info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

«МОРЕ И ПЕСОК —ШКОЛА СВОБОДЫ»

«ШКОЛА, О КОТОРОЙ НЕ ГОВО­РЯТ»

Попытайтесь вообразить себе детей ввозрасте от пяти до двенадцати лет, разъезжающих на трехколесном велосипеде пошкольному залу, рисующих на стенах все, что захотят и как за­хотят, делающихвсе, что им вздумается и когда вздумается, непринужденно общающихся со своимипедагогами с использовани­ем любых выражений, включая непечатные, и диктующихшколе учебную программу, методы преподавания и направление обуче­ния по своемуусмотрению. И все это происходит в государ­ственной школе в городеСиэтле! Вы думаете, что здесь преуве­личение, что такого не может быть? Нет,это происходит в наше время в старом консервативном районе Сьюард-Парк, на сред­ства,выделяемые Сиэтлским учебным округом.

Альтернативная начальная школа — такое название носит экс­периментальныйпроект, курируемый учебным округом. Он был начат в ноябре 1970 года, и егоисходным положением является утверждение, что обычные начальные школы слишкомстесняют свободу детей. Считается, что познавательный процесс у детей в школедолжен протекать в более естественной среде, а мотивация для познания должнаисходить от самого ребенка. Предполагается также, что ребенок любого возрастаспособен самостоятельно принимать решения и ему не следует в этом мешать.

Это рай для детей. Здесь нет ни формального расписания, нивозрастных перегородок, ни деления по классам, ни общей про­граммы. Фактически,если ребенок не захочет выучить азбуку, никто не будет принуждать его этосделать.

В то время, когда мы находились в школе, формальной учеб­нойработы не велось. Дети слонялись без видимой цели по трем классным комнатам,где не было преподавателей. Судя по всему, ни в одном из классов занятий небыло. На первом этаже сосед­него здания мы встретились с мистером Бернстайном,директором школы, и попросили некоторых разъяснений. Он подчеркнул, что здесьмы имеем дело с «совершенно новой концепцией образова­ния, пионеромкоторой является А.С. Нейл из Спрингхиллской прогрессивной школы на востокеСША». Директор сказал, что непечатные выражения часто использовались длябольшей убеди­тельности, когда он учился в колледже, и он не считает, что онимогут принести какой-нибудь вред во вверенной ему Альтерна­тивной школе.»С детьми надо разговаривать на понятном им языке», — заметил он.

Мы спорили, каким образом дети, окончившие шестой классэтой школы, смогут поступать в обычные учебные заведения, ес­ли здесь нет ниучебных занятий, ни оценок. «Через шесть лет, -ответилБернстайн, — все школы будут, вероятно, такими, как эта, и проблема отпадетсама собой».

Основные элементы философии Нейла:
  1. Взрослые не имеют права требовать повиновения отсвоих детей. Попытки заставить детей подчиняться имеют своей един­ственнойцелью удовлетворить присущую взрослым жажду власти. Непростительно навязыватьродительскую волю сыновьям и доче­рям. Они должны быть свободны. Наилучшейситуацией для се­мьи следует считать полное равенство между родителями и деть­ми.Нельзя требовать от ребенка совершения тех или иных дей­ствий, пока он сам незахочет их выполнять. Учитель должен показать своим ученикам, что он стоитвровень с ними, но не выше их.
  2. Не следует просить детей выполнять какую-либоработу, пока им не исполнится 18 лет. Родители не должны даже требо­вать от нихпомощи по дому или давать им мелкие поручения. Заставляя выполнять подобныепоручения, мы тем самым оскорб­ляем их, превращая в лакеев.
  3. Не следует преподавать детям религию.Единственная при­чина существования религии в обществе заключается в стремле­ниидать исход фальшивому чувству вины по сексуальным про­блемам, которое сама жерелигия и создала. Наши представления о Боге, небесах, преисподней и грехеоснованы на мифах. Буду­щее просвещенное поколение отвергает традиционнуюрелигию.
  4. В соответствии с философией Нейла строгозапрещаются наказания всякого рода. Отец или мать, шлепающие ребенка, на самомделе ненавидят его, и их желание причинить ему боль проистекает изнеудовлетворенного сексуального чувства. В Саммерхилле один ученик разбилсемнадцать окон и не получил даже устного замечания.
  5. Подростков следует воспитывать в том духе, чтобеспоря­дочность в половых связях не является моральной проблемой. ВСаммерхилле добрачная сексуальная жизнь не быласанкциониро­вана лишь потому, что Нейл боялся возбудить негодованиеобщественности. Он и его сотрудники время от времени появлялись обнаженными,чтобы устранить в учениках чувство любопытства к вопросам пола. Онпредсказывал, что подростки завтрашнего дня будут жить более здоровой жизньюблагодаря снятию сексу­альных запретов.
  6. Детей не следует ограждать от порнографическихкниг и других материалов. Нейл указывал, что он готов приобрести са­муюнепристойную литературу для любого из учеников, кто его об этом просит. По егомнению, это может удовлетворить их интерес, не несет ребенку вреда.
  7. Родители не должны требовать, чтобы дети говорилиим «спасибо» и «пожалуйста». Более того, их не следует дажек это­му поощрять.
  8. Вознаграждение ребенка за хорошее поведениеунижает и деморализует его, представляя собой скрытую форму принужде­ния.
  9. Нейл считает, что книги не играют значительнойроли в школе. Обучение должно заключаться преимущественно в работе с глиной,красками, инструментами и в различных видах драма­тического искусства. Познаниесамо по себе имеет некоторую ценность, но оно должно приходить как результатигры.
  10. Даже если ребенок не успевает в школе, родителине дол­жны вмешиваться в этот вопрос, поскольку он является сугубо его личнымделом.
  11. Изложенная вкратце философия Нейла выглядитследую­щим образом: откажитесь от всякой власти над ребенком, дайте ему растибез всякого внешнего вмешательства, не наставляйте его, ничего ему ненавязывайте.

С тех пор у нас было двад­цать пятьлет для того, чтобы оценить результаты этого эксперимента.

Что про­изошло с поколением, которое в наибольшей мереподвергалось этому влиянию? В конце 60-х годов они пришли квыводу, что Бог мертв, что аморальность стала новой моралью, что неуважение инепочти­тельность к старшим являются нормой поведения, что непопуляр­ные законыможно не соблюдать, что насилие является дозволен­ным орудием достиженияперемен (так же как и те скандалы, которые они устраивали в детстве), чтовласть — это зло, что превыше всего удовольствие, что старшим не следуетдоверять, что прилежание и усердие вульгарны и что их страна не стоит нилояльности, ни уважения.

Эта философия не только способствовала студен­ческойреволюции конца 60-х годов, она также нанесла тяжелый удар нашей школьнойсистеме и детям. Пока эта теория была популярной, в школах царила анархия и бесконтрольностьна всех уровнях. Крошечные первоклассники терроризировали своих задерганныхпреподавателей так же систематически, как и неистовые старшеклассники.Некоторые классы настолько просла­вились постоянными нарушениями порядка, чтоучителя попросту боялись преподавать в них.

«ПРИЗНАНИЯ О ПОТЕРЯННОЙ ЮНОСТИ»

«Идея обучения по принципувседозволенности показалась привлекательной моей матери, принадлежащей кбогеме, когда мне было четыре года. В Гринвич-Виллидж она отыскала малень­куючастную школу, владельцы которой разделяли ее взгляды, и была очень счастлива,пристроив меня туда. Знаю, что с ее сто­роны это был акт материнской любви, но,вероятно, это худшее, что она когда-либо для меня сделала. Эта школа — я будуназы­вать ее «Море и песок» — казалась привлекательной в глазах дру­гихтаких же родителей, принадлежащих к высшим слоям средне­го класса, которые стремились дать своим детям вырасти вне то­го постоянногогнета, которому подвергались в свое время они сами.

«Море и песок» была школой, где ученики не зналини забот, ни трудностей. И это была как раз такая школа, какие по правувызывают наибольшие опасения у людей,-призывающих насвер­нуться к первоосновам. Здесь я обрела свободу — свободу не учиться. В школеработали пятнадцать женщин и один мужчина, пре­подававший «точныенауки». Они были вполне достойные люди, некоторые из них старые, другиемолодые и все, как один, пре­данные идее культивировать врожденные творческиеспособности, которые, по их убеждению, были в нас заложены. Огромное вни­маниеуделялось художественному образованию, однако техника нам не преподавалась,поскольку любой вид организации мешает творчеству.

В принципе на различные учебные предметы отводилось оп­ределенноеколичество часов, но мы имели право пропускать лю­бой урок, который был нам непо душе. Фактически весь метод школы строился на том, что нам нельзя былодосаждать, нас нельзя было огорчать или заставлять соревноваться между собой.Ни контрольных работ, ни экзаменов не было. Если мне надое­дало заниматьсяматематикой, меня мирно отпускали в библиоте­ку сочинять рассказы. Историю мыизучали путем воспроизведе­ния самых маловажных ее элементов. В течение одногогода мы толкли кукурузу, строили вигвамы, ели буйволятину и выучили дваиндейских слова. Это была ранняя история Америки. На дру­гой год мы мастерилипричудливые костюмы, лепили горшки из глины и богов из папье-маше. Это былакультура Греции. А еще через год мы все изображали прекрасныхдам и закованных в броню рыцарей, и это означало, что мы изучаемсредневековье. Мы пили апельсиновый сок из оловянных кубков, но так и неузнали, что такое средние века. Они остались для меня некой terra incognita.

Я усвоила, что гунны перед сражением протыкали вены своимлошадям и выпивали кварту крови, но нам никто так и не рас­сказал, кто такиебыли гунны и зачем нам о них вообще нужно знать. А в год Древнего Египта, когдамы все строили пирами­ды, я создала фреску длиной в десять метров, для которойпри­лежно скопировала иероглифы на лист коричневой бумаги. Но я так и неузнала, что они значат. Они были просто прелестны сами по себе.

Мы посвящали массу времени творчеству, потому что нашименторы, неизлечимые оптимисты, говорили нам, что именно в нем заключаетсясчастье. Выучились читать мы только в третьем классе, поскольку считалось, чтослишком раннее чтение тормозит творческую спонтанность. Но одному нас обучиливесьма успеш­но — ненавидеть интеллектуальность и все, что с ней связано. Со­ответственнонас в течение девяти лет заставляли быть творчес­кими личностями. И тем не менее школа «Море и песок» не су­меласделать из нас людей искусства. Чем мы действительно за­нимались, так этопостоянными размышлениями по поводу меж­личностных отношений, и поскольку мыполагали, что все учение сводится к этому, то соответственно были счастливы.Например, в десять лет были практически неграмотны, но зато могли зак­лючить,что Раймонд «самовыражается», когда в середине того, что у нассчиталось уроком английского языка, он начинал от­плясывать на парте.

Мы говорили, что Нина — интроверт, потому что она вечностаралась забиться в дальний угол. Но когда мы покинули стены школы, недавние счастливые дети оказались никому не нужными. У наспоявилось ощущение своей полной никчемности. Что уж говорить о наших родителях?После всех истраченных денег, пос­ле свободы и заботы, которой мы были окруженыв школе, у нас оказалось столько же шансов попасть в старшие классы, сколько уребят из самой бедной школы городских трущоб. И это действительно было так.Куда бы мы ни пытались поступать, мы неизбежно оказывались слабоподготовленными и недостаточ­но развитыми в культурном отношении.

Некоторым из нас реальная жизнь оказалась не по силам.Один из моих школьных друзей покончил с собой два года на­зад, после того какего в двадцать лет исключили за неуспевае­мость из самой слабой школы вНью-Йорке. Некоторые другие оказались в психиатрических лечебницах, гдепользовались пол­ной свободой творчества во время курса трудовой терапии.

Что касается меня, то когда я училась в старших классах,школьный психолог был встревожен недостатком у меня необхо­димого запасазнаний. Он предложил матери подвергнуть меня серии психологических тестов,чтобы выяснить, почему я не вос­произвожу информацию. Вся проблема, однако,заключалась в том, что мне было нечего воспроизводить. Большинство моиходноклассников по школе «Море и песок» испытывали те же трудности,вызванные серьезными пробелами в знаниях. Мои спо­собности схватыватьпрочитанный материал находились на самом низком уровне, и в этом не было ничегоудивительного. Препо­даватели часто интересовались, как мне удалось поступить встаршие классы. Однако я сумела, хотя и с большим трудом, осилить не толькосреднюю школу, но и высшее образование (сначала закончить двухгодичный колледж,потому что на пол­ный курс обучения меня нигде не хотели принимать, а потомНью-Йоркский университет), испытывая к науке то неизменное отвращение, котороемне было привито в школе. Меня до сих пор поражает, что я получила степеньбакалавра гуманитарных наук, и я предпочитаю считать себя бакалавроместественных на­ук.

Родители моих бывших одноклассников не могут понять, чтопроизошло. Они посылали в школу смышленых, любознательных детей и через девятьлет получили назад беспомощных подрост­ков. Кто-то может сказать, что те изнас, кто оказались неудач­никами стали бы ими при всех условиях, но когда выгод за годом наблюдаете у выпускников школы одни и те же отклоне­ния вповедении, у вас есть основания для определенных и при­том достаточно пугающихвыводов. А теперь я вижу, как мой двенадцатилетний брат, который, кстати,учится в традиционной школе, решает математические задачи из программыколледжа, и знаю, что он обогнал меня не только в математике. И я могу видетьмоего пятнадцатилетнего брата, который успешно учится в традиционной школе,потому что моя образумившаяся мама забрала его из «Моря и песка» ввосьмилетнем возрасте и он не стал таким, как я.Сейчас, про­учившись семь лет, он делает отличные документальные фильмы дляпроекта, связанного с 200-летием США. Его обучение не све­лось к игре впереселенцев в течение четырех с половиной меся­цев и в индейцев в течение ещечетырех с половиной месяцев, чем, насколько я понимаю, они занимались напротяжении того года, что он провел в «Море и песке».

И теперь я понимаю, что действительная задача школы зак­лючаетсяв том, чтобы увлечь ученика многообразием знаний, а если увлечь не удается, товтянуть его в этот процесс насильно. И жаль, что со мной так непоступили».

Мара Волынски, журнал «Ньюсуик» 30 августа 1976года

Расскажите друзьям:

Море и песок школа свободы

"Школа, о которой не гово­рят"

Попытайтесь вообразить себе детей в
возрасте от пяти до двенадцати лет, разъезжающих на трехколесном велосипеде по
школьному залу, рисующих на стенах все, что захотят и как за­хотят, делающих
все, что им вздумается и когда вздумается, непринужденно общающихся со своими
педагогами с использовани­ем любых выражений, включая непечатные, и диктующих
школе учебную программу, методы преподавания и направление обуче­ния по своему
усмотрению. И все это происходит в государ­ственной школе в городе
Сиэтле! Вы думаете, что здесь преуве­личение, что такого не может быть? Нет,
это происходит в наше время в старом консервативном районе Сьюард-Парк, на сред­ства,
выделяемые Сиэтлским учебным округом.

Альтернативная начальная школа — такое название носит экс­периментальный
проект, курируемый учебным округом. Он был начат в ноябре 1970 года, и его
исходным положением является утверждение, что обычные начальные школы слишком
стесняют свободу детей. Считается, что познавательный процесс у детей в школе
должен протекать в более естественной среде, а мотивация для познания должна
исходить от самого ребенка. Предполагается также, что ребенок любого возраста
способен самостоятельно принимать решения и ему не следует в этом мешать.

Это рай для детей. Здесь нет ни формального расписания, ни
возрастных перегородок, ни деления по классам, ни общей про­граммы. Фактически,
если ребенок не захочет выучить азбуку, никто не будет принуждать его это
сделать.

В то время, когда мы находились в школе, формальной учеб­ной
работы не велось. Дети слонялись без видимой цели по трем классным комнатам,
где не было преподавателей. Судя по всему, ни в одном из классов занятий не
было. На первом этаже сосед­него здания мы встретились с мистером Бернстайном,
директором школы, и попросили некоторых разъяснений. Он подчеркнул, что здесь
мы имеем дело с "совершенно новой концепцией образова­ния, пионером
которой является А.С. Нейл из Спрингхиллской прогрессивной школы на востоке
США". Директор сказал, что непечатные выражения часто использовались для
большей убеди­тельности, когда он учился в колледже, и он не считает, что они
могут принести какой-нибудь вред во вверенной ему Альтерна­тивной школе.
"С детьми надо разговаривать на понятном им языке", — заметил он.

Мы спорили, каким образом дети, окончившие шестой класс
этой школы, смогут поступать в обычные учебные заведения, ес­ли здесь нет ни
учебных занятий, ни оценок. "Через шесть лет, -ответил
Бернстайн, — все школы будут, вероятно, такими, как эта, и проблема отпадет
сама собой".

Основные элементы философии Нейла:

1.  Взрослые не имеют права требовать повиновения от
своих детей. Попытки заставить детей подчиняться имеют своей един­ственной
целью удовлетворить присущую взрослым жажду власти. Непростительно навязывать
родительскую волю сыновьям и доче­рям. Они должны быть свободны. Наилучшей
ситуацией для се­мьи следует считать полное равенство между родителями и деть­ми.
Нельзя требовать от ребенка совершения тех или иных дей­ствий, пока он сам не
захочет их выполнять. Учитель должен показать своим ученикам, что он стоит
вровень с ними, но не выше их.

2.  Не следует просить детей выполнять какую-либо
работу, пока им не исполнится 18 лет. Родители не должны даже требо­вать от них
помощи по дому или давать им мелкие поручения. Заставляя выполнять подобные
поручения, мы тем самым оскорб­ляем их, превращая в лакеев.

3.  Не следует преподавать детям религию.
Единственная при­чина существования религии в обществе заключается в стремле­нии
дать исход фальшивому чувству вины по сексуальным про­блемам, которое сама же
религия и создала. Наши представления о Боге, небесах, преисподней и грехе
основаны на мифах. Буду­щее просвещенное поколение отвергает традиционную
религию.

4.  В соответствии с философией Нейла строго
запрещаются наказания всякого рода. Отец или мать, шлепающие ребенка, на самом
деле ненавидят его, и их желание причинить ему боль проистекает из
неудовлетворенного сексуального чувства. В Саммерхилле один ученик разбил
семнадцать окон и не получил даже устного замечания.

5.  Подростков следует воспитывать в том духе, что
беспоря­дочность в половых связях не является моральной проблемой. В
Саммерхилле добрачная сексуальная жизнь не была
санкциониро­вана лишь потому, что Нейл боялся возбудить негодование
общественности. Он и его сотрудники время от времени появлялись обнаженными,
чтобы устранить в учениках чувство любопытства к вопросам пола. Он
предсказывал, что подростки завтрашнего дня будут жить более здоровой жизнью
благодаря снятию сексу­альных запретов.

6.  Детей не следует ограждать от порнографических
книг и других материалов. Нейл указывал, что он готов приобрести са­мую
непристойную литературу для любого из учеников, кто его об этом просит. По его
мнению, это может удовлетворить их интерес, не несет ребенку вреда.

7.  Родители не должны требовать, чтобы дети говорили
им "спасибо" и "пожалуйста". Более того, их не следует даже
к это­му поощрять.

8.  Вознаграждение ребенка за хорошее поведение
унижает и деморализует его, представляя собой скрытую форму принужде­ния.

9.  Нейл считает, что книги не играют значительной
роли в школе. Обучение должно заключаться преимущественно в работе с глиной,
красками, инструментами и в различных видах драма­тического искусства. Познание
само по себе имеет некоторую ценность, но оно должно приходить как результат
игры.

10.  Даже если ребенок не успевает в школе, родители
не дол­жны вмешиваться в этот вопрос, поскольку он является сугубо его личным
делом.

11.  Изложенная вкратце философия Нейла выглядит
следую­щим образом: откажитесь от всякой власти над ребенком, дайте ему расти
без всякого внешнего вмешательства, не наставляйте его, ничего ему не
навязывайте.

С тех пор у нас было двад­цать пять
лет для того, чтобы оценить результаты этого эксперимента.

Что про­изошло с поколением, которое в наибольшей мере
подвергалось этому влиянию? В конце 60-х годов они пришли к
выводу, что Бог мертв, что аморальность стала новой моралью, что неуважение и
непочти­тельность к старшим являются нормой поведения, что непопуляр­ные законы
можно не соблюдать, что насилие является дозволен­ным орудием достижения
перемен (так же как и те скандалы, которые они устраивали в детстве), что
власть — это зло, что превыше всего удовольствие, что старшим не следует
доверять, что прилежание и усердие вульгарны и что их страна не стоит ни
лояльности, ни уважения.

Эта философия не только способствовала студен­ческой
революции конца 60-х годов, она также нанесла тяжелый удар нашей школьной
системе и детям. Пока эта теория была популярной, в школах царила анархия и бесконтрольность
на всех уровнях. Крошечные первоклассники терроризировали своих задерганных
преподавателей так же систематически, как и неистовые старшеклассники.
Некоторые классы настолько просла­вились постоянными нарушениями порядка, что
учителя попросту боялись преподавать в них.

"Признания о потерянной юности"

"Идея обучения по принципу
вседозволенности показалась привлекательной моей матери, принадлежащей к
богеме, когда мне было четыре года. В Гринвич-Виллидж она отыскала малень­кую
частную школу, владельцы которой разделяли ее взгляды, и была очень счастлива,
пристроив меня туда. Знаю, что с ее сто­роны это был акт материнской любви, но,
вероятно, это худшее, что она когда-либо для меня сделала. Эта школа — я буду
назы­вать ее "Море и песок" — казалась привлекательной в глазах дру­гих
таких же родителей, принадлежащих к высшим слоям средне­го класса, которые стремились дать своим детям вырасти вне то­го постоянного
гнета, которому подвергались в свое время они сами.

"Море и песок" была школой, где ученики не знали
ни забот, ни трудностей. И это была как раз такая школа, какие по праву
вызывают наибольшие опасения у людей,-призывающих нас
вер­нуться к первоосновам. Здесь я обрела свободу — свободу не учиться. В школе
работали пятнадцать женщин и один мужчина, пре­подававший "точные
науки". Они были вполне достойные люди, некоторые из них старые, другие
молодые и все, как один, пре­данные идее культивировать врожденные творческие
способности, которые, по их убеждению, были в нас заложены. Огромное вни­мание
уделялось художественному образованию, однако техника нам не преподавалась,
поскольку любой вид организации мешает творчеству.

В принципе на различные учебные предметы отводилось оп­ределенное
количество часов, но мы имели право пропускать лю­бой урок, который был нам не
по душе. Фактически весь метод школы строился на том, что нам нельзя было
досаждать, нас нельзя было огорчать или заставлять соревноваться между собой.
Ни контрольных работ, ни экзаменов не было. Если мне надое­дало заниматься
математикой, меня мирно отпускали в библиоте­ку сочинять рассказы. Историю мы
изучали путем воспроизведе­ния самых маловажных ее элементов. В течение одного
года мы толкли кукурузу, строили вигвамы, ели буйволятину и выучили два
индейских слова. Это была ранняя история Америки. На дру­гой год мы мастерили
причудливые костюмы, лепили горшки из глины и богов из папье-маше. Это была
культура Греции. А еще через год мы все изображали прекрасных
дам и закованных в броню рыцарей, и это означало, что мы изучаем
средневековье. Мы пили апельсиновый сок из оловянных кубков, но так и не
узнали, что такое средние века. Они остались для меня некой terra incognita.

Я усвоила, что гунны перед сражением протыкали вены своим
лошадям и выпивали кварту крови, но нам никто так и не рас­сказал, кто такие
были гунны и зачем нам о них вообще нужно знать. А в год Древнего Египта, когда
мы все строили пирами­ды, я создала фреску длиной в десять метров, для которой
при­лежно скопировала иероглифы на лист коричневой бумаги. Но я так и не
узнала, что они значат. Они были просто прелестны сами по себе.

Мы посвящали массу времени творчеству, потому что наши
менторы, неизлечимые оптимисты, говорили нам, что именно в нем заключается
счастье. Выучились читать мы только в третьем классе, поскольку считалось, что
слишком раннее чтение тормозит творческую спонтанность. Но одному нас обучили
весьма успеш­но — ненавидеть интеллектуальность и все, что с ней связано. Со­ответственно
нас в течение девяти лет заставляли быть творчес­кими личностями. И тем не менее школа "Море и песок" не су­мела
сделать из нас людей искусства. Чем мы действительно за­нимались, так это
постоянными размышлениями по поводу меж­личностных отношений, и поскольку мы
полагали, что все учение сводится к этому, то соответственно были счастливы.
Например, в десять лет были практически неграмотны, но зато могли зак­лючить,
что Раймонд "самовыражается", когда в середине того, что у нас
считалось уроком английского языка, он начинал от­плясывать на парте.

Мы говорили, что Нина — интроверт, потому что она вечно
старалась забиться в дальний угол. Но когда мы покинули стены школы, недавние счастливые дети оказались никому не нужными. У нас
появилось ощущение своей полной никчемности. Что уж говорить о наших родителях?
После всех истраченных денег, пос­ле свободы и заботы, которой мы были окружены
в школе, у нас оказалось столько же шансов попасть в старшие классы, сколько у
ребят из самой бедной школы городских трущоб. И это действительно было так.
Куда бы мы ни пытались поступать, мы неизбежно оказывались слабо
подготовленными и недостаточ­но развитыми в культурном отношении.

Некоторым из нас реальная жизнь оказалась не по силам.
Один из моих школьных друзей покончил с собой два года на­зад, после того как
его в двадцать лет исключили за неуспевае­мость из самой слабой школы в
Нью-Йорке. Некоторые другие оказались в психиатрических лечебницах, где
пользовались пол­ной свободой творчества во время курса трудовой терапии.

Что касается меня, то когда я училась в старших классах,
школьный психолог был встревожен недостатком у меня необхо­димого запаса
знаний. Он предложил матери подвергнуть меня серии психологических тестов,
чтобы выяснить, почему я не вос­произвожу информацию. Вся проблема, однако,
заключалась в том, что мне было нечего воспроизводить. Большинство моих
одноклассников по школе "Море и песок" испытывали те же трудности,
вызванные серьезными пробелами в знаниях. Мои спо­собности схватывать
прочитанный материал находились на самом низком уровне, и в этом не было ничего
удивительного. Препо­даватели часто интересовались, как мне удалось поступить в
старшие классы. Однако я сумела, хотя и с большим трудом, осилить не только
среднюю школу, но и высшее образование (сначала закончить двухгодичный колледж,
потому что на пол­ный курс обучения меня нигде не хотели принимать, а потом
Нью-Йоркский университет), испытывая к науке то неизменное отвращение, которое
мне было привито в школе. Меня до сих пор поражает, что я получила степень
бакалавра гуманитарных наук, и я предпочитаю считать себя бакалавром
естественных на­ук.

Родители моих бывших одноклассников не могут понять, что
произошло. Они посылали в школу смышленых, любознательных детей и через девять
лет получили назад беспомощных подрост­ков. Кто-то может сказать, что те из
нас, кто оказались неудач­никами стали бы ими при всех условиях, но когда вы
год за годом наблюдаете у выпускников школы одни и те же отклоне­ния в
поведении, у вас есть основания для определенных и при­том достаточно пугающих
выводов. А теперь я вижу, как мой двенадцатилетний брат, который, кстати,
учится в традиционной школе, решает математические задачи из программы
колледжа, и знаю, что он обогнал меня не только в математике. И я могу видеть
моего пятнадцатилетнего брата, который успешно учится в традиционной школе,
потому что моя образумившаяся мама забрала его из "Моря и песка" в
восьмилетнем возрасте и он не стал таким, как я.
Сейчас, про­учившись семь лет, он делает отличные документальные фильмы для
проекта, связанного с 200-летием США. Его обучение не све­лось к игре в
переселенцев в течение четырех с половиной меся­цев и в индейцев в течение еще
четырех с половиной месяцев, чем, насколько я понимаю, они занимались на
протяжении того года, что он провел в "Море и песке".

И теперь я понимаю, что действительная задача школы зак­лючается
в том, чтобы увлечь ученика многообразием знаний, а если увлечь не удается, то
втянуть его в этот процесс насильно. И жаль, что со мной так не
поступили".

Мара Волынски, журнал "Ньюсуик" 30 августа 1976
года

 

Расскажите друзьям:

Похожие материалы
remove adware from browser