если мы начнем с восприятия части, которая ощущает целое как общность; в действительности мы до сих пор говорим о нации, народе и т.д. именно так. И хотя эта «нация» является результатом укрепления, такое укрепление психологически необходимо и правильно. Ибо как эффективное целое нация является психологически чем-то большим и иным, чем сумма его частей, и всегда воспринимается таким образом каждой частью группы. Чем более бессознательной является вся личность человека, и в чем более зачаточном состоянии находится его Эго, тем больше его восприятие целого будет проецироваться на группу. Зародыш Эго и групповое «я» связаны непосредственно, точно так же и наоборот, индивидуализация, развитие Эго и наконец самовосприятие посредством индивидуализации вызывают уход от этой проекции. Чем в большей мере неиндивидуализированы люди, тем сильнее «я» проецируется на группу и тем сильнее также взаимодействие членов группы между собой. Но по мере того, как группа становится более индивидуализированной, а значение Эго и индивида увеличивается, межличностные взаимоотношения должны становиться более сознательными, а бессознательные соучастия — разрываться. Однако в уроборическом состоянии Эго является все еще зародышевым, а сознание еще не развилось в систему.

Развитие Эго из уробороса

Вначале сознание поднимается, как остров из моря, вместе со всем содержимым, но вскоре вновь погружается в бессознательное. Фактически, никакой непрерывности сознания не существует. Часто считали, что такое состояние свойственно примитивным людям, которые, если не заняты чем-нибудь активно, впадают в сонливость и легко устают от сознательных усилий. Только прогрессирующая систематизация сознания приводит к увеличению его непрерывности, усилению воли и увеличению способности к произвольному действию, которые в современном человеке являются признаками Эго-сознания. Чем сильнее сознание человека, тем больше он может сделать, а чем оно слабее, тем в большей мере вещи «просто случаются». Уроборическое состояние несомненно является «пограничным».

К уроборическому состоянию психики мы легче всего регрессируем в сновидениях. Как и все другие более ранние состояния, оно продолжает существовать в нас и может проявиться в любой момент, например, когда уровень сознания падает, как во время сна или в результате какой-нибудь слабости, болезни или снижения сознания, обусловленного чем-либо иным.

Когда мы снова погружаемся в мир сновидений, Эго и сознание, будучи поздними продуктами человеческого развития, вновь растворяются. В сновидениях мы живем во внутреннем мире, не осознавая этого, ибо все фигуры сновидений являются образами, символами и проекциями внутренних процессов. Точно так же и мир человека примитивной культуры в первую очередь является внутренним миром, который воспринимается как внешний. Это состояние, когда внутреннее и внешнее не отличаются друг от друга. Ощущение единства со Вселенной, способность содержимого менять форму и место в соответствии с законами сходства и символической близости, символический характер мира и символическое значение всех пространственных измерений — верх и низ, лево и право, значение цветов и тому подобное — все это мир сновидений разделяет с периодом рассвета человечества. Здесь, как и там, духовные предметы принимают «материальную» форму, становятся символами и объектами. Свет символизирует просвещение, одежда — личностные качества и так далее. Сновидения можно понять только с точки зрения психологии начального периода, которая, как они свидетельствуют, до сих пор активно проявляется в нас.

Фазу, в которой зародыш Эго находится в бессознательном, как эмбрион в матке, когда Эго еще не появилось как сознательный комплекс и напряжение между системой Эго и бессознательным отсутствует, мы назвали уроборической и плероматической. Уроборической, потому что в ней господствует символ круговой змеи, служащий для выражения тотальной недифференцированности происхождения всего из всего и снова вхождения во все, зависимости от всего и связи со всем; плероматической, потому что зародыш Эго все еще находится в плероме, в «полноте» аморфного Бога и как неродившееся сознание спит в первичном яйце, в блаженстве рая. Более позднее Эго считает это плероматическое состояние первым счастьем человека, ибо на этой стадии не существует никаких страданий; страдания приходят в мир только с появлением Эго и его ощущений.

В связи со слабостью либидо пробуждающееся Эго в этой фазе раннего детства легко устает, и поэтому зародыш Эго все еще остается пассивным, не проявляет никакой собственной реальной активности, так как это предполагает, что Эго имеет в своем распоряжении определенное количество либидо, например, силу воли. Таким образом, вначале сознание является главным образом рецептивным, но даже эта рецептивность оказывается изнуряющей и приводит к потере сознания в результате усталости.

Тенденция Эго вновь растворяться в бессознательном была названа нами «уроборическим инцестом». Этот регресс — на стадии, когда само Эго является слабым и не осознает себя — приятен, как показывает положительный характер символов уроборической фазы, типичными примерами которой являются периоды младенчества и сна. «Приятное» в этом контексте означает угасание зарождающегося мира Эго, сознания и всех его напряженное/гей. Однако Эго и сознание предполагают напряженность между сознанием и бессознательным; и без проистекающего из этого энергетического потенциала сознание не может существовать.

Во время этой ранней фазы все ощущения Эго по отношению к бессознательному одновременно приятны и болезненны. Типичным примером этого является уроборический инцест. Даже саморастворение оказывается приятным ощущением, ибо, в то время как растворяемое — Эго — слабо, растворитель — для которого растворение приятно — силен. Бессознательное отождествление с более сильным растворителем, уроборической матерью, приносит удовольствие, которое в последующей, извращенной его форме, необходимо называть мазохистским. Растворяющий садизм уробороса и мазохизм растворяющегося зародыша Эго соединяются в амбивалентном ощущении удовольствия-боли. Субъект этого ощущения является бесформенным, потому что это — бессознательное психическое единство уробороса и зародыша Эго. Эту «смерть в экстазе» символизирует плерома, «полнота», пограничное ощущение для Эго, для которого не имеет значения, как интерпретируется эта полнота — то есть, коллективное бессознательное — как блаженство рая, мир Идей Платона или как всепронизывающая пустота.

Стадия уроборического инцеста представляет собой самую низшую и самую раннюю фазу в истории развития Эго. Регресс к этому уровню и фиксация на нем занимают важное место в жизни среднего индивида, играют определенно отрицательную роль в жизни невротика и несомненно положительную роль в жизни творческого человека. Будет ли уроборический инцест регрессивным и деструктивным или прогрессивным и созидательным — зависит от силы сознания и от фазы развития, достигнутой Эго. Мир уробороса является миром начала и обновления, из которого, как день из ночи, вечно возрождаются жизнь и Эго, и поэтому уроборос имеет созидательное значение. Поэтому символ уробороса является ключевым для многих мифов о сотворении: ибо в то время как уроборический инцест является символом смерти, материнский уроборос является символом возрождения, места рождения Эго и рассвета сознания, прихода света.

Рейвальд в своей книге обращает внимание на важный отрывок из Леонардо да Винчи:

«Теперь вы видите, что надежда и желание вернуться к первичному состоянию хаоса подобны стремлению мотылька к свету, и что каждый человек, который с неизменным нетерпением и радостью ожидает каждой новой весны, каждого нового лета, каждого нового месяца и нового года считая, что то, чего он страстно желает, постоянно запаздывает не представляет, что стремится он к своему собственному разрушению. Но это желание является подлинной квинтэссенцией, духом элементов, которые, обнаружив себя заточенными вместе с душой, вечно стремятся выйти из человеческого тела и вернуться к создателю. И вы должны знать, что это стремление И есть — квинтэссенция, неотделимая от природы, и что человек есть подобие мира [19]»

Как и следует из термина «уроборический инцест», это стремление к смерти является символическим выражением тенденции Эго и сознания к саморазрушению, тенденции, имеющей глубокий эротический характер. В Части 1 мы видели, каким образом этот инцест отражает активность материнского уробороса, архетипа Великой Матери, матери жизни и смерти, фигура которой надличностна и не может быть сведена к личностной матери. Архетипический образ уроборического инцеста действует вечно, и его влияния простираются от Леонардо и Гете вплоть до настоящего времени, где они нашли современное выражение в поэме Д.Г.Лоуренса:

… плыви, маленькая душа, плыви, в долгий путь, к величайшей цели.

Ни прямо, ни по кривой, ни вперед, ни назад,

в центр абсолютного забытья,

где тени становятся глубже, тени сгущаются,

словно таинственные изгибы

зияющей пропасти чрева.

Плыви, плыви по течению, моя душа,

к совершенной чистоте и тьме забытья.

Перед последним порогом

пурпурная мантия памяти этого тела

соскользнет и исчезнет во чреве, во мраке причудливой тени.

И, с последним крутым поворотом, нерушимая темная грань,

что хранит переживания духа, растает.

Весла растают, растают,

и, словно жемчужина, лодка исчезнет,

и душа, окрепнув в последних ошибках,

сама превращается в цель — центр

полноты забытья, совершенства покоя,

безмолвного мрака недремлющей ночи.

О покой, о, прекрасное чудо покоя, чудесное превращение души моей в плазму покоя.

О, чудо последнего, последнего п