info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Женщины никто

Автор: ЦАРЁВА М.

Неправда.

Только не это.

Только не она.

С ней могло случиться все, что угодно: подыхая в огненном водопаде предменструальной истерики, она могла переколотить бабушкин трофейный хрусталь, а в порыве экзистенциальной меланхолии – всю ночь декламировать Бродского изумленному незнакомцу. В былые времена она была способна на затяжной парашютный прыжок, театрализованную слежку за изменившим мужчиной, эзотерическое путешествие по индийским ашрамам, десятидневное голодание.

Все, что угодно, все, что угодно.

Кутить всю ночь напролет, как будто бы это не ее тридцатипятилетний юбилей три года назад с размахом отмечали в «Метрополе», как будто бы у нее вообще возраста нет.

Дозированную любовь на полчаса с банкиром NN, который жил в квартире напротив. У него лысина, а изо рта почему то всегда пахло сыром дор блю. Его нежное «милая» (когда пальцы путали ее волосы) удивительным образом трансформировалось в светское «милочка» (когда они случайно сталкивались на каком нибудь приеме и на его руке висела едва втиснувшаяся в шестнадцатый британский размер законная супруга). Британский – потому что к таинству шопинга она приобщалась исключительно в «Хэрродсе», где у NN был личный консультант.

А Полина с ним два года спала. Время от времени. И даже вот такая унизительная разновидность близости с NN и ему подобными гарантировала ей статус, к природе которого она за свои почти сорок успела привыкнуть, но все никак не могла ее постичь.

Почти сорок. Ужас то какой. Но это неважно – выглядит она максимум на двадцать восемь. Свежа, как консервированный кукурузный початок. А тоску в глазах всегда можно разбавить увлажняющими каплями.

С ней могло произойти все, что угодно, ее жизнь всегда была непредсказуемой, и в принципе она была готова ко всему.

Но то, что случилось с Полиной Переведенцевой в тот день, было больше похоже на липкий ночной кошмар – от таких просыпаешься с подступившим к горлу колотящимся сердцем и не можешь уснуть, пока не глотнешь новопассит и четверть часа бессмысленно не потаращишься на фонари в окне.

Молодой врач смотрел на нее с таким выражением лица, словно заключил сам с собою пари: заплачет или сдержится. Если только Полина сама это не придумала в отчаянной попытке цепляться вниманием за мелкие детали, лишь бы подольше не услышать самого главного, того, за чем она сюда и пришла. А у врача этого таких, как она, три десятка в день: ну разве что они не носят туфель ручной работы из кожи игуаны и душатся не тысячедолларовым «Clive Christian», а чем нибудь попроще из ближайшего «Л’Этуаля».

– Необходима биопсия, – он вздернул брови – густые, колоритные, они кудрявились на концах и были промелированы ранней сединой.

А в целом он был вполне ничего, этот врач. Но на Полину смотрел не как на красивую женщину, которая бездарно маскирует страх и отчаяние кокетством, а как на лабораторную крысу, объект изучения. И это было страшно.

– Вам в семнадцатый кабинет. Сдадите анализы, оплатите в кассе, в понедельник придете за результатами.

– В понедельник… Но сегодня четверг, – у нее пересохли губы. – Нельзя ли пораньше, как вы не понимаете…

– Я все понимаю, – перебил врач, который знал, что в коридоре его дожидается очередь из десяти с лишним человек, – но лаборатория уже закрылась, а завтра у нас санитарный день.

– Три дня… Три дня ада, – вздохнула Полина.

– Может быть, все и обойдется, – без особенного энтузиазма подбодрил ее врач.

Вывалилась в коридор – словно на сухой январский морозец из беспощадно протопленной бани. Женщины из очереди уставились без стеснения, пытаясь прочесть по ее лицу: пан или пропал? Только одна из них, в повязанном по старушечьи темном платочке, который старил ее желтое осунувшееся лицо, смотрела на туфли – наглые, сиреневые, с золотыми пряжками. Для нее Полинины туфли были не просто обувью – непрактичной, немного вульгарной и неприлично дорогой, но чудесным артефактом с другой планеты. Из мира где– кто то запросто носит обувь с золотыми каблуками.

Сама то она давно переселилась на планету тех, кто от изматывающей химиотерапии поблевывает по утрам в больничное ведро, потому что нет сил доплестись до сортира. И, судя по ее обреченному потухшему взгляду, она была уже готова к спешному переезду на планету тех, кто однажды, в четверг, вызовет в палату нотариуса, чтобы отписать квартиру великовозрастной дочери, а дачу – малолетнему сыну, и все это с виноватой улыбкой и оговорками: «Так, на всякий случай».

У Полины перехватило дыхание.

Неужели и она… И она будет вот так же повязывать темный платок (или пусть даже шелковую шаль от «Hermes»), безучастно смотреть на мир, лениться подкрашивать пергаментное лицо, стучать винирами от внезапного холода, лысеть, блевать и, бессонными ночами корчась в объятиях боли, сожалеть о том, что черт дернул ее перевязать трубы и почему у нее совсем нет настоящих друзей, и даже некому завещать брильянты, потому что, кроме трех комплектов «Van Cleef» и одного «Bvlgari», у нее ничего, ничего, ничего по настоящему ценного нет.

И как будто бы кто то приглушил свет и включил неуместный на этой скорбной территории дискотечный зеркальный шар. Окружающий мир превратился в броуновское движение солнечных зайчиков, а из ее личного пространства испарился кислород. Колени стали ватными, и Полина беспомощно осела на стул.

Женщины из очереди взволнованно закудахтали. Никто больше не злился на нее за выпирающие из декольте загорелые груди, пресловутые туфли и вообще за то, что посмела явиться сюда с глянцевым маникюром и роскошной копной выбеленных волос.

Ха, мы теперь одной порченой крови, ты и я.

Кто то поднес к ее губам стакан с попахивающей хлоркой водой. Чьи то проворные пальцы юрко забрались под легкий шелк ее платья, щелкнула застежка бюстгальтера, и Полина инстинктивно оттолкнула руку фамильярной благодетельницы, но потом поняла, что так и правда намного лучше.

Кто то гладил ее по руке.

– Ничего, девочка, все еще образуется. Диагноз – это еще ничего не значит, мне самой поставили четвертую стадию пять лет назад. По их прогнозам, меня и быть то давно не должно. А я ничего, держусь.

Полина открыла глаза и увидела, что с ней разговаривает та, в темном платочке. Вблизи она казалась еще моложе – страшно то как!

– Меня зовут Юля, – ее улыбка производила еще более кошмарное впечатление, чем ее образ в целом. Улыбка мумии, улыбка самой смерти. – Мне кажется, я вас где то видела. Мы не могли встречаться раньше?

Конечно, эта Юля ее видела. Полина Переведенцева не была знаменитостью в полном смысле этого слова, но ее лицо мелькало то тут, то там. Она вела небольшую передачу на музыкальном канале. Ее любили светские хроникеры. Однажды, пару лет назад, ее угораздило сняться в рекламе населенного бактериями йогурта. Режиссер мечтал заполучить ее в постоянные любовницы, но самым интимным их свиданием стал ужин в «Сеттебелло», где ему пришлось оплатить трехсотдолларовый счет, чтобы выслушать, что он не мужчина ее мечты.

– Ладно, – Полина храбро улыбнулась. Говорят, позитивный настрой помогает выжить в любой ситуации. А ее приговор даже не подписан, диагноза нет, и лучшее, что она может в этой ситуации сделать, – на три бесконечных дня постараться забыть об уплотнении, зреющем в ее левой груди. К тому же у нее с детства не получалось плакать на людях – наверное, это была своеобразная защитная реакция. – Мне еще на биопсию. А потом предлагаю выпить кофе. Тут напротив есть «Шоколадница», пойдешь?

– Надо же, какая ты, – восхитилась Юля. – А у меня самой пять лет назад такая истерика была… В голос выла, мужа напугала. Еле успокоил, пообещал до конца пройти со мною этот ад. И его даже хватило на полтора года… А ты замужем?

– К счастью, нет, – сказала Поля.

И заплакала – неожиданно для себя самой.

Все называли ее Анютой, Нютой, Нютиком. И иногда она с досадой думала: имя – единственное, что у нее осталось молодого. С возрастом ее губы стали вялыми и сложились в скорбную гримасу, на шее прорезались вековые кольца тоненьких морщин, тело оплыло и, как дрожжевое тесто из забытой на батарее кастрюли, рыхло выпирало из юбки пятидесятого размера. А имя осталось. Не трансформировалось в солидную Анну Сергеевну или холодновато почтительную Анну.

Ей было рано, непозволительно рано ощущать себя разочарованной и старой. И все таки иногда Анюте казалось, что родовое семейное проклятие – ранний климакс – уже занесло над ее нераспустившейся женственностью свой ржавый топор. А ведь было то ей всего ничего – тридцать шесть. Иные ее ровесницы еще скачут по танцулькам, оголяют колени и на первый взгляд отличаются от двадцатилетних разве что наличием свободных денег, которые тратят со вкусом и без оглядки.

Анютина соседка Лола в день своего сорокалетия купила кожаную мини юбку цвета «плаща тореадора», бухнула заначку на роскошные туфли. А когда возмущенный муж сказал, что в ее возрасте пора покупать не каблуки, а белые тапочки, Лола выразительно продемонстрировала ему средний палец правой руки и умчалась в ночь на своей раздолбанной «девятке», точно ведьма на метле. И теперь у нее роман с двадцатилетним сыном подруги, который рос на ее глазах и считал ее кем то вроде любимой тетушки. Он из армии вернулся, и Лолин четвертый размер груди, упакованный в новые кружева, очень кстати выступил против его спермотоксикоза.

С Лолой не разговаривает подруга, не разговаривает муж – маленький патриархальный городок, в котором все они жили, не прощает латиноамериканских страстей. Зато на рассвете из ее спальни доносятся такие сочные стоны, что разбуженные соседи с байронической меланхолией вздыхают: а ведь были, мол, и мы когда то молодыми…

Анюте даже некого бросить. Не на кого посетовать подружкам: валяется, мол, целыми днями на диване, смотрит, поганец этакий, хоккей, пива в него надо заливать больше, чем бензина в мощный внедорожник, зарплату домой не приносит, зато периодически приносит венерические инфекции, которые в качестве сувениров оставляют ему случайные любовницы. Василий ушел от нее так давно, что иногда ей казалось, что его вообще никогда и не было.

На комоде стоит черно белая фотография: счастливая худенькая Нюта с ямочками на щеках и солнечным маем, запутавшимся в длиннющих ресницах. На ней белое платье из дешевого синтетического кружева и нелепая фата, а под руку ее держит красавец блондин с улыбкой Делона. Сто лет назад… Другая Анюта, другой Василий, другая жизнь… Кто знал, что всего несколько лет потребуется, чтобы скромный интеллигент, мечтающий стать отцом как минимум троих детей, сохранивший мальчишескую привычку гонять в футбол по субботам, каждую копейку откладывающий на какую нибудь красивую мечту вроде отпуска в горах Кавказа или брильянтового колечка жене, превратился в равнодушного алкоголика с щербатым ртом. Так незаметно это случилось…

Конечно, трезвенником он никогда не был, любил опрокинуть стопку ледяной водки за обедом, и иногда, после корпоративных попоек, его, зеленого и шатающегося, приводили домой совестливые друзья. А потом Васю уволили – на предприятии сократили штат, его должность упразднили. Анюта и подумать не могла, что ее мужчина окажется до такой степени не бойцом. Полгодика помыкался, разослал несколько резюме, нехотя сходил на парочку собеседований… А потом начались ницшеанские рассуждения под красное вино: кто он такой, чтобы начинать все сначала? Анюта пахала, как крепостная крестьянка, надеялась, что Вася опомнится и все вернется на круги своя. Но с вина он перешел на водку, потом на дешевый самогон, а однажды… Анюта до сих пор плачет, когда это вспоминает… Однажды отнес в комиссионку ее единственную дорогую вещь – каракулевую шубку с норковым воротником, его же свадебный подарок. Анюта шубу эту любила так, словно она была ее домашним животным. Любовалась, на лето надежно упаковывала в специально сшитый чехол, зимой с наслаждением выгуливала… Эта шубка была для нее больше чем просто красивой одежкой. Первый дорогой подарок любимого мужчины, в некотором роде символ семейной сытости. А Вася ее на водку променял. Уже тогда ей стало ясно, что их брак не протянет долго. Так и вышло – в один прекрасный день Василий собрал чемодан и отбыл к собутыльнице, продавщице универмага, крашеной блондинке с варикозными ногами, гнилыми зубами и смутными амбициями. Анюта и сейчас иногда встречает их вместе – они чинно прогуливаются по главной площади городка. Вася в телогрейке и засаленных брюках и его новая пассия с аляповато размалеванным лицом. Пьют пиво прямо на улице, как безбашенные студенты, беззлобно матерятся и, кажется, уже давно пребывают в том особенном состоянии буддийского пофигизма, которое свойственно большинству русских алкоголиков.

Вот уже шесть лет Анюта пыталась ужиться с социальным статусом матери одиночки. И иногда ей приходилось так трудно, что хотелось в голос завыть на луну. Лизонька, ее любимая девочка, нежный аленький цветок, родилась ровно через девять месяцев после их свадьбы, Анюте еще не было и девятнадцати. И все эти годы дочка была единственным источником света в ее унылой скучной жизни.

А теперь и ее нет…

То есть формально Лиза есть. Она звонит два раза в неделю и бодро врет, что все у нее хорошо, что пусть она не поступила во ВГИК, зато ее непременно возьмут в «Щепку», и она встала на учет в каком то актерском агентстве, и у нее новая яркая жизнь, новые подруги, новые сапоги и свидание чуть ли не с самим Дмитрием Дибровым. Но в ее голосе чувствуется такая тоска, что после этих разговоров Анюта по два часа, запершись в ванной, плачет. Хотя запираться ей больше не от кого – может хоть в голос рыдать посреди гостиной.

Своенравная амбициозная Лизонька, дитя новой эпохи, уверенная в себе мечтательница, сразу после школьного выпускного бала отбыла в Москву, чтобы стать великой актрисой. А Анюта не смогла, не нашла в себе сил ей помешать. И каждый день она мечтала о том, что Лизонька образумится и вернется, что она поймет – лучше получить образование и стать признанной королевой в маленьком городке, чем очередной девушкой никто в огромном мегаполисе. Но Москва уже вонзила в нежную Лизину шею свои вампирские клыки, отравила ее кровь желанием блеска, и Анюта ничего, ничего с этим поделать не могла.

И вот однажды ранним вечером Анюте позвонила московская приятельница Ирка. Так сказать, подруга детства. Когда то их родители являлись гордыми обладателями соседних дачных участков. Четыре сотни, косенький дощатый туалет, грядки с морковью, которые заставляют полоть в самый неподходящий момент, когда все подруги бегут на пруд купаться; душистые смородиновые кусты, заклеенные пластырем коленки, побрякивающий велосипед… Беззаботное детство, которое три летних месяца Ирка и Анюта делили на двоих. Потом Ирка поступила в МГИМО, вышла замуж за сына посла какой то латиноамериканской страны, обросла новыми реалиями – соболиными шубами, светскими раутами, впечатлениями от поездки на Гавайи, которыми неловко делиться с Анютой, так и не посмевшей перерасти захолустный тихий городок. Но связь они умудрились не потерять, наверное, из за Иркиной патологической сентиментальности. Поздравляли друг друга с праздниками, иногда болтали по телефону, старомодно отправляли по почте фотографии, Интернета у Анюты не было. Не видели друг друга лет как минимум восемь, но основными житейскими новостями по привычке исправно делились.

Когда дочка ни с того ни с сего рванула в Москву, Анюта, естественно, сразу же позвонила Ирке. Они вместе позвдыхали посетовали на безголовую молодежь. У Ирки был пятнадцатилетний проблемный сын – то сделает пирсинг языка, то влюбится в фанатку «Динамо», то стащит из материного кошелька триста долларов и потратит непонятно на что, то волосы в черный цвет выкрасит. Ирка обещала помочь. Попробовать разузнать о том, где на самом деле живет Лизавета, чем занимается и на что рассчитывает.

Когда в тот вечер Анюта услышала в телефонной трубке Иркин голос, она и обрадовалась, и испугалась. Обрадовалась – потому что любая информация лучше безвестности. А испугалась – ну мало ли, вдруг ей сейчас расскажут, что Лизавета приторговывает собою, шестнадцатилетней своей свежестью, на точке у Казанского вокзала? Или что она стала наркоманкой и ворует кошельки в метро, чтобы на дозу насобирать?

Но Ирка сразу ее разочаровала.

– Ничего узнать мне не удалось. Ее мобильный зарегистрирован на чужое имя. Ни в одном театральном вузе она не числится.

– Это я и так знаю, – вздохнула Анюта, – она бы сразу сообщила. Она вообще старается только хорошее рассказывать, жалеет меня.

– Хорошенькая жалость! – усмехнулась Ирка. – Бросила мать, вильнула хвостом и была такова. Слушай, а почему ты не попыталась к ней съездить?

– Она бы меня не приняла, – пожала плечами Анюта. – Я деньги откладываю… Вот насобираю, чтобы ей хотя бы пятьсот долларов оставить, тогда и поеду.

– Тогда мое предложение тебя заинтересует.

– Какое еще предложение? – насторожилась Анюта.

– Мою знакомую домработница обворовала, – не к месту пожаловалась Ирка. – Украла деньги, драгоценности, норковый пиджак. А казалась такой приличной девушкой, ее нашли через агентство. Оказалось, что у нее были фальшивые документы.

– А при чем тут я?

– Притом, что с моей знакомой это происходит уже в четвертый раз за год! И теперь она твердо решила искать прислугу только среди своих. И я почему то сразу вспомнила о тебе.

– Ну спасибо, – криво усмехнулась Анюта.

Нет, она свое место знала. Лишних иллюзий по поводу собственной значимости не питала. Женщина никто. Жена, которую бросили. Мать, которую оставили. Поломойка. Но Иркина походя брошенная фраза так неприятно кольнула… Ирка никогда раньше не пыталась подчеркнуть свой статус. Ей хватало такта нащупывать безболезненные темы для разговора, иначе бы эта странная телефонная дружба не продержалась бы столько лет. Информацию о своем достатке, о своей сытой красивой жизни она выдавала дозированно и как бы между прочим.

– Подожди обижаться, сначала выслушай, – Ирка была отнюдь не дурой, сразу все поняла. – Работа там непыльная. Квартира на Остоженке, триста метров. Жить надо там же. На тебе завтрак, ежедневная уборка, покупка продуктов ну и там химчистка, прачечная… Что то вроде домоправительницы. А платит она тысячу. С первой же зарплаты сможешь своей Лизке помочь.

– Сколько? – недоверчиво переспросила Анюта.

– Тысячу долларов. Баба она невредная, если что, с ней легко обо всем договориться. У тебя будет почти каждый вечер свободный плюс один выходной… Конечно, ты можешь гордо мыть полы у себя… Но мне кажется, стоит соглашаться.

Анюта разволновалась. Закусила нижнюю губу – дурацкая детская привычка.

– Но почему такая зарплата большая? В чем подвох?

– Никаких подвохов, – рассмеялась Ира. – В Москве сейчас такие расценки на домработниц с проживанием. Мало того что в центре поселишься, все продукты за счет хозяйки, да еще и к дочке поближе будешь… Да что уж там, приезжай и посмотри на все сама. С Полей пообщаешься, подумаешь…

– Поля – это хозяйка квартиры? А кто она? Кинозвезда?

– Скажешь тоже, – усмехнулась Ирка. – Так, светская дама. В общем, уже никто. Ее зовут Полина Переведенцева. Постаревшая куколка с деньгами и без проблем.

Полина и Юля сидели в «Шоколаднице» и не знали, о чем им говорить, двум незнакомкам из разных миров. Роскошная женщина в декольтированном платье, на которую все оборачиваются, не веря, что такой выхоленной красоты можно достичь не только с помощью программы фотошоп. И субтильная дурнушка неопределенного возраста в не по погоде теплом пальто и старушачьей шали из козьего пуха – на нее тоже оборачиваются люди, но по другой причине, оскорбительной. Не верят, что этот полутруп с болезненной желтизной лица, тоненькими прозрачными ручками и черной тоской в равнодушных глазах способен самостоятельно передвигаться.

Юля осторожно заказала апельсиновый сок. От густых кулинарных ароматов ее мутило. Она чувствовала себя неловко, злилась, что на нее все смотрят, проклинала себя за то, что согласилась пойти с этой самоуверенной дамочкой в кафе, придумывала предлог, чтобы вежливо уйти. Полина все это понимала. Она и сама начала раздражаться, что в порыве жалости к себе ее угораздило уцепиться за дырявый спасательный круг. Искать утешение у человека, который сам давно надежду потерял.

Надо же, как странно. Люди смотрят на них и не понимают, что у них общего. Может быть, думают, что Юля – ее бедная родственница. Может быть, решили, что Поля – экстравагантная богачка, которая решила облагодетельствовать ужином первую встречную нищенку. Но вряд ли кто то догадывается, что ответ скрыт в Полином wоnderbra цвета фуксии. И в Юлиной накладной груди – ей давно сделали операцию. На силикон денег не хватило, и она заказала в немецком интернет магазине пристежную грудь, которая напоминала прорезиненный бюстгальтер. Сначала носила ее каждый день, даже спала в ней, а потом, когда муж ушел, расслабилась, перестала смотреться в зеркало, какая уж там грудь… Только вот к врачу и надевала, чтобы симпатичная участливая онколог видела, что не все у нее так паршиво, как может показаться.

Они оба плывут на одном дырявом плоту, отчаянно пытаясь грести против течения.

– Ну… За нас? – Полина подняла бокал. Она все никак не могла решиться, что заказать – вино или виски, в итоге попросила принести и то, и другое.

– За нас, – эхом повторила Юля. – Только на твоем месте я бы поменьше пила. Сейчас тебе надо делать все для укрепления иммунитета.

Москва – город хронических алкоголиков. Между утренним бокалом ледяного шабли и непременной вечерней виски колой Полина жадными глотками пила впечатления, настроения, людей. Все то, что город, как услужливый официант пятизвездного ресторана, подносил ей, не требуя чаевых. Она была хроническим жизнеголиком, с самого детства.

На Востоке считают, что человеку отведено определенное количество вдохов, и можно немного продлить себе жизнь, если медленнее дышать. Может быть, то же самое касается впечатлений? И если да, то она, Полина Переведенцева, уже как минимум четыре среднестатистические жизни прожила.

– А смысл? – пожала плечами Поля. – Я всегда много пила… Как тебе удалось смириться? Ты такой спокойной выглядишь, даже завидно.

– Нашла кому позавидовать, – криво усмехнулась Юля. – Я не смирилась, я привыкла. Ко всему можно привыкнуть. К тому же… Надежда остается. Я пережила все отведенные мне сроки, может, еще и выкарабкаюсь… А мой бывший муж в этом году снова женился. И его новая жена похожа на меня. Представляешь: она его ко мне ревнует.

– Ты симпатичная, – великодушно соврала Полина, отводя взгляд.

– Да брось, – рассмеялась Юля. – Но раньше была как конфетка. Лучше ты мне скажи, почему ты, такая шикарная баба, и не замужем.

– Я была замужем… – Полина нервничала, когда кто то начинал любопытствовать о ее личной жизни.

Хотя от этой Юли было глупо ждать подвоха. Да и пресса в последнее время все меньше интересовалась Полиной Переведенцевой. Раньше она была почти звездой, ее называли первой светской дамой. Раньше – когда словосочетание «светская дама» не вызывало ироничной ухмылки и рублевско бордельных ассоциаций. Она не просто работала любовницей, она умудрилась сделать из этой «профессии» культ, Полину воспринимали не как элитную давалку, которая получает «Порше» за минет, а как утонченную куртизанку, музу, символ престижа. Да и внешне она была похожа на женщину из прошлого. Многие сравнивали ее с французской актрисой Кароль Буке. Та же строгая сдержанная красота – никаких коллагеновых губ, похожих на липких гусениц, приклеенных к лицу, никаких вызывающе торчащих грудей, форма которых тотчас же выдает их неестественное происхождение, никакого гламурного инкубатора… Полину уважали. А потом… в светской хронике глянцевых журналов поселились проститутки, под нагло ухмыляющимися лицами которых тоже ставили подпись «светская львица». Полина перестала быть уникальной, она стала одной из тех, кто задорого продается. Над ней начали подтрунивать «желтые газеты», журналисты пробовали ее кровь на вкус. Деньги таяли. А мужчины, которые могли бы решить ее проблемы, обращали внимание на пятнадцатилетних клонов Натальи Водяновой. Наверное, маловероятно два раза подряд выдернуть из колоды козырного туза.

Два года назад Полина Переведенцева осветлила волосы, добавила немного силикона в губы, купила абонемент в солярий и решила играть по новым московским правилам. Но не получилось – ее подстерегла любовь. Любовь – самое худшее, что с нею когда либо случалось. Если бы метастазы несчастной любви можно было бы вылечить химиотерапией…

Естественно, Полина не могла не вспомнить и о теории наказания и возмездия, все же она была рефлексирующей мазохисткой со стажем.

Что она делала не так, что?

Два аборта – давным давно. Ей было слегка за двадцать. В первый раз что то там не рассчитали с анестезией, и она проснулась, когда в операционной еще не успели убраться. Увидела кровавые ошметки в эмалированном тазу и вдруг поняла, что здесь произошло, и с тех пор это ей иногда снилось.

Она спала с нелюбимыми мужчинами из за их денег, влиятельности, статуса и пять с половиной лет прожила с человеком, которого почти ненавидела и которой сделал ее тем, кем она считалась столько лет. Женщиной, которой завидуют. Его звали Петр Сергеевич. И он ее любил. А она брезговала садиться после него на стульчак унитаза.

Полина давно порвала со своей семьей – отцом, мамой, тетей. Только с младшей сестренкой иногда созванивалась и встречалась за ланчем. Полина привычно называла ее детским прозвищем Кнопка. Ей было одиннадцать, когда Надька родилась. Но сейчас Кнопка выглядела гораздо старше ее самой – после родов неприлично раздалась вширь, перестала выщипывать брови и будто бы нарочно пренебрегала чисткой лица. Кнопка тоже работала на телевидении. Только Полина находилась на высшей ступени пищевой пирамиды – ведущая, а Надя – где то в самом низу, выдавала кассеты в архиве.

Полина не выбирала одиночество, ей его навязали. Ее родители были не то чтобы диссидентствующими интеллигентами, нет, они никогда не поднимали голос и не высовывали головы из своей уютной мещанской норки. Хронические беспартийные, которых сплотило тихое несогласие. Они мечтали о престижных гуманитарных профессиях для своих дочерей. А Полина стала манекенщицей, и это был первый удар. А потом и того хлеще… Когда она, двадцатидвухлетняя, переехала к Петру Сергеевичу, семья ее словно с цепи сорвалась. Мама, едва взглянув на его фотографию, завопила, что Полина проститутка, не уважает себя и готова спать с одышливым стариком за идиотское пальто. Кашемировое пальто было первым подарком практичного Петра Сергеевича, ему было больно смотреть на Полино оружие против московского января – замызганный китайский пуховик, из которого торчали свалявшиеся перья. А Полина то, Полина пыталась смягчить удар, врала, что влюблена, что внешность не главное, и Петр Сергеевич – замечательный человек, глубокий, надежный. Ну а то, что у него вместо подбородка многослойное молочное желе, так что же, всегда можно сесть на диету… Родители, естественно, сразу раскусили ее вранье. И очень быстро из любимой старшей доченьки она превратилась в персону нон грата. Полина их так и не простила, усыпленная временем обида по прежнему росла в ее сердце сладковатым могильным цветком.

Полина залпом допила виски. Юля что то монотонно рассказывала о своей жизни, о том, как в пятнадцать лет она чуть не стала королевой красоты районного масштаба, и о том, как познакомилась с мужем в Судаке, о том, как, распивая сладкое крымское вино из пластиковой бутылки, они дали друг другу клятву вечной верности. И о том, как он прятал глаза, уходя от нее навсегда.

Горячие солодовые глотки приятно грели пищевод, и постепенно Полина убаюкивала тоску в мягкой колыбели равнодушия. Даже если это ее будущее сидит сейчас перед нею, зябко кутаясь в немодный пуховый платок, даже если утром вторника хмурая лаборантка отдаст ей листок с приговором, она будет бороться и надеяться. Ей будет проще, чем этой несчастной Юле, ведь ей уже нечего терять. Она все и так растеряла, сожгла все мосты, а те, что не сожгла, не успела достроить. Ни друзей, ни любимого, ни денег, ни детей. Но она будет верить в доброго ангела, она не потеряет самообладания, она справится.

Полина Переведенцева не была ясновидящей и не могла знать, что на самом деле ее доброго ангела зовут Анютой, и что тем же утром он успел побывать на вокзале и купить билет до Москвы, и даже поставил будильник, чтобы ненароком не опоздать на поезд.

Впрочем, и сам добрый ангел ни о чем подобном не задумывался: суетливо паковал чемодан, ломая голову, стоит ли брать с собою шелковую ночнушку в цветочек, если у нее все равно нет мужчины, и на кого оставить герань – жалко, если она погибнет, не выставлять же в подъезд, чтобы алкаши с пятого этажа тушили в нее окурки; а может быть, забрать с собою. Вот удивится московская фифа, когда она появится на пороге со старомодным матерчатым чемоданом и раскидистой геранью в горшке! Господи, ну о чем она думает?

Дура.

Первая «Birkin» появилась у Полины восемнадцать лет назад, когда в России никто еще не знал историю об актрисе Джейн Биркин, которая однажды, в начале восьмидесятых, пожаловалась главе фирмы «Hermes», что никак не может подобрать себе удобную сумку, и тот пообещал нарисовать эскиз специально для нее.

В то время Москва едва распушила перышки после дефицита на еду и не могла в полной мере оценить искусственно созданный дефицит на роскошь.

Ее первая «Birkin» была строгой, шоколадно коричневой. Любовник подарил. Полина еще подумала: фу, сумка. Ларе, с которой она в те времена вместе снимала квартиру, мужчины дарили золотые побрякушки, французские духи в громадных флаконах и даже меха. По сравнению с Ларой она, Поля, выглядела оборванкой.

Заметив тень черного разочарования на ее лице, любовник позволил себе неинтеллигентно намекнуть, что сумка стоит девять тысяч долларов и что вообще то эту модель ждут не менее полутора лет. Просто ему повезло, одна знакомая отказалась.

Полина и Лара были начинающими манекенщицами. Молодые, безбашенные, жадные, смелые. Полину изгнали из семьи, но ей по сравнению с новой яркой жизнью этот факт казался сущим пустяком. Лара приехала в Москву из Волгограда. Они познакомились в агентстве и сняли одну квартиру на двоих – крошечную однокомнатную клетушку в Бибиреве. Одна спала на продавленной раскладушке, другая – на матрасе, брошенном на пол. Мебели в квартире не было – ели на коленках, а одежду горой сбрасывали на стул. Обе находились в том блаженном возрасте, когда неустроенность только веселит.

В то время модельный бизнес набирал обороты в Москве. Полина и Лара числились в крупнейшем агентстве – «Red Stars». Мотались по кастингам с утра до вечера, в переполненном метро, на высоченных каблуках, с увесистым портфолио под мышкой. Иногда покупали одну на двоих бутылку белого сухого вина и плитку черного шоколада; мерцание некрасивой хозяйственной свечи облагораживало их убогую кухоньку, они мечтали о том, как в один прекрасный день станут топ моделями и переберутся в Париж или Нью Йорк.

Оставаясь лучшими подругами, они находились в постоянном состоянии жесткой конкуренции. Обеих кастинг директора относили к одному типажу, у обеих была холодноватая северная красота, точеные лица с белой кожей и высокими скулами, красивый изгиб тонких губ, кошачий разрез глаз. У Полины – голубые глаза, а у Лары – зеленые. Однажды на каком то показе они даже успешно изобразили близняшек.

Но вот парадокс: среди них двоих почему то считалось, что Лара – стопроцентная красавица, а Полина – так себе, середнячок. На Ларису все мужики шею сворачивали, а у Поли уличные незнакомцы редко просили телефончик. Наверное, все дело было в поведении. Лариса держалась как коронованная особа, кинозвезда – плавный изгиб спины, всегда чуть вздернутый подбородок, низкий голос, завораживающий гипнотический взгляд. С мужчинами она расправлялась, как повар с картошкой. Да и работала больше Поли.

А Полина никак не могла отучить себя от детской привычки сутулиться, она почти не красилась, не умела кокетливо играть ресницами, носила брюки и самовязаные акриловые свитера.

Лариса возвращалась домой за полночь. О личной жизни не распространялась, Поля не спрашивала. И так было понятно, что с личной жизнью у подруги полный порядок. На ее лице прижилась та особенная улыбка сытой кошки, которая сразу выдает женщину, чьи ночи заполнены не только безмятежным сном. К тому же Ларисины вещи… среднестатистическая манекенщица не могла себе всего этого позволить: горжетка из соболя, пятнадцать пар вечерних туфель, французская дубленка, сапоги из змеиной кожи, эксклюзивная косметика, духи, золотые украшения.

Иногда Лара намекала, что ей покровительствуют такие мужчины, имен которых лучше не называть, потому что ей все равно никто не поверит.

Полина до сих пор помнит то смешанное чувство острой зависти и смутного восторга, которое она испытала, когда узнала, что Лару пригласили работать в Токио. Она и сама ходила на кастинг, но от нее отделались стандартной отговоркой о неподходящем типаже. А Лара подписала жирный контракт и уехала на полгода в Японию.

Наверное, она была для Полины неким энергетическим вампиром, черной воронкой, высасывающей всю ее возможную удачу. Потому что, как только Ларин самолет взмыл в серое небо над аэропортом Шереметьево, Полины дела пошли в гору.

Она познакомилась с Петром Сергеевичем.

Для него это была любовь с первого взгляда, лебединая песня, прорвавшаяся плотина нежности и страсти. Для Полины – шанс, джекпот, козырной туз.

Петру Сергеевичу было под шестьдесят, он давно пережил кризис среднего возраста. В свое время ушел от жены, оставив ей квартиру на Патриарших, обзавелся холостяцким гнездышком, оформленным в духе минимализма, которое больше подошло бы мачо из бразильского сериала. В этой квартирке побывали все заметные красавицы города. А потом Петр Сергеевич захандрил, вернулся к жене, увлекся снорклингом и коллекционированием антикварного оружия, растолстел, поскучнел, успокоился… И тут Полина. Русоволосый ангел. Концентрация невинности с обкусанными ногтями. Худые коленки и хрустальный смех. А когда она наклоняется, на спине ребрышки видны.

Петр Сергеевич сошел с ума, пропал.

Их отношения развивались в ритме геометрической прогрессии. На третьем свидании он буквально изнасиловал Полю на пороге ее квартиры. А потом рыдал от счастья, уткнувшись в ее измятый подол.

В общем, когда еще больше похорошевшая Лара вернулась из Токио, судьба Полины была уже решена. Она переехала из Бибирева на Тверскую, прописалась на страницах глянцевой светской хроники в качестве «московской принцессы», обзавелась личным водителем, домработницей и капризными манерами, оставила модельный бизнес и получила в подарок кольцо. Правда, в итоге у Петра Сергеевича хватило ума на ней не жениться, и пятикаратник так и поблескивал на Полином пальце немым вопросом.

Они были вместе пять лет. И тогда Поле казалось, что это худшие пять лет в ее жизни. Изображать оргазм, когда ноги сводит от отвращения, вдыхать аромат его кариеса, закрывать глаза и пытаться представить на его месте Антонио Бандераса… Потом она осознала, что худшее ждет впереди. За Петром Сергеевичем она была как за каменной стеной. Никаких проблем, все вопросы решает его секретарь, щедрый денежный дождь сыплется на ее платиновую кредитку, будущее беззаботно, как апрельское небо.

Полина бы никогда не решилась с ним расстаться. В один прекрасный день Петр Сергеевич пригласил ее в ресторан «Красная площадь», она грешным делом подумала, что наконец то ей предложат статус законной жены. Но нет, пряча глаза, он заговорил о микроинсульте, и о том, как страдают его дети, и о том, что он прочел все тома Блаватской и понял, в чем заключается смысл его жизни, и он хочет остаток дней безмятежно провести на даче в Барвихе.

Он оставил Полине денег. Много. Очень много.

Роскошная квартира на Остоженке была арендована на пять лет вперед. Машина осталась за ней, водителю продолжал платить Петр Сергеевич. Абонемент в салон красоты, фитнес клуб, кредитка с солидным золотым запасом. Он был не подлым, не жадным и по настоящему ее любил.

Петр Сергеевич выдвинул единственное условие: Полина никогда не должна искать с ним встреч. Ему будет слишком больно ее увидеть.

Сказка закончилась так же быстро, как и началась.

Нет, она не страдала по его гайморитному храпу, запаху его пота на простынях, его бесконечным «Полинушка, ты не замерзла?», «Полинушка, ты не проголодалась?» Но впервые она осознала, что ее будущее – это нечто бесформенное и смутное, как море на рассвете, когда не можешь определить, где небо, а где вода.

А Лариса вскоре бросила модельный бизнес. Вернее, ее потихоньку слили – на пятки наступали четырнадцатилетние с тугими попками и не нуждающимися в отбеливании зубами. Она устроилась секретарем на reception, получала гроши, понемногу распродавала меха и украшения.

Иногда они с Полей покупали бутылочку белого сухого вина и плитку темного шоколада и вспоминали общее прошлое. В мерцании дорогой ароматической свечи обе казались такими же свежими и хорошенькими, как раньше, когда все у них было впереди.

А в исцарапанном пластиковом окошечке Анютиного бумажника – черно белая фотография, с которой серьезно смотрит молодая девушка с простым русским лицом. Лиза, доченька, самая любимая на свете девочка, тварь, стерва, как она так могла с родной то матерью. Нюта всю жизнь ей беззаветно посвятила, всю себя, по кусочку отрезая, отдала. Как только Лизонька родилась, Нюта перестала существовать как отдельное существо.

С самого первого дня, с того утра, когда мрачная гинекологиня грубо поинтересовалась: «Рожать будешь?» – уже тогда Анюта перестала быть самой собой. А ведь ей едва исполнилось восемнадцать.

Лизонька еще не превратилась в плавного андроида, пуповиной прикованного к космическому кораблю, а Нюта уже о ней заботилась: по утрам ходила на рынок за свежим творогом, а по вечерам ловила старым радиоприемником классику. Подруги говорили, что классическая музыка полезна для развития малыша.

В младенчестве Лизонька была слабенькой и нервной. Вокруг капризно сложенных губ цвел диатез. Плохо набирала вес, мало спала, все время болела – первая пневмония пришла, когда ей еще и двух месяцев не исполнилось. Нюта в ногах валялась у маститых докторов, последние деньги тратила на шикарные коробки конфет, которыми можно ублажить районного терапевта. Устроила Лизоньку в лучшую в городе школу – там и сын директора центрального универмага учился, и дочь олимпийской чемпионки, и племянница народного артиста. У Нюты начался новый виток борьбы – кровавая бойня за создание иллюзии, что у Лизоньки все не хуже, чем у других. Сама ела присыпанные сахарком макароны, а дочка несла в школу бутерброды с балыком, надувала розовые кислотные пузыри из польской жвачки и топтала землю белоснежными кроссовками. Анюта пахала на трех работах: по утрам мыла подъезды соседних домов, потом развозила почту на побрякивающем старом велосипеде, а вечерами посудомойничала в привокзальном ресторане – это было выгодно, там разрешали остатки продуктов с собою забирать.

Лизонька обладала всеми материальными индикаторами престижа: и Барби у нее были, и плеер, и кожаные штаны, и нарядная шубка из ярко розового искусственного меха. Иногда Анюта думала: неужели дочь не замечает ничего? Все таки взрослая уже, почти семнадцать лет. Неужели не видит, какое серое у матери лицо, какие воспаленные глаза и как она едва в обморок не падает от хронического недосыпа? И что она никогда не носит юбки не потому, что располнели ноги, а потому что в шкафу не осталось целых колготок? И что на ее зимних ботиночках уже в четвертый раз отклеилась подошва? Думала, вздыхала горько, качала головой, но потом гнала грустные мысли прочь, в очередной раз оправдывала дочку. Ну да, шестнадцать, но ведь это не так уж и много. Лизонька слабая, инфантильная, ранимая, она добрая девочка, просто еще совсем ребенок, а все дети, как известно, эгоисты.

Лиза, как голодный птенец, постоянно требовала. Новую одежду, туфли на каблуках, блеск для губ, нарядную сумку. Если Анюта пыталась объяснить или хотя бы робко просила об отсрочке, дочь бледнела, закусывала нижнюю губу, ее глаза заволакивало слезами. Аргумент был всегда один и тот же:

– Ага, а у Тани уже семь пар нарядных туфель! Все лучше меня, все! И так у меня нет отца, и так все меня жалеют, а ты еще не даешь нормально пожить! Я же знаю, знаю, что у тебя деньги есть, видела, как ты откладывала в тумбочку!

– Так это же на твоего репетитора, Лизонька, – Анюта беспомощно хлопала ресницами. – Тебе в институт поступать.

– Кому нужен этот институт, если молодость проходит мимо! – в голос ревела дочь. – Всех, всех мальчики на свидания зовут, одна я всегда в сторонке, как оборванка!

И Анюта не выдерживала, сдавалась. Они вместе шли в магазин – нарядная стройная дочка в модных вельветовых брючках и унылая усталая мать в старомодном плаще – и выбирали Лизоньке самые красивые туфли на свете.

Анютина подруга Тома, глядя на это, презрительно складывала губы.

– Неужели ты не понимаешь, твоя Лизка – бессердечная тварюга! Она тебя в гроб вгонит! Взрослая кобыла, а все на шее у матери сидит. Могла бы и подработать, тоже пару раз в неделю полы помыть. Глядишь, и узнала бы, как тяжело заработать на туфли.

Анюта вспоминала нежные белые ручки дочери. Лизонька никогда не занималась музыкой, ей не хватало усидчивости, однако природа наградила ее длинными гибкими пальцами пианистки. У самой Нюты ладонь была широкая, пальцы короткие, крепкие, рабочие.

– Не надо так, Томка. Лиза учится. Знала бы ты, какая у них в школе программа. Я хочу, чтобы она в институт поступила, чтобы у нее была крепкая профессия… Или пускай замуж выходит. Только не так, как я. Я ее и в школу эту устроила, чтобы она среди других людей вертелась, вырвалась из моего круга.

– И чего ты добилась?! Она же презирает тебя. Стыдится.

– Ничего подобного!

– Вот как? – усмехалась Тома. – А когда она в последний раз подружку домой приводила?

Анюта печально умолкала. У Лизоньки была своя, отдельная жизнь. Домой она приходила только для того, чтобы выспаться, поесть и переодеться. Нюта не знала, с кем дочка дружит, где бывает, чем живет. Иногда пыталась выспросить, но Лизонька только раздраженно морщила хорошенький нос: не твое, мол, дело. А Нюта списывала такое поведение на подростковую категоричность. Ничего страшного. Вот пройдет время, дочка образумится, поумнеет, нагуляется. Устроится и будет ей, Нюте, помогать. Вот тогда то и начнется у нее заслуженное сытое счастье, вот тогда то в ее шкафу и поселятся роскошные наряды, вот тогда то она наконец сходит к мануальному терапевту – размять ломоту в натруженной спине. Может, и замуж еще выйдет. Но это все потом, а сейчас главное – Лизонька, ее распускающаяся взрослая жизнь.

– Твою то, – презрительно щурилась Тома, – опять с сыном директора колбасного завода видели. Молодец, не теряется.

– Много ты понимаешь. У девочки первая любовь.

– Ну да, любовь к его прыщам и жирному заду. Все равно он на ней не женится. Принесет в подоле, будешь воспитывать ублюдка. Ты бы сказала ей, что она слишком вызывающе одевается. На таких не женятся.

Незадолго до этого разговора Лизонька выпросила у матери кожаную мини юбку и ажурные чулки. Глаза она жирно подводила черным, к тому же взяла за правило приклеивать к векам пучки длиннющих искусственных ресниц – смотрелось это диковато, но подросткам нравится преувеличенная сексуальность. У Лизы были красная помада и лаковые сапожки на шнуровке. Анюта смотрела, как она идет через двор, тонконогая, с гордо вздернутым подбородком, трогательно перепрыгивает через лужи, чтобы единственную модную обувку не замарать. Смотрела – и у нее сердце сжималось от нежности и едва уловимой тоски. Она то знала, знала точно, что эта вульгарность – ненастоящая, напускная, а на самом деле Лизонька – нежный ребеночек, невинное сокровище, наивное, ничего о жизни не знающее.

В тот день Нюта порвала с Томой навсегда. Тамара звонила потом, пыталась помириться, они дружили с двенадцати лет, за одной партой сидели. Но Анюта так и не смогла простить ей пренебрежительных разговоров о Лизоньке.

Анюта вспоминала последний разговор с дочерью.

Лизаветин выпускной бал.

Анюта понимала, что дочь ее стесняется – ее непрокрашенной седины и разношенных ботинок, ее несовременного вида, ауры унылой бедности, окутавшей все Анютино существо. У ее одноклассников были другие родители. Мамы могли сойти за старших сестер своих дочерей, отцы словно спустились на грешную землю с рекламного билборда дезодоранта «Олд Спайс». Загорелые, подтянутые, ни морщинки, ни неровности, ни единого седого волоска. Их блестящие волосы, их глянцевые ногти, их фарфоровые улыбки – все это было завораживающе нереальным. Ожившие журнальные картинки.

Перед Лизочкиным выпускным Анюта постаралась. Купила краску для волос – упаковка обещала благородный шоколадный оттенок, но на самом деле волосы получились неопределенно рыжими. Но все же лучше, чем неаккуратная седина. Сбегала к портнихе, та расставила швы на любимой черной юбке. Купила на рынке изумрудно зеленую тунику, которая была настолько удачно скроена, что Нюта казалась почти худенькой. И – самое главное и дорогое приобретение – новая сумка! Продавщица впарила, сказала, что это последний писк московской моды, а в качестве аргумента сунула Нюте под нос потрепанный «Космополитен», где с похожей сумкой была сфотографирована Ксения Собчак.

Анюта решила устроить дочке сюрприз. В день выпускного сказалась больной, Лизавета будто бы обрадовалась, что мать не пойдет в школу. А когда Лизонька умчалась макияжиться к подружкам, Анюта спрыгнула с кровати, ловко взбила кудри, как у Жюльет Бинош (когда то ей говорили, что они с Жюльет – одно лицо, только Анюта, естественно, лучше), накрасила ресницы, приоделась. По улице шла, как по подиуму, губы сами растягивались в бессмысленную улыбку. Боже, как давно, как давно она не была просто женщиной, беззаботной, легкомысленной, веселой, чья голова не кладезь мрачных мыслей о том, где бы денег раздобыть, а всего лишь постамент для очаровательных кудряшек. Встречный прохожий ущипнул ее за мягкую складку чуть пониже поясницы и сказал: «Хороша девка, да, жаль, не моя!» Ну да, он был нетрезв, ну и что, грубое внимание подвыпившего ловеласа – тоже комплимент.

Когда Лизонька увидела мать, у нее вытянулось лицо, но Анюта это не сразу заметила. Бросилась на шею дочери, весело воскликнула:

– Ага, не ожидала! Сюрприз! Думала, я не приду посмотреть, как моей конфетке вручают аттестат?

Лиза поморщилась и нервно огляделась по сторонам: много ли народу наблюдает за этой сценой?

– Мама, пойдем в сторонку, мне надо кое что тебе сказать!

– Ты ничего не замечаешь? Я волосы покрасила! А тетя Люся с десятого этажа помогла мне выщипать брови. Куда ты меня ведешь?

Когда они завернули за угол, Лизино лицо исказила недовольная гримаса.

– Мама, зачем ты сюда пришла? Хочешь испортить мне праздник?!

– Почему испортить? – растерялась Анюта. – Я просто посмотреть хотела. Ты моя гордость, я хотела…

– Мама, ну почему нельзя было посоветоваться со мной?! – возопила Лизонька. – Где ты взяла эти кошмарные шмотки?

От удивления и обиды Анюта даже отступила на шаг назад.

– Почему… Почему кошмарные? Туника итальянская, мне так сказали.

– Воспользовались тем, что ты у меня лохушка, вот и сказали, – фыркнула Лиза. – Да от нее за версту разит грязным вьетнамским подвалом, где потные работницы круглосуточно шьют ширпотреб за три доллара в день. А твой макияж? Мама, тебе ведь уже тридцать шесть! Разве можно в твоем возрасте так краситься!

– Детка, но маме твоей подруги Даши почти пятьдесят, а ты посмотри на нее. У нее блестки на веках.

– Да, потому что она выглядит как Памела Андерсон, а ты… Эх, – Лиза с досадой махнула рукой. – Но самое главное! Эта сумка! Если ты хоть немного меня уважаешь, ты должна ее выбросить!

– Ты что? – Анюта чуть не задохнулась от возмущения. – Она две с половиной тысячи стоит! Это самое ценное, что у меня есть. Между прочим, такая же есть у Ксюши Собчак, тебе ведь нравится Ксюша! Мне сказали, как она называется. Бер… Бир…

– «Birkin», – мрачно подсказала дочь. – Только ты знаешь, мама, сколько настоящая «Birkin» стоит?! Дороже, чем наша квартира, представь себе! Неужели ты не знала, что самый страшный грех – носить подделки!

– Я всегда думала, что самый страшный грех – это детоубийство, – уныло возразила Нюта.

– В таком случае знай, что этой сумкой ты убиваешь меня без ножа! Боже, надеюсь, тебя еще никто не увидел!

Соленая пелена заволокла Анютины глаза. Почему то она вспоминала, как недобро усмехающаяся Тома говорила: «Кого ты воспитала, твоя дочь тебя презирает, стыдится!» Нет, не может быть. Просто у Лизоньки плохое настроение. Она нервничает. Экзамены были такими трудными. К тому же у нее первая любовь. А сумка… Ну подумаешь, сумка. Ее можно быстренько отнести домой, раз Лизка так бесится. До начала торжественной церемонии еще полно времени. Все будет хорошо.

– Мама, ступай домой, – тихо попросила Лизонька.

– Конечно, – засуетилась Анюта. – Возьму такси, быстро отвезу сумку и вернусь.

– Нет, ты меня не поняла. Возвращаться не надо. Я тебе потом фотографии покажу.

– Но… Но как же… Все же с родителями, – бормотала Нюта, а сама думала: «Только бы не заплакать, только бы не заплакать!»

– Мамочка, ну ради меня. Ну сама подумай, зачем нам это унижение? Ты же выглядишь хуже всех, над тобой люди смеяться будут! Неужели тебе будет приятно, что все будут о нас сплетничать? Говорить, что у Лизы мать оборванка с поддельной сумкой «Birkin»?

Терпеть больше не было мочи, огненные потоки вот вот разрушат ветхую плотину.

– Ладно, – сгорбилась Анюта. – Только ты аккуратнее. Позвони, когда поедешь домой, я тебя во дворе встречу.

– Мама… – Лизавета нервно закусила губу. – Я все не решалась с тобой поговорить… Думала оставить письмо, но потом закрутилась. Хотела тебе завтра позвонить из Москвы.

– Откуда? – встрепенулась Нюта. – Вы с классом на экскурсию едете?

– Очнись, мам, класса больше нет, – улыбнулась Лиза. – Со школой покончено. Мы с Дашей Абрамцевой едем вдвоем, у нее там тетя. Мы станем актрисами.

Анюта схватилась за сердце.

– Что? Ты же собиралась подать документы в педагогический!

– Скука смертная. Мы в «Щуку» поступим. А если не пройдем прослушивание, то во ВГИК. Короче, куда нибудь да проскочим. У нас фактура. А остановиться можно у Дашкиной тетки на первое время. Потом нам дадут общежитие.

– Но, Лиза, это же бред какой то. Почему ты не сказала ничего?! Ты хоть понимаешь, какая там конкуренция? Кому вы нужны, дуры две? – От волнения у нее сел голос и пропала способность логично аргументировать. – Вас же обманут, ограбят, да мало ли что.

Лиза спокойно наблюдала за этой тихой истерикой.

– Вот поэтому я ничего и не сказала тебе, мама. Ты все равно ничего бы не поняла. Ты меня никогда не понимала. Не понимала, что у меня могут быть мечты, амбиции, планы.

– Но я… Я никогда тебя ни в чем не ограничивала… – Нюта прижалась спиной к школьной стене. Походя подумала, что новая туника запылится…

И бог с ней. Зачем ей красивая одежда, если Лиза, единственная дочка… Нет, лучше даже не думать об этом, она этого не допустит. Если надо будет, поедет в Москву, будет на коленях ползти за упрямой Лизонькой, не даст ей влипнуть в неприятности.

Она станет мыть полы у этой Полины Переведенцевой, если так надо для того, чтобы снова быть рядом с дочерью.

Анюта справится. Еще посмотрим, кто кого.

В кафе «Весна» на Новом Арбате Полина Переведенцева дожидалась свою подругу Лару. Ту самую, с которой в голодные шальные времена снимала одну комнатку на двоих, с которой делилась сокровенными секретами, латаными колготками, попахивающей резиной польской косметикой и даже однажды мужчиной с певучим именем Валерий Варламеев, который пришел в гости в качестве Полиного платонического поклонника, а в итоге оказался в мускусных объятиях Лары.

Лариса, как всегда, безбожно опаздывала, как будто бы дурными манерами пыталась компенсировать неудачливую судьбу. Полинка которой несправедливо повезло должна три четверти часа ерзать на стуле, посматривая то на часы, то на входную дверь. Зная об этой ее манере, Полина прихватила с собою свежий номер «OK». Но отвлечься на отфотошопленные истории о тех, кто вовремя подсуетился, не получалось. Полина видела в глянцевых страницах свое. Вот фотография Дарьи Донцовой – русые кудряшки, элегантное платье, милая улыбка. У нее тоже был рак, и ничего, все позади, теперь смеется. Вот Селин Дион – неправдоподобно длинные волосы, макияж как у русалки, нахмуренные брови. У ее мужа нашли онкологию, и они пережили это вместе.

Черт, черт, как же это сложно, как же невыносимо ждать!

За соседним столиком две пергидрольные девы вожделели то, что было представлено в ее гардеробе в двенадцати экземплярах.

«Birkin», естественно.

– …Наташка продает. Ей деньги срочно нужны, уже снизила цену до пятерки. Правда, там царапина на боку.

– Ну и что! За пятерку можно и с царапиной. Блин, ну почему я вечно на мели? А так бы…

– Может, продадим что нибудь? Жаль, у нас ничего нет. Я бы и себя продала, честное слово!

– Да кто же за тебя пятерку даст?

– Наверное, пора познакомиться с Листерманом.

Судя по милому окающему говору, девы не так давно приехали откуда то с севера, возможно даже из Архангельской области, где у Полиной бабушки был деревенский дом. Полина живо представила, как они валяются в стоге сена, лениво смотрят в розовеющее к вечеру небо и мечтают, что вот переберутся в столицу, а там, а там…

Наконец появилась Лариса. Оделась она так, словно собиралась на великосветский прием – видимо, ее застарелый комплекс неприкаянности был даже глубже, чем могло показаться. На этот раз на ней было леопардовое платье, туфли в тон и цепь из дутого золота, такого размера, что она вполне могла бы послужить ошейником для бультерьера.

В Ларисе были собраны все элементы того особого карикатурного московского шика, который так презирают бледнолицые питерские розы. Как будто бы иконой ее стиля был не «Vogue», а журнал «Крокодил».

Одутловатое лицо бывшей манекенщицы густо покрыто тональным кремом, ранняя дряблость век кое как замаскирована зелеными тенями. Смотреть на все это немножечко грустно, но Полина отважно улыбнулась ей в лицо. Они расцеловались.

Лариса бодро пролистала меню и заказала два салата, шампанское и чай. Она была вечно на мели, поэтому их общий счет всегда по умолчанию оплачивала Полина. Когда то Ларочка делала вид, что ей неудобно объедать подругу, но потом освоилась и взяла моду заказывать самое дорогое. Как будто бы она была жадной до жизни малолеткой, впервые попавшей в приличный ресторан, а Поля – похотливым старцем, задабривающим ее десертами в надежде на благодарный минет.

«Интересно, она понимает, что мне сейчас неоткуда брать деньги? – подумала Полина. – Мужчины у меня нет, работа – просто формальность. Почему она считает, что мой кошелек такой уж бездонный?»

Но вслух ничего, разумеется, не сказала. Лара бы обиделась. А других подруг Поля не нажила. Жизнь профессиональной красавицы – опасное минное поле, на котором первыми подрываются попытки дружить.

– Как твои дела? Видела твою фотографию на одном сайте! – прощебетала Лара. – Там была рубрика «Звездный целлюлит». Странно, что тебя туда определили.

– Действительно, странно, ведь у меня же…

– …ведь ты же даже не звезда, – как ни в чем не бывало закончила Лариса.

Полина проглотила рвущееся наружу возмущение. Да, Ларочка бывает несдержанной на язык. Да, она сочится завистью, как воспаленная рана гноем. Да, ее собственная жизнь не сложилась, она сидит секретарем на ресепшн, получает гроши, экономит, чтобы купить помаду, и тихо злится, когда Поля, не подумав о последствиях, жалуется, что в Ницце было облачно, а Монте Карло населили братки с любовницами в вульгарных платьях. Но в глубине души она хороший человек. К тому же у них есть нечто важнее глупой зависти и никому не нужных амбиций – общее прошлое.

– Расскажи, как твои дела, – улыбнулась Полина.

– Отлично, трахнула шефа, – весело сообщила Лара.

– Да? – Поля призвала на помощь все свое актерское мастерство, чтобы казаться заинтересованной и оживленной. – Так у тебя теперь новый роман?

– Ну что ты, у него жена беременная! Только вот не надо на меня так смотреть, сама же с NN спишь. Он обещал свозить меня в Кемер. В мае поедем. Там весной хорошо. Ну а у тебя что? Совратила очередного олигарха? Получила в подарок очередной «Мерседес»?

– Лара, у меня, возможно, рак, – выпалила Полина.

И сама удивилась. Она не собиралась это обсуждать, тем более с Ларисой. Они уже давно не были лучшими подругами. Да и вообще, рано ей что то обсуждать, результаты биопсии она узнает только через несколько дней. Слова вырвались сами собою, просто не было больше сил держать в себе эту тяжесть, которая вдавливала ее в стул, тянула к земле, словно норовила размазать об итальянский мраморный пол. Хотелось выпустить наружу хоть частичку этой тоски.

У Ларисы вытянулось лицо.

– То есть как это?

И тогда Поля выложила ей все. Говорила торопливо, словно боялась, что Лара перебьет. Почему то ей необходимо было выложить все на одном дыхании, немедленно, сразу.

– … записалась на массаж и очищающее обертывание… Моя косметолог едва на меня взглянула и сразу говорит: что то мне, мол, не нравится ваша грудь. Можно осмотреть? Я позволила, и она… Она сразу нашла опухоль. Небольшая, с грецкий орех. У нее так лицо изменилось, что я сразу поняла: ничего хорошего. Прямо из салона помчалась к онкологу. Веду машину, а сама реву. И позвонить то некому. Кнопке пробовала набрать, а у нее телефон отключен.

– И что онколог? – У Лары заблестели глаза.

– А что он мог сказать. Посмотрел, головой покачал, направил сдавать анализы. Результат будет только во вторник. Но глаза у него были нехорошими, так что, скорее всего… Ой, нет, я даже думать про это не хочу. Лара, я там такое видела… Там такие женщины, и все молодые… – Она не смогла сдержаться.

Не было сил. Уронила голову на руки и расплакалась, не обращая внимания ни на брезгливую мину официанта, ни на холодное любопытство расфуфыренных посетителей, ни на то, как покраснела Лара, будто бы ей неловко находиться в обществе нечастной плачущей Поли.

– И что… Что ты будешь делать? – наконец спросила Лариса.

Поля кое как взяла себя в руки и вытерла слезы полотняной салфеткой.

– Сначала надо дождаться результатов, а потом… – на слове «потом» ее голос дрогнул. – Хрен его знает. Что врач посоветует, то и буду делать.

– Что ж… Зато тебе всегда везло, – вдруг совершенно не к месту сказала Лара.

Поля даже не сразу поняла, что она имеет в виду.

– Все тебе плыло в руки, само собой. Наверное, за все приходится расплачиваться, Полька, – и невозмутимо закурила.

А у Полины от возмущения даже слезы высохли.

– Как… Как ты вообще можешь такое говорить? Ты имеешь в виду – я заслужила это, что ли? И что же я такого сделала – может быть, убила кого то, обокрала?! – Последнее слово она почти выкрикнула. Теперь на них двоих смотрели уже все присутствующие.

– Ой, ну не надо, – поморщилась Лариса. – Ты всегда брала что хотела, даже не спрашивая, кому это принадлежит. Ни с кем не считалась. То есть по головам ты никогда не шла, но… Полька, неужели ты никогда не задумывалась о том, что ты получила все просто так, а другие – вообще ничего? Хотя тоже старались, мечтали, надеялись?!

– Под другими ты, видимо, подразумеваешь себя? – стараясь сдержаться, холодно спросила Полина.

– Хоть бы и так, – Лара нервно дернула плечом. – Вспомни, ты всегда считалась серой мышкой по сравнению со мной. Я была королевой, а ты пригрелась в моей тени. Я тоже была смелой и дерзкой, но все почему то досталось тебе. А за незаслуженный успех принято расплачиваться, если ты не знала.

У Полины не было слов, она с брезгливым изумлением смотрела в знакомое лицо: под толстым слоем грима возбужденно раскраснелись щеки, пудра забилась в морщинки под глазами, между крупными желтоватыми зубами застряла крошечная веточка укропа – и не могла понять, не узнавала Ларку. Страшно как, противно. Когда появилась в ней эта мерзость, совсем недавно или присутствовала всегда, а она, Поля, была такой идиоткой, что ничего не замечала? И надо было столько лет терпеть, крепиться, чтобы сейчас на одном дыхании высказать ей все, забить последний гвоздь? Зачем она это делает, какой смысл? Ненависть сочилась по капельке и вот перелилась через край?

Лариса, видимо, и сама поняла, что на этот раз переборщила. Она всегда позволяла себе шутки на грани, легкое хамство, но все таки никогда не переходила невидимой границы, за которой дружба заканчивалась навсегда.

– Я пойду, – буркнула она, даже не подумав, хотя бы на этот раз самой оплатить свой ланч.

Полина не стала ее останавливать.

А за соседним столиком девушки из Архангельска все еще тщетно мечтали о «Birkin». Полина обернулась, внимательно на них посмотрела и вынесла безмолвный вердикт, что их обветренные ладошки не сомкнутся вокруг заветной ручки из телячьей кожи никогда. Их лица, раскрасневшиеся от потребительского волнения, были милыми, но на щеках виднелись незалеченные следы подростковых угрей. Их свежесть была изуродована чересчур обильным макияжем. Едва ли московские дарители тысячедолларовых сумок слетятся на тусклый свет этих жирно подведенных глаз.

Перехватив Полинин взгляд, они смущенно притихли, напряженно на нее уставились, а потом та, что бойчее, посмела тоном торговки сухофруктами с Измайловского рынка спросить:

– Вам чего?

– Не «вам чего?», а «что вам угодно?», – с улыбкой поправила Полина, прежде чем обратиться к ее подруге. – Если хотите, можете купить «Birkin» у меня. За символическую сумму. Да что уж там, берите так, только счет мой оплатите.

В тот день при ней была сдержанно оранжевая «Birkin» из кожи страуса – прощальный подарок американского экса, единственного мужчины, расставание с которым оставило на Полином сердце болезненные шрамы (впрочем, об этом потом). Предлагая ее незнакомой девушке, удивленно распахнувшей ярко намалеванный рот, Полина чувствовала себя так, словно расставалась с куклой вуду, зажавшей в кулаке всю ее бессмысленную жизнь. То есть жизнь со смыслом, который обесценил один единственный поход в онкологический центр. Кто кого перещеголяет, кто через кого переступит, кто выпьет шампанского на чьих похоронах, у кого круче сумка, серьги, самец, чья жизнь наиболее напоминает отфотошопленную журнальную картинку. Несколько лет назад, когда она впервые показала эту сумку Ларе, та расплакалась. А Поля бросилась ее утешать, гладила по волосам, вкладывала в ее влажные пальцы салфетки, предлагала свой крем, свою косметику, свои антидепрессанты, но в глубине души… в глубине души ей было приятно. Этот сорт кайфа никогда не понять тому, кто ни разу в жизни ради достижения своей цели не шагал по головам.

Полина смотрела на ошарашенных незнакомок, те недоверчиво уставились на сумку, этой немой сцене мог позавидовать любой постановщик «Ревизора». Полина чувствовала и сожаление, и необъяснимую легкость, и странную торжественность, и даже гордость за то, что она, Полина Переведенцева, могла вот так легко облагодетельствовать первую встречную, подобно великодушной сказочной фее исполнить ее мечту.

– Вы издеваетесь? – наконец пришла в себя девушка. – За идиотку меня держите?

– Думали, что раз мы приезжие, то нас вот так просто можно развести на бабло? – вступила ее подруга.

Полина непонимающе на них уставилась. Оранжевую сумку делали на заказ. Она планировалась не как прощальный подарок, а как предсвадебный. Это была самая дорогая из всех ее «Birkin» – тридцать тысяч долларов. И вот она стоит перед ними. И цена – два цезаря, бокал шампанского и зеленый чай.

– Сразу видно, подделка. Мы только что такие в переходе видели, за пятьсот рублей. А настоящая «Birkin» такая… Такая…

– Золотая с брильянтами? – насмешливо подсказала Поля.

– Хотя бы. Так что ступайте отсюда, пока мы милицию не вызвали.

– Сначала оформите регистрацию в Москве, а то как бы я милицию не вызвала, – без раздражения посоветовала Полина и, оставив на столе три пятисотрублевые бумажки, направилась к выходу.

Махнула рукой ожидавшему шоферу – езжайте без меня. Он привык. Иногда Полина любила гулять по городу пешком. Движение ее успокаивало, упорядочивало мысли.

Она прижала «Birkin» к груди. Ну и хорошо, что сумка осталась при ней. Отсутствие сумки ничего бы не изменило. Нельзя влезть в чужую шкуру, если тебе уже под сорок. Люди не меняются, лягушки становятся принцессами только в анимационном кино, а смысл жизни обретается не такими примитивными способами.

Полина достала из кармана мобильный и поискала в записной книжке имя человека, которому было в сто раз хуже, чем ей самой.

– Юленька? Как ты там? Может быть, тебе фруктов привезти? Или пойдем в кино, если хочешь. Да нет, я просто так позвонила. Просто хотела сказать: ты уж там, пожалуйста, держись.

БАЙКА О ЖЕНЩИНЕ НИКТО ПО ИМЕНИ ИННА

Когда самолет уже набирал высоту, и поделенная на буро зеленые прямоугольники земля растаяла в сахарной вате курчавых облаков, Инна не выдержала и дала волю слезам. Наверное, сказалось напряжение последних дней. Она готовилась к поездке в Египет как к свадьбе: худела, покупала новые шлепанцы и купальник, бегала по парикмахершам и маникюршам, пыталась впихнуть все содержимое шкафа в один единственный чемодан.

Чуть не опоздала на самолет – чертов таксист никак не мог объехать пробку.

На паспортном контроле неожиданно поехал внутрь каблук.

Потом она облила юбку кофе.

И последний штрих неудачного дня – чужой ребенок, из за которого ей не досталось места у окна. Когда Инна регистрировалась, она специально попросила место «А». Место А было для нее чем то вроде талисмана. Ей нравилось смотреть на удаляющуюся землю; когда самолет взмывал над взлетной полосой, она испытывала почти детский восторг и все время полета проводила, расплющив нос о стекло иллюминатора. Ей никогда бы не наскучило смотреть на небо. Неважно, день был или ночь. Небо манило и завораживало. Алые блики на сизых облаках, прозрачная глазурь синеватой дымки, белые кучеряшки, похожие на волосы боттичеллевских ангелочков. Однажды она увидела радугу. Это было чудо – оказывается, если смотреть на радугу сверху, она имеет форму круга! Взмывая в небо, Инна словно становилась никем, и на землю спускалась обновленной – такой, какой сама хотела быть.

И вот досадное недоразумение. Гадкий мальчишка, которого посадили в серединку, устроил скандал. Было ему лет семь восемь, то есть он давно вышел из возраста, когда в детках умиляют даже сопли и какашки. Капризный, избалованный дьяволенок. Рухнул в проход, громко вопя и чуть ли не головой начал об пол биться, и все потому, что хотел попасть к окошку. Тогда его мама, унылая тетка в безразмерных джинсах на резинке, поискала глазами по сторонам, определяя слабое звено. И вычислила – Инну.

– Вы не могли бы поменяться со мной местами? – елейная улыбка. А глаза настороженные, злые.

Сначала Инна пробовала сопротивляться, пыталась объяснить, что для нее самой важно сидеть именно у окна. Но мать монстра не желала сдавать позиций, она приводила все новые и новые аргументы: ее сын чуть ли не инвалид первой группы, а сама она копила на эту путевку, считай, с самого детства, а все остальные пассажиры в ряду «А» тоже маленькие дети, и только Инна одна взрослая, ну пусть она войдет в положение, ну он же все равно не успокоится, они будут так благодарны. В итоге Инна сдалась, на них уже с любопытством таращился весь самолет, а она терпеть не могла привлекать внимание.

Взлет она не увидела, только почувствовала под ногами не твердыню, а едва заметную вибрацию воздуха. И вот эти слезы – слезы стыда, неуместные, неприличные для самостоятельной женщины тридцати с лишним лет.

Кто то протянул ей упаковку бумажных платков. Инна обернулась – соседка. Миловидная рыжая девушка лет двадцати пяти, с веснушками, хаотично разбросанными по милому свежему личику, с яркими синими глазами, ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась.

– Вот маленький мерзавец, правда же? Ну не расстраивайтесь так. Если их поселят в том же отеле, что и меня, клянусь, я скормлю его скатам. Хотите вина, у меня есть с собой бутылка?

Инна благодарно улыбнулась и молча протянула пластиковый стаканчик. Попутчица представилась Маргаритой. Она летела в Египет замуж выходить.

– Его зовут Саид, – с просветленной улыбкой рассказала она. – Мы познакомились на прошлый Новый год. У меня было такое ужасное настроение. Рассталась с мужчиной одним, знаете, как это бывает. И подружки вытащили меня в Египет. Дешево и сердито. А там в первый же вечер я познакомилась с Саидом и поняла: то, что я испытывала раньше, не было любовью.

Инна скептически усмехнулась. Она знала не понаслышке, какие беззаботные сказочники эти турецкие и арабские мужики. Те, которые поигрывают мускулами на пляжах, высматривая очередную белобрысую Наташку, а потом, в сладком мороке южной ночи, шепчут, что она единственная, краса очей, звезда полей и так далее. Потом шлют двести эсэмэсок в час на ломаном английском и в один прекрасный день просят выслать двести долларов на мифическое лечение или какой нибудь мнимый штраф.

Четыре года назад Инна и сама впервые узнала, что такое курортная любовь. На своей шкуре почувствовала, почему бабы подсаживаются на нее, как на героин. Дело было в турецком Кемере, куда она отправилась по горящей путевке, в позднем ноябре за какие то гроши. Море было относительно теплым, как в Прибалтике летом. Солнце не рисовало на щеках саднящий малиновый румянец, но было достаточно ласковым, чтобы расслабленно поваляться на пляже, с Чезарией Эворой в плеере и с блаженной пустотой в голове.

Именно на пляже она познакомилась с Себастианом.

Он сам к ней подошел.

Без разрешения присел на ее полотенце. А наткнувшись на возмущенный Иннин взгляд, улыбнулся так обезоруживающе, что ее губы сами собою растянулись в ответной улыбке.

Он сказал, что у Инны самые длинные ноги на всем побережье, и поскольку он профессиональный фотограф, то просто не мог не попросить ее позировать. Сам он из Италии, работает в итальянском офисе «Конде Наст», лично знаком с Наоми, Клаудией и Жизель, и, честно говоря, все они в подметки не годятся прекрасной русской блондинке по имени…

– Инна, – польщенно подсказала она.

Потом она узнает о странной манере турецких и арабских мужчин представляться итальянцами, испанцами, бразильцами, аргентинцами и даже – был у нее и такой персонаж! – шведами. Самиры становились Себастианами, Фариды – Фернандами, Рафаэли – Робертами. Они готовы были притвориться кем угодно, только не теми, кем они являлись на самом деле – турецкими аниматорами с деятельными пенисами, но без гроша в кармане.

Себастиан был чертовски хорош собой, просто демонический красавец. У нее никогда не было таких мужчин, Инна даже и представить не могла, что такой мужчина может заинтересоваться ею, обычной, земной.

Десять дней пролетели как один. Они почти не расставались, Себастиан перебрался в ее роскошный гостиничный номер. Целыми днями они валялись на пляже, заплывали в море наперегонки, мотались по окрестностям на его раздолбанном мотороллере, обедали в пляжных рыбных ресторанчиках. Платила всегда Инна, хотя Себастиан поначалу гордо отказывался, но она ведь видела, что он беден, и так хотела сделать ему приятное! Почему то у нее не возникло мысли: как же так вышло, что фотограф, работающий в итальянском «Конде Наст», не может себе позволить ужин из креветок и пива? Она была влюблена и беспечна. И даже настолько глупа, что в последний день своего отпуска одолжила ему пятьсот долларов – ему нужно было срочно купить что то для фотостудии на e bay, а банк отказался принимать его кредитку. «Я тебе верну, – он целовал сгиб ее локтя. – Вот приеду на Новый год к тебе в Москву и верну!»

В аэропорту она в голос рыдала на его плече, а Себастиан гладил ее по голове, нашептывая в ее висок: «Amore… Bella!»

Естественно, он ей даже ни разу не позвонил. И ни разу не подошел к телефону, когда она часами, как загипнотизированная, набирала знакомые цифры. А его электронный адрес оказался недействительным. Но окончательно она убедилась, что Себастиан жиголо и пройдоха, когда увидела его фотографию на одном популярном сайте. Сайт назывался «Кунсткамера» и представлял собою галерею фотографий турецких и египетских пляжных мальчиков. У каждого находилось как минимум восемнадцать русских женщин, считавших обманщика чуть ли не законным мужем. Себастиан был самым популярным мужчиной сайта – вокруг него кипели такие страсти, что даже Шекспиру не снились. Некая Аня из Ростова утверждала, что они успели расписаться, и даже вывесила на сайт фотографию, где она стоит на берегу моря босиком и в длинном белом платье, а Себастиан в солидном костюме обнимает ее, и над ними летают белые свадебные голуби. На этих голубях девушку и подловили, кто то рассмотрел, что это ловкий фотомонтаж.

Но это неважно, потому что нашлись еще Ира, Татьяна, четыре Наташи и даже одна Мария Ивановна пятидесяти с лишним лет, которые утверждали, что Себастиан – мужчина всей их жизни и они не собираются уступать его без боя.

Все эти истории ее немного успокоили. Она не одинока, не одну ее обманули. Среди возмущенных русских «невест» были и редкие красавицы, и жалкие дурнушки, и умницы с тремя высшими образованиями и собственным бизнесом, и трогательные дурочки, которые делали семь ошибок в словосочетании: «Убью подонка!»

У Инниных подруг тоже нашлись печальные истории.

– Ты просто ненормальная, – говорили они. – Это же всем известная ловушка. Ничего плохого в курортных романах нет, если ты играешь по правилам. Просто надо сразу настроиться на то, что, несмотря на романтический антураж, несмотря на все эти прогулки по лунному пляжу, жасмин в твоих волосах, запах соли на его коже и Вселенную в его приближающихся глазах, несмотря на все это, у вас ничего, ничего, ничего не получится. Вы расстанетесь, и у него появится новая Наташа, в волосы которой он будет вплетать жасмин.

Правила игры Инна приняла.

Но вот забыть космос, который привиделся ей во взгляде горячего Себастина, она так и не смогла. Нет, даже не в самом Себастиане дело, в конце концов, он подло с ней поступил, он прекрасно знал, что она небогата, но на пятьсот долларов развел. А в том чувстве свободы, моря внутри, сумасшествия, узаконенного безумия, эйфории.

Прошло полгода, и она снова отправилась в Турцию – на этот раз на Эгейское побережье, в небольшой городок Кушадаси. Весь день она золотила кожу на пляже, а в первый же вечер, подкрасив губы, сбрызнув волосы сладковатым парфюмом «Ангелы и Демоны» от «Живанши», выпив пару бокалов вина для блеска в глазах, Инна отправилась на набережную, чувствуя себя и ангелом, и демоном одновременно. И в первом же попавшемся кафе познакомилась с греческим богом, который притворялся Арнольдом из Квебека, хотя потом, она это выяснила все на том же сайте, был Ибрагимом из Измира.

Он был богом, и этим сказано все. Гладкая кофейная кожа, умные темные глаза с ресницами мультипликационного олененка Бемби, сильное мускулистое тело с длинными ногами атлета. Уже там, в кафе, в первый же вечер, их пальцы переплелись, и она поняла: на этот раз все будет иначе, она будет энергетическим вампиром, а не донором, она сама полакомится космосом, ничего не отдав взамен.

Она представилась Адрианой, программистом из Чехии. Пылкое воображение шулерски вынимало из рукава детали: Инна нафантазировала уютный домик в пригороде Праги, сад с жасминовыми кустами и крошечной голубой елью, на которой под Рождество она развешивает деревянных Щелкунчиков, деревенскую пивоварню, которая принадлежит ее бывшему мужу, жуткому тирану – она сбежала от него два года назад, а он до сих пор ее преследует, хочет вернуть. Инна все это рассказывала и все глубже погружалась в созданную ею же самой реальность. Арнольд Ибрагим не заподозрил подвоха, за ничтожных девятнадцать лет своей жизни (как и все восточные мужчины, он выглядел старше и врал случайным любовницам, что ему двадцать семь) он привык к тому, что одинокие женщины готовы рассказать ему всю правду о себе, вывалить все самое сокровенное, самое интимное, пытаясь его заинтересовать и привязать к себе, жалкие дуры.

Инне понравилось быть смешливой Адрианой, к концу отпуска ей даже почудилось, что у нее появились новые жесты и какая то другая, не свойственная ей улыбка. Она поверила в придуманную ею женщину, впустила ту в себя, и вместе с несуществующей Адрианой они пили жизненные соки юного Аполлона, доили его энергию, вбирали в себя. Она оставила вымышленный адрес, взяла его телефон и, чтобы окончательно закрепить победу, пообещала оплатить ему мотоцикл «Harley Davidson», о котором он с самого детства мечтал. В самолете на обратном пути Инна посмеивалась, представляя, как вытянется его красивое лицо, когда он обнаружит, что никакой Адрианы не существует.

Потом был Египет и араб по имени Мухаммед, похожий на Бенисио Дель Торо, породистый самец с большими амбициями и капризным эго. Он клюнул на Иннины серьги из дутого золота, на ее фальшивую сумочку «Louis Vuitton» и наигранную надменность ее манер, которую принял за чистую монету. На этот раз Инна играла Екатерину, Катеньку, жену нефтяника, пресыщенную фурию с Рублевки, приехавшую развеяться, понырять с аквалангом и посидеть в гордом блаженном одиночестве на морском берегу. Он не в первый раз обманывал курортниц, в глубине души презирал всех этих Наташ с подведенными глазами, в золотых русалочьих купальниках, которые гроздьями западали на его природную мужественность, шептали ему слова любви, клялись в верности, соглашались выйти замуж, а сами были такими порочными, наглыми, грязными. Он не в первый раз обманывал, но и в голове не держал, что и его тоже могут обмануть. Нефтяная леди Катенька показалась ему идеальной дойной коровой – такую можно вызывать к себе два три раза в год, самозабвенно трахать под полной луной, иногда угощать местным сладким вином или кальяном с дурью и раскрутить на алименты долларов как минимум в пятьсот. Мелкие подарки даже не в счет.

Ласковая солнечная Катенька, домашняя кошка, дремавшая в солнечном пятне подоконника, давно прирученная, послушная и тихая, превращалась в тигрицу под теплом его умелых рук. А потом они лежали рядом и разговаривали, насколько Мухаммеду позволял его скудный английский. И Катенька рассказывала о своем муже, неповоротливом сибирском увальне, о золотой клетке белокаменного особняка, в которой она заточена вот уже как седьмой год, о служанках филиппинках, гоночных кабриолетах, скачках в Аспене и распродажах в Риме. Она рассказывала, а у Мухаммеда горели глаза, и он говорил, что это от любви…

Потом был Тунис и пылкая страсть с Самиром; для него она стала Жанной, мрачноватой поэтессой, которая носила только черное, пила неразбавленный ром и курила крепкие сигары. Она читала ему Гумилева, а он слушал, ничего не понимал, но делал вид, что растроган. Инна видела, что он ей верит, верит на все сто, и это заводило ее еще больше.

Самолет пошел на снижение, и впервые за весь день Инна улыбнулась – самой себе, беспричинно. За полупрозрачной вуалью облаков проглядывалась растрескавшаяся земля пустыни и синее синее море, перечеркнутое белыми линиями, тянувшимися за быстроходными катерами. Впереди ее ждало две недели счастья, две недели чужой жизни, куда более интересной, чем ее собственная. Жизни, о которой Инна пока не имела понятия, но которая совсем скоро заполнит все ее существо, вытеснив ее саму куда то за пределы. Вместе со всеми ее страхами, морщинками, которые все глубже впиваются в кожу, ночными кошмарами, когда она представляет одинокую старость в прокуренной хрущобе, смутными мечтами и фантазиями, многолетней вялой влюбленностью в женатого шефа, пахнущего капустой и стряхивающего перхоть на вельветовый пиджак, серой Москвой, неприметным тихим существованием, которое она вела.

Эта женщина больше не была самой собой – скучной девицей тридцати четырех лет, менеджером в магазине сотовых телефонов, измученной обстоятельствами Инной, она была кем то другим, кем то, кто был умнее, красивее, удачливее, чем она сама.

Кем то, кто смел рассчитывать на счастье.

Квартира производила впечатление оплеухи. Как будто бы роскошь была осязаемой и наотмашь ударила смущенную Анюту по лицу. Ступив на инкрустированный паркет и оставив у входной двери разношенные сапоги, она испуганно поджала пальцы ног. Как будто бы ее чистые, но латаные перелатанные чулки могли одним своим прикосновением осквернить этот пол.

Как странно. Еще несколько минут назад она брела по улице, вертя в руках бумажку с адресом, и случайно наткнулась взглядом на свое отражение в магазинной витрине. Остановилась на секунду, критически прищурилась и – черт его знает, в чем там было дело, может быть, она приятно разрумянилась от долгой ходьбы, а может быть, просто на ее лицо как то хитро падал свет – Анюта вдруг подумала: «Черт возьми, а я еще ничего!» Да, полная. Но окутывая ее тело коконом жира, невидимый шелкопряд пожелал сохранить пропорции, Нютина фигура по прежнему напоминала гитару (только очень очень большую гитару). Ее волосы были тусклыми, виски казались пегими из за ранней седины, но ведь она просто всегда ленилась, не находила времени и не видела смысла в том, чтобы пользоваться хорошей краской! Под глазами собрались лучики тонких морщинок, зато подбородок не поплыл. А у Жанны Фриске и Мадонны тоже морщинки, что не мешает им слыть красавицами. И пальто – простенькое, но новое, шерстяное, красное – необычайно ей шло. Она даже приободрилась, приосанилась.

Но квартира Полины Переведенцевой тотчас же развеяла мираж. На фоне хрусталя, мрамора, витражей, цветного венецианского стекла, антикварных картин и атласной обивки диванов в стиле ампир Анютина наружность вдруг показалась убогой, трехкопеечной какой то. И лицо будто бы побледнело, и седины словно стало в два раза больше, а пальто… Господи, да что уж там, смех один, а не пальто. Купила на привокзальном вещевом рынке за семьсот рублей. Вьетнамский ширпотреб, синтетическая подкладка неприятно елозит по колготкам, а из швов нитки торчат.

Под стать квартире была и хозяйка. Высокая, статная, с балетной осанкой и надменным поворотом головы, льдом в светлых, будто бы прозрачных глазах и недовольным выражением лица. Недоступная и прекрасная. На ней был шелковый халат с просторными рукавами и бисерной вышивкой, светлые волосы небрежно собраны в пучок, но во всей этой непринужденной расслабленности было столько шика, что у Анюты перехватило дыхание.

– Вы опоздали, – она постучала длинным пастельным ногтем по циферблату изящных наручных часов. – На семнадцать минут.

Вот так вот. На семнадцать. Знай свое место, смерд.

– Извините, – смутилась Анюта. – Я не москвичка, вы же знаете. Электричку задержали.

– Ладно, пройдем в гостиную, – она поморщилась так, словно перед ней стояла не в меру нарядная Анюта, а воняющий экскрементами бомж.

«С ней будет трудно, – грустно подумала Нюта. – Мы не уживемся. Господи, за что мне это все? В моем возрасте попасть в прислуги какой то хамке. Престарелая Золушка, сказка нового формата! Хеппи энда не будет, потому что у феи артрит и старческая деменция, а принц из конъюнктурных соображений давно женился на дочке Бабы яги».

Полина указала ей на диван – роскошный мягкий диван, обитый узорчатой парчой, а сама уселась в кресло напротив. На журнальном столике дымилась чашка кофе. Одна. Потенциальной прислуге присоединиться к кофепитию не предложили, видимо, Переведенцева хотела сразу показать, какое место она отводит новой домоправительнице.

– Рассказывайте. Вы сидели?

– Что? – опешила Анюта. – В каком смысле?

– В прямом. Моя прошлая домработница сидела за мошенничество. Правда, узнала я об этом потом, ко мне она устроилась по фальшивым документам.

– Извините, но если я вам не понравилась, то давайте сразу попрощаемся, зачем придумывать повод? – Анюта встала и нервно одернула юбку. К чему терпеть такие унижения, подыгрывать чужому комплексу неполноценности и желанию самоутвердиться. Ей и так дорого стоило это решение. Одно дело – поломойничать в подъезде, и совсем другое – стать служанкой избалованной особы с капризным характером, отклеивать прокладки от ее ношеных трусов и вступать в неравный бой с ее предменструальным синдромом.

– Стойте, – Полина слабо улыбнулась. – Простите. У меня был трудный день. Не надо было на вас срывать зло. Тем более вы по рекомендации.

Не зная, что ответить, Анюта села обратно на диван. Чувствовала она себя дура дурой. Даже отпор не может дать по человечески. Правильно Вася говорил: тряпка, мямля.

– Насколько я поняла, опыта у вас нет?

– Я никогда не была домработницей, но мне приходилось работать в сфере… – нахмурившись, Нюта вспомнила слово, которое когда то услышала в одном кадровом агентстве, – клининга.

Полину это почему то развеселило.

– Забавная вы. А сколько вам лет?

– Тридцать шесть, – бесхитростно призналась Нюта.

У Переведенцевой вытянулось лицо – должно быть, она первой заметила собственную бестактность и, взяв себя в руки, равнодушно улыбнулась. Но потом все таки не удержалась от непринужденной похвальбы.

– Значит, я вас немного старше. Два месяца назад мне исполнилось тридцать восемь.

По детски непосредственное Анютино изумление ей, конечно, польстило – обычно женщины скупились на искреннюю реакцию, норовили ее подколоть, намекнуть, что удачно сложившийся генетический пасьянс компенсируется интеллектуальной неполноценностью, и вообще, наверняка она уже сделала тридцать три подтяжки, а под дорогой одеждой прячется отмеченная пигментными пятнами вислая грудь.

Анюта же не могла оторвать взгляд от ее лица – молодого, гладкого.

Красивая, как ведьма. Ведьмы не стареют.

Время, когда она сама чувствовала себя хорошенькой и желанной, пролетело так быстро, что Нюта едва успела распробовать свою женственность на вкус. Хохотушка с русыми кудряшками, которые так трудно было угомонить, чтобы они не торчали во все стороны вокруг ее подвижного лица. Ей было шестнадцать, когда она встретила Васю. Он вернулся из армии и сразу обрел статус самого популярного парня во дворе, короля микрорайона. Зеленоглазый, с широкими скулами, мужественными крупными чертами лица, высокий, поджарый, сильный. Он жил в соседнем подъезде, и Нюта за ним украдкой наблюдала. То есть это она сама считала, что украдкой, а между тем весь двор полагал, что она бегает за Васей как собачонка. Десять раз в день выносила помойное ведро в надежде случайно с ним столкнуться, поймать его насмешливый взгляд.

– Мужчины не любят преданных таких, – говорила ее лучшая подруга Тома. – Что ты творишь то, как самой не стыдно?

– А вдруг это настоящее? – мечтательно вздыхала Нюта.

– Он мне не нравится. Самоуверенный мужлан. С таким будет куча проблем.

Вася был бы дураком или импотентом, если бы не воспользовался щенячьей преданностью полногрудой школьницы, которая не сводила с него восторженных глаз, трогательно запиналась, обращаясь к нему по имени, и топтала пыльный асфальт двора своими лучшими туфлями, неловко пытаясь делать вид, что выносить мусор на двенадцатисантиметровой шпильке – банальное дело.

Однажды он подошел, потрепал ее по щеке и лениво протянул: «Поехали купаться!» Вот так просто. Одна фраза, и Нютина жизнь раскололась на две половинки. В одной была родительская строгость, оберегаемая девственность, смутные планы на жизнь, инфантильные мечты, возбужденный шепоток с подругами, взгляды искоса, старая тушь, в которую сначала надо поплевать, попытка выстричь челку, как у Натальи Варлей. А в другой – только это «Поехали купаться!» и его прищуренные глаза с бурыми капельками на бутылочно зеленой радужке.

Анюта пропала. Никому ничего не сказав, позволила себя украсть. На переднем сиденье старенькой «шестерки», которую он взял у отца, она чувствовала себя самой счастливой девушкой в мире, врывающийся в открытое окно пыльный сквозняк трепал ее волосы, она хохотала без повода, успевая подумать: не выглядит ли она полной идиоткой.

Вася привез ее к поросшему тиной пруду, оазису в жарком мареве июля. Достал из багажника клетчатый плед, расстелил на траве. Анюта отдалась ему бездумно, без кокетливых препирательств, без разговоров о будущем, просто ей казалось, что так будет правильно, и все. Боли она не заметила, лишь в какой то момент увидела на бедрах темную липкую кровь, клетчатый плед пришлось потом выбросить. Вася был удивлен ее девственностью еще больше, чем Нюта его вниманием.

– Что же мне теперь с тобой делать?

– Жениться, – серьезно ответила она.

Анюта не любила секс. Просто она до того любила Василия, что приняла бы из его рук и отравленное вино, все, что он предлагал, она считала единственно правильным. Может быть, она из редкой породы однолюбов. Может быть, просто дура. Время шло, очарование не развеивалось. Она по прежнему любовалась каждой его черточкой, особенно умиляли Васины изъяны и шероховатости – нездоровая бледность, кариес на переднем зубе, желтоватые ногти на ногах.

Она смотрела на Васю снизу вверх, как на божество, всегда.

Даже когда его природная мужская красота усохла, поблекла, придя к знаменателю новой высокоградусной жизни. Подурневшего спившегося Васю она любила больше.

Как большинство запойных алкоголиков, он был болезненно худ и имел землисто зеленоватый цвет лица. Сквозь белую кожу рук просвечивали фиолетовые вены. Щеки ввалились, как у покойника, пожелтели зубы. Он ленился бриться, и его подбородок зарос редкими курчавыми волосинами, из за которых он стал похож на унылого козла.

Анюта видела в нем другое.

Бледно голубая жилка бьется на виске, от жалости на части рвется сердце. Как он похудел. Глаза кажутся огромными, как у инопланетянина. По утрам его шатает от слабости, если бы только она могла отдать ему часть собственных сил. Он забывает есть. Его рвет зеленой желчью.

– Когда ты уже выгонишь этого алкоголика? – спрашивала Тома. – На черта он тебе сдался?

– Я его люблю, – Нюта упрямо сжимала губы.

И это было правдой. Она настолько растворилась в этой острой отчаянной жалости, в удушающей нежности, в этом желании последовать за ним на самое дно, если понадобится, что забыла о себе самой, не заметила, как подурнела, постарела, расплылась. Просто однажды, посмотрев в зеркало, вдруг увидела в нем незнакомое осунувшееся лицо с потерявшим четкость подбородком и космической тоской в тусклых глазах.

А когда у Васи появилась та женщина… Потрепанное выцветшее привидение с варикозными тощими ногами, жесткими белыми волосами, в изъеденном молью пальто, эдакая мадам Брошкина с сизыми прожилками на картофелевидном носу. Нет, Анюта не ужаснулась, не опомнилась, не попыталась отыграть назад. Она поняла, что любит еще сильнее, что она за него ответственна, что она ни в коем случае не даст ему пропасть.

– Вы можете приступить завтра? – подняла бровь Полина.

– Думаю, да. Я взяла с собою кое что из вещей, остальное могу перевезти в выходные.

– Вы не подумайте, что я такая уж сволочь, – закусила губу Переведенцева, – но спрашивать буду строго. Мне нужен идеально чистый пол, я всегда по дому босиком хожу. И чтобы каждый день меня ждал низкокалорийный ужин. Хотя… – она окинула презрительным взглядом полную Анютину фигуру. – Сомневаюсь, что вы много читали о калориях. Но ничего, я дам вам кулинарную книгу. Раз в четыре дня необходимо менять постельное белье. И отвозить его в прачечную. В домашней машинке можно стирать только полотенца, половые тряпки и вашу носильную одежду. Все остальное может испортиться. Еще у меня аллергия на пыль. Я дам вам памятку о том, как поливать цветы. И заставлю подписать договор материальной ответственности, потому что одна моя пальма три с половиной тысячи евро стоит. Получать деньги будете каждый месяц второго числа. Полторы тысячи долларов, как и договаривались. Вас это устраивает?

Больше всего на свете Анюте хотелось вырваться из парчовых объятий пахнущего сладковатыми духами дивана, наскоро обуться и рвануть из этой квартиры на всех парах, не оглядываясь назад, на вокзал, быстрее. Свернуться калачиком на верхней полке плацкартного вагона, и через пять часов увидеть знакомый тихий городок. Где никто не считает калории и не держит дома кокосовых пальм, где все просто, понятно и привычно, где мраморный пол можно встретить разве что в краеведческом музее, а сорокалетние бабы выглядят как сорокалетние бабы, а не как Светка Букина.

Но перед глазами стояло бледное личико Лизоньки – как там одна, мается ли, скучает ли, голодает? Будет ли другой такой шанс дочери помочь?

– Да.

– Отлично, – удовлетворенно улыбнулась Переведенцева.

Анюта же подумала: наверняка у этой холеной моложавой красотки есть свой скелет в набитом дизайнерскими нарядами шкафу, наверняка ей тоже есть о чем плакать по ночам, и вообще, сложно, наверное, быть такой холодной. Интересно, эта Переведенцева умеет любить?

Пройдет много лет, обида забудется и, как старое пулевое ранение, станет больно ныть разве что к перемене погоды. Она изменит цвет волос, бросит курить и купит на рождественской распродаже белье из тайского шелка – белье, на котором будут спать ее новые мужчины. Время размашистым жестом истеричного художника разлинует ее лоб новыми морщинками, а она привычно сотрет их ботоксом, притворившись, что никакого времени и вовсе не существует.

Может быть, она полюбит шоколад.

Может быть, купит вибратор и будет долго изучать инструкцию.

Может быть, у нее появятся новые привычки. Ходить без зонтика под колючим куполом московской мороси, покупать одинаковые туфли на непременно тонких каблуках, посещать субботние спектакли Цирка на Цветном, чтобы полюбоваться чужими детьми, летать в Таллин на выходные, бегать в парке, пить какао по утрам.

Одно останется неизменным. Этот запах, запах Роберта, его туалетная вода, белый мускус с легкой сандаловой нотой, помноженной на табачный дым, всегда, всю жизнь будет оставлять привкус горечи на кончике ее языка.

Полина не знала, никогда не задумывалась о том, что такое любовь. Но она знала точно, что любовь пахнет именно так.

Недавно она зашла в косметический отдел ЦУМа и продавщица, похожая на звезду индийского кино, с тяжелыми черными волосами и крошечной брильянтовой каплей в ноздре, сунула ей под нос пропитанную ядом бумажную полоску. То есть она не знала, что это яд, она думала, что рекламирует расфуфыренной покупательнице модный аромат. А у Полины задрожали колени и легкие наполнились свинцом.

– Вы плачете? – удивилась продавщица.

– У меня аллергия, – буркнула Полина.

Она не умела, не хотела плакать при всех, возбуждая интерес зевак, и в то же время было невыносимо играть, когда внутри все дрожит.

Бросилась в туалет. Заперлась в кабинке и рухнула на кафельный пол, ободрав колено. С треском лопнул чулок.

Полина сидела на полу и роняла слезы в унитаз. А потом ее вывернуло наизнанку, она легла на пол и прижалась раскаленным лбом к затоптанному кафелю.

Самооценка в свободном падении. Отрицаемое ею время клоунски растягивает губы: старая, жалкая, смешная.

Роберт.

Беззаботная мальчишеская улыбка, серое море штормит в глазах, на аккуратно постриженных висках брызги седины, между широких бровей напряженная морщинка. Мужчина мальчик.

Нет, это не была любовь с первого взгляда. Впервые увидев Роберта, она подумала: «Ну что за идиот?»

На танцполе самого престижного клуба города он умудрялся обжиматься с тремя манекенщицами сразу, и его белоснежная футболка (вкупе с белоснежной улыбкой) флюоресцировала в дискотечном ультрафиолете.

– Видишь, америкос как выпендривается, – рассмеялась ее приятельница Марина, сериальная актриса.

Маринин возраст грубо выпихивал ее из привычного амплуа инженю, но ее инфантильность мешала с этим смириться. Марина сильно загорала, стриглась под Мерилин Монро и считала некоторую старомодность образа своей изюминкой. Почему то она игнорировала тот факт, что большинство эротических моделей косят под великую Мерилин, а от актрисы как раз требуется гибкость образа. Неважно. Главное, что в тот вечер Марина привела ее в клуб, где Поля встретила его.

– Обалдел, поди, от русской красоты.

– Откуда ты знаешь, что он америкос?

– Да ты что? – выпучила глаза Марина. – Он не просто америкос, он еще и миллионер. Его отец – медийный магнат, а сам он продюсирует какой то блокбастер. А знаешь, зачем он в Москву приехал?

– Зачем?

– Ему нужна актриса на главную роль! По сюжету она русская! – торжествующе воскликнула Марина. – И угадай, кого пропихнули на кастинг?

– Судя по твоему лукавому виду, тебя, – улыбнулась Поля.

– Вот именно! – По Марининой интонации можно было подумать, что кастинг ею уже успешно пройден.

Возможно, так оно и было. Марина вечно путалась с какими то бандитами, таким ничего не стоит подсидеть Пенелопу Крус и водрузить на ее место такую вот Маринку Иванову, которая сначала сольется в экстазе с Брэдом Питтом, а в титрах не забудет передать привет Толяну, Коляну и светлой памяти погибшего в перестрелке Вована.

Наверное, Роберт так и остался бы для нее одноразовым впечатлением, если бы Марина не произнесла роковую фразу:

– А хочешь, поехали со мной? Будет весело!

От скуки ли или потому что неписаный закон городского выживания гласит: чем больше у светской девушки знакомств, тем больше у нее шансов, Полина согласилась. Не подозревая о том, что это равнодушное «да» еще много раз сыграет против нее – одинокими ночами, когда она точно знала, что он греет постель костлявым Мисс Хрен Знает Что, удушающими приступами ревности, экспериментами с алкоголем, нерожденным ребенком и внезапно принятым решением больше никогда не пытаться завести детей.

В тот момент они оба еще были самими собою. Роберт – веселым бабником в белой футболке, Полина – холодной принцессой серого города, который отбирает надежду гораздо чаще, чем ее дает.

Она и сама не поняла, что же произошло. Ее сознание не нащупало ту отправную точку, с которой стартовала катастрофа.

Будничное утро, привычная серость за окном, хлюпающая слякоть вцепилась в сапоги, как колорадский жук в картофельный лист. Стоя в пробке на Ленинском, она тысячу раз пожалела о том, что поддалась на Маринкину провокацию. Ну разве ей может быть интересно понаблюдать за тем, как обнаглевший голливудский мужлан пошлет к черту тридцатипятилетнюю русскую актрису, возомнившую, что она может сыграть студентку колледжа?

Про студентку ей Марина рассказала утром, по телефону. Русская студентка по гранту приезжает в американский колледж, где сталкивается со снобизмом, ксенофобией и чуть ли не некрофилией: вот в чем заключался сюжет фильма, с помощью которого Марина Иванова надеялась прорваться на обложку американского «In Style».

– А ты уверена… Нет, я ничего не хочу сказать, но… Марин, ты ж взрослая баба, а там совсем свежее лицо нужно, – попробовала образумить ее Полина.

Но разве можно образумить почуявшего сметану кота?

– Ерунда. Я специально сделала химический пилинг, если снимать через чулок, сойду и за пятнадцатилетнюю.

– Как это, через чулок? – Поля не знала, смеяться ей или плакать.

– Говорят, Гурченко через капроновый чулок снимают. А что, стильный ход.

Конечно, все получилось так, как и предполагала Полина. На кастинг явилось больше сотни приятно возбужденных актрис, почти все они были намного моложе и красивее Марины, ради удовлетворения амбиций были готовы на все, и это емкое ВСЕ сочилось из их нахальных порочных глаз, угадывалось в очертаниях их затянутых в дорогое белье грудей, звало, манило, орало о доступности.

Роберту хватило одного беглого взгляда, скользнувшего по Марининому лицу, чтобы понять: ей не видать даже фотопробы.

Утренний Роберт понравился Поле гораздо больше, чем ночной. Она вдруг разглядела, что концентрированный мачизм, показавшийся ей при тусклом освещении ночного клуба бездарной материализацией кризиса среднего возраста, на самом деле и есть его внутренняя сущность. Он был мужчиной, мужиком в самом первобытном значении этого слова, бездонным сосудом тестостерона. Сердце кольнула прохладная мятная игла, никогда в жизни близость мужчины, чужого мужчины, незнакомого, так не действовала на Полину.

Должно быть, он почувствовал это на гормональном уровне, как кобель за много километров чует течную суку.

Во всяком случае, на Полином лице его взгляд задержался несколько дольше, чем на Маринином.

– Вы тоже на кастинг?

– Нет, я из группы поддержки, – улыбнулась она. И почувствовала резкий толчок в бок, Марина намекала о том, что настал момент проявить чистую женскую дружбу. – Актриса – моя подруга. Может быть, все таки позволите ей пройти фотопробы? У нее интересное лицо, гамма эмоций.

Она всегда неуютно чувствовала себя в роли просительницы.

– К сожалению, ваш типаж не подходит, – вежливо улыбнулся он приосанившейся Марине. – А вот вы… Может быть, пообедаем? Я проголодался, мне нужен перерыв.

Никогда в жизни Полина не откликалась на призывы такого рода, считала, что подчиниться подобной провокации могут только женщины определенного сорта, дешевки. Он говорил что то нейтральное, о ближайшем суши баре, где можно съесть свежий акулий стейк. Но его глаза говорили, что на самом деле это приглашение к любви. Полина никогда не уважала таких вот самцов, считала, что от них одни проблемы. А тут – словно ее приворожили, околдовали, лишили воли, оставив способность глупо улыбаться и мелко трясти головой, выражая согласие.

Маринка на нее обиделась. Она считала, что по законам дружбы Поля должна была отказать. Причем желательно в самой невежливой из возможных форм.

Полина никогда не верила в любовь с первого взгляда, пока не ощутила ее волшебную химию на себе самой. Роберт объявил перерыв, и они отправились в ресторан. Дожидающиеся своей очереди актрисы неприязненно смотрели ей вслед. Полине было все равно; она чувствовала себя так, словно ей снова семнадцать.

Они едва успели заказать сливовое вино (при этом Поля нарушила еще одно правило – не пить на первом свидании), а она уже была очарована Робертом. Им едва успели принести закуски, а она уже чувствовала горячую пульсацию внизу живота, ей вдруг захотелось узнать его запах и вкус, услышать приглушенное «о о», которое вырвется из его губ на самом пике наслаждения. Под столом она нервно крутила ногой. Густой рыбный запах щекотал ее ноздри, но у Полины пропал аппетит. Семнадцать лет, снова эти чертовы семнадцать.

Роберт, конечно же, все сразу понял. Такие всегда чувствуют желание. Только вот в ее случае это было не совсем желание, Полине вдруг показалось, что она впервые поняла, что такое любовь. Впервые осознала, что любовь и секс – это, кажется, одно и то же. Что секс – это не награда, не разменная монета, не козырной туз, не рекламный ролик, а любовь!

Как дурочка, как прыщавая пятнадцатилетка, как начитавшаяся Джейн Остин девственная библиотекарша в бифокальных очках…

Полина решила сдаться, поплыть по течению. Взрослые девочки должны позволять себе маленькие слабости, хотя бы иногда. Она надеялась, что, когда это дурманное очарование схлынет, она, возможно, очнется, отругает себя за легкомысленность и аккуратно вклеит засушенные мысли о Роберте в скудный гербарий своих романтических воспоминаний.

Если бы она заранее знала, чем все закончится, может быть, сбежала бы из ресторана, оплатив половину счета, догнала бы разочарованную Маринку и напилась бы с ней в каком нибудь баре, подтрунивая над собственными несбывшимися надеждами.

Но Полина ничего подобного знать не могла, поэтому легко приняла его приглашение провести следующий день вместе – с самого утра.

Первый день новой любви был сказкой. Прилизанной историей из рекламного ролика ароматизированных кондомов. Финальной сценой сентиментального кино, когда зрители уже утерли умильные слезы, но еще не бросили на пол кинотеатра скомканные бумажные ведра из под попкорна. Мечтой.

Роберт предложил: давай хотя бы на один единственный день притворимся, что мы одни на всей планете, что у меня нет работы, а у тебя нет друзей. Полина приняла правила игры и впервые за много лет оставила дома мобильный телефон.

Они позавтракали в «Национале», а потом бездумно слонялись по городу, как опьяненные свободой студенты, ее рука в его руке. Ели мороженое у памятника Есенину, и она страстно декламировала «Черного человека», а он, ничего по русски не понимающий, думал, что это о любви. Заглянули на выставку эротической фотографии и впервые поцеловались у метрового изображения чьего то прокачанного зада с капельками пота и красным отпечатком чужой ладони. Заглянули в магазин, там она и узнала о его любви к сладким ароматам. Ели ватрушки, купленные в ларьке. И не было ни одной неловкой паузы, как будто они были знакомы тысячу лет.

Вместо ужина курили кальян. Полина сбивчиво рассказывала о том, как четырнадцатилетней девчонкой она не то из любопытства, не то из чувства протеста преподнесла свою невинность художнику, который по просьбе ее родителей рисовал ее портрет. Она никогда и никому этого не рассказывала, а тут почему то прорвало. Почему то казалось важным, чтобы он все все о ней узнал, и непременно сейчас.

А потом она без колебаний отправилась к нему в отель, и всю ночь до рассвета они занимались любовью.

Первый день этой любви был сказкой.

На второй день выяснилось, что у Роберта беременная жена.

То есть не совсем жена. Девушка с которой– он время от времени встречается на протяжении– черт черт черт трех с половиной лет. Ее зовут Наташа, у нее круглое миловидное лицо, крутые бедра и завышенные амбиции. Она приехала в Москву из Харькова, чтобы стать моделью, но в итоге стала продавцом в модном бутике, где в один прекрасный день и познакомилась с Робертом. И вот теперь каждый раз, когда он приезжает в Россию, его ждет преданная Наташа. Она считает себя женой и даже носит на безымянном пальце правой руки золотой ободок, который сама же себе и купила в один из одиноких дней святого Валентина, когда весь город дарил друг другу шоколадки и плюшевых уродов, а она восемь часов подряд пила «Бейлиз» у телефонного аппарата, дожидаясь его звонка.

Конечно, Наташу эту можно было только пожалеть. Но Поля ничего не могла с собою поделать, и куда подевалась ее мудрость, холодность и рассудительность, всех своих соперниц она ненавидела по самочьи, по сучьи, горячо.

Сколько их еще будет впереди – прожженных и наивных, влюбленных и надеющихся получить дорогой подарок, умных эстеток с томиком Гегеля под мышкой и барбиобразных идиоток со жвачкой во рту, красоток и простушек – всех, кому он щедро дарил свое семя, а Полина искала улики и страдала.

Страдала, как школьница, в тридцать пять то лет.

А потом все кончилось, а она так и не оправилась, не выздоровела.

Полина застряла между московскими социальными мирами, как незадачливый межгалактический путешественник, и не могла себе позволить того же, что и другие.

Еще не расставшись с фантазией стать законной второй половиной кого нибудь из общеизвестных «намбер уан», она строго стерегла репутацию. Хотя иногда ей хотелось послать все к растакой то матери и беззаботно поплыть по эфирным волнам ни к чему не обязывающего секса. Вкушать пахнущую латексом и шампанским страсть на час. Этот гимн самой природе человека, торжество спонтанной страсти. Сама собою собравшаяся гормональная головоломка, самое прекрасное, что может быть на свете. Путаешь желание прикоснуться к его руке с любовью, и вдруг ни с того ни с сего хочется узнать, как пахнет ямочка у его ключицы и каково это, если в объятиях тебя сожмет такой, как он.

Несмотря на все Полины потуги, с каждым годом скидка на нее увеличивалась, как на устаревшую модель, и она это понимала. Женская красота обесценивается быстрее мобильных телефонов «Моторола» – еще вчера иметь такой считалось престижным, а теперь он позвякивает в кармане у каждой среднестатистической секретарши.

Так забавно. Иногда она перехватывала взгляд какой нибудь бодрой студенточки, спешащей навстречу. Стеганый пуховичок из «Зары», дешевая шапочка из ангоры, накрашенные синей тушью ресницы и – апофеоз моветона – бархатная резинка в волосах. И она тоже посмотрит на Полю – белое норковое пальто, сапожки без утеплителя (а зачем утепляться, если есть машина с водителем?), легкий загар, салонная укладка, гладкое личико. И на секунду промелькнет в ее взгляде облачко невольной зависти. Но она и не подозревает, что Полина тоже отчасти завидует ей. Ее юности, независимости, непредсказуемости ее будущего.

Только вот жалеть себя Полина никому не позволяла. Да, она несвободна, и будущее ее окутано ледяной мглою, и если в самое ближайшее время жизнь ее кардинальным образом не изменится, то надо заранее, пока позволяют средства, скупить все антидепрессанты этого жестокого города, потому что такие, как Полина Переведенцева, ничем хорошим, как правило, не заканчивают.

Или повеситься на шелковых колготках.

Новая домработница Анюта утром войдет, а Поля – опля! – безмятежно покачивается на свежем ветру и синевой вывалившегося языка может посоперничать с собакой породы чау чау.

Зато у нее был закат в Буэнос Айресе – теплый красный закат, которым она любовалась с белоснежной веранды любимого кафе, где подавали сочащиеся кровью стейки и драгоценное темное вино. У нее была субботняя сутолока Рима, которую она могла в любой момент вызвать, словно джинна из бутылки. У нее был сумасшедший Токио и белоснежные пляжи Мадагаскара. И за последние пятнадцать лет она ни разу не спустилась в метро. И один мужчина, Роберт, фотографии которого порваны в клочья и отправлены в бурлящее жерло унитаза, смотрел на нее так, что даже от воспоминаний об этом взгляде у нее мурашки по коже. Полин капитал заархивирован в ее голове, и в любой момент она могла перевести его в ностальгические условные единицы.

Она пыталась.

Честно. Долго. Тщетно.

Она сделала все, что положено сделать женщине, которая хочет кого то забыть. Много пила, мало спала, много путешествовала, мало думала, много читала, мало ела. Пыталась и наоборот – завязала с алкоголем, подсела на снотворное, неделями не выходила из дома, объедалась до тошноты, целыми днями рефлексировала, не читала ничего, кроме инструкции к маске для волос.

Пыталась заполнить жизнь новыми впечатлениями, какими угодно, лишь бы вытеснить из головы то самое.

Ничего.

Ничего.

Сплошное одиночество, замаскированное под журнальную картинку. Ее, блин, красивая светская жизнь.

Полину пригласили на свадьбу, и все воскресенье она проторчала в знаменитом магазине фарфора на «Китай городе», выбирая традиционный для такого мероприятия солидный сервиз.

Хотя, возможно, следовало соригинальничать, потому что сама свадьба обещала обернуться сюрреалистическим действом. Жениха звали Анатолий, а невесту… тоже Анатолий, но дабы избежать путаницы все называли его Толиком. Собственно, само бракосочетание состоялось в свободолюбивом Амстердаме. Банкетный же зал ресторана «Прага» был арендован, чтобы окончательно добить полторы сотни и без того смущенных гостей.

Мама Анатолия плакала в батистовый платочек. Папа Толика сидел в углу, мрачнее грозовой тучи и пил одну стопку рябиновой настойки за другой, словно ягодной горечью хотел еще больше усугубить концентрированную внутреннюю черноту.

Анатолий был солидным пузаном из банковских кругов. Он деликатно потел в костюме «Brioni», с видом знатока смаковал на кончике языка послевкусие выдержанного камамбера, вертел в загорелых пальцах доминиканскую сигару и выглядел довольным, как Будда.

Толику было двадцать четыре года и он приехал в Москву из Саранска, где играл Гамлета в мелкой театральной студии, копил на приличные джинсы с трехрублевой зарплаты и видел во сне красную ковровую дорожку и страстное совокупление с Анжелиной Джоли. Или, на худой конец, с Брэдом Питтом, ибо Толик наш был, что называется, двустволкой. Совращенный заезжим хиппи в возрасте пятнадцати лет, он научился чередовать сладость проникновения с благодатью принятия. Он мог быть и морем, и кораблем, и сам давно забыл, что ему нравится больше.

В Москве он благополучно поступил в кабаре трансвеститов, обзавелся накладными ресницами, эпилятором «Braun» и сценическим псевдонимом Горячая Гея.

Нежный мальчик с пушком на руках, проступающими сквозь белую кожу ребрышками и ясным, немного овечьим взглядом светло голубых глаз. И ведь это был брак не по расчету. Нет, оба Анатолия с нежностью смотрели друг на друга, и в электрическом поле их нарастающей страсти Полине становилось немного не по себе.

Может быть, все дело в пресыщенности? Может быть, ее наказывают за беспринципное потакание модным веяниям, за то, что ее давно ничем не удивишь, за то, что такие, как она, готовы принять все, что угодно, и никаких моральных принципов у них нет?

Обо всем этом она думала, пока ее «БМВ» плавно лавировал в потоке Садового кольца.

Полина работала ведущей программы «Музыка on line» почти бесплатно. Руководство телеканала почему то посчитало, что деньги такой, как Полина Переведенцева, не нужны, с нее хватит статуса. А она с самого начала как то не решилась возразить, а потом уже было неудобно. Да и положа руку на сердце, даже если бы ее гонорары и вовсе отменили, она все равно каждую неделю продолжала бы приезжать в крошечную студию в телецентре «Останкино». Территорию молодости и энергии.

Три комнатки, занимаемые редакцией программы, похоже, имели свойство квартиры Воланда. На ста квадратных метрах трудились сотни людей. Корреспонденты энергично долбили по клавиатуре, дописывая закадровые тексты, как всегда, в последнюю минуту. Выпускающий редактор – нервный тип с круглой и гладкой, как футбольный мяч, головой – с театральной трагичностью пил валокордин. Операторы просматривали исходники, гримерша Наташа искала под столом потерянный тюбик помады. Потом находила – под металлическим каблуком администратора Валечки. И принималась визжать: намеренная, мол, порча имущества, кто мне за это заплатит, и так далее. Защищаясь, Валечка называла Наташу упитанной сукой, а та оскорбленно демонстрировала окружающим впалый живот и торчащие тазовые косточки. Она не упитанная, нет. Может быть, сука – в современном мире статус суки отчего то считается лестным, но нет, никак не упитанная.

Потом она успокоится, покроет бледное Полино лицо толстым слоем персикового грима, с помощью коричневых теней сделает ее щеки еще более впалыми, блеском подчеркнет аппетитную форму губ. Тюбик вонючего лака для волос фыркнет над ее головой.

И Полина сядет в студийное кресло и по суфлеру зачитает написанный кем то текст, глупый и бессмысленный. А в пятницу, в одиннадцать ночи, программа выйдет в эфир, и на Полинино имя придет очередная порция зрительских писем. Какая нибудь тринадцатилетка для затравки напишет, что мечтает быть на нее похожей, а потом спросит, не знает ли Поля, как вывести прыщи. Какой нибудь скучающий интеллигент гневно назовет ее куклой для быдла. Все это она проходила тысячу раз.

Но в тот день что то изменилось. У Полины была превосходно развита интуиция, и с порога она почувствовала: что то не так. Корреспонденты по прежнему суетились, выпускающий редактор пил вместо сердечных капель коньяк, Наташа пыталась доказать Валечке, что у нее морщинистая шея. Все как обычно.

Но что то было не так.

В какой то момент Поля перехватила Наташин взгляд, и та почему то отвела глаза и сделала вид, что вообще ее не заметила. А ведь обычно чуть ли не на шею бросалась, изо всех сил пыталась нарушить дистанцию, хвалила Полины туфли и сумки, даже однажды попыталась посвятить ее в свою личную жизнь. А именно, застенчиво краснея, начала рассказывать о том, как ее чуть не соблазнила лучшая подруга. Полина тогда холодно попросила ее воздержаться от интимных подробностей, но Наташа ничуть не обиделась.

И тогда, пошарив взглядом по комнате, Полина заметила ее. Ту девушку.

Та девушка была ей незнакома, но держалась как оскароносная звезда. Не красавица, но чертовски эффектна. Дочерна загорелая кожа, вытравленные волосы до попы, силикон едва помещается в малиновый лифчик, который вызывающе торчит из под белоснежной майки, джинсы так узки, что вот вот с треском лопнут на ягодицах. Громкий голос – низкий и хорошо поставленный. Есть такие голоса, в которых словно колокол церковный гудит.

– …бриллианты не ношу, это пошло. Я хочу выглядеть как девушка из соседнего подъезда. Американцы говорят – girl next door, – долетело до Полины.

«Какая феерическая дура, – подумала она. – Неужели такие встречаются не только в анекдотах о блондинках за рулем?»

– …зрители не любят дистанцию, – гудела та девушка.– Им нравится, когда телеведущие такие же, как они. Ну, может быть, чуточку красивее. Но чтобы у них были те же проблемы. В эфире я собираюсь много говорить о себе. О том, что у меня, блин, кариес. О том что, блин, хочется любви. Что, блин, я боюсь темноты и мечтаю сниматься в кино. Как вы думаете, меня бы могли пригласить в кино?

– Это не исключено, – уклончиво отвечал выпускающий редактор Гена и зачем то (все же он был человеком остроумным) добавил: – Блин.

– Круто, блин, – обрадовалась идиотка. – А то ваша Переведенцева какая то холодная. И еще уж слишком пенсионерка. На светском жаргоне таких называют «ваганьковскими». Она вам, блин, рейтинг портит.

Этого Полина терпеть не собиралась. Она быстро подошла к Гене, как бы между прочим отметив, что все притихли, и в воздухе появился озоновый аромат приближающегося скандала.

– Привет, Ген, – игнорируя ту девушку, улыбнулась она. – Я сегодня пораньше, пробок нет.

Обычно индифферентный, как змея в спячке, Гена отреагировал на ее появление неадекватно – густо покраснел, потом побледнел, потом несколько раз смущенно кашлянул, потом нервно почесал левое ухо.

– А…А… Тебе разве не звонили? – облизнул губы и захлопал ресницами.

– По поводу? Запись переносится?

– Нет, просто… Черт… Я убью Валечку, за что ей платят деньги?!

Откуда то сбоку администратор Валечка злорадно пробормотала, что деньги ей платят в том числе и за то, что на новогоднем корпоративе она заперлась с ним, Геной, в туалете и позволила с себя лифчик снять. Все рассмеялись, кроме Гены, Поли и той девушки.

– Так, прекратите все ломать комедию, – громко потребовала Полина. – И немедленно расскажите, что здесь происходит.

Осаждаемая мрачным взглядом Гены, та девушка вырвалась на передовую.

– Меня зовут Анжелика. Я новая ведущая. Понимаешь? Вместо тебя вести «Музыку on line» теперь буду я.

Поля посмотрела на нее, как на спикировавшее в суп насекомое.

– Что?

– Я кастинг проходила, меня утвердило руководство, я не какая то там блатная подстилка, я, блин, буду поступать на журфак и стану настоящим профессионалом, – затараторила так называемая Анжелика. – И вообще. Вы, блин, это прошлое, а я – это будущее, блин.

Выпускающий редактор Гена похлопал ее по плечу:

– Лика, тебе пора на грим. Поля, пойдем курить на лестницу. Я тебе все объясню.

Он объяснил. Там, в зловонных никотиновых облаках, прислонившись к стене и глядя на пыльные носки своих ботинок, он объяснил, что программа меняет концепцию. Теперь она будет ориентирована на молодежь. А значит, и ведущая должна быть совсем молоденькой. Не копией Грейс Келли, не дивой с грустными глазами и богатой биографией, не элегантной дамой в приталенных черных платьях. А свойской такой девчонкой, в потертых джинсах и беспечной улыбкой на перепудренной мордашке. Звезда нового формата. Доступная, простая, из народа. У нее будет ЖЖ для общения с поклонниками. Вся как на ладошке.

– Но она… Ген, она же кошмарна. Она же слово «блин» каждые пятнадцать секунд вставляет. Она вульгарна.

– За нее проголосовали акционеры, – развел руками он. – Поля, я понимаю твои чувства. И если бы все зависело от меня… – он придвинулся немного ближе. – Поверь… Ты просто жертва обстоятельств.

Она вышла на улицу, слегка пошатываясь, ей было дурно, тошно, хотелось закричать, прямо при всех, не сдерживаясь. Завопить во всю мощь расправившихся легких, а там пусть делают что хотят.

И вдруг она вспомнила, что сегодня вторник. Час X.

Нашла в записной книжке нужный номер, от волнения не могла попасть пальцами в правильные кнопки, срывающимся голосом произнесла:

– Лаборатория? Меня зовут Полина Переведенцева. Я хотела бы узнать, готовы ли мои анализы.

И не дожидаясь ответа, осела на тротуар.

Презерватив.

Розовый.

С клубничным ароматом.

И какими то – чего только не придумают! – пупырышками.

Стыд то какой. Гадость. Она же… Она взрослая. Состоявшаяся, не дура, у нее на книжных полках сплошь букеровские и нобелевские лауреаты, да потрепанные томики классики. Наверное, из интеллигентной семьи. Хотя, возможно, просто следует моде. Накупила модно оформленную прозу, прочитать не удосужилась, а потрепанные томики приобрела в букинистическом отделе, потому что старые книги – это хороший тон.

Но она не выглядит пустой куклой, дешевкой, хотя из чувства социального протеста Анюте, может, и хотелось бы, чтобы оно было так. В таком случае ей было бы проще смириться с тем, что в свои тридцать восемь Полина молода и сексапильна, а она сама в свои всего лишь тридцать шесть – подбитый танк. С тем, что у Полины такие руки, будто она весь день отмачивает их в наполненной кремом ванночке, а у нее, Анюты, ладони огрубели, на коже вечные цыпки. С тем, что у Полины есть все, а у нее ничего. Хотя она тоже, тоже заслуживает счастья.

Но нет, Полина Переведенцева явно пустышкой не была. Стерва еще та. Истеричка с амбициями. Но не пустышка, не круглая дура, не потаскушка перестарок.

И вот этот презерватив, скукоженный, высохший, как сброшенная змеиная кожа. Валяется под диваном, и она, Анюта, должна, брезгливо подняв это двумя пальцами, выбросить в мусорное ведро. Потому что теперь это ее работа.

Значит, у нее есть любовник.

Может быть, даже не один.

Может быть, он намного моложе Переведенцевой – с чего бы взрослому мужику понадобился презерватив с пупырышками?! Зрелый мужик способен отличить то самое от глупой шелухи. Для взрослого, зрелого мужика любовница подобна хорошему вину, которое не надо облагораживать ни сырной закуской, ни хрустальным бокалом, потому что оно драгоценно само по себе.

В любом случае у Полины Переведенцевой есть секс.

А у нее, Анюты… Ох, да что там, смех сквозь слезы.

Однажды, в прошлой жизни, несколько лет назад лучшая подруга Тома спросила:

– Ну когда же ты бросишь страдать по своему Васе и заведешь себе нормального мужика? Время то идет!

Анюта удивилась. Ни на одну долю секунды, никогда, даже одинокими вечерами поздней осени, когда Лизавета где то гуляла в компании подруг, а она пила дешевое сухое вино, прислонившись лбом к оконному стеклу, не включая свет, роняя слезы в кадку с геранью, глупо тоскуя, даже тогда у нее не возникло мысли, что может быть кто то другой.

Обнимать другого, целовать твердые губы этого другого и готовить ему пирог с грибами, и крахмалить воротнички его рубашек, и подавать ему пальто по утрам, а вечером сидеть рядом с ним, другим, на диване, нежно привалившись щекой к его плечу. Нет. Это просто невозможно, невероятно, не про нее.

Однолюбка.

А может быть, это не ее честное мнение, а просто защитная реакция. Может быть, так Анюта защищалась от равнодушия окружающего мира. Ведь, положа руку на сердце, она никому не нравилась. Никто не оборачивался ей вслед, когда она шла по улице, даже если на ней было нарядное пальто. Никто не пытался познакомиться или даже запустить руку под ее юбку в переполненном автобусе. То есть, если бы кто то и запустил, то немедленно огреб бы оплеуху, она вовсе этого не хотела, она оскорбилась бы и расстроилась, но, Анюта не могла не констатировать, таких поползновений не было, никогда.

Взять даже Тому. У нее были какие то шуры муры то с заезжим дачником, то с командированным инженером, то даже – стыд и срам! Анюта так ей и сказала: стыд, мол, и срам! – с сантехником, проводившим плановую проверку труб. А ведь Тома тоже не топ модель.

– У меня блеск в глазах, – говорила она о себе самой. – А у тебя, Нютик, на морде написано, что ты унылая.

Анюта вымела из под дивана розовую открытку. Подняла, близоруко прищурилась. Приглашение на свадьбу. Курчавые ангелочки с толстыми ляжками умильно целуются, обрамленные витиеватой розовой рамочкой.

«Анатолий Бергман и Анатолий Копейко приглашают г жу Переведенцеву на торжественный ужин, посвященный их бракосочетанию».

Анюта даже пальцы разжала от удивления, и приглашение спикировало на пол. Куда она попала? Стыд то какой! Она считала, что таких вещей принято стыдиться, а не выпячивать напоказ.

В родном городе у Анюты была приятельница Лида, и вот ее вернувшийся из армии двадцатилетний сын вдруг стал вести себя как то странно. Ни с того ни с сего дал от ворот поворот официальной невесте, которая честно ждала его два года и с молчаливого одобрения родителей уже даже сшила у портнихи платье и фату. Сторонился старых друзей. Надолго запирался в комнате. Страдал. Худел. Хирел.

Лида сразу догадалась – несчастная любовь. Встретил кого то, сердце встрепенулось и никак не может отпустить, угомониться.

– Можешь рассчитывать на мою поддержку, сыночек. Хочешь, поедем к ней вместе?

– Вряд ли это, мама, получится, – криво ухмылялся он.

– Она тебя бросила? Собирается замуж за другого? – Лида мыслила принятыми категориями, но пыталась быть понимающей.

– Неважно. Главное, что мы не можем быть вместе.

– За любовь надо бороться, сынок, – покачала головой Лида. Эта прописная истина звучала как то жалко из ее уст. Восемь лет назад ее собственный муж ушел к белокурой парикмахерше, и она так его и не простила.

– Ты думаешь? – нахмурился сын. – А если тебе это не понравится?

– Что ты, сыночек! Для меня главное, чтобы был счастлив ты, – искренне сказала Лида, сама не понимая, в какую пропасть его толкает.

На следующий день сын исчез, оставив невнятную записку на кухонном столе и позаимствовав полторы тысячи рублей из ее кошелька. Деньги были отложены на новые сапоги, но Лида не обиделась. Любовь сына важнее. Он такой трогательный, забавный, инфантильный. Двухметровый небритый дурачок, ее сыночек. Боится, что ей не понравится его выбор. А Лида уже, кажется, заранее эту незнакомую девушку любит, даже если она окажется из совсем нищей семьи, даже если она старше, и у нее двое детей от первого брака, даже если она проходила по статье. Нет, о судимостях лучше не думать, это уж слишком.

Сын вернулся в конце недели без девушки, зато с товарищем. Худенький рыжеволосый юноша с пробивающимся сквозь усталую бледность персиковым румянцем и испуганными серыми глазами шел немного позади, держался скромно, долго отказывался от обеда, а потом застенчиво ковырялся вилкой в салате и боялся поднять на Лиду взгляд. Он ей сразу понравился. Такой смешной. Она суетилась, расспрашивала, пыталась выведать о загадочной пассии сына. Они вместе к ней ездили? Друг решил оказать моральную поддержку? И как она отреагировала? Что им сказала? Была ли рада, прогнала ли?

С каждым ее вопросом сын мрачнел, а румянец милого юноши становился все более ярким. Наконец, опрокинув десятую по счету стопку ледяной водки, сын хряпнул кулаком о стол:

– Неужели ты до сих пор ничего не понимаешь?!

Его друг испуганно втянул голову в плечи и умоляюще взглянул на него поверх тарелки с праздничным оливье.

– Что? – опешила Лида. – Что я должна понимать?

– Юрочка и есть мой любимый! – И, глядя в ее изменившееся лицо, сын с кривой ухмылкой добавил: – Что, не нравится? Я предупреждал. А ты пыталась играть в либералку.

Лида и позже, когда отплакалась, пыталась делать вид, что ничего не происходит, что в современном обществе это почти норма. Вырезала из «желтых газет» фотографии известных геев. Купила диск сэра Элтона Джона и часами рыдала под «I believe in love». Доказывала любопытным злоязыким дворовым кумушкам, что гомосексуальность – первый признак творческой натуры, ну и наплевать, что ее сын работает водителем маршрутки, в глубине души он поэт.

Напрасно старалась, ухмыляющийся ад подступил со всех сторон. Черти язвительно хохотали в глазах районного терапевта, которая раз в две недели приходила измерять Лидино давление. Черти подмигивали в улыбке ее подруг, с нарочитым сочувствием выспрашивавших подробности. Что это были за вопросы, никакого такта! Видела ли Лида, как они занимаются любовью? Кто из них играет женскую роль? А взасос они целуются? А кричат, когда кончают?

В конце концов Лида отказала подругам от дома.

А на стене их подъезда кто то красной краской написал: «Смерть пидорасам!» В ее почтовый ящик подбросили дохлую мышку. А Юрочке дали в глаз на автобусной остановке. В милиции мало того что отказались принимать заявление, так еще и намекнули, что они и сами бы с удовольствием врезали добровольному дезертиру с мужской территории.

Для Лиды все закончилось нервным срывом, ледяной депрессией и переездом в пустой деревенский дом.

Знала бы она, что в Москве такие, как ее сын, высылают друзьям приглашения с целующимися ангелочками.

В замке повернулся ключ, Анюта инстинктивно разжала пальцы, и открытка спикировала под диван. Сейчас начнется. Хотя она сама виновата, не успела ничего. Посреди гостиной ведро с мутной водой, в котором плавает похожая на больную медузу старая тряпка. Антикварные фарфоровые статуэтки балерин и пастушек стоят на полу. Нюта собиралась протереть под ними пыль, да засмотрелась на разбросанные по комоду хозяйкины драгоценности. Штора отсутствует, Анюта собиралась отнести ее в срочную химчистку, да закрутилась, не успела. А на кухне, на плите вареные овощи для винегрета, который она хотела настрогать, когда закончит уборку. Брошюру со смешным названием «Счетчик калорий» она так и не просмотрела, но почему то была уверена, что одно из самых низкокалорийных блюд – это винегрет.

Переведенцева, бледная, холодная, прямая, стремительно вошла в комнату. Она выглядела расстроенной и старше. Бескровное лицо с бесстыдством стриптизерки выпятило морщинки. Глаза покраснели, как будто бы она недавно плакала или слишком долго стояла на ветру. Ненакрашенные губы подрагивали. И впрямь расстроена или нервный тик?

– Здравствуйте, – прошелестела Анюта. – Вы меня простите, я тут еще не совсем освоилась. Такого больше не повторится, буду убираться быстрее. Сделать вам кофе? Мне нужно часа полтора, чтобы это закончить.

Ноль внимания. Не снимая уличного плаща, Полина села на диван, пошарила взглядом по комнате, равнодушно посмотрела на фарфоровые фигурки на полу, констатировала отсутствие шторы, ее рассеянный взгляд уткнулся в ведро.

– А это что такое? – спросила хрипло.

– Полы хотела помыть, – удивленно ответила Анюта.

– Водой? – Брови Переведенцевой поползли вверх. – Это же паркет! Вы мне все полы хотите перепортить?

– Но я…

– В кладовке есть специальная жидкость для паркета. И швабра.

Она так ни разу и не взглянула на Анюту. Она вообще была какой то странной. Руки безвольно висят между расставленных коленей, спина сгорблена, губы дрожат, и вдруг…

Вдруг как будто бы кто то открыл шлюзы у нее внутри, и Поля разрыдалась – бесшумно и горько. Обильные крупные слезы, красивые как в кино, оставляли беловатые дорожки в толще ее персикового тонального крема. Она не пыталась кокетливо прикрыть мгновенно обезображенное и состаренное истерикой лицо.

Анюта опешила. Среди ее знакомых не было тех, кто проявлял бы эмоции так ярко и беззастенчиво. Да и сама Анюта в бытовой круговерти забывала о своих проблемах и плакала только поздними вечерами, непременно на кухне, непременно с погашенным светом.

Она робко присела на краешек дивана рядом с рыдающей Переведенцевой. Погладила ее по плечу. Сказала:

– Ну хватит, хватит. Прекратите.

Интересно, какие у этой фифы могут быть проблемы, на распродаже не досталось туфель нужного размера? Косметолог случайно сковырнула прыщ? Не хватило места на парковке? Узнала, что в съеденном салатике на пятьдесят калорий больше, чем она рассчитывала?

– Он того не стоит, – предположила Анюта наугад, а потом озвучила самый пессимистичный бабский лозунг: – Все они козлы.

И тогда Переведенцева отняла руки от лица, внимательно на нее посмотрела, сделала неудачную попытку улыбнуться и сказала самую странную на свете фразу:

– У меня не рак. Это доброкачественная опухоль, липома. Понимаешь?

Поля и сама не понимала, почему ей так необходимо выговориться, именно сейчас, обращаясь к этой женщине, которая совсем ее не знала и едва ли могла понять. Женщине другого круга, с другими интересами и другой, не похожей на Полину, жизнью. Что то было в этой Анюте располагающее. И она так растерялась, когда увидела Полины слезы, не мелькнула в ее глазах тень легкого злорадства, не появился на лбу невидимый транспарант: «Так тебе и надо, богатая сволочь!», а губы не искривились в улыбке, за которой читалось бы предсказуемое – нам бы ваши проблемы. Она удивилась, да. И растерялась. Но не обрадовалась. А Полина так привыкла к женщинам, которые радуются ее неприятностям – явно, как Лариса, или тайком.

– Может, выпьем? – просительно улыбнулась она.

– Ну… Не знаю даже… – смутилась Анюта. – Я уборку не закончила. Химчистка закроется.

– Уборку – в баню! – лаконично распорядилась Полина Переведенцева. – Пошли на кухню. Ради такого случая я открою шампанское «Crystal». Еще есть вино и коньяк. Сейчас позвоню в ресторан, закажем что нибудь пожрать, устроим небольшой банкет.

Анюта скованно согласилась и последовала за Полей на кухню. Происходящее вызывало у нее и любопытство, и ощутимый внутренний дискомфорт. Полину же, казалось, суетливая мельтешня успокаивала. Она бодро накрыла на стол, порезала четыре вида сыра, открыла красную икру и маринованные корнишоны, разлила по бокалам сразу и шампанское, и вино, и коньяк, деловито распорядилась по телефону, чтобы привезли лосось в грибном соусе, огромную бадью греческого салата и пирожные, желательно шоколадные.

– Что пить будешь?

– Я мало пью, – потупившись, призналась Анюта. – Вы знаете… У меня муж… – бывший муж – алкоголик. Каждый раз, когда беру в рот спиртное, вспоминаю о нем.

– Ну и ну, – присвистнула Поля. – Ладно, сейчас расскажешь. Кстати, я без спросу перешла на «ты», предлагаю тебе сделать то же самое. Раз уж мы собираемся вместе выпивать.

– Но я… Полина, спасибо, конечно, за гостеприимство, но я вовсе не уверена… Я бы не хотела потерять эту работу, она мне сейчас нужна… Мне дочку поддержать нужно… А вы сейчас мне все о себе расскажете, а потом наверняка будете жалеть.

Полина, прищурившись, с любопытством ее рассматривала. Надо же, а эта серая мышка дальновидна.

– Ты что, собираешься позвонить в «Экспресс газету» и продать им сведения обо мне? – строго поинтересовалась она.

– Н…нет, – запнувшись, ответила Нюта.

– Тогда, может быть, ты собираешься найти моих недоброжелателей и все им вывалить?

– Нет.

– Так в чем же проблема? – Она улыбнулась. – Зачем мне тебя выгонять? Пойми: мне сейчас это нужно физически. Нужно с кем нибудь поговорить. А не с кем. Не с кем вообще!

– У вас… тебя нет подруг?

– Представь себе, – развела руками Переведенцева. – У таких женщин, как я, подруг не может быть в принципе. Можно рассчитывать только на эффект попутчика. Но в поездах я не езжу, а в самолетах покупаю билет только в первый класс, где соседями, как правило, оказываются либо те, кого я знаю, либо те, кто знает меня. Теперь понимаешь, как ты для меня важна?

«Не более важна, чем мусорное ведро, – грустно подумала Анюта, – в которое ты выкинешь негативные эмоции, а потом захлопнешь крышку, чтобы не воняло!» Но вслух она, разумеется, ничего такого не сказала.

– Ну что, выпьем?

Анюта неуверенно пригубила шампанское. Переведенцева предупредила, что «Crystal» стоит не меньше двухсот долларов за бутылку, и Нюта ожидала ощутить кончиком языка божественный нектар, даже глаза прикрыла в предвкушении, но вместо этого ощутила вязкую кислятину. Недоуменно прокашлялась и поставила бокал на стол. Лучше она будет пить полусладкое вино, раз мадам Переведенцевой так уж нужен собутыльник. Господи, во что она ввязалась? Как все это странно, как глупо…

Полина тем временем, не обращая внимания на ее смущение, сбивчиво рассказала историю об онкологическом центре, о несчастной Юле, с которой она там познакомилась, потом перескочила на змею Ларису, которая посмела обрадоваться ее потенциально близкой смерти, потом на других змей – разве в ее положении возможна бескорыстная женская дружба? А потом, потом на него. Роберта. Американского продюсера с внешностью Марлона Брандо, обаянием Депардье, притягательной чертовщинкой Алана Рикмана и ледяным сердцем Снежной королевы. Они встречались два года, а потом он бросил ее, беременную, испугался ответственности, а может быть, ее привязанности, сунул голову в песок, и она сделала аборт, а потом и операцию, и вот теперь у нее вообще никогда не будет детей. На Роберте она застряла надолго и даже в какой то момент снова плакать начала. Может быть, она поторопилась? Может быть, надо было хотя бы выцарапать у него последний разговор, объяснение? Она никогда его не понимала; она знала назубок его тело и до сих пор помнила каждую родинку, каждый волосок, хотя почти два года прошло с тех пор, как они расстались. Но она не знала, о чем он думает, о чем мечтает и почему смотрел на нее, Полю, как на богиню, а потом без объяснений удалил ее из своей жизни, навсегда. И за эти два года ей не выпало ни одной минутки счастья, ни одной единственной. Хотя Полина старалась. Наверное, у нее больше никогда не получится любить. Все на Роберта израсходовано, источник иссяк.

Она то смеялась, то плакала, то вдруг вскакивала и начинала бегать по кухне, отчаянно жестикулируя, то в лицах изображала их с Робертом последний разговор.

И постепенно, сама того не ожидая, Анюта расслабилась, то ли вино было тому причиной, то ли Полина неожиданная открытость. Она вдруг с удивлением поняла, что совсем неправильно представляла себе, что такое Полина Переведенцева. Повелась на внешние атрибуты – надменный поворот головы, дорогие туфли.

А потом случилось кое что совсем удивительное: Анюта взяла и сама выложила ей все – о себе, о Лизавете, о Васеньке. Говорила долго, сбивчиво. Полина оказалась отличным слушателем, не перебивала, только иногда задавала наводящие вопросы, сочувственно кивала, тяжело вздыхала, недоверчиво качала головой.

В общем, когда они очнулись, было уже далеко за полночь, и вино было выпито, и коньяк тоже. И вот тогда они посмотрели друг на друга, и каждая из них поняла, что только выложила другой, незнакомой, чужой, все самое самое сокровенное.

– Бре ед, – протянула Переведенцева. – Ты можешь в это поверить? Мы теперь в состоянии написать биографии друг друга.

– Я тебя предупреждала, – улыбнулась Анюта.

– Я собиралась просто немного тебе поплакаться. Но даже подумать не могла, что все так хорошо пойдет. Ну и что делать будем?

– В смысле? – Анюта вскинула на нее испуганный взгляд. – Собираешься меня уволить, как я и предсказывала?

– Дура, что ли? – передернула плечами Переведенцева. – Я спрашиваю, что ты обо всем этом думаешь? Мы ведь в чем то похожи.

– Да ты что? – развеселилась Нюта, переводя взгляд с точеных ног Полины на свои колени, которые смотрелись аппетитно только в утягивающих колготках плотностью 150 ден.

– Нет, я серьезно! Мы почти ровесницы, обе в кризисе, ты помешана на своем Васе, я два года не могу выкинуть из головы Роберта. Черт, мне иногда кажется, что все мои проблемы из за Роберта. Если бы у меня все было в порядке с ним или если бы его и вовсе в моей жизни не было бы. То и все остальное сложилось бы по другому.

– Ну да, это называется «эффект бабочки», – улыбнулась Анюта. – Но если с тобою все более или менее понятно, по крайней мере, сразу видно, почему ты так мечешься, то я… В моей жизни сплошной знак вопроса.

– Ничего себе! – обиженно воскликнула Полина. – Почему это со мною все понятно? Почему это мне ничего не понятно, а тебе, которая всего пару часов в курсе этой печальной истории, понятно все?

– Мне кажется, ты переживаешь не из за того, что вы расстались, – серьезно ответила Анюта, – а из за недосказанности. Вы расстались, а точку не поставили. И вот ты все время мусолишь в голове эту ситуацию, мусолишь, прикидываешь, что было бы, если бы. И этих «если бы» тысяча штук!

– Ты вообще то права, – пробормотала Поля. Она и сама об этом думала не раз, – но как от этого избавиться? Как мне перестать об этом думать?

– Надо расставить все точки над ё, и все, – Анюта сказала это таким тоном, словно это нечто само собою разумеющееся. – Ты должна с ним встретиться.

– Ты что?! – Полина чуть вином не захлебнулась. – Это же просто невозможно! Я не могу!

– Но почему? Он что, уехал обратно в Америку?

– Да нет, он вообще то до сих пор живет в Москве… И у нас куча общих знакомых. Настолько много, что я всегда в курсе того, чем он занимается. Сейчас заканчивает съемки фильма и нового ассистента ищет. Говорят, с ассистентами ему не везет.

– Я бы на твоем месте устроилась бы к нему ассистентом, – вдруг задумчиво сказала Анюта. – Понаблюдала бы за ним со стороны. Сделала бы какие то выводы. А потом… Потом, может быть, выждала бы подходящий момент и поговорила бы напрямую.

Полина даже рассмеялась от такой наивной непосредственности. Как же просто все у таких, как Анюта!

– Это невозможно, – она резко оборвала смех. Как будто бы андроида переключили на другую программу. – Как ты себе это представляешь? С чего это мне работать ассистентом у кого то? Да я вообще никогда не работала, я не смогу. Тем более у Роберта. Видеть его каждый день, находиться с ним в одной комнате. А у него новая жизнь, новая женщина, может быть, и не одна.

– Вот именно! Ты смогла бы посмотреть на все это со стороны. Понимаешь, Полина, ты пытаешься поставить точку там, где на самом деле стоит запятая.

– Знаешь что! – разозлилась Поля. – Нашелся тут доморощенный психолог! Тоже мне, умная! А сама то, сама! Если я пытаюсь поставить точку вместо запятой, то ты, наоборот, ставишь запятую вместо точки!

– В смысле? – захлопала ресницами Анюта.

– В прямом смысле. Пытаешься сделать вид, что у тебя с твоим Васенькой все еще есть отношения. А их нет, нет давно. Все, что тебе нужно сделать, – забыть его, привести себя в порядок и найти нового мужика!

– Ты с ума сошла, – горячая краснота разлилась по Нютиному лицу. Она даже немного протрезвела. Как она может такое говорить?! – Зачем мне другой мужик? Я никогда не смогла бы с другим…

– Хочешь сказать, что у тебя больше никого, кроме мужа, не было? – округлила глаза Полина.

– Почти, – тихо призналась Нюта. – Была связь, когда мы уже расстались с Васей… Я пыталась… Но это неважно все. Вот.

Они еще посидели молча. Полина смотрела в окно – на снежинки, вальсирующие в оранжевой ауре тусклого фонаря. Анюта наблюдала за тенями на стене. Потом кто то из них неуверенно сказал:

– Это безумная идея, но… Что, если нам все таки попробовать?

– Я помогу тебе начать новую жизнь, а сама… Сама попробую поговорить с Робертом, – Полина все же не верила, что она действительно это говорит.

– Не просто поговоришь, а понаблюдаешь за ним со стороны, – серьезно поправила Анюта. – Это важно. Мне почему то кажется, это должно сработать. Знаешь, моя мама библиотекарь. И я тоже собиралась библиотекарем стать. Пусть у меня нет высшего образования, но я прочитала столько книг. У меня, можно сказать, и жизни своей никогда не было. Но если все эти книги считать моей жизнью, то опыт огромный. Я уверена, уверена почти на сто процентов в том, что тебе говорю. А если ты почувствуешь, что все невыносимо, ты всегда можешь уволиться, уйти.

– Я даже не верю, что всерьез это с тобой обсуждаю, – усмехнулась Поля. – Что ж, может быть, ты и правда мой новый ангел хранитель. И кое что разумное в твоих словах есть. Может быть, со стороны тебе виднее. И я его смогу увидеть еще раз. Черт, а он увидит меня, и… Нет, об этом лучше вообще не думать. Ладно, а я помогу тебе, – вдруг без перехода сказала она.

– Поможешь? – улыбнулась Нюта. – Сделаешь мне лоботомию ножом для резки пиццы?

– Помогу начать тебе новую жизнь, балда. У меня есть знакомая, хозяйка самого лучшего в Москве брачного агентства. Так вот, она может устроить тебе пару свиданий. Только сначала, конечно, придется тебя в порядок привести.

БАЙКА О ЖЕНЩИНЕ НИКТО ПО ИМЕНИ ВАРВАРА

Она не любила ходить той дорогой, особенно по ночам. Первобытный страх смерти и скрывающихся за ней неведомых глубин превалировал над здравым смыслом.

Ей было под сорок, и она многое повидала. Два несчастливых брака, двенадцать выкидышей и один единственный сын, родившийся недоношенным, любимый, взлелеянный, оберегаемый и как то незаметно превратившийся в безнадежного эгоиста. Последние десять лет работала в одном и том же офисе, за одним и тем же столом, последние десять лет ее вечера словно были отксерокопированы с одного единственного скучного вечера. Она была атеисткой, воспитанной железной рукой партийной матери, и никогда не задумывалась о магии, эзотерике, боге. И все таки…

…Она непроизвольно ускоряла шаг, когда шла по тропинке вдоль кладбища, и отворачивалась, стараясь не смотреть на присыпанные увядшими цветами холмики могил, неподвижные кресты, темные памятники со скорбными лицами и молитвенно сложенными ладонями. Откуда взялась эта странная фобия? Когда это началось? Она и сама не знала.

Но отчего то ей все казалось, что стоит повернуть голову и нечаянно замедлить шаг, как она услышит мерное чавканье и леденящее кровь утробное урчание, и затихающие слабые стоны, и монотонный вой, а потом вязкая темнота вдруг превратится в нечто осязаемое, набросится на нее исподтишка, душно навалится всей своей смрадной тяжестью.

В тот вечер ей пришлось задержаться на работе. Увязнув в отчетах, схемах и графиках, она не заметила, как угасающее красное солнце уступило место анемичной надкушенной луне. А когда поняла, заторопилась, засобиралась, расстроилась. Как назло, отменили ее электричку. Два часа она просидела на платформе, на пыльной лавочке, ела курагу из пакетика и бездумно читала дамский роман. Жутко неудобно жить в пригороде.

Она вышла из электрички за полночь. Нерешительно потопталась на пустом перроне. Некому было позвонить, чтобы встретили или хотя бы приободрили немножко, уверенным веселым голосом сказали, что ее страхи и яйца выеденного не стоят.

Но делать было нечего – поправив старомодную сумку на плече, она глубоко вдохнула и, раздвинув придорожные кусты, решительно пошла вперед. Как всегда, шла быстро, смотрела под ноги, что то напевала себе под нос. И когда чертова тропинка уже почти перешла в освещенную грейдерную дорогу, когда пугающее кладбище оставалось позади, она вдруг услышала этот звук.

Будто бы кто то плакал в темноте – тихо, безутешно, всхлипывая и подвывая. Голос был высоким и тоненьким, будто бы детским. В первый момент она так и решила – ребенок потерялся, за игрался допоздна на площадке, потом пошел домой, да заплутал в кустах, вышел не на ту дорогу.

– Где ты, маленький? – позвала она. – Идем, я отведу тебя домой!

Никто ей не ответил. Плач не затихал, и доносился он – теперь она поняла это наверняка – с кладбища. Она машинально перекрестилась, хоть в бога никогда и не верила. Горячая волна мурашек хлынула вниз по позвоночному столбу, ноги словно налились свинцом и вросли в землю, она бы и рада была убежать, да только почему то не было сил. Закричать тоже не получилось. Она старалась, раскрывала рот, напрягала голосовые связки, но только невнятный хрип вырвался из ее накрашенных дешевой помадой губ. Тем временем глаза привыкли к темноте, и она увидела то, что предпочла бы никогда не видеть.

Девушка.

Молодая девушка в белом платье, с длинными русалочьими волосами и босыми ногами.

Девушка сидела совсем близко у кладбищенской оградки, на одной из заваленных дорогими венками свежих могил, и могила та… Кошмар, ужас, ужас – могила та была разрыта!

Выбралась из могилы… пульсировало у нее в голове… Выбралась из под земли… Вышла на охоту… парализует взглядом… приблизит мертвое лицо… ее губы будут сухими и белыми… облизнет их посиневшим холодным языком… прильнет к шее… и…

Больше она ничего подумать не успела. Адреналиновая буря застила глаза черной пеленой, колени вдруг стали ватными, а ступни – бесчувственными, и, безвольно оседая на землю, женщина успела из последних сил выкрикнуть: «Помогите!» Кажется, сквозь липкий дурман она слышала вой приближающейся милицейской сирены.

Пойманная на кладбище девушка в белом вовсе не была восставшим из могилы упырем или бесплотным призраком. Звали ее Варварой Тихоновной Камышовой, было ей двадцать семь лет, была она живой, здоровой, если не считать хронической депрессии да спровоцированного бесконечными модными диетами гастрита. Она и не думала ничего отрицать, она сразу же признала, что свежую могилу разрыли по ее просьбе таджикские рабочие, которым она заплатила по тысяче рублей, что в могиле той похоронена ее лучшая подруга Милена Андреева, скончавшаяся от лейкемии восемь дней назад. Когда шокированный следователь спрашивал: «Зачем? Зачем?» – Варвара Тихоновна только пожимала плечами да недобро ухмылялась.

Пригласили психиатра.

После непродолжительной беседы, в ходе которой Варваре Тихоновне показывали абстрактные картинки, заставляли рисовать домики и лодочки, он заключил, что подозреваемая страдает редким нервным расстройством и нуждается в немедленной госпитализации.

Когда перед красавицей в белом замаячила вполне осязаемая перспектива психушки, она наконец попросила закурить (причем от предложенного «Кента» отказалась и погнала молоденького опера в палатку за ментоловым «Гламуром») и сказала:

– Я не сумасшедшая. Скорее ваш психиатр не в себе, раз поставил такой диагноз. Не надо меня в больницу, я все расскажу.

– Вы понимаете, что натворили? – вцепился в нее следователь. – Осквернили могилу подружки… Кажется, с Миленой Андреевой вы знакомы с девяносто второго, я не ошибаюсь?

– Учились в одной школе, – подтвердила Варвара Тихоновна. – Дружили. Поступили в один институт, собирались стать педагогами. Но потом дорожки наши разошлись.

– Милена Михайловна вышла замуж, – подсказал следователь.

– Не совсем так, – усмехнулась подозреваемая. – Она вышла замуж за богатенького буратино и сошла с ума.

– Сошла с ума? Что вы имеете в виду?

– Помешалась на материальном, вот что. И заразила меня, между прочим. Помешанность на шмотках передается воздушно капельным путем, это невероятно опасный вирус, разве вы не знали?

Следователь нервно сглотнул и пожалел, что, поддавшись обаянию Камышовой, так быстро отпустил психиатра.

– Не смотрите на меня так, это шутка. У натуральных блондинок своеобразное чувство юмора. Я ведь натуральная блондинка в отличие от Милены. Кстати, знаете, какой казус произошел на похоронах?

– Какой?

– Вы, вероятно, слышали, что у покойников еще какое то время продолжают расти волосы? Так вот, Миленка всю жизнь, с тринадцати лет, пыталась сделать вид, что нордический цвет волос достался ей от природы. А ведь на самом деле она черная, как цыганка. Ей приходилось бегать к парикмахеру каждую неделю, чтобы никто не заметил отрастающих корней. Даже когда узнала, что больна, что умрет, все равно продолжала таскаться в салон. Отказалась от химиотерапии, не хотела облысеть. А тут… Неделю пролежала в морге, какая незадача. Волосы немного отрасли, и стал виден натуральный цвет.

– Разве это имеет какое то отношение к делу? – занервничал следователь. Хамоватое спокойствие Варвары Тихоновны, разрывшей могилу подруги, почему то внушало ему священный ужас.

– Не имеет, но это очень интересно, поверьте. Когда на отпевании ее муж наклонился к гробу, чтобы поцеловать ее в последний раз, знаете, что он сказал? – Камышова рассмеялась, коротко и сухо. – Он сказал: посмотрите на нее, она же брюнетка! Смешно, да?

– Обхохочешься, – мрачно согласился следователь.

– Понимаю, это не главное, – Варвара Тихоновна вздохнула и подперла подбородок выпачканной в земле рукой. Под холеные ногти забилась грязь. – На чем я остановилась? Ну да, Миленка вышла замуж за богатенького. И началась у нее привольная жизнь. А я устроилась работать в школу, учительницей английского. Мы пробовали сохранить дружбу, понимаете? Это было трудно, но мы пытались. Каждую пятницу я ужинала у Милены. Мы болтали, обменивались новостями, рассказывали о своей жизни. Да вот только слишком разной она была, наша жизнь.

– Понимаю.

– Не понимаете. Я целый год копила на отпуск в Анапе. А она за три года исколесила весь мир. Я экономила на продуктах, чтобы купить новую кофточку на рынке. А Милена отоваривалась в лучших бутиках мира.

– И вы позавидовали, – понял следователь.

– Нет нет, – поморщилась Варвара. – Милена понимала, каково мне… Слушать про ее покупки, СПА салоны и прочее. Она отдавала мне одежду. Миленка была жадной до тряпок, пару раз наденет и все. Почти каждый мой визит она вручала мне огромный мешок для мусора, набитый одеждой. Представляете? Эксклюзивные шмотки, которые стоили не одну сотню долларов, она просто сминала и запихивала в мусорные мешки! Я брала, конечно. Я бы ни за что не смогла позволить себе такую одежду. Другие учительницы теперь считают, что я миллионерша. Я была Миленке благодарна…

– Так в чем же проблема? Почему вы так с ней поступили?

– Понимаете… Те вещи, которые она мне отдавала, были не лучшими. То есть дешевку она не признавала, покупала все как минимум в ЦУМе. Но в ее шкафу были настоящие произведения искусства. Платья, расшитые жемчугом, норковая шубка, белая, длинная. Сумочки из крокодиловой кожи, по пятнадцать тысяч долларов каждая. Часы, которые стоили больше, чем моя квартира. Нет, вы поймите меня правильно: я ни на что не претендовала. Понимала, что эти вещи мне не светят, что такие вещи не дарят подругам. Но потом Миленка узнала, что смертельно больна. Все произошло так неожиданно. Еще вчера она радовалась жизни, а потом… Упала в обморок в примерочной, продавщица вызвала «Скорую», выяснилось, что у нее лейкемия, запущенная стадия, ничего уже нельзя сделать. Счет шел даже не на месяцы, а на недели. И Милена… – Варвара Тихоновна даже задохнулась от переполнявших ее чувств. – Милена решила сама организовать свои похороны… Купила два места на кладбище…

– Два? – удивился следователь. – Зачем ей было два места?

– Сейчас поймете, – мрачно пообещала Камышова. – Она заказала шикарный гроб из черного мрамора, сшила у портнихи черное закрытое платье, каждый день вызывала маникюршу, чтобы смерть не застала ее ручки врасплох. Составила список гостей, которые должны прийти на ее поминки, меню. Там все должно было быть черным. Черная икра, спагетти с чернилами каракатицы, какие то безумные коктейли с красителями. Разослала приглашения. Заказала тридцать два одинаковых брильянтовых кулона – прощальные подарки друзьям.

– Она упомянула вас в завещании?

– Да, – нехотя призналась Варвара Тихоновна, – Милена отписала мне свой автомобиль «Мерседес». Он мне не нужен, но я смогу его продать, он дорого стоит. Ну и по мелочи, антикварный сервиз, кое какие деньги, комплект с южноафриканскими рубинами. Я на нее не в обиде и даже наоборот, вряд ли могла ожидать такой щедрости. Только вот…

– Что?

– Был в ее завещании странный пункт.

– Какой же?

– Она хотела, чтобы самые ее любимые вещи были похоронены вместе с ней.

– Что? – Следователь почувствовал, как теплая струйка пота заползла в воротник его рубашки.

– Так поступали египетские фараоны. Они верили, что в загробном мире им понадобится имущество. Милена в жизнь после смерти не верила, но тем не менее… Именно для этого она и купила два места на кладбище. Одно для своих шмоток, одно для себя самой.

– И ее воля была исполнена?

– Еще бы! – фыркнула Варвара. – Знали бы вы ее адвоката, настоящий бультерьер. Пятнадцать вечерних платьев, шкатулку с драгоценностями, любимые часы, винтажное пальто, которое когда то принадлежало Софии Лорен, и одиннадцать сумочек «Kelly» были упакованы в непромокаемые пакеты и зарыты в соседнюю могилу. Об этом почти никто не знал.

– Так вы… Вы собирались откопать ее вещи!

– Вот именно. Я не знала, в какой именно могиле зарыта Милка, а в какой – шмотки. На похоронах никого не было, это она тоже прописала в завещании. Одиннадцать сумочек, вы только подумайте! Вы знаете, что такую сумку нельзя купить вот так запросто? – прищурилась подозреваемая.

– Нет, – покачал головой ошарашенный следователь, – разве в наше время еще существует дефицит?

– Искусственно созданный дефицит! Это одна из главных модных тенденций нашего времени. На сумочку надо записываться в очередь. И если повезет, года через полтора вы ее получите. При условии, что у вас найдется пять тысяч долларов, чтобы расплатиться.

– Бред какой то, – покачал головой следователь.

– А закапывать хорошие вещи в землю не бред?! – Ноздри Варвары Тихоновны хищно раздувались, ее глаза метали молнии, в тот момент она была похожа на буйнопомешанную. – Эти вещи могли бы стать моим счастьем! Как вы не можете этого понять?! Она не захотела дать мне шанс стать кем то, понимаете?! Без этого всего ты в этом городе никто! Никто! – повторила она, сверкая сумасшедшими глазами.

А потом, усмехнувшись в лицо побледневшего следователя, уже нормальным голосом добавила:

– Впрочем, вам этого никогда не понять.

Полинина знакомая, Ольга, любовница миллиардера, бывшая фотомодель, натуральная блондинка, стипендиатка Гарварда, умерла от хронического недоедания в возрасте двадцати шести лет.

Поминок как таковых не было, и сразу после отпевания компания Олиных подруг отправилась в «Сегун» выпить теплое саке за упокой ее бедной души.

Сначала, как водится, говорили об Ольге. Вспоминали, какая она была хорошая и как однажды купила пятьдесят плазменных телевизоров и развезла по детским домам, и как обожала свою младшую сестренку и всегда вместо родителей ходила на собрания в школу, и как однажды, когда ей было всего пятнадцать, чуть не уехала в Уганду с миссией Красного Креста, да была заперта дома менее романтичными родителями.

Деликатно помалкивали о том, что вышеупомянутого миллиардера Оля нагло увела у также упомянутой выше младшей сестренки. О том, что в Гарвард ее пропихнул любовник, при этом грант отобрали у более способной претендентки. И о том, что под самый занавес своей короткой жизни она превратилась в такую агрессивную истеричку, что к ней опасались приближаться и родная мать, и младшая сестра, и даже пресловутый миллиардер.

Неважно.

У Ольги было все, о чем только могла мечтать простая девушка из Южного Бутова. Ее жизнь обещала стать еще лучше, расцвести всеми возможными психоделическими красками – она равно могла сделать завидную карьеру или стать детной принцессой Рублевки. Оля же предпочла угаснуть, раствориться, словно кусочек рафинада в кипятке.

В свои последние дни она весила двадцать семь килограммов, и у нее даже не было сил поднести руку ко рту, пропихнуть два пальца в рот и выблевать все, чем ее умудрялись напичкать через зонд. Ей ставили витаминную капельницу, а Оля беспомощно плакала, ей казалось, что от витаминов тоже полнеют. Она угасала, усыхала, сморщивалась и в свой последний земной день выглядела как семидесятилетняя обитательница онкологического хосписа.

В современном мире от голода подыхают не только африканцы из разлагающихся язвами гражданской войны стран, но и те, кто с жиру бесится в пропитанных неврозами мегаполисах. Вот такая ирония судьбы – богатые умирают от голода едва ли не чаще, чем бедные. Еда наступает со всех фронтов: сливочные пирожные подмигивают из красиво подсвеченных витрин, промасленные пиццы зовут с неоновых реклам, киноактрисы из телевизионных роликов так соблазнительно похрустывают шоколадом, что невольно начинаешь ощущать теплую сладость на кончике трепещущего языка.

В частных психотерапевтических клиниках предлагают новую услугу: борьба с хроническим едоголизмом.

Полина ушла с Ольгиных поминок раньше остальных, не было сил слушать, как над ее памятью издеваются очередными диетическими рецептами.

По дороге домой зарулила в заведение, от которого девушкам ее типа положено шарахаться, как горным ланям от приближающихся человеческих шагов. Нет, речь идет не о публичном доме с уклоном в садомазо, а всего лишь о кондитерской с домашними пирожными.

Она села за столик у окна и заказала: вишневый штрудель с шариком лимонного сорбета, тирамису, наполеон, свежую ванильную пастилу и двести граммов шоколадных конфет ручной работы. Официантка ошарашенно строчила в своем блокнотике и все пыталась уточнить: вам с собой?

– Нет, милая девушка, я буду есть здесь. И я никуда не уйду, пока на тарелках не останутся только крошки, даже если ради этого мне придется заночевать в вашем кафе.

Почему то в тот день она вспомнила именно об Ольге, о классической московской трагедии недоедания. Совокупный вес соискательниц на должность первого ассистента Роберта Лэппера (а было их около десяти) на первый взгляд равнялся весу одной Полины. А ведь она никогда не жаловалась на лишние килограммы, просто ее стройность была не бескровной, выстраданной, язвенной, а крепко сбитой, где положено выпуклой, плавной, женственной. Все эти девушки были намного моложе нее, и вообще, это собеседование больше напоминало кастинг в модельное агентство.

Одна девушка, тоненькая белобрысая былинка, чье нежное личико было усыпано трогательными веснушками, ее узнала.

– Вы – та самая Полина Переведенцева? – ахнула она, мгновенно спровоцировав недоброжелательный интерес среди других соискательниц.

– Та самая, – сдержанно улыбнулась Поля. – Мы знакомы?

– Нет, но… Ну ничего себе, – ее вздернутый носик мило покраснел. – Это какая то шутка? Вы что, ищете работу секретарши?

– Хочу попробовать, – Поля старалась казаться спокойной. Знала бы эта рыжая девчонка, каких моральных сил ей стоит не убежать отсюда, роняя туфли. Знала бы она, что Поля и сама до конца не понимает, зачем ей нужен этот странный эксперимент. Она никогда не была мазохисткой.

– Значит, нам здесь делать больше нечего, – капризно заявила рыжая. – Вы его бывшая любовница, разве нет? Вы с ним спали!

– Может быть, вам еще сообщить, какие противозачаточные пилюли я принимаю и сколько дней длится мой цикл? – огрызнулась Полина.

Некрасивая свара не успела набрать обороты. Из кабинета, где известный кинопродюсер Роберт Лэппер проводил собеседования с будущими секретаршами, вышла заплаканная девушка лет семнадцати. Полинина очередь была следующей, и, не глядя на остальных, она поправила волосы и вошла в комнату, плотно прикрыв за собою дверь.

Она не сразу решилась взглянуть на того, кто сидел за столом. Сердце трепыхалось так отчаянно, что казалось – еще чуть чуть, и оно выпрыгнет на затоптанное ковровое покрытие. Отвернуться, пока он ее не узнал, убежать, пока не поздно, спрятаться, пока ее ладони не прилипли к пропитанной ядом паутине, пока облаченный в кашемировую оболочку дорого свитера паук не вытянул из нее ту немногую радость, которая все еще осталась в опустошенной Поле.

– У вас есть десять минут, чтобы убедить меня, почему именно вы должны стать моим первым ассистентом, – не отрывая взгляда от бумаг, сказал он.

А он не изменился. Полина подошла ближе. Играет в очаровательного хама. И остается единственным мужчиной в мире, которому хамство к лицу.

Она села на краешек стула и уставилась на свои обтянутые кожаной юбкой колени. У Полины было не так много одежды, которую можно было хотя бы условно отнести к деловой. Для собеседования она выбрала темно синюю юбку из тончайшей кожи и прихваченную поясом корсетом просторную белую рубаху с накрахмаленным жабо. Минимум макияжа, пышные белые волосы собраны в хвост.

Что ему сказать? Почему именно она должна стать его первым ассистентом? Как объяснить такое за десять жалких минут? Потому что она умирает, не находит себе места? Потому что она верит в любовь? Потому что хочет зачеркнуть невидимый знак вопроса, который окровавленным топором висит над ее самооценкой? Потому что ей через два года исполнится сорок, а она так ничего и не поняла про себя саму. Потому что дура? Потому что в глубине души надеется его вернуть? Потому что еще больше надеется навсегда избавиться от наваждения по имени «Роберт Лэппер»? В его стране ураганам дают красивые женские имена, а черной тоске в таком случае надо присвоить его имя. Тоска – это Роберт. Депрессия – это Роберт. Невозможность поверить в то, что ты еще на что то годна, – это тоже, мать его, Роберт.

– Вы глухая или просто не понимаете по английски, как и большинство тех тупых куриц, которые сегодня сюда пришли? – почти ласково спросил Роберт.

И наконец на нее посмотрел.

Полина виновато улыбнулась.

– Привет.

– Ты? – Он словно увидел привидение.

Хотя ничего странного в их встрече не было. Скорее странно то, что она не состоялась раньше. У них было полно общих знакомых, они ходили в одни и те же рестораны, одевались у одних и тех же байеров, кололи ботокс у одного и того же пластического хирурга. Да, Роберт тоже это делал, подобно легендарному Нарциссу, он был влюблен в свою высокоградусную мужскую красоту и не хотел преждевременно менять ее на сомнительное очарование зрелости.

– Что ты здесь делаешь? У меня собеседование, я занят. Если у тебя дело, можем пообедать, хотя я думал…

– Ты правильно думал, никаких личных дел у меня к тебе нет, – успокоила его Поля. – И я знала, что у тебя собеседование, поэтому и пришла.

Нахмурившись, он потер ладонями виски.

– Но тогда я не понимаю…

– Роберт, когда я вошла, ты попросил объяснить, почему именно я должна стать твоим первым ассистентом. Так что слушай. Во первых, у меня идеальный английский, а все эти девчонки с филфака и журфака, которые ждут в коридоре, не поймут и пятидесяти процентов из того, что ты говоришь. Во вторых, все эти девочки пришли сюда не только в поисках работы, но и в поисках красивого влиятельного любовника. Может быть, ты был не против, но… Все это предсказуемо. Ты переспишь с ней пару раз, она влюбится, сначала будет страдать и надеяться, потом, когда поймет, что для тебя это не значило ничего, кроме выброса сексуальной энергетики в ноосферу, решит отомстить. Точно решит, ведь всем претенденткам, кроме меня, нет и двадцати лет. Она порвет какой нибудь важный договор или еще как нибудь тебя подставит. А я ничего такого делать не буду, потому что между нами все уже было и все уже закончилось. Идем дальше. Я аккуратистка, и ты это знаешь. Я прекрасно общаюсь с людьми, и на меня можно свалить какие угодно переговоры. У меня есть связи в прессе, я могу помочь с рекламной кампанией фильма.

– Полина, давай поставим вопрос по другому, – перебил Роберт. – Тебе то зачем все это нужно? В своей жизни ты не проработала ни одного дня! У тебя полно денег, своя программа на телевидении, личный шофер и туфли, – он перегнулся через стол и посмотрел на ее ноги. – Из последней коллекции «Manolo». Зачем тебе в тридцать восемь лет становиться моим ассистентом, практически секретарем, работать в офисе с десяти до шести, подносить мне кофе и получать за все это полторы тысячи долларов?

– Хороший вопрос, – улыбнулась Поля. – Попробую объяснить. То, что про меня думают люди, не совсем так. Ты ведь знаешь источник моих доходов.

– Ну конечно! Некий Петр Сергеевич дал тебе нехилые отступные, – усмехнулся Роберт.

– Вот видишь. Мне удалось как то прокрутиться почти десять лет, я куда то вкладывала деньги, покупала акции, меняла банки. Но все когда нибудь кончается. В то время как потребности с возрастом только увеличиваются. В общем, эта сумма практически иссякла. И у меня больше нет своей телепередачи. Между нами, она никогда не была моей, я просто числилась ведущей. Теперь вместо меня будет девочка со жвачкой за щекой и группой «Gorillaz» в ай поде, сквозь скудный словарный запас которой рефреном проходит слово «блин».

– Хочешь сказать, тебе деньги нужны? – недоверчиво прищурился Роберт.

Полина улыбнулась. Когда они были вместе, ей нравилось играть в самостоятельность. Единственный раз в жизни. Она подчеркивала независимость, врала про удачливую игру на Форексе, да и свою жалкую телевизионную роль выставляла в таком свете, что Роберт не сомневался – его девушка не менее значима, чем Константин Эрнст. Сплошная мистификация, и ради чего? Чтобы он отшвырнул ее так же, как всегда отшвыривал тех, кто не играл в бескорыстную преданность. Ему было наплевать. Он никогда не гордился ее самостоятельностью, статусом, для него, покачивающегося в нежных волнах взлелеянного эгоизма, Полина Переведенцева всегда была «одной из».

– Не то чтобы мне до такой степени нужны деньги, – мягко возразила она. – Просто хочется что то в жизни поменять. Ты не волнуйся: наш с тобой вопрос я давно закрыла. Решила обратиться к тебе первому как к другу. Просто ты меня немного знаешь и можешь себе представить, что из меня получится не такой уж плохой ассистент.

– Все равно что то здесь не складывается, – нахмурился Роберт.

– Если ты мне откажешь, устроюсь куда нибудь еще, – быстро сказала Полина, видя, что он уже близок к тому, чтобы послать ее к черту. – И ты в любой момент можешь указать мне на дверь. Если тебе покажется, что кто то другой справится лучше.

– Не знаю.

– Ты не пожалеешь, – улыбнулась Полина. На самом деле ей хотелось разреветься, потому что она чувствовала себя жалкой, жалкой, жалкой.

– Ладно, если ты так настаиваешь. Поля, но ты же понимаешь, что между нами уже ничего не будет? – строго спросил Роберт.

И ей пришлось кивнуть: понимаю, мол, у меня и в мыслях ничего подобного не было.

– А ты понимаешь, что на тебя могут накинуться газетчики? Конечно, в последнее время о тебе уже ничего не пишут, появились другие «московские принцессы». Но, возможно, кто то тебя помнит и не упустит возможность проехаться по твоему имени.

Полина еще раз кивнула: понимаю и это.

– Что ж, тогда… Я по прежнему чувствую себя так, словно попал в реалити шоу «Самый тупой розыгрыш года», но… Если тебе это так надо… В общем, можешь приступать с понедельника. Приходи сюда в восемь утра, тебе закажут пропуск. Но если ты задумала что то не то, – он сузил глаза. – Предупреждаю сразу: ничего у тебя не получится.

– Жрать – грех! – веско сказал новый ангел хранитель Анюты.

Его так и звали – Ангел. Вернее, это был его творческий псевдоним. Представился он в лучших традициях самого главного мачо мирового кинематографа: «Ангел. Паша Ангел». Его наняла для Нюты Полина Переведенцева. Предполагалось, что этот холеный юноша с чувственными губами, стройными длинными ногами, вытравленными добела густыми волосами, которые придавали его облику легкий налет возможной голубизны, и станет воротами в новую Анютину жизнь. В жизнь, где она больше не будет толстой жалкой разведенкой, которая любит стихи Цветаевой и Веры Павловой и сочетает в себе глубокую бабскую тоску с инфантильной привычкой съедать полкило соевых батончиков под вечернее шоу Петросяна.

Паша Ангел был самым модным московским стилистом. Именно он когда то посоветовал Переведенцевой променять сдержанную холодность в стиле европейских кинозвезд на самоварный шик белых волос и загорелых грудей. Ход был предсказуемым в своей пошлости, но, как ни странно, новый образ какое то время помогал ей держаться на плаву. Почему то, несмотря на все эти атрибуты стареющей Барби, она все равно не выглядела дешево, не смотрелась сдувшейся куклой из секс шопа.

– Жрать – грех, – повторил Паша, отбирая у нее рогалик. – С этого момента ты ешь только то, что я тебе разрешу. А я, солнце мое, строг.

Анюта мялась, улыбалась, стеснялась. Она чувствовала себя героиней абсурдного кино какого нибудь странного скандинавского маргинала, где сначала все долго и нудно разговаривают об экзистенциализме, а потом резко приступают к свальному греху. Однажды она видела такой фильм по какому то ночному каналу, честно посмотрела до конца, но так и не поняла, что же хотел сказать автор.

Она не привыкла, чтобы нежные мальчики, которые ей годились в сыновья, называли ее «солнце».

– И что на тебе надето? – поморщился Паша.

А ведь к встрече с ним она подготовилась, принарядилась. Хлопковое платье в голубоватый горошек было ее самым любимым, ей казалось, что в нем она похожа на звезду советского довоенного кино, не хватает только задорных белокурых кудельков и привычки не к месту озорно петь романсы.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать шесть, – помявшись, все же ответила Анюта.

– А выглядишь на полтинник, – безжалостно припечатал Ангел. – Не расстраивайся, кто ж тебе еще правду скажет.

– У меня была не такая уж легкая жизнь, – тихо ответила она. Анюта не была уверена в том, что ей стоит раскрывать душу перед этим наглым мальчишкой, который ничего в жизни не понимает, зато понимает в правильной, как он выражается, обуви, и это поднимает его на недосягаемый для нее пьедестал. А на черта ей сдалась эта правильная обувь, если у нее вся жизнь неправильная? На черта ей выглядеть на тридцать, если в глазах нет блеска, а в доме – Лизы и Васеньки?

– Но так же все равно нельзя, – простодушно возразил стилист. – В таком возрасте ставить на себе крест с вашими данными это преступление.

– С моими данными? – насмешливо переспросила она.

– А что, глаза большие, нос прямой, овал лица четкий, кожа хорошая, – деловито перечислял он, – красивая линия рук, фигура пропорциональная. Только задница как духовка, но это поправимо. Ну и стрижка, как у моей учительницы химии. А ведь моя учительница химии была злобной старой девой пятидесяти с лишним лет, которая если кого то в жизни и любила, то только своего вонючего кусачего шпица.

– Какой ты, Паша, злой, – покачала головой Анюта, – и категоричный. Мне бы хотелось встретиться с тобой лет через пятнадцать.

– Это вряд ли получится. Я планирую сделать карьеру и уехать в Голливуд, работать над стилем какой нибудь Пэрис Хилтон. Уж ей бы точно хороший стилист не помешал бы. А ты, солнце, если будешь продолжать в таком духе, через пятнадцать лет окажешься в клинике неврозов. Со всеми бабами, которые отрицают свою женственность, это рано или поздно случается.

– Насколько я поняла, тебя наняли, чтобы ты помог мне выглядеть иначе? – Анюта не умела, не имела возможности научиться ставить зарвавшихся нахалов на место, поэтому получилось у нее довольно неловко.

Паша Ангел не обиделся.

– Именно так. И я не позволю тебе ходить с мочалкой на голове вместо стрижки, носить старушечьи халаты и называть их нарядными платьями, не делать педикюр, – он покосился на большой палец Нютиной ноги, выглянувший из продранной тапки. – И ходить в этих ужасных тапочках я тоже тебе не позволю! Понимаешь, стиль – это мое все. Вот тебя, солнце, оскорбляет, когда матом пишут на заборе?

– Ну… Наверное.

– А когда громко пукают и сами же смеются?

– Возможно.

– Пойми, для меня это то же самое. Женщина, которая запустила себя до такого состояния, что перестала и на женщину то походить, оскорбляет мои эстетические чувства не меньше, чем твой громкий мат.

– И что я должна делать? Сходить в парикмахерскую и купить новое платье?

– Если бы все было так просто, я бы давно разорился. Но начнем мы и правда именно с этого. Сначала сострижем твои сухие космы, я вижу тебя с короткой стрижкой в стиле Жанны Эппле. Потом худеем, насколько это возможно. Потом я читаю тебе как минимум десять лекций о современной моде. Потом фотографируемся, становимся на учет в лучшее брачное агентство этого города и находим тебе мужа. А потом уже ты, солнце, продолжаешь самосовершенствование без моего участия.

– Брачное агентство? – чуть не задохнулась она. – Но у меня…

И осеклась. Потому что у нее едва не вырвалось непроизвольное: «У меня же есть Вася». За три с лишним года она так и не привыкла к тому, что Васино отсутствие больше не является чем то временным, из отсутствия этого теперь скроена вся ее жизнь. Она даже вещи Васины не выбросила. В прихожей по прежнему стояли его тапочки, на кухонной полке – его пепельница и любимая чашка, она по прежнему машинально покупала в гастрономе плавленый сыр и малиновые йогурты, потому что так обычно завтракал Вася. И когда ей попадалась интересная статья в газете, она сначала думала – надо не забыть рассказать об этом Васеньке – и только потом вспоминала, что Васеньки уже три года нет.

– Разве Полина тебе не передала? Брачное агентство – это и есть главная наша цель. Конечно, не обещаю, что ты в первый же день найдешь того, кто захочет взять тебя в жены. Но начинать надо как можно скорее, потому что каждый прожитый день – это какой нибудь упущенный шанс.

– Какой оптимистичный подход, – через силу улыбнулась Анюта.

Тем не менее она позволила этому странному смешному мальчишке отвести ее в один из тех роскошных магазинов, к которому она одна и близко бы не рискнула подойти. Они переступили высокий порожек, и слякотная Москва с ее разноцветными зонтами, хамоватыми милиционерами, давкой в метро, грязью на дорогах, глухими пробками, красивыми женщинами, сквозь макияж которых проступает утомленная серость, осталась позади, они очутились в искусственном мирке королевской роскоши. Казалось, воздух здесь состоял из расплавленного золота – иначе почему ее размноженное зеркальными стенами лицо будто бы помолодело на десять лет? И пахло здесь волшебно: тонкий аромат жасмина деликатно спорил с белым мускусом, едва различимое дыхание вербены смешивалось с сандаловой пряностью, и все это сложносочиненное великолепие было ненарочитым, как запах весны – вроде бы знаешь наверняка, что он есть, но все же не можешь четко объяснить, из чего он состоит и когда конкретно появляется. Продавщицы были добрыми феями этой сказочной страны – красивыми, улыбчивыми, понимающими, готовыми разноголосо подтвердить, что юбка к лицу мадам, и платье к лицу мадам, и красота мадам бесспорна. У Анюты закружилась голова, она пошатнулась и была вынуждена ухватиться за Пашин рукав.

– Что, солнце, непривычно? – тут же все понял тот. – Добро пожаловать в мой мир.

– Но… – она ухватилась за первую попавшуюся вешалку, извлекла из шелковых складок первый попавшийся ценник, и к ней вернулась отступившая было дурнота. – Пойдем отсюда, я тебя умоляю. Есть же и другие магазины, не все ведь женщины одеваются здесь.

– Терпи, солнце, – Ангел снисходительно потрепал ее по щеке, – Полина велела отвести тебя именно сюда.

– Но как ты не понимаешь… Пусть Поля решила подарить мне одно платье, но все равно у меня никогда не будет денег, чтобы купить другое! Это не мой уровень, не мой мир.

– Ошибаешься, солнце. Платье, которое мы для тебя выберем, будет твоим пропуском в новый мир. А другое платье тебе купит мужчина, которого мы найдем в брачном агентстве. Видишь, как все просто? Ну а сейчас не теряй времени, иди в примерочную, а я тебе вешалки подтаскивать буду.

Анюта никогда не верила в то, что одежда может изменить человека. Может быть, подчеркнуть достоинства или слегка замаскировать недостатки, но не более того. Но когда она, взобравшись на постамент высоких каблуков, обернулась к зеркалу, что то произошло, что то не укладывающееся в законы земной физики, но вполне вписывающееся в устройство этого золотого, шелкового, сандалово жасминового мира. Там, в красиво подсвеченном зазеркалье, жила не она, Анюта, простая баба, намывающая подъезды по утрам, шинкующая капусту в щи днем и подыхающая от тоски поздним вечером. Там жила другая женщина, с другой жизнью, с другой судьбой. Жесткий корсет распрямил ее плечи, мягкий шелк обнимал ее не знавшее настоящей нежности тело, нежный розовый цвет красиво оттенял лицо. И стало видно, что она еще совсем молодая, почти девчонка. Что детскость еще смеется в ее удивленно распахнутых глазах, что на ее щеках озорные ямочки, а губы сложены так, словно она вот вот рассмеется. Ей и захотелось рассмеяться – громко, по ведьмински, беспричинно, как у человека, наделенного некой властью, природа которой замешана не на капиталах и происхождении, а на мускусном магните феромонов. Она и рассмеялась, как пьяная, закружилась по мраморному полу на шатких каблучках, обернулась к окну и вдруг… Вдруг увидела по ту сторону стекла знакомое лицо.

Бледная молоденькая девушка, остроносая, тонконогая, слишком легко одетая, разве может тоненький белый пуховичок стать серьезным оружием в схватке с промозглыми сырыми сквозняками, которые задирают подол с нахальством пьяных приставал. Личико детское, а в серых глазах такая грусть, которая выпадает на долю не каждого взрослого.

Лиза, доченька.

И девушка тоже ее увидела, недоверие на ее лице сменилось изумлением, потом появилась робкая радость, потом – страх и непонимание. Она отшатнулась и чуть не угодила под колеса проезжавшего мимо грузовика. Грязные капли брызнули на белоснежный пуховичок, девушка беззвучно выругалась.

Нюта выбежала на порог, прямо в платье, прямо в чужих красивых туфлях. За ней бежала одна из встревоженных магазинных фей, которые превращались в бабу ягу, если подозревали хоть какой то подвох. В данном случае ей показалось, что дурно одетая покупательница хочет сбежать, не заплатив.

– Лиза! – Она споткнулась о порожек и едва не вывалилась из магазина прямо под ноги дочери, но была вовремя подхвачена ловкой продавщицей.

– Мама?! – Лизавета все никак не могла поверить своим глазам. Смотрела то на платье, то на разлинованное ранними морщинками знакомое лицо. – Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?

Анюта почувствовала, как концентрат жалости больно разъедает глаза. Доченька, на кого же ты похожа, как же ты могла, где же та румяная, аккуратно причесанная девочка, какой я тебя запомнила, где же блеск твоих глаз, где же живость улыбки?! До чего тебя довел этот город, на который ты строптиво обменяла свою беспечность, зависимость, устаканенность?

Лиза всегда была худышкой, но сейчас от ее плоти остался тот необходимый минимум, который позволял ей передвигать ногами, не падая от слабости. Ее щеки некрасиво ввалились, глаза запали, как у покойницы, нездоровую бледность не мог скрыть даже слой тонального крема цвета загара. И эта курточка, гостеприимно распахивающая подол для сырого ветра, и эти видавшие виды сапоги – наверняка промокают…

– Лиза, я до тебя уже две недели пытаюсь дозвониться! Я теперь тоже живу в Москве, вот. Переехала к тебе поближе.

– Но как тебе удалось? – Лиза переводила взгляд с красиво накрашенного лица матери на ее дорогущее платье. – Откуда у тебя деньги?! Это же «Chloe»!

– Долго объяснять. Я нашла работу. Ничего престижного, но платят хорошо. А сейчас я пытаюсь… В общем, это тоже объяснять долго.

Краем глаза она заметила Пашу, который хмуро на нее смотрел и нетерпеливо постукивал указательным пальцем по циферблату наручных часов. От Лизы тоже не укрылся этот факт. Ее глаза стали еще круглее.

– Это же сам Паша Ангел, – с благоговением прошептала она. – Ты его знаешь?

– А что, разве он такая знаменитость? – удивилась Анюта.

– Мам, ну ты деревня, – привычно начала Лиза, но осеклась, взглянув на Нютины туфли из кожи питона. – Он так долго работает со звездами, что сам стал звездой. Я читала о нем в «Гламуре», и в «Космополитене», и…

– Лиз, ну что мы о какой то ерунде, – немного придя в себя, она притянула дочь к себе, вдохнула знакомый запах ее волос, коктейль из слишком взрослых для Лизаветы духов «Poison» и молочного щенячьего запаха ускользающего детства. – Теперь я тебя так просто не отпущу. Пошли ка пообедаем. Ты мне все расскажешь. И решим, что теперь с тобой, такой, делать.

Почему то Анюта была уверена, что на этот раз строптивая Лиза ее не ослушается. Авторитет дорогого платья был куда весомее ее материнской строгости. Лиза послушно, как крыса за волшебной дудочкой, плелась за материными развевающимися одеждами.

Паша пытался сопротивляться, топал ногами, орал, а Лиза зачарованно на него смотрела и пыталась взять автограф. Анюта стояла на своем. Она будет обедать с дочерью, немедленно, и точка. Она больше не позволит ей ускользнуть, она умеет по достоинству ценить шанс, она верит в магию случайных встреч и не позволит Пашиным глупым амбициям вмешаться в то, что действительно для нее важно.

Они быстро расплатились за платье, и вот Анюта шла по улице с золотым пакетом наперевес, а Лиза семенила рядом, заглядывая ей в глаза, пытаясь понять, что же изменилось в матери, которую она всегда в глубине души считала никчемной клушей.

Кафе выбрала Лиза. Новомодное заведение в псевдокитайском стиле – красные бумажные фонарики, рафинированные блюда, слишком пресные, чтобы претендовать на аутентичность, несвежий диджей, пытающийся закамуфлировать похмелье плотно надвинутой на глаза бейсболкой. Анюта, не глядя в меню, заказала «что нибудь из курицы», а Лиза долго листала ламинированные странички, и произносимые ею названия иноземных блюд казались волшебными заклинаниями.

Анюта лаконично рассказала о своем знакомстве с Полиной Переведенцевой, о том, как скучная и непрестижная работа вдруг обернулась дружбой, природу которой она так и не осознала, да и неважно это, наверное.

– Лизонька, когда ты собираешься вернуться домой?

– Домой? – удивилась Лиза. – Нет, мне бы этого не хотелось бы. К тому же, раз ты теперь тоже живешь в Москве, зачем нам возвращаться?

– Я бы все бросила, если бы ты поехала со мной. Все можно было бы еще наладить, я бы вернулась на работу, ты бы поступила в педагогический, и может быть, папа…

Лизино лицо окаменело.

– Мама, даже и не думай об этом, слышишь? Я никуда отсюда не уеду и тебе не советую.

– Но ты посмотри на себя, – упрашивала Анюта. – Как ты выглядишь, на тебе лица нет. И эта жалкая курточка, и эти промокающие сапоги, и – не спорь! – я ведь вижу, что ты голодаешь!

– Мама, я худею, потому что так надо, потому что я актрисой собираюсь стать, – чуть не плача, сказала Лиза. – Надеюсь, ты в курсе, что камера полнит на восемь килограммов. Ты никогда в меня не верила, никогда!

– Лиза, ну зачем ты так.

– Да потому что это правда! – Подбородок Лизы дрожал, и в тот момент она была похожа на маленькую девочку. – Но ты, мама, ошибаешься. Я вам всем докажу, всем! Вот увидите, этот город еще будет моим!

Кто то написал на асфальте под ее окнами: «Жизнь – дерьмо!» Он был чертовски прозорлив, этот дворовый вандал, чье творчество, беззлобно матерясь, сотрет запойный дворник.

И правда, ничего хорошего. В этом несложно убедиться, если тебе шестнадцать лет и ты хороша собой. Но не настолько, чтобы Наталья Ветлицкая мучилась от зависти. Зато настолько, что каждый третий таксист (вот уроды!) якобы отеческим жестом похлопал тебя по синей от холода коленке и предложил прокатиться в ближайший лесопарк за порцией попахивающей девяносто вторым бензином страсти. Впрочем, на такси у тебя, как правило, не хватает. Денег нет, и это катастрофа, ведь ты живешь в самом лубочно ярмарочном городе мира, где выйти в свет в немодных туфлях еще более неприлично, чем прилюдно высморкаться в рукав.

Тебе шестнадцать лет, и ты до сих пор настолько наивна, что мечтаешь стать знаменитой актрисой, но уже достаточно цинична, чтобы в глубине души понимать: ничего не получится.

Одно сплошное «нет». Квартиры нет, прописки нет, денег нет, друзей нет, мужчины нет.

Еще нет: работы, перспектив, нового платья в горох, замеченного в витрине, дымящегося горячего шоколада, который подают в кофейне напротив, Парижа, о котором ты, как и положено шестнадцатилетним, иногда мечтаешь перед сном. Ты ничего о Париже не знаешь, но в этих смутных мечтах одуряюще пахнет круассанами и фаллически торчит Эйфелева башня, и есть еще что то, вернее, кто то, кого ты пока не можешь представить во всех подробностях, хотя точно знаешь, что он на свете есть.

Лиза чувствовала себя как человек, которому осталось жить не больше месяца. Он растерян, мечется, не знает, на что потратить эти ускользающие сквозь пальцы деньки, то депрессирует, то беспричинно веселится. Ей и правда оставался месяц, месяц в Москве. Через месяц квартирная хозяйка выгонит ее вон, она уже звонила и предупреждала, что очереди дожидаются новые жильцы, и зря она, мол, связалась с убогими малолетками. Уговаривать ее нет смысла: за четыре московских месяца она не заработала ни рубля.

А начиналось все так празднично. Лиза и ее лучшая подруга Даша вывалились из пахнущего мочой и крепким потом плацкартного вагона, и пыльный московский воздух показался им дурманным эфиром, веселящим газом. Они смотрели друг на друга, и смеялись, и никак не могли остановиться.

Сначала отправились к Дашиной тетке. Та изображала елейную радость, угощала блинами и шоколадными конфетами, восхищалась их красотой и свежестью, но только до тех пор, пока не узнала, что они намерены остаться. Когда Даша робко заикнулась о том, что они могли бы пока пожить у нее, у тети, ненадолго, пока не найдут подходящую работу. Вот тогда и началось. Теткины тонкие губы сжались в твердую нить, она заявила: «Сумасшедшие, дурные».

– Вы здесь пропадете. Две дурочки, в таком городе совсем одни. Я немедленно звоню вашим родителям, ремня вам мало!

– Ну почему одни, мы же с тобой! – простодушно возразила Даша. – Хотя ты не волнуйся, на шею не сядем. Лизка поступит в театральный, и ей общежитие дадут. А я встану на учет в модельное агентство, работать начну. Говорят, перспективным моделям агентство квартиры снимает.

В этом месте Лиза не удержалась от скептической ухмылки. Если в силу своего актерского таланта она верила истово, то красота подруги оставляла сомнения. Долговязая понурая Даша менее всего походила на модель. Сутулый переросток, с длинным, как у змеи, телом. Бледненькая, курносая, с чересчур мелкими чертами лица, которые съедает фотовспышка. И ноги у нее – ну неужели сама не замечает? – кривые.

Тетка стояла насмерть: никакой Москвы им, дурам стоеросовым, от нее не обломится. Правда, под конец, когда они уже понуро шнуровали ботинки в прихожей, сжалилась и торжественно выдала им три стодолларовые бумажки и какую то визитную карточку.

– Здесь телефон моей знакомой, она квартиру сдает. Однушку, на Домодедовской. Квартира крошечная и засранная, зато стоит копейки. Вам как раз на два месяца хватит. Попробуете здесь покрутиться, увидите, что ничего не получится, да сами домой и вернетесь.

Квартира и правда больше напоминала чулан. Двадцатиметровая комната с таким грязным окном, что сквозь него почти не пробивался дневной свет. В комнате было не развернуться – повсюду хозяйкины вещи, которые она трогать запретила. Но все равно девчонкам казалось, что им дико повезло – вот же они, в столице, молодые, талантливые, готовые на все!

Экзамены во все театральные вузы первого и второго эшелона Лизавета благополучно завалила. «Вы играете гротескно, это недопустимо», – сказали ей в одном месте. «Переигрываете, не чувствую искры», – печально покачали головой в другом. «Бездарность», – сурово припечатали в третьем. Лиза не особенно расстроилась, еще во время первых прослушиваний такие же неудачливые, как и она сама, абитуриенты напотчевали ее сладкими легендами о великих актерах и актрисах, которых «просмотрели» на экзаменах. «К тому же, – с авторитетным видом сказала одна из таких неудачниц, кривоногая пухленькая петербурженка, – сейчас образование не так важно, сейчас в кино нужны свежие лица. Главное – попасть в струю, засветиться перед каким нибудь известным режиссером».

«Они еще пожалеют, – думала Лиза, – увидят меня в главной роли и сами на коленях приползут!»

Она встала на учет в три актерских агентства и в мосфильмовскую базу статистов.

И все.

На этом праздник кончился. Никто Лизе не звонил, никого ее лицо не интересовало, никто не хотел позвать ее хотя бы на прослушивание, никто не записывал ее на кастинги. «У вас внешность нехарактерная, – пожала плечами менеджер актерского агентства, которой Лизавета названивала почти каждое утро. – У непрофессиональной актрисы с нехарактерной внешностью шансов мало. Вот если бы вы были мулаткой, или толстухой, или чьим нибудь двойником».

В начале октября Лизиному самолюбию был нанесен еще один удар, причем с совершенно неожиданной стороны.

Однажды вечером Даша вернулась домой необычайно возбужденная, разрумянившаяся, дрожащая от волнения и даже почти хорошенькая. Влетела в комнату и сразу же бросилась к своей дорожной сумке, принялась в нее кое как вещи запихивать.

– Что это ты делаешь? – удивилась Лиза.

– Я нашла работу! – радостно воскликнула Даша. – Прошла кастинг! Я буду сниматься для каталога купальников! Они сказали, что у меня самые длинные ноги в агентстве, представляешь?

Лиза с сомнением покосилась на ее ноги.

– Но самое главное – съемки будут в Турции, на море! – Дашины глаза сияли. – Я переночую в агентстве, потому что в четыре утра автобус отвезет нас в аэропорт! Представляешь, пять дней на море, в пятизвездном отеле, все включено! И это будет моя первая большая работа! В агентстве сказали, что если я буду стараться, то, может быть, и на обложку каталога попаду!

– Сколько же тебе заплатят? – ревниво спросила Лиза.

– Пятьсот долларов, – важно ответила Даша. – Ой, Лизка, я чувствую, просто чувствую, что это начало моей новой жизни! Ладно, расскажу все подробно, когда вернусь, а то меня таксист ждет!

Но в крошечную квартирку на Домодедовской Даша больше так и не вернулась. Через пять дней она позвонила Лизе:

– Представляешь, все получилось даже лучше, чем я планировала… – в ее голосе больше не было радостного возбуждения, но Лиза списала это на усталость от перелета.

– Что ты имеешь в виду? Приезжай, я торт купила, тебя жду!

– Пока не получится, – все так же заторможенно ответила Даша. – Меня берут сниматься в ролике. Это трехсерийный рекламный ролик, кучу денег заработаю. И жить я теперь буду в квартире агентства.

– Тебе сняли квартиру? – Лизавета изо всех сил старалась радоваться за подругу. – Когда на новоселье позовешь?

– Не совсем так. Не мне одной. Нас здесь семь человек живет, все модели. И по правилам гостей нельзя приводить, – голос Даши дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – Так что ты там не скучай. Может быть, скоро увидишь меня на обложке «Космо».

– Даш, что то не так? – вдруг заволновалась Лиза. – Я по голосу твоему чувствую.

– Да нет, все нормально. Лучше не придумаешь. Просто я очень устала. Ну все, пока!

Контактного телефона Даша не оставила.

И началось одиночество. Оказывается, Лиза не понимала, какую огромную роль играет в ее новой жизни долговязая никчемная Дашка. Как много для нее значат их задушевные кухонные посиделки с дешевым вафельным тортиком. Когда две головы – блондинистая Лизина и русоволосая Дашина – сближаются над потрепанным глянцевым журналом. И два приглушенных голоса обсуждают, какое же у Клаудии Шиффер лошадиное лицо, и какие у Скарлетт Йоханссон короткие ноги, и какой у Бритни Спирс глупый взгляд, и насколько простые русские девчонки Лиза и Даша лучше этих хваленых знаменитостей.

Лиза по прежнему держала диету, делала домашние маски для лица из йогурта и сливочного масла, вертела хула хуп по утрам, обивала пороги актерских агентств, только вот без подруги все это казалось таким скучным.

И вот однажды Даша появилась снова. Без предупреждения. Просто как то вечером в Лизину дверь позвонили, и она, наскоро смыв клубничный йогурт с лица, зашаркала стоптанными тапками в прихожую. Она была уверена, что это снова явилась квартирная хозяйка, та время от времени устраивала жиличке отрепетированный скандал с целью вымогательства хотя бы двух сторублевых бумажек. Чаще всего Лиза уступала. Но в этот раз решила, что даже дверь открывать не будет, просто прокричит наглой ведьме, чтобы та убиралась. У Лизы и самой денег нет, остались жалкие гроши, тысяча рублей. Попробуй прокрутись.

Каково же было ее удивление, когда в мутноватом аквариуме дверного глазка она различила знакомый сутуловатый силуэт.

Суетливо загремела замками, бросилась к подруге на шею:

– Дашка!

Мгновенно были забыты все обиды, и что подруга бросила ее, оставила одну, не впустила в свою новую жизнь, побоялась, что Лиза попробует отщипнуть кусочек от ее нового статуса.

Хм, модель. Тоже мне, модель.

Даша выглядела даже хуже, чем обычно, похудела, осунулась, будто бы в ее личном пространстве не месяц прошел, а десятилетие. Ее лицо казалось усталым, упрямо сдвинутые брови обозначили резкую морщину на переносице, глаза словно ввалились, под ними залегли синеватые тени, губы плотно сжаты. Зато на ней была новая куртка – красивая, нежно персиковая, с норковой опушкой. И новые нарядные сапоги. В руке она вертела золотистый мобильный телефон, на плече висела блестящая лаковая сумочка.

– Ну ты даешь! – восхитилась Лиза. – Одета как кинозвезда. Неужели модели столько зарабатывают?

– От случая к случаю, – уклончиво ответила Дашка. – Я вообще по делу пришла. Чаем угостишь?

Дашу было не узнать, и откуда в ней, рохле, мямле и тихоне, взялась эта решительность, эта холодная твердость, этот спокойный уверенный взгляд? Ну и ну. Лиза поспешила на кухню, грохнула чайник на плиту, поставила на стол вазочку с соевыми батончиками. Вопросы сыпались из нее как горох из дырявого мешка. У Даши много работы? Сколько она получает за съемку? Появится ли ее лицо на какой нибудь обложке? Что это за модели делят с ней кров, красивые? Познакомилась ли она с кем нибудь из знаменитостей?

– Обо мне потом, – загадочно улыбнулась Даша. – Я вот что у тебя спросить хотела. Ты ведь девственница?

Лиза опешила.

– Вообще то ты прекрасно знаешь, что да.

– Ну мало ли, – хмыкнула Даша. – За месяц все могло измениться. Но хорошо, если так. У меня есть к тебе предложение. Ты ведь актрисой все еще хочешь стать?

Лиза кивнула, уже чувствуя неладное. А Даша, не замечая ее смущения, принялась вдохновенно рассказывать о какой то своей приятельнице модели, которая выиграла местечковый конкурс красоты, а в столице оказалась никому не нужной. И вот от отчаяния и чтобы как то свести концы с концами, она однажды согласилась сняться в порнофильме, и после этого ее карьера пошла в гору. Копия фильма попалась на глаза известному американскому продюсеру, и он пригласил будущую звезду в Калифорнию. Там она тут же познакомилась с Хью Хефнером и снялась для обложки «Плейбоя». Потом получила роль в большом кино. И вот буквально вчера прислала Даше фотографии ее новой виллы на берегу океана.

– Там четыре спальни, зал для йоги, сад, бассейн, – Даша даже зажмурилась, словно это она, а не безымянная порномодель, нежилась в бассейне под жарким солнцем Калифорнии. – Это отличный шанс. Порнушку смотрят все. Даже те, кто на людях морщит нос. Конечно, я не говорю о домашних студиях, которых сейчас развелось как грязи. Но если попасть к приличным людям, хорошему режиссеру, в авторитетную студию. На этом можно и деньги сделать, и будущее.

– Я не понимаю, ты это к чему? – смутилась Лиза.

– Вот, посмотри, – Даша выложила на убогий пластиковый стол несколько глянцевых фото. Лиза взглянула на одно и тут же в панике отвела глаза.

Нет, Даша была ее близкой подругой, но не настолько же. Она прекрасно знала (вернее, до сегодняшнего дня думала, что знает), что творится в Дашкиной голове, но она вовсе не желала видеть, что находится между ее длинных бледных ног. На фотографии абсолютно голая Даша раскинулась на алом покрывале, похотливо выгнув спину и приоткрыв рот. Лиза заметила, что на лобке подруги отсутствовали волосы, зато появилась татуировка – миниатюрный ангелочек с розовыми крыльями.

Да уж, за месяц Даша успела многое.

– Ну что ты морду воротишь? – усмехнулась она. – Не нравлюсь? Вот уж не думала, что ты такая ханжа.

– Я не ханжа, но… Это уж слишком… Даш, это в Турции началось? Когда ты поехала якобы демонстрировать купальники?

– Ну да, – пожала плечами Дашка. – И сначала мне это тоже не понравилось. Вместо престижного курорта нас привезли на какую то стремную виллу с охранниками. И в тот же вечер прочистили мозги. Объяснили, что церемониться тут ни с кем не будут, за пять дней мы должны снять два тридцатиминутных фильма, а кому не нравится, тому будет хуже.

– И что, все вот так просто согласились?

– Одна попробовала возразить, так ей сломали нос. И все равно заставили сниматься, просто лицо крупным планом не брали. Лизка, мне было так страшно, что хотелось умереть!

– Бедная, – протянула Лиза, – но почему же ты все мне не рассказала? Вместе бы придумали, как тебя оттуда вытащить!

– Потому что на обратном пути в самолете я разговорилась с нашим продюсером. Он оказался не таким уж плохим. Свойский такой мужик, веселый. Я ему понравилась, он сказал, что в порнобизнесе очень ценится свежая натура. И предложил сняться для одного журнала. Никакого секса, просто съемка. И деньги приличные. Я решила: ну что мне теперь терять? Что меня в родном городе ждет? И тут… Я ведь все врала тебе, Лизка. Меня даже на порог модельных агентств не пустили. Ни в одно. Везде говорили, что высокий рост – это еще не повод становиться моделью. Везде отговорили, везде!

– Значит, ты теперь порноактриса?

– Ну да, – буднично кивнула Даша. – И очень довольна. То, что в Турции произошло, исключение из правил. Я хожу по кастингам, сама выбираю режиссеров. На меня огромный спрос. Деньги отличные. Я часть трачу на шмотки, а часть откладываю в банк, квартиру купить хочу.

– Прямо таки квартиру? – недоверчиво прищурилась Лиза.

– Думаю, года через три четыре потяну. Так что на твоем месте я бы даже не сомневалась.

– А почему ты про девственность спросила? – занервничала Лиза.

– Да потому что один известный продюсер, американец, Роберт Лэппер его зовут, хочет сделать фильм… Лимитированный выпуск, для своих. Называться будет «Девственница». В чем сюжет, сама можешь догадаться. Ищут актрису. И я сразу подумала о тебе.

– А что, мало желающих?

– Толпа, – усмехнулась Даша. – Просто в порнобизнесе сложно встретить честную актрису. Приходит вроде бы девственница, гинеколог подтверждает, а потом выясняется, что на ней пробу ставить негде. Просто сделала операцию. Да и потом, ты ему понравилась. Я ему фотографию твою показала, с выпускного бала. Он сказал: «То, что надо».

– Ой, Даш… Не знаю, – смутилась Лиза. С одной стороны, ей польстил заочный комплимент американского продюсера (даже если Дашка все выдумала), с другой – казалось невероятным, что она, Лиза, может когда нибудь тоже разлечься на алом покрывале, раскинуть ноги перед объективом фотографа, и на ее лобке совсем не будет волос, зато будет дурацкая татуировка. – Наверное, не для меня все это.

– Да, я забыла сказать о гонораре. Он платит десять штук. Десять тысяч евро.

– Сколько? – прошептала Лиза.

– Сколько слышала. Фильм то эксклюзивный. Студия серьезная, да и вообще, у иностранцев другие бюджеты. А Лэппер этот известный продюсер, он не только порнушкой занимается. Подумай, Лизка, все равно ты рано или поздно потеряешь невинность! Так может быть, лучше сделать это с опытным мужиком, у которого будет справочка от венеролога? Деньги получить? Или ты собралась восвояси? Насколько я помню, твоя аренда скоро тю тю!

– Да, это больной вопрос. Но все равно… Даш, это так неожиданно… А если мне не понравится актер?

– Понравится, – уверенно улыбнулась Даша. – У Лэппера снимаются только красавчики. Да такой мужик на тебя и не взглянул бы. Таким мужикам самим платят за секс. Многие женщины согласились бы сняться в этом фильме и без гонорара.

– А когда я должна принять решение? – Лизины строгость и принципиальность таяли с каждой минутой.

– Позавчера, – демонически расхохоталась Даша. – Так, заканчиваем эти сопли. Сейчас ты моешь голову, красишь глаза, выбираешь самое красивое платье, берешь с собою паспорт, и мы идем знакомиться с Робертом.

В одном андеграундном журнале в рубрике «Бляди на параде» опубликовали Полину фотографию – закутав плечи в этнический палантин, она хохочет прямо в объектив, при этом из ее бокала выплескивается шампанское (папарацци поймал ее в тот момент, когда липкие розовые брызги еще не долетели до белоснежной юбки, обеспечив испорченный вечер и стодолларовый счет из химчистки).

Рядом с нею поместили снимок скандально известной ведущей политического ток шоу, которая однажды в прямом эфире сняла лифчик и до того, как успел сориентироваться видеорежиссер, станцевала триумфальную джигу перед гостем программы, одышливым депутатом с тяжелыми, как у гоголевского вия, веками. После увольнения и двухмесячного отпуска в психушке она вышла замуж за того самого депутата и некоторое время жила в просторном загородном доме, помыкала штатом молдавских домработниц и носила строгие костюмы в пастельных тонах в стиле Джеки О. Потом развелась, не выдержала бонуса к сладкой жизни, потных депутатских килограммов, еженощно вдавливающих ее в кровать.

Поля обиделась. И даже лаконично всплакнула над утренним чаем. Хотя к нападкам подобного рода ей было не привыкать.

Так забавно.

Каждый индивид свято верит в то, что все решения он принимает самостоятельно, что мысли его эксклюзивны, а его отточенный цинизм корнями врос в интеллигентское происхождение и общую начитанность.

На самом деле пугающее большинство этаких циников с гуманитарным образованием и уклоном в легкое ницшеанство всего лишь марионетки в умелых медийных руках.

Пятнадцать лет назад Полину считали принцессой, леди, богиней, ее жизнью почтительно любовались издалека, даже не пытаясь подражать ей. Начало девяностых, женщины латали чулки и шили свадебные платья из старых тюлевых штор, вываривали подгнившую колбасу и закупались впрок туалетной бумагой. А у Поли – «Ауди» с водителем, вся косметика от «Диор», нет свободной странички в загранпаспорте и черная икра на завтрак. Казалось бы, тогда у общественности было куда больше поводов ее возненавидеть.

А сейчас… Вроде бы у всех все есть, и каждая малолетняя соплюшка может показать на карте мира Мальдивы и прочитать нотацию, что носить поддельные сумочки это моветон. Контрасты стерты, любая амбициозная мечтательница, подкопив деньжат, может стать Полиной Переведенцевой хотя бы на один единственный день.

И вот пожалуйста, она превратилась в нечто презираемое исподтишка, предмет насмешек и персонаж карикатур.

Можно только представить, что начнется теперь, когда «московская принцесса» Полина Переведенцева из ленной растратчицы чужих капиталов превратилась в ассистентку продюсера Роберта Лэппера. Поля могла представить себе будущие заголовки «желтых газет»: «Вчера она гоняла домработниц, сегодня сама получает зуботычины за нерасторопность!», «Переведенцева пролила кофе на брюки своего бывшего любовника и была с позором изгнана из офиса», «Титул худшей секретарши года присуждается бывшей самоназванной принцессе».

Можно казаться воплощением сдержанного цинизма. Курить папиросы «Казбек», с особенным шиком материться (не переходя, впрочем, границ интеллигентности), перечитать всю прозу с болезненно рефлексирующими главными героями – от Достоевского до Эмили МакГуайар, слушать этноджаз или интеллектуальный рэп, как минимум три раза в сутки вслух произносить слово «куннилингус» и принять за абсолютную истину банальный бабский слоган: «Все мужики – козлы!».

Да, сделать вид, что ты уже давно переросла любовь, что тебя тошнит от мира, помешанного на соплежуйстве. От глупо улыбающихся невест на Поклонной горе, от подтаявших шоколадных сердечек в Валентинов день, от сдвоенных кресел в кинотеатрах. А если кто нибудь решит поделиться с тобой подробностями романтических переживаний, кривить рот, позволить бровям уползти вверх и скрыться под челкой, изумленно круглить глаза и непременно начать ответную фразу со слов: «Деточка моя».

Можно стать лесбиянкой – так сделала Полина приятельница сорока пяти лет от роду, когда ее муж профессор ушел к аспирантке, жоповерткой и хитроглазой. Ритуально сбрить волосы (на голове и лобке) и спустить их в унитаз, проколоть язык и бровь, купить военные штаны и тоже найти себе хитроглазую блондинку. Которая будет делать вид, что в самых приторных предрассветных грезах ей мечталось именно о твоих обвисших грудях и синюшном бритом черепе. И будет выпрашивать деньги на туфли и тушь.

Можно уйти в астрал, тоже распространенное явление. Встретить какого нибудь ушлого типа с рельефными бицепсами, угольными глазами, бодрым и беспринципным членом и сакральным умением задерживаться в позе Бакасана на три с половиной часа. Объявить его своим гуру, купить деревянные бусы и домотканую рубаху из грубого льна и отправиться на берега Ганга, где под прикрытием тантрического слияния или совместного подъема кундалини он заразит тебя гонококками или хламидиями.

Можно еще много всего придумать.

Стать адептом сайентологии.

Отправиться в одиночное плавание, как Федор Конюхов, с той только разницей, что у тебя не вырастет борода и ты намного более фотогенична.

Скоропостижно скончаться от яда рыбы фугу.

Издать за свой счет пятьдесят экземпляров книги «Трансцендентная имманентность» (или «Имманентная трансцендентность») только лишь затем, чтобы, отрекомендовавшись как ее автор в незнакомой компании, ловить на себе уважительные взгляды.

Полина выбрала другое.

Находясь на расстоянии пяти метров от того, кто провоцировал эти идиотские мысли о трансцендентности, бритом лобке и папиросах «Казбек», она превратилась в оголенное нервное окончание. Одушевленный локатор, улавливающий каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Она наблюдала.

И вот к каким выводам пришла в первый же свой рабочий день.

1) Он по прежнему сексуален так, что в его присутствии глаза начинают блестеть, язык самопроизвольно облизывает губы, а соски вообще ведут себя так, словно находятся на Северном полюсе.

2) Нет. Можешь даже не думать об этом, дорогая. Ни четвертинки мысли по этому поводу, ради твоего же собственного блага. Между вами ничего больше не будет, никогда. Он смотрит на тебя не как на живую женщину с блестящими глазами, влажными губами и торчащими сосками, а как на выцветшую старую фотографию, а по совместительству кофемашину, коммуникатор и подставку для бумаг.

3) У него есть невеста. Анфиса. Двадцать три года. Ее фотопортрет в рамке из ракушек стоит на его столе. Сплетничают, что он подарил ей кольцо с огромным брильянтом, огромным сапфиром и огромным рубином. Она очень красивая. Единственное утешение – наверняка круглая дура, раз выбрала такое вульгарное кольцо.

4) Он много пьет.

5) И ему не по душе, что, поблескивая глазами и задумчиво кусая губы, за ним наблюдает бывшая любовница, а в руках у этой бывшей вся его деловая документация. И еще неизвестно, что у нее на уме.

Уже в первый свой рабочий день Поля поняла, что он раскаивается. Упрекает себя за проявленную слабость, жалеет, что ее взял. Но американская деловая закалка мешает ему выгнать Полю с беспринципной русской лихостью, не объясняя причин. Зато он мог ее выжить, сделать так, чтобы она сама убежала в слезах, а он, облегченно вздохнув, с нарочитым удивлением разводил руками. Сделать ее существование невыносимым.

Все утро Поля разбирала стол. Ей было бы любопытно взглянуть в глаза бывшей секретарше Роберта, посмотреть, что это был за человек. Говорят, у той девушки было высшее филологическое образование и взбунтовавшиеся амбиции помешали ей подносить кофе грубому сексисту, вместо этого она устроилась редактором в новый глянцевый журнал.

У кого то из ее любовников была теория о том, что умные женщины жуткие неряхи. Бывшая секретарша Роберта могла бы стать живым подтверждением. Чего только не было в бездонных ящиках ее стола – яблочные огрызки, одна стоптанная туфля, тампоны, засохшая тушь, роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», вырванные из журналов пробники кремов, скомканные колготки, скомканные трусы (ого! Вот это интересно! Он что, спал с секретаршей прямо на рабочем столе?). Ватные палочки для ушей, фотографии какого то пуделя, ароматические свечи, потрепанная бумажная иконка (неужели ее использовали в качестве закладки для книг?), маникюрные ножницы, словарь Ожегова, бокал для шампанского с отколотой ножкой, бумажная карнавальная шляпа.

Когда Полина собрала все это в два огромных мешка, ей показалось, что в приемной стало светлее и просторнее.

Потом пришла очередь документов, в них тоже царил хаос. Полина сортировала договора по датам, подписывала файлы, складывала в отдельную стопку еще актуальные приглашения, читала пресс–материалы, чтобы хоть немножко вникнуть в суть.

К полудню она устала так, словно два дня разгружала мешки с цементом. Поскольку все это время Роберт в ее поле зрения почти не появлялся, она решила, что имеет право на короткий перерыв. На первом этаже бизнес центра она приметила итальянское кафе.

Но стоило ей взяться за ручку входной двери, как из кабинета высунулась растрепанная голова Роберта.

– Куда это ты собралась?

У него что, камера там стоит, что ли?

– Я отлучусь на полчаса, – улыбнулась Полина. – Принести тебе что нибудь из кафе?

– А тебе не кажется, что ты должна была спросить у меня, можно ли тебе отлучиться? А кто будет отвечать на телефонные звонки?

– Роберт, у тебя на внешней reception еще два секретаря, – удивленно возразила Поля. – Лучше посмотри, какой порядок я навела. Твою бывшую секретаршу надо бы хорошенько выпороть.

– На твоем месте я сначала зарекомендовал бы себя, а уже потом критиковал других сотрудников, – сжал губы он. – Останься на рабочем месте, ты мне понадобишься через пятнадцать минут.

Полина недоуменно уставилась в захлопнувшуюся дверь. У него предменструальный синдром, что ли?

Или он считает, что доставил ей мало неприятностей?

Неприятности эти носили, как правило, женские имена.

Была Валечка.

Полевой цветочек с глазами загулявшей кошки, гейша с выражением лица девственницы из горного аула. Роберт познакомился с ней на презентации духов, которые она рекламировала. Солнечный апрель отделял его от тюремного морока – они познакомились тридцатого, через месяц после ее совершеннолетия. Если бы они сошлись в марте, считалось бы, что Роберт спит с ребенком. Но восемнадцатилетняя Валечка имела законное право соблазнять чужих мужчин почти втрое старше себя.

К этим нежным своим восемнадцати она успела познать грех Парижа, безумство Токио и отравленный фосфорный блеск ночной Москвы. В ее глазах мерцали фотовспышки, ее тело помнило тысячи прикосновений, и один бог знает, что ей пришлось пережить, чтобы стать той, кем она стала.

А Роберт был ею очарован, и все чаще именно его восхищенное лицо отражалось в кошачьих глазах Валечки.

Была Маргарита.

Холодная бизнес леди, анемичная нордическая тварь. Полине казалось, что когда они с Робертом запираются в кабинете, она вспарывает свою грудь, вынимает холодное сердце и заставляет его складывать слово «вечность» из глыб блестящего льда.

Была Милена.

Милена – это та, что носит пятикаратники с двенадцати лет, та, что купила сто двадцать платьев в позитивной истерии Венского бала дебютанток, та, которой французская гувернантка привила лоск отточенных манер, а калифорнийский тренер по йоге – привычку трахаться под кайфом. Золотая молодежь. Этой маленькой сволочи было девятнадцать лет, и ее острые, как у молодой козы, груди торчали, противореча закону всемирного тяготения. Когда она проносила мимо свое водруженное на убийственные каблуки тело, молодое, гибкое, Полине хотелось на змеином языке дворовых старух прошипеть ей вслед: шшшлюхххха.

Полина заставляла себя не видеть, не упрекать, не помнить. Сложнее всего было не чувствовать. Но таким уж он был.

Между ними было и то самое, особенное, чего все ждут от слияния Инь и Ян, благодаря чему гении творят, а бездарности просто глупо улыбаются встречным прохожим. Рядом с Робертом она чувствовала себя священным сосудом, наполненным весной.

Была пряная влажность острова Ко Самуи – они жили в хижине на пляже, носили трехгрошовые сандалии и занимались любовью на остывающем песке. Были спокойные вечера домашней неги, быстрорастворимая лапша, которая казалась деликатесом, сладкое крымское вино, и ни один предмет мебели не был ими проигнорирован: они занимались любовью на диване, вибрирующей стиральной машинке, кухонном столе и даже шкафчике для обуви. Он сам был для нее вернейшим афродизиаком, иногда Полине казалось, что она способна его съесть, смакуя, откусывая по крошечному кусочку. Она знала каждый миллиметр его тела, она могла с закрытыми глазами пересчитать веснушки на его плечах, она готова была сутками, годами, столетиями просто его рассматривать.

– Полина, я жду уже три часа, – раздался из за двери требовательный голос Роберта с нотками металла. – Неужели так трудно было запомнить, что я хочу кофе?

– Уже иду, – вздохнув, ответила она и поспешила к кофемашине, покачиваясь на шатких каблуках.

БАЙКА О ЖЕНЩИНЕ НИКТО ПО ИМЕНИ ВЕРОНИКА

Опять.

Опять это случилось – несмотря на его горячие клятвы, несмотря на ее обещание выпить жидкость для мытья унитаза и сдохнуть в мучительных корчах, если подобное повторится еще хотя бы раз.

Самое смешное, она ведь заранее знала, что он в очередной раз ее обманет. А он, в свою очередь, понимал, что она никогда в жизни не вольет в горло отравленную хлорную синеву – кишка тонка. Уж кому, как не ему, знать, какая она трусиха. Однажды они вместе катались на лыжах, и когда на их пути попался небольшой пригорок, Вероника не смогла съехать; она так долго перетаптывалась, собираясь с духом, что в итоге ему пришлось снять лыжи и спустить ее на руках, как маленькую. Испугалась плоского пригорка, куда ей до отчаянной лихости самоубийц?

Даже в этом она оставалась той, кем была всю жизнь, – неудачницей.

Вероника сидела перед зеркалом и пила коньяк с лимоном.

Если бы по ту сторону стекла грустил блондинистый собирательный образ самых популярных мужских фантазий, или хотя бы кто нибудь чуть более молодой и менее депрессивный, чем она сама, или – шут с ним, с возрастом, – просто кто нибудь чуть более сильный духом, чья улыбка была бы приправлена приторным соусом оптимизма, тогда все было бы иначе. Тогда она уж как нибудь бы это пережила – в очередной раз. Но в зеркале отражалось почерневшее от мрачных мыслей усталое лицо сорокалетней женщины, которая никогда в жизни за собою не ухаживала, которую с мягким изяществом профессионального жулика облапошило время, нарисовав на толстокосой девчонке с длинными стройными ногами вот это унылое, поплывшее, потерявшее привлекательность существо.

А вот Влад остался прежним. Почему то с мужиками время дружит, не ставит им подножки в виде новой неожиданной морщины под глазами или некрасивой складки над поясом юбки. Морщины и седина мужчин не портят, особенно таких мужчин, как Влад.

Что между ними было? Многое. Смутные воспоминания о детстве, когда она, закусив кончик толстой золотой косы (дурацкая привычка!), что то деловито строчила, сидя на первой парте перед учительским столом, а он, главный хулиган класса, кидал ей в спину комья жеваной бумаги. Это было до того обидно, что после уроков она плакала, запершись в учительском туалете. При всех не могла, еле доносила слезы до тесного – метр на метр – пространства. Однажды ее застала молоденькая учительница химии, и Вероника неизвестно зачем все ей рассказала. Та рассмеялась, погладила ее по голове и объяснила, что жеваная бумага – это инфантильное проявление привязанности. Проще говоря, первая любовь.

Прошло несколько лет, и на смену обслюнявленным катышкам пришли дешевые веточки мимозы, ромашки, которые он рвал на поле за школьным двором, пахнущие резиной тени для век, которые он купил у цыганки на вокзале, билеты в кино, подтаявшее мороженое на деревянной палочке. По вечерам он свистел под ее окнами, и мама, поджимая губы, говорила, что ничего хорошего из этой дочкиной любви не выйдет, что нельзя любить таких красавчиков, потому что от них одни слезы. Мама была умной, а она, Вероника, дурой набитой, но это поняла только через много лет, когда ничего уже нельзя было переиграть обратно. А тогда она просто таяла, не думая о будущем, плавилась в пьяных летних ночах, позволяла все более смелым рукам Влада отвоевывать новые границы. И вот однажды доигралась – утреннее головокружение красноречиво говорило о новом состоянии, узнав о котором, она едва не задохнулась от счастья. Ей было всего шестнадцать, и она собиралась выучиться на бухгалтера, но балансы и отчеты казались чем то ничтожным по сравнению с новой жизнью под ее радостно трепещущим сердцем.

Свадьба была скромной, домашней, Вероника была собою недовольна – беременность словно расплавила ее черты, ее кожа порыжела, а сама она подурнела, располнела, и никаким нарядом это было не скрыть. Во дворце бракосочетаний Вероника расплакалась, ей показалось, что все смотрят на их пару и не пытаются скрыть удивление. Ну надо же, такой кинематографически красивый мужчина, а в жены выбрал убогую толстушку. Наверное, по залету. Вероника плакала, понимала, что слезы ее еще больше портят, и от этого плакала еще горше. А Влад предпочел все списать на разбушевавшиеся гормоны. «У беременных такое случается», – с авторитетным видом изрек он. Словно ему было не семнадцать лет, словно он когда нибудь видел вблизи других беременных, не Веронику.

Он всегда был самоуверенным, с детства. Всегда держался так, словно больше всех знает, словно может найти выход из любой запущенной ситуации. Это ему в жизни помогло. Владу всегда все доверяли, на его плечи сваливали самую трудную работу, и в итоге в тридцать лет он стал кризисным менеджером крупной иностранной компании, и на его зарплату можно было каждый месяц покупать новый автомобиль.

Родился сын.

Бессонные ночи, унылая, повторяющаяся изо дня в день бытовуха оказалась полностью на ее плечах. Влад учился в автодорожном и подрабатывал то курьером, то наборщиком в типографии, то продавцом в ночном ларьке. С самого начала он гордо не принял финансовую помощь родителей, Вероникиных и своих. Мама предлагала Веронике выбраться по магазинам, развеяться, купить ей новые туфли, сумочку, помаду или что там еще может обрадовать серую от усталости молодую мать, которая носит латаные колготы и подклеивает прохудившиеся сапоги. Ей хотелось сдаться, сложить лапки и снова оказаться маленькой девочкой, чьи проб– лемы решает мама, но она знала, что делать этого ни в коем случае нельзя – Влад будет недоволен, Влад заставит ее вернуть подарки, у Влада гипертрофированное чувство собственного достоинства. Он будет сам содержать семью. И точка.

Экономили на всем.

В двадцать семь лет у Вероники появилась первая седина на висках, ранняя, нервная, безнадежная, но у нее даже не было денег на хорошую краску для волос, и она кое как закрасила пегие пряди душераздирающим коктейлем из басмы и хны. Цвет получился стариковским, чересчур ярким, и его невозможно было смыть. Вероника сидела в ванной и плакала. А потом вернулся с работы Влад и… ничего не заметил. Не понял, что в жене что то изменилось. По пути от кухонного стола, за которым он молча съел приготовленный ею борщ, до телевизора, по которому в тот вечер должны были транслировать матч Россия – Англия, он даже не взглянул на нее. Вот тогда Вероника впервые почувствовала неладное.

Она уединилась на кухне и принялась вспоминать. Когда у них в последний раз был секс? Кажется, месяца три или четыре назад, если десятиминутную возню вообще можно назвать гордым словом «секс». Почему то Вероника привыкла считать, что ее супруг вовсе не является сексуальным гигантом. Слишком устает на работе, слишком много трудностей, слишком мало в их жизни беззаботности, терпкой свободы. Она не была против. Она сама уставала так, что засыпала, едва коснувшись головой подушки. Она была уверена, что сексуальная сдержанность – это их обоюдная инициатива. И почему то думала, что можно наладить все в любой момент, стоит только захотеть.

В тот вечер она решила провести эксперимент. Долго возилась в ванной, приводя себя в порядок, вымыла волосы, припудрилась, накрасила ресницы, достала откуда то с антресолей дешевую ночнушку из синтетических кружев, еле умудрилась втиснуть в нее свои расплывшиеся телеса. Нырнула под одеяло к Владу, который, водрузив на нос смешные очки, читал «Советский спорт». Прильнула к нему всем телом, закинула ногу на его бедро, слегка прикусила его плечо, ему так нравилось, раньше, в другой жизни, где все у них было хорошо.

– Малыш, спи, – вяло отреагировал Влад. – Я устал, был трудный день.

Нахмурившись, она отвернулась к стене.

Сама виновата. Выйдя замуж, деловито переключилась на быт, вот муж и воспринимает ее не как пахнущее медом тело в красивой ночнушке, а как приложение к кастрюле с гороховым супом.

С того самого дня Вероника решила внимательнее присмотреться к мужу. Попробовать снова войти в его жизнь, что то изменить. Однако ее открытия были неутешительными. Оказывается, у Влада давно была другая женщина, и об этом знают все, кроме нее самой. Некая гибкая кошка по имени Лия, скроенная по классической формуле – ноги, губы, сиськи. Они встречались больше трех лет, в квартире Лии у него была своя зубная щетка, и свой бритвенный набор, и любимые стоптанные тапки, и главное – женщина, которая его ждала. Женщина, у которой не бывает плохого настроения и небритых ног.

Вероника сорвалась. Долго крепилась, делала вид, что ничего не происходит, что она не в курсе, продолжала варить борщи и встречать его с улыбкой и подогретыми тапочками. Пыталась что то изменить в себе: впервые в жизни разорилась на увлажняющую маску для лица, по новому выщипала брови. Позвонила в телефонную службу доверия, где индифферентный второкурсник психфака сказал, что дела плохи. Снова и снова ложилась спать в неудобной синтетической ночнушке.

Ничего.

Тогда она устроила скандал. Влад удивился, впервые видел ее такой. Вероника рыдала, била тарелки, в клочья порвала пресловутую ночнушку, упрашивала, угрожала, даже применила запретный прием: пообещала в случае чего переехать вместе с Юрочкой в Рязань.

– И ты больше никогда его не увидишь! Всю жизнь будешь мучиться из за того, что родного сына на шлюху променял!

Нервы Влада не выдержали, он сдался, написал Лие прощальное письмо. Та потом звонила Веронике, плакала, просила войти в положение, отпустить, но, в очередной раз услышав оскорбительное «Тварь!», сказала, что все равно у Вероники ничего не получится. У Лии могло бы получиться, а у Вероники точно нет. Их брак давно обречен, и самым умным было бы с этим смириться.

– И вообще, ему никогда не нравились толстые, – сказала она на прощание, перед тем как в последний раз повесить трубку.

А потом Влад нашел работу. Появились деньги – сразу и много. Они переехали в просторную квартиру на Краснопресненской набережной, Веронике выдали ключи от серебристого «Субару», Юрочку «поступили» в МГИМО.

А Влад опять сорвался.

И ладно бы он был классическим бабником гуленой, из тех, что спят с грудастыми секретаршами, в общественных местах прячут обручальное кольцо во внутренний карман, не пропускают ни одной юбки и хвастаются друзьям, сколько именно моделей из агентства «Point» прошло через их постель. Но нет, Влад влюблялся, надолго, степенно раскручивал один роман за другим, каждый раз подумывал уходить от Ники, выводил каждую новую пассию в свет, нагло представляя ее своей девушкой. Они были его музами, а Вероника – мебелью. А ведь она пробовала наверстать упущенное. На ходу запрыгнуть в последний вагон не вовремя ускользнувшей молодости. Купила абонемент в бассейн (через две недели бросила), стала блондинкой, сделала татуаж губ. Все без толку.

Она по прежнему была для него никем.

И вот опять.

Опять у Влада роман. На этот раз с какой то Настей, которой всего девятнадцать лет. С помощью «доброжелателей» Вероника легко собрала досье: студентка журфака, из прекрасной семьи, красавица умница, спортивный разряд по художественной гимнастике, немного модель, ум живой, язык подвешен. В общем, караул. И они уже вместе летали в Гоа. Она уже и не помнит, что именно соврал тогда Влад, каким образом ему удалось легализовать недельное отсутствие. И, услышав это, Вероника не смогла удержаться от слез, кажется, на этот раз Влад решил проявить характер и уйти от нелюбимой жены. По слухам, на имя этой ушлой Насти уже куплена квартира, куда собирается переехать и Влад.

И ничего нельзя поделать.

Даже привычный шантаж именем Юрочки на этот раз не пройдет. Юрочка – взрослый здоровенный мужик, самостоятельная личность, у которого свои отношения с отцом. Его нельзя сграбастать в охапку и увезти в Рязань.

Вероника решила посоветоваться со своей лучшей подругой Наной.

Дружба с Наной была тоже родом из детства. Они сидели за одной партой, когда Влад атаковал бумажными шариками прямую Вероникину спину. Нана, фыркнув, говорила, что он дурак, ведет себя как маленький. Потом, через много лет, пройдя через два неудачных брака, она признается, что тоже была влюблена в него – все детство, со второго класса по десятый – и отчаянно ревновала. И ей до зубовного скрежета хотелось быть на месте Вероники, хотелось собственной спиной чувствовать мягкие бумажные удары, хотелось ловить на своем лице его внимательный взгляд.

А вот Влад почему то Нану с детства недолюбливал. Называл ее мартышкой – наверное, за живое подвижное лицо, за субтильную гибкую фигурку, за природную непоседливость, богатую мимику, быстрые птичьи движения – вот она энергично чешет затылок и в ту же секунду опускает тяжелый учебник географии на голову зазевавшегося одноклассника, параллельно над чем то громко смеется и пытается извлечь из кармана непонятно как там оказавшийся мятый бутерброд. Годы шли, а Нана не менялась – все такая же резкая хохотунья с замашками дворового пацана.

«Что, опять со своей мартышкой в кино пойдешь?»

«Опять болтала с мартышкой по телефону три часа подряд, вместо того чтобы мужу ужин приготовить?»

«Твоя мартышка совсем обнаглела, носит мини юбку, с ее то кривыми ногами!»

Нана отвечала ему взаимностью – детская глупая влюбленность трансформировалась в снисходительное презрение. «Бесчувственный пень, – говорила она. – Не понимает, какая роскошная ему досталась баба. Только и может, что деньги заколачивать. А на простые, понятные чувства не способен, козел!»

– Не знаю, что делать, мне хочется умереть, – бубнила Вероника в телефонную трубку. – Я ведь ни в чем не виновата. Всю жизнь на него убила, старалась, чтобы у нас была нормальная семья. Конечно, сейчас я понимаю, что с самого начала все пошло как то не так. Уже с тех пор, как родился Юрочка. Он перестал меня замечать, – она судорожно всхлипнула. – Да, перестал замечать. Я стала для него НИКЕМ.

– Хорошо, что ты об этом заговорила! Я давно хотела сама начать разговор, мне давно эти мысли не дают покоя! Все ждала подходящего момента. Я все придумала! – От экспрессивного возгласа Наны, казалось, нагрелась телефонная трубка. – Я знаю, что ты должна сделать.

– Повеситься? – усмехнулась Вероника, которой было не до шуток.

– Отставить переживания, – отчеканила она. – Ты ведь хочешь, чтобы все было как раньше? Ты вовсе не хочешь уходить, так?

– Ну допустим, – после недолгой паузы согласилась Вероника. – Только знаешь, Нанка, хорошо мне с ним было только в самом начале. Когда нам было по шестнадцать и мы целовались по подъездам, а потом я узнала, что беременна, и он долго кружил меня на руках.

Вспомнив об этом, она не смогла удержаться от улыбки. Странно, что она еще помнит. Это было так давно. В другой жизни. И будто бы с другими людьми.

– А потом начались трудности. Эта нищета, и Юрочка все время болел, а Влад пропадал на работе, и я была совсем одна. Но верила, что у нас все еще наладится. А потом узнала о его первом романе на стороне. То есть, может быть, роман тот был вовсе не первым.

– Можно я буду говорить то, что думаю? Правду матку? – деловито осведомилась Нана. – Даже если тебе будет неприятно это слышать?

– Ты меня пугаешь, – насторожилась Вероника. – Если ты сейчас скажешь, что он и тебя оприходовал, то я, пожалуй, и вовсе перестану верить в хорошее.

– Нет уж, увольте, – усмехнулась Нана. – Я считаю, что ты тоже виновата, мать. Очень уж ты себя запустила. Нет, я понимаю, времени не было и денег. Но посмотри на себя его глазами. Он влюбился в беззаботную девчонку, которая смеялась так, что все оборачивались, у которой были синие глаза размером с блюда для плова и осиная талия! А в жены ему досталась безразмерная унылая тетка, которая только и способна, что жаловаться на жизнь. Неудивительно, что ты стала для него никем. Ты и есть никто – серая, бледная, унылая, ни одной яркой черточки.

Вероника больше не сдерживала слезы. Она пыталась спорить, говорить, что это не она виновата, а обстоятельства, что она едва тянула ребенка и дом и у нее совсем совсем не было сил заниматься еще и собою, что и сам Влад не раз говорил ей, еще давно, еще когда им было по шестнадцать, что любит ее не за яркую внешность, а за нечто большее, нечто, что он сумел разглядеть в ее глазах. Но в глубине души она понимала, что подруга права. Она опустилась, сдалась, не выдержала битвы с обстоятельствами. И нет ей оправдания, нет. Ну ладно, раньше у них не было денег, да и маленький Юрочка требовал повышенного внимания. Но теперь то, теперь! Дом – полная чаша, Юрочки весь день дома нет, у него тоже любовь и какие то там свои проблемы. Казалось бы, живи в свое удовольствие, трать деньги, ходи на аэробику и в бассейн, меняй наряды. Но нет, Вероника продолжала жить по старому, в домашних хлопотах и добровольном аскетизме. В итоге в сорок лет она выглядел куда старше ровесниц. Да и располнела неприлично, что уж там говорить.

– Эй, ты там плачешь, что ли? – взорвалась трубка возмущенным Наниным голосом. – Прекрати, я не за этим тебе правду сказала. Я хочу, чтобы ты изменилась, чтобы наконец начала что то делать!

– Поздно, – прошептала Вероника, глотая соленые слезы. – Не получится, Нанусик, уже слишком поздно. Да и стимула нет. Столько всего придется делать. Я не смогу, уже не смогу втянуться.

– У тебя есть под рукой карандаш? Тогда записывай! Лучший пластический хирург в этом гребаном мире. Неприлично дорогой, но, поверь, оно того стоит. Записаться к нему невозможно, но ты скажешь секретарше, что ты от меня.

– Пластический хирург? – Вероника не поверила своим ушам.

Почему то она привыкла презирать дамочек, которые цепкими акриловыми коготками рвут на себя шелковое покрывало упархивающей кукольности. Натягивают лица, раздувают губы, стирают морщинки. При этом все равно почему то видно, сколько им лет. Да, их кожа становится более гладкой, но все равно они выглядят жалко, жалко. Она не могла понять природу этого презрения. Может быть, просто зависть к более смелым, чем она сама?

– Да, именно так, – жестко ответила Нана. – Сейчас тебе нужны радикальные изменения. Чтобы его огорошить, чтобы он наконец тебя заметил.

И вот пожилой доктор, классический Айболит с иллюстрации, ласково улыбающийся в седые усы и авторитетно поблескивающий очками, с помощью специальной компьютерной программы показывал, что можно сделать из Ники.

– Работы много, – честно предупредил он. – Круговая подтяжка, пилинг под глазами, немного укоротим нос, губы пусть будут более полными и четко очерченными, подтянем грудь, увеличим ее до третьего размера, липосакция живота и бедер, и еще немного убрать жира над коленками. Все можно сделать за один раз, работать я буду с двумя ассистентами. Потом останется только отправить вас к стоматологу, и все. Вуаля!

С экрана белозубо улыбалась Новая Ника – почему то она оказалась загорелой, чем то похожей на голливудских актрис в том возрасте, когда они еще храбрятся, в седьмой раз выходят замуж и носят гавайские купальники, но уже лет пять как не играют романтических героинь. Эта новая женщина, бесспорно, была куда более ухоженной и эффектной, чем она, Вероника. Но все таки вряд ли могла конкурировать с художественной гимнасткой девятнадцати лет от роду.

По подоконнику важно расхаживал голубь, посматривая круглым ничего не выражающим глазом на нее, растерянную. Вероника почему то вспомнила, как двадцать пять лет назад она вернулась из роддома с крошечным Юрочкой на руках. Ее встречали мама, свекровь, Влад, все улыбались, умилялись красному Юрочкиному личику, фотографировались. Как то так получилось, что Вероника осталась в стороне, младенца передавали с рук на руки, пока он не оказался в дрожащих от волнения объятиях молодого отца.

– Ты счастлива? – спросил у нее Влад.

Она радостно кивнула, а потом добавила:

– Только мне надо немного похудеть, – и с виноватой улыбкой похлопала себя по раздавшимся бедрам.

И впервые увидела, каким жестким может быть его взгляд, как страшно каменеет его лицо, а глаза словно зарастают толстой коркой синего льда.

– Даже не смей об этом думать. В первую очередь, ты кормящая мать.

Наверное, тот момент все и определил. Второй очереди для нее не было предусмотрено, Вероника была совсем молодой и легко согласилась на роль покорной жены при патриархальном муже, она даже не пыталась отвоевать территорию, она делала все, что хотел Влад. А хотел Влад работать, хотел, чтобы дома ждал здоровый румяный сын и теплый суп со свежевыпеченной ватрушкой. На самом деле они были чужими все эти двадцать пять лет, просто она ничего не замечала. Все эти двадцать пять лет она была для Влада никем.

Разве она была виновата? Разве она сама сделала выбор? Разве она подурнела из за лени, из за аппетита Гаргантюа, из за расхлябанности, избалованности?

И что дальше? Сейчас она должна страдать, восемь с половиной часов лежать в дурмане общего наркоза, потом колоть морфин и от боли кусать уголок казенной больничной подушки, терпеть, носить компрессионное белье, чувствовать, как жалобно молит о пощаде каждая клеточка тела. Ради чего? Чтобы показать – да, она была никем, но теперь то ого го, сотрясись, земля, новая Афродита с забинтованным носом выходит на охоту? Женщина никто сбрасывает кожу, чтобы начать новую жизнь в сорок то лет?

Но это не так, не так.

Если посмотреть с другой стороны, сорок лет – это не так уж и много, и она, Вероника, черт возьми, не так уж дурна собой, у нее взрослый сын, куча свободного времени, все еще может измениться. Если она наконец будет играть не по чужим, а по своим правилам.

Вероника попрощалась с пластическим хирургом довольно грубо, так, что он пробормотал обиженное «Дура!» в ее удаляющуюся спину.

В тот вечер она не стала готовить борщ.

У нее появилась безумная идея – как можно привлечь внимание Влада, заставить его распахнуть глаза и посмотреть на нее с удивлением и любопытством.

Услышав, как в замке поворачивается ключ, Вероника разделась догола и вскарабкалась на кухонный стол. С улыбкой человека, которому уже нечего терять, она вслушивалась в доносящиеся из коридора звуки и угадывала, что в данный момент делает Влад. Это было нетрудно. За много лет набившей оскомину будничности его движения были доведены до автоматизма. Вот он бросил ключи на медное блюдечко, когда то привезенное им из Египта (куда он ездил не с ней, а с какой то очередной беззаботной куколкой), вот он скинул уличные туфли, вот поставил в угол зонт. А потом знакомые шаги протопали по коридору на кухню. Влад знал, привык за столько лет, что на плите его ждет теплая кастрюля свежего супа. Сердце Вероники забилось быстрее. Он сначала ее не заметил, как обычно, ничего удивительного. Открыл хлебницу, откусил прямо от батона, она годами пыталась отучить его от этой привычки. И вдруг посмотрел на стол и остолбенел.

Ухмыляющаяся Вероника, голая, гордая, спокойно смотрела на него. Он перевел взгляд ниже, на ее воинственно торчащие груди, и даже побледнел. Крепко зажмурился, потом снова открыл глаза, потом коснулся ладонью собственного лба. Как жалок он был в тот момент, как смешон!

– Какого хрена ты… – он остолбенел, врос в пол тапочками.

Вероника спокойно стояла на столе, в ее позе ощущалась неизвестно откуда взявшаяся гордая стать натурщицы. Не блядская уверенность стриптизерши, не продуманная поза модели, нет. Вероника стояла на столе, упиваясь каждой своей складочкой, каждым бугорком, гордо выпятив беловатый шрам от аппендицита, не поджимая пальцы ног только по той причине, что на них давно облупился лак, не пытаясь втянуть подвисший животик и поаппетитней выпятить дрябловатый зад. Она просто была сама собой и просто впервые в жизни искренне упивалась этой самостью. А Влад смотрел на нее, распахнув рот, не то как на незарегистрированное чудо света, не то как на воплощение ночного кошмара.

– Я не никто! – сказала Вероника. – Посмотри на меня и запомни. Не никто.

И смахнув набежавшую слезинку, добавила:

– Давай расстанемся.

Нарядная, напомаженная, красиво причесанная, неуверенно улыбающаяся, Анюта сидела перед хозяйкой брачного агентства «Марьяж Элит» и чувствовала себя полной идиоткой.

Весь день она провела в салоне красоты. Кто бы мог подумать, что быть красавицей более утомительно, чем подъезды мыть? Ей сделали очищающую клизму и едкое обертывание, массаж лица и модную стрижку, брови выщипали, лишние волосы безжалостно выдернули, ногти накрасили нежным персиковым лаком, кутикулу обрезали, волосы вытянули, обкололи все лицо какой то гадостью. Она чувствовала себя ожившим продуктом кукольной промышленности, но стилист Паша, критически на нее взглянув, причмокнул:

– Почти сойдет на троечку. Тебе бы еще сбросить килограммов десять, остальное уберем липосакцией. Ну и над походкой поработать, осанкой.

Увидев разочарование на ее лице, он сжалился:

– Ладно, не расстраивайся, для начала сойдет и так. Сейчас заедем в фотостудию, нащелкаем пару портретов, а потом встанем на учет в агентство. Я еще сделаю из тебя первую московскую невесту!

Анюта с сомнением посмотрела на часы.

– Половина девятого… Может быть, отложим на завтра, я измотана.

– Измотана она! – возмутился Паша. – Другая бы ноги благодарно целовала. Привыкай к новому образу жизни, подруга. В этом городе ночью одни лузеры спят.

И они поехали фотографироваться. Ее посадили на высокий барный стул и велели смотреть в объектив так, словно у нее только что был секс и ей хочется еще. Нюта стеснялась, зажималась, краснела, щурилась на вспышку. Фотограф злился, пару раз назвал ее тупой овцой, топал ногами, в порыве творческой злости опрокинул штатив.

– Не слушай ты его. Лучше смотри сюда так, словно ты только что съела шоколадное печенье, но тебе хочется еще, – не выдержал наконец Паша.

Как ни странно, это замечание ее развеселило, и дело сдвинулось с мертвой точки. В итоге через час ей вручили диск с лучшими фотографиями и отпустили с просьбой больше никогда не попадаться фотографу на глаза.

И вот она сидела перед хозяйкой брачного агентства, уставшая, опустошенная, сонная.

Хозяйка сначала показалась ей молодой девушкой, но приглядевшись, Нюта заметила, что, скорее всего, она давно разменяла пятый десяток. Миниатюрная, худенькая, в смешных кожаных шортах, улыбчивая, белозубая. Рассматривала смущенную Нюту и откровенно веселилась.

– Значит, сами не знаете, чего хотите?

– Не знаю, – с извиняющейся улыбкой подтвердила Анюта. – Я бы никогда и не пришла, если бы…

– Да, я знаю, вас рекомендовала Полина Переведенцева. Честно говоря, без ее звонка вы бы тут и не сидели. К нам не так то просто с улицы попасть.

– А почему? – простодушно удивилась Нюта. – Я думала, каждому брачному агентству важно, чтобы был… ну, выбор.

– Выбор есть и в метро, – жестко возразила она. – У нас самые сливки. Я не Петя Листерман, не устраиваю браков между красавицами и тузами. Браки по расчету это не ко мне. Но я могу помочь найти вторую половинку. Гарантировав при этом, что у нее не окажется неприятных скелетов в шкафу. Я тщательно проверяю биографии всех своих клиентов. Кроме того, стараюсь, чтобы это были люди… хм… определенного круга. Творческая интеллигенция, отставные полковники, солидные бизнесмены, амбициозные одинокие женщины. Никакой пошлости, никакого бордельного душка.

– Но если бы вы изучили и мою биографию, вы бы узнали, что…

– Я и так все узнала, разумеется, – снова перебила хозяйка. – Вы не получили образования, потому что были женой и матерью, хотя планировали поступить в библиотечный техникум. Когда ваш брак развалился, вы отправились мыть подъезды, а потом попали в домработницы к Полине. Ваша дочь сбежала от вас в Москву, и теперь…

– Вы что то знаете о Лизе? – встрепенулась Нюта. – Знаете, на что она живет, чем занимается? Она ведь не говорит ничего, я…

– Нет, – разочаровала ее хозяйка. – Она ведь не моя клиентка, к чему мне ворошить ее жизнь. Положа руку на сердце, вы тоже …хм… недотягиваете. Ваш уровень… Эх, ну что там, Полина попросила, я не могу ей отказать! Да вы не обижайтесь, я всегда правду матку в глаза леплю. Зато вы хорошенькая.

– Да? – неуверенно улыбнулась Нюта. – А мне только что сказали, что не дотягиваю до троечки!

– Даже не слушайте! Вы и на четверку потянете…хм… С минусом! Знаете, а я ведь не просто так настаивала на встрече именно сегодня. У меня есть для вас хорошая новость.

– Какая же? – удивилась Нюта.

– У меня есть для вас мужчина. Даже целых два. Такое совпадение! Поступил запрос именно на такую женщину, как вы. Обычно хотят более молодых, без детей, с профессией, реализовавшихся. А тут требуют, – она взяла со стола какой то листок и вслух прочитала: – Красивую женщину средних лет. Вы не «средних лет», но выглядите старше. Желательно, чтобы были подросшие дети. То есть он не хочет детей, ему не нужны истерички с тикающими биологическими часиками в виде нереализованного материнского инстинкта. Способную вести домашнее хозяйство…

– То есть ему нужна домработница без претензии и амбиций? – грустно констатировала Нюта.

– Ну зачем так сразу? Дальше сказано, чтобы она была начитанная, интеллигентная, с юмором. Вы с юмором?

– Н не знаю… Наверное, – смутилась Анюта.

– Ну вот видите! – почему то обрадовалась хозяйка агентства. – И второй запрос примерно такой же. Ну, вы рады?

– Не знаю, – сконфуженно повторила Анюта. – Я, конечно, на себе крест никогда не ставила, хотя и нельзя сказать, что после развода думала о новой любви. Но как то это все… Искусственно, что ли. Требования, запрос. Я думала, что любовь – это нечто непредсказуемое, непостижимое. А у вас – критерии, анкеты.

– Все ясно, вы просто боитесь. И это естественно, вы же в первый раз! Просто мы сейчас говорим абстрактно. Давайте я вам покажу фотографии этих мужчин? Тех двоих, с которыми я предлагаю вам встретиться?

– Ну давайте, – нехотя согласилась Анюта.

Она не смогла бы вспомнить тот день во всех подробностях – чтобы полдень следовал за утром, которое было беспечным, солнечным и не обещало беды, а потом перетекал в непрозрачный сосуд пасмурного вечера, когда все и случилось. Тот день сохранился в файлах ее памяти в виде раскрошенных деталей, наспех расчлененных эмоций. Анюта обезличила тот день, обезглавила его, вынула ему сердце зазубренным ножом.

Порядочным женщинам вспоминать о таком не положено.

Порядочным женщинам не положено так себя вести.

Хотя многие сочли бы причину Нютиного срыва уважительной: в тот вечер она впервые увидела Васину новую пассию, о существовании которой догадывалась давно. Так называемые подружки – Клавка с пятого этажа, которая иногда забегала на чай, почтальонша тетя Зина, которая раз в неделю приносила ей газеты, ее сменщица Катенька – давно нашептывали, что у Васи новая любовь. Им нравилось перемывать косточки разлагающимся Нютиным отношениям, все они пытались примирить бушующие гормоны сорокалетних баб в самом соку с отчаянным одиночеством. Клавка вдовствовала пятый год, ее муж строитель пьяным сорвался с лесов. Мрачная тетя Зина до того запилила своего тихого супруга, что он ушел, ничего не сказав, даже адреса не оставил, просто однажды она обнаружила, что его рубашек больше нет в их общем шкафу. Катеньке никак не удавалось выйти замуж, попадались сплошь проходимцы или загадочные типы с честными глазами и синими наколками на груди. На фоне их неустроенности Анютины проб лемы с выпивающим мужем казались детсадовскими. Поэтому вся троица оживилась и обрадовалась, когда в один прекрасный день Катенька встретила Василия, который в самом лучшем своем костюме шел под руку с какой то мымрой в лисьей шубе, более того, еще нес букетик дешевых пожухлых гвоздик.

Анюта отказывалась, не хотела верить. Искала для Васеньки оправдание. Может быть, это бывшая коллега. А может быть, у мужчин такое бывает, и она готова была закрыть глаза, временное помутнение рассудка. Слабость, внутренний бесенок ненадолго отвоевал президентский пост. Бывает, бывает же…

А когда она поняла, что все не совсем так. Вася уже почти живет у обладательницы лисьей шубы, а на днях собирается перевезти оставшиеся вещи. Что то перевернулось у нее внутри, что то надорвалось.

Тогда Анюта купила в галантерее утягивающие трусы, зашла к знакомой парикмахерше, чтобы та навертела из ее волос каскад небрежно романтичных кудельков, надела самое смелое свое платье, отправилась в первый попавшийся ресторан, заказала бокал вина. Ее сердце отстукивало дрожащий заячий ритм, но со стороны она, наверное, смотрелась спокойной любительницей кутнуть, привычно вышедшей на охоту. Не прошло и четверти часа, как к ней подошел мрачноватый кавказец средних лет. Присел за ее стол, заулыбался, его приценивающийся взгляд скользнул в декольте ее красного платья. А когда Анюта несмело улыбнулась в ответ, он сухим щелчком пальцев подозвал официантку и заказал шампанского. Разговор не клеился, зато невербальное общение было на высоте – прошло от силы полчаса, а его рука уже чувствовала себя свободно под ее платьем, и Анюта, с одной стороны, жутко стеснялась дурацких утягивающих трусов, а с другой – была опьянена собственной смелостью.

Он был проездом в Нютином городке. Для нее случайный любовник всегда будет обозначен местоимением «он», имени его она так и не запомнила.

Они отправились в его гостиницу – дешевую привокзальную, в убогий номер с видом на задний двор, поскрипывающей продавленной кроватью, засаленными обоями и прокуренным ковром. И там, на кровати этой, Нюта вдруг поняла, какую глупость сделала, и даже заплакала от отвращения и бессилия, а кавказец думал, что она плачет от счастья…

И тогда она поняла, что дело не в Васеньке, не в его измене, не в ее, Анютиной, обиде и боли, нет. Дело в ее характере, в том, что она однолюб, и никто на свете не сможет этого изменить.

Никто и никогда.

Ничего особенного.

Ничего, ничего, ничего особенного в ней не было.

Худая как жердь, плоскогрудая, высокая, блондинка.

Уродина.

И вдобавок наверняка дура.

А какие у нее были руки – короткопалые, с широкими ладонями и квадратными ногтями. Такими руками бы картошку полоть, а не обнимать его.

А глаза какие – пустые, водянистые.

И на шее родинка – большая, выпуклая, противная, серо бурая; из нее растет, курчавясь, длинный жесткий волос. Даже сверкающее бриллиантовое колье (наверняка его подарок) не могло отвлечь внимание от родинки этой. Как он, перфекционист, гедонист, гурман, мог ее не заметить? Как он мог выбрать такую женщину, целовать ее, спать с ней?

Хватит.

Она, Полина, сошла с ума.

Это она – круглая дура, плоскогрудая блондинка, жердь с остекленевшими от ревнивой ненависти глазами.

А та девушка была редкой красавицей. Ее не портила родинка, да бриллианты не были ей нужны: она сама была бриллиантом, самой ценной из человеческих пород. Она, эта девушка, заслуживала и чужого счастья, и чужих мужчин. И она была на пятнадцать лет моложе Поли.

Невероятно, сейчас они обе красотки, обе носят дорогие туфли и искоса посматривают на одних и тех же мужчин, а ведь между ними целая жизнь. И когда Полина важно курила папироски в закоулках школьного двора, эта девочка еще отрыгивала молоко на домашний халат своей матери.

– Ты его новая секретарша? – девушка смотрела на Полю внимательно, будто бы приценивалась.

Ее цепкий холодный взгляд, под которым Полине, привыкшей к этому особенному московскому сканированию, хотелось скукожиться и скрестить руки на груди, отметил и холеную кожу, и ботильоны, которые стоили как автомобиль «Ока», и дорогой мобильный телефон на краешке Полиного рабочего стола.

– Я – первый ассистент мистера Лэппера, – в ее тоне было чуть больше надменности, чем требовали правила приличия.

Наглая девушка понимающе улыбнулась, а Полина покраснела. Зачем она это сказала? Продемонстрировала жалкую босяцкую гордость. Не уборщица, а менеджер по клинингу, не парикмахерша, а стилист, не секретарша, а первый ассистент. А надо было просто ответить «да». И дежурно улыбнуться.

– Что ж, надеюсь, у вас хватит ума запомнить, что я пью только зеленый чай сорта «Белая обезьяна», заваренный на воде «Виттель». Без сахара, но с двумя кусочками кураги.

– А вы кто? – Полина уныло решила до конца играть хабалку.

– Я невеста мистера Лэппера, меня зовут Анфиса, – она уселась на диван, закинула одну длинную ногу на другую и лениво вытянула из стопки журналов свежий «Elle». – Предупредите, что я пришла и что мы опаздываем. И не забудьте про чай.

Больше всего на свете Поле хотелось вырвать из рук хамки журнал и со всего размаху опустить двести пятьдесят глянцевых страниц на ее выглаженные парикмахерским утюжком белые волосы. Все дрожало у нее внутри, подступившие слезы просились на волю. Зачем ей такое унижение, зачем ей все это терпеть, на ее банковском счету еще есть деньги, она может послать их всех на три сакраментальных буквы и рвануть куда нибудь в Ниццу. Зализывать раны более привычным способом – шопинг, помноженный на двойной виски. И Анюту рассчитать, чтобы не строила из себя доморощенного психолога.

Стоп.

Она не сломается.

Во всяком случае, не так рано. К тому же наглая девица словно ждет срыва. Ее красиво вырезанные ноздри хищно раздуваются, она чует скандал. Естественно, она прекрасно знает, кто такая Поля, кем она Роберту приходилась, что их связывало. Естественно, ее нервирует, что любимый мужчина взял на работу бывшую любовницу. И теперь эта бывшая каждое утро варит ему кофе и щеголяет перед ним в глубоко вырезанных платьях, а проверяя какие нибудь бумаги, низко склоняется к его плечу.

Она заглянула в кабинет Роберта.

– Роберт, к тебе пришли. Невеста.

Он рассеянно посмотрел на нее поверх разбросанных по столу бумаг. Полине вдруг захотелось подойти и поправить ему рубашку. Воротничок смялся. Наверное, он, нервничая, задумчиво мял его рукой.

Черт, как же сделать, чтобы его привычки перестали казаться трогательными?

– Анфиса? – его лицо посветлело.

– У тебя так много невест, что требуется уточнение? – подмигнула она. – Что ей сказать?

«Скажи ей, чтобы катилась к черту!»

«Передай, что я решил с ней порвать!»

«Как, опять эта прилипала? Соври что нибудь, она мне надоела!»

«Убей ее. Ничего не надо говорить, просто возьми нож и убей ее!»

– Передай, что я сейчас иду. Нам выходить через пять минут, – сказал настоящий Роберт, а не ее глупое альтер эго. – Да, и еще кое что. Полина, если ты хочешь на меня и дальше работать, придется соблюдать субординацию.

Она удивленно посмотрела на его спокойное лицо.

– Я предпочел бы, чтобы ты называла меня мистер Лэппер. И обошлась бы без фамильярного юмора. Это первое. Во вторых… Ты мне понадобишься сегодня вечером. Тебе придется поехать с нами. Там будет много журналистов, мне надо, чтобы ты распространила среди них материалы о фильме. Я хочу, чтобы мой фильм стал событием, которого ждут.

Однако, вместо того, чтобы распространять пресс папки среди журналистов, Полине пришлось распространять шампанское и креветочные канапе среди Анфисы и ее подруг, таких же хищниц, как и она сама. В машине Анфиса ловко извлекла из миниатюрной сумочки плоскую флягу с чем то горячительным. Сделала несколько больших глотков, развеселилась, и ей захотелось покуражиться. Унизить Полю перед всеми. Чтобы все видели, что время «московской принцессы» Полины Переведенцевой давно осталось в прошлом и теперь у руля она, Анфиса. А Поля только и может, что ее обслуживать.

– Поль, ты на нее не сердись, она еще ребенок, – отозвав ее в сторонку, попросил Роберт.

– Ничего себе ребенок, двадцать три года. Я в ее возрасте…

– Нашла себе состоятельного старика, – закончил за нее Роберт. – Я знаю. Ну вот такая она. Импульсивная. Выпить любит, но на самом деле добрая, ты не обращай внимания.

– Может, ее наркологу показать? – ласково предложила Поля. – Я могу завтра найти телефончик хорошего врача.

– Не стоит, все не так запущенно. Поль, в общем, мне надо пообщаться с партнерами. На тебе журналисты и Фиска.

«Наверное, он специально это делает, – обреченно подумала Поля, когда Роберт отошел. – Ему неловко меня увольнять. Как будто специально провоцирует ситуации, чтобы я не выдержала».

Как и большинство эксцентричных красавиц, Анфиса все делала словно напоказ. Выйдя в самый центр зала, она с изяществом танцовщицы фламенко развела руками и с протяжным «дорога аа а аая» бросилась на шею черноволосой женщине, увешанной разноцветными бусами. Поля тоже знала эту даму – она была хозяйкой знаменитой художественной галереи, светские репортеры любили ее за экстравагантное лицо, глубокие влажные глаза и орлиный профиль, ее приглашали на все вечеринки и мероприятия. Обычно она подолгу болтала с Полей, но в этот раз едва ей кивнула – сдержанно, издалека – и тут же отвела взгляд.

Да уж, сплетни в этом городе разгоняются до скорости света. Не успела она броситься в омут сомнительного психологического эксперимента, а вся Москва уже знала, что Переведенцева подалась в прислуги к бывшему любовнику, видно, дела ее совсем плохи.

– Поля, мне туфли жмут, – капризный голос Анфисы раздался прямо над ее ухом. – Я не могу ходить, принесите шампанского.

Полина собиралась было послать ее к чертовой матери и приступить к непосредственным своим обязанностям, но из дальнего конца зала ей ободряюще улыбнулся Роберт. Ничего, она справится. Им так просто с нею не совладать. Она уйдет тогда, когда сама посчитает нужным. Ей сказали пасти Анфису, значит, у этой алкоголички не будет ни одного повода на нее пожаловаться. Она нашла официанта, принесла Фисе пенящийся бокал, выслушала гневный комментарий о том, что от сладкой шипучки развивается целлюлит, и видимо, поэтому она, Поля, так быстро вышла в тираж. Молча сходила за другим бокалом. Потом Анфисе потребовались сигареты, и непременно ментоловые, потом она возжелала быть представленной главному редактору журнала «Playboy». Поля с сомнением покосилась на ее плоскую грудь – неужели она наивно грезит о карьере cover girl? Потом выяснилось, что в кармане шубы Фиса забыла визитницу.

В какой то момент Полину остановила Юля, главный редактор глянцевого журнала второго эшелона. Это был единственный журнал, который по прежнему величал Полю «принцессой», не ерничал по поводу ее «капитала лобкового происхождения». Полина несколько раз появлялась на развороте с советами о моде и стиле.

Юля эта была больше похожа на довольную жизнью домохозяйку, а не на глянцевого редактора. Купчиха с кустодиевского полотна – яркий сытый румянец, сахарная улыбка, гладкая смуглая кожа, тяжелые длинные волосы, заплетенные в старомодную косу, длинные юбки, павловопосадские шали, агат, янтарь, бирюза. И никакой модной худобы – пятьдесят четвертый размер, и точка.

– Поля, что с тобой? – напряженно поинтересовалась она.

– А что такое, плохо выгляжу? – нарочито легкомысленно улыбнулась Полина, расцеловав ее в обе щеки.

– Выглядишь отлично, только вот… Зачем тебе все это сдалось? Или это съемка для какой нибудь безумной программы на MTV? Где все меняются ролями?

– Нет, это мой трезвый выбор, – спокойно ответила она. – Юль, ты же все про него знаешь. Знаешь, что я чувствовала, когда мы расстались.

Так вышло, что Юля однажды стала невольной свидетельницей ее кризиса. Это было через неделю после того, как она рассталась с Робертом. Наглотавшись антидепрессантов, Полина приехала в фотостудию редакции и изо всех сил пыталась излучать счастье, в которое она больше не верила. Шутила, очаровывала всех, включая практикантов с журфака, рассказывала какой то бред о последней своей поездке в Мехико – как там ее приняли за техасскую миллионершу и попытались вовлечь в некую аферу с перепродажей бриллиантов. Но вся эта искусственная идиллия лопнула как пузырь баббл гама, когда Юля невинно спросила: «А у Роберта как дела?»

Будто бы у нее внутри лопнул воздушный шарик. Полина сдулась, ссутулилась, ее улыбка померкла, плечи поникли, даже волосы, казалось, мгновенно потеряли пышность и уныло повисли вдоль осунувшегося лица. Она безвольно опустилась на стул, закрыла лицо ладонями и тихо сказала:

– Кажется, я скоро умру. Нет, правда, я это чувствую.

Тут надо отдать должное Юле. Она быстро выгнала всех ассистентов, практикантов и фотографов, лично заварила крепкий чай, плеснув в него несколько капель душистого травяного бальзама, заставила стучащую зубами Полину выпить целую кружку. Вытянула из нее сбивчивый рассказ, потом гладила по голове и даже вместе с ней лаконично всплакнула, Юля тоже была женщиной, ее тоже не раз бросали. А потом они поехали в караоке и наорались так, что у Полины сели голосовые связки. Зато стало легче, и она какое то время даже чувствовала себя обновленной, как после бани.

И вот теперь та же Юля стоит перед нею, с той же участливой улыбкой, и такая жалость в ее глазах, такое искреннее недоумение.

– Я так и не смогла с этим справиться, – пожала плечами Полина.

– Поэтому решила попробовать его вернуть? Таким вот бездарным способом?

– При чем тут вернуть? – поморщилась она. – Нет, об этом я почему то вообще не думала.

– Что же тогда? Зачем ты прислуживаешь этой, прости господи?

– Она много пьет, меня попросили за ней присмотреть. На самом деле я занимаюсь здесь не этим, – быстро сменила тему Полина. – Я пресс папки распространяю. Вот, возьми одну. Поверь мне, это будет нечто. «Секс в большом городе» отдыхает. Самый ожидаемый фильм года, – она бодро цитировала пресс релиз.

– Понятно, – Юля ошарашенно приняла папку из ее рук. – Что ж, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Анюта смотрела на улыбающегося ей мужчину, чувствовала, как сердце переключается в режим виброзвонка, и думала: а вдруг это то самое? Но тут же сама себя одергивала, нет, конечно, нет. Любовь – это когда в животе расправляет желтые крылышки нежный теплый подсолнух.

А она дрожит от страха, только и всего. От страха, волнения и, пожалуй, обидного осознания собственной глупости.

Ничего у нее не выйдет. Искусственный подсолнух пластмассовыми лепестками неприятно царапнет нутро; она будет улыбаться, поправлять выбившуюся лямку бюстгальтера, пить вино, болтать, может быть, даже выйдет замуж. Но ничего не изменится.

Стоить вспомнить, что она почувствовала, когда впервые увидела Васю, как сразу станет ясно – это не то.

Между тем мужчина был хорош собой. Настолько, что юная круглолицая официантка, подавая «сельдь под шубой», нежно коснулась грудью его плеча и кокетливо поинтересовалась, не принести ли водочки, потому что «настоящие мужчины водочку любят».

– Зато настоящие женщины любят шампанское, поэтому, голубушка, несите нам «Вдову Клико», – нашелся генерал, и официантка ушла, обиженно повиливая вертким задком.

Его звали Иван. Должно быть, ему было лет на пятнадцать больше, чем казалось. Военная выправка, плоский живот, здоровый румянец пробивается сквозь загар, умные серые глаза.

И вот уже двадцать минут он рассказывал Нюте о том, как ездил с друзьями на снегоходах за Полярный круг. Она слушала рассеянно, иногда к месту улыбалась и вставляла короткие реплики: «Да?», «Да что вы говорите!» и «Не может быть!» И когда она это «Не может быть!» говорила, его лицо светилось мальчишеской гордостью. Это было забавно.

– Ну а вы, Анечка, чем живете? – вдруг спросил он. – А то я все о себе да о себе. Совсем вас утомил.

– Да что вы! – покраснела она. – Вы прекрасный рассказчик.

– И все таки. Ничего, кстати, если я вас Анечкой звать буду?

Нюта пожала плечами.

– Вы были замужем?

Она коротко кивнула и опустила глаза в тарелку, на разрушенный холмик «сельди под шубой».

– Вам неприятно об этом говорить?

Еще один невразумительный кивок.

– Вы такая загадочная. Еще немного, и я начну думать, что просто не пришелся вам по вкусу.

– Нет, что вы! – пожалуй, слишком горячо воскликнула она. – Мне хорошо, и ресторан замечательный, просто я… немного застенчивая. Мне трудно познакомиться по брачному объявлению, а потом вести себя так, как будто мы старые приятели.

– Так для вас это первый опыт? – рассмеялся генерал. – Вы только попали в Янино агентство? Мне проще, я у нее уже четвертый год.

– Четвертый год?! – не поверила она. – Как же так, и за это время не встретили никого подходящего?

– Сердцу не прикажешь, – развел руками Иван. – Может быть, я ждал именно вас. Яна тоже хитрая, иногда пытается подсунуть… Ну вы понимаете. Ладно, Анечка, зачем вообще об этом говорить? Вы такая красивая женщина, я хотел бы узнать вас поближе. Яна говорила, у вас есть дочь?

– Да, – ее улыбка посветлела. – Ее зовут Лиза. Проблемный возраст, шестнадцать лет.

– Так много? – благородно удивился генерал. – Вы же сами еще ребенок, ну как у вас могла оказаться такая взрослая дочь?

– Я рано родила, – ответила Анюта, а сама подумала, что он наверняка был осведомлен о Лизином возрасте. Это же было одно из его условий – наличие взрослых детей. Прекрасно осведомлен, а теперь удивляется. Пытается ей польстить. Господи, как же глупо все.

– Ну вот, вы опять загрустили. Честно говоря, мне тоже не нравится этот ресторан. Вот я вас когда нибудь приглашу к себе на дачу. У меня дом на озере Сенеж, отопление, горячая вода, вид на озеро, все условия. Там соскучиться невозможно. Я там устроил тренажерный зал, и бильярд, и баню, и библиотеку, и каминную. Можно прямо в эти выходные поехать.

«Это он меня в золотую клетку заманивает, что ли? – удивилась Нюта. – И как я должна реагировать? Это хорошо или плохо, что в первый же вечер знакомства он завел разговор о какой то даче? Лизавета говорила, так сейчас принято у молодых. Но они то, особенно Иван, уже отнюдь не молоды. У меня совсем, совсем нет опыта в таких вещах».

Генерал налегал на шампанское, и один выпил почти всю бутылку. Все пытался ее рассмешить, и к концу ужина Нютино сердце немного оттаяло.

Расплатившись, он заявил, что не намерен так просто отпустить такую женщину, как Анюта. И предложил прогуляться по вечернему бульвару, рука об руку, медленно, болтая, смеясь, и он покажет ей Марс и Венеру, если, конечно, им повезет, и облака почтительно расступятся перед ними. И Анюта согласилась, она вспомнила Полины слова о том, что надо давать людям шанс. Каждый человек имеет право на шанс, и этот милый генерал тоже. Однако не прошло и четверти часа, как она пожалела о своем великодушии. Как хорошо было бы оказаться сейчас дома, под одеялом, с томиком Улицкой, шоколадкой «Аленка» и чашечкой имбирного чая. Но вместо этого она медленно брела рука об руку с генералом, и влажный холод неприятно хлюпал в ее прохудившихся сапогах.

А Иван все говорил и говорил, его рот не закрывался ни на мгновение, и Анюта вдруг поняла, как от раздражения можно кого то убить. Он рассказывал о бывшей любовнице, театральной актрисе по имени Марго, которая тянула из него деньги, а он ее любил до тех пор, пока не застал со смазливым актеришкой. Он бы выпустил ему кишки, но было неохота марать руки о малодушного гада, которого Иван вообще всегда считал голубым.

Рассказывал о своей дурацкой даче, о том, как здорово разводит костер в мангале, чтобы над соснами плыл ароматный дымок. А какая там зимняя рыбалка, а какие там грибы, а какое чистое там озеро – настолько чистое, что в нем даже водятся раки!

А в какой то момент – Анюта к этому времени уже расслабилась, отключила сознание и безрадостно поникла плечами – в какой то момент генерал вдруг сграбастал ее сильными медвежьими лапами, неловко притянул к себе, и его пахнущие креветками и чесноком усы вдруг царапнули ее губу, а его скользкий язык непостижимым образом оказался в ее брезгливо кривящемся рту. Анюта отбивалась, барахталась в этих неловких, но сильных объятиях, а ему почему то казалось, что это проявление девичьего кокетства, хотя меньше всего Нюта походила на застенчивую кокетливую девицу. «Ну же, моя хорошая, – бормотал он в перерыве между поцелуями. – Ну же, милая…» А его рука ловко расстегивала пуговки пальто, пробиралась в вырез платья, норовила нащупать затвердевший на холоде сосок.

«Интересно, он предполагает взять меня силой прямо здесь, на лавочке, на бульваре?» – с недоумением думала Нюта.

Невероятным усилием ей удалось вырваться, и откуда только в ней взялась эта кошачья ловкость, одним прыжком она перемахнула через низенькую чугунную оградку, почти выпрыгнула на проезжую часть, как отчаянный самоубийца. Анюта бежала, не ощущая ногами земли, бежала так, как будто бы от этого зависела ее жизнь. Бульвар давно остался позади, а Нюта все никак не могла остановиться.

А обескураженный генерал что то кричал ей вслед – не то «Вернись!», не то «Дура!»

Полине пришлось сопровождать Роберта в Геную – финальные сцены фильма планировалось снимать на золотом побережье Южной Европы. Необходимо было уладить формальности, получить необходимые разрешения, выбрать ракурсы, заключить договора.

Ирония судьбы. Когда то они уже были в Генуе вдвоем. Был конец сентября, и море еще не остыло, но соленый ветер уже дышал подступающей осенью, и по вечерам было прохладно. Они сидели на балкончике небольшого домашнего отеля, кутаясь в шерстяной плед, пили молодое вино, смотрели на темнеющее море, мечтали о том, как когда нибудь вернутся сюда с будущими детьми. Она кормила его клубникой, он ел с ее руки.

И вот они снова здесь, но не с детьми, которых у них уже никогда не будет, зато с его молодой любовницей Анфисой. Естественно, она не могла не напроситься в Италию.

На Полине строгий костюм, она же приехала работать. Шелковое цветастое платье красиво обнимает загорелые колени Анфисы, десять увенчанных гладкими розовыми ногтями пальчиков выглядывают из золотых сандалет. И Роберт смотрит на нее так нежно и все время притягивает ее к себе, чтобы поцеловать, и так очаровательно дурачится, и она, наверное, смотрит на него и тоже мечтает о будущих детях, и может быть, мечтает не зря. А море осталось тем же самым – прозрачным, зеленовато голубым.

Роберт и Анфиса летели первым классом, Полине взяли билет в эконом. Она могла провернуть обмен, она всегда летала первым. Но понимала, что Роберт сделал это намеренно, хотел еще больше подчеркнуть дистанцию.

Что ж, пусть будет так.

Они прилетели ранним утром, и Полине отчаянно хотелось принять ванну, а потом сходить в салон красоты при отеле, к косметологу, уснуть на пару часов в массажном кресле с расслабляющей маской на лице. В ее возрасте нельзя игнорировать косметолога, особенно после утомительной дороги. Но Анфиса решила проявить характер – изобразила грипп. Поля видела, что на самом деле нет у нее ни слабости, ни температуры, ни ломоты в костях. Все, что ей нужно, утомить Полю, сделать так, чтобы она выглядела на свой возраст, чтобы Роберт увидел, какая она по сравнению с Фисой старая. Не дать ей потратить на себя эти три утренних часа. А потом Полину увезут на переговоры, а она, Фиса, сможет спокойно заняться собой. Сходить на маникюр и укладку, прошвырнуться по местным бутикам, расслабленно посидеть на пляже.

А пока, раскинувшись на двуспальной кровати, закутав ноги в теплый плед, Анфиса слабо стонала, кусала губы, иногда принималась дрожать, но время от времени не забывала поглядывать хитрющими глазами на Полю.

– Анфиса на тебе, – привычно скомандовал Роберт.

И ей пришлось сначала бежать в аптеку (только врожденная деликатность помешала ей вместо жаропонижающего подсунуть слабительное), потом заваривать Фисе чай с лаймом, потом готовить для нее компресс. В итоге на переговоры она поехала вымотанная и злая, в мятой юбке, с грязными волосами и настроем кого нибудь убить. Может быть, оно было и к лучшему: переговоры они провели блестяще. За аренду частного пляжа для киносъемок с них пытались взять втрое завышенную цену, потому что владелец земли понимал: это самый красивый пляж в окрестностях. Роберт был готов уступить, но Поля выступила с неожиданной инициативой, припомнив, что недалеко от соседнего городка Портофино видела не менее прекрасный пляж. Она сыпала названиями улиц, именами владельцев отелей, благо раньше, в своей прошлой сытой жизни, еще с Петром Сергеевичем, она часто наведывалась в Портофино и перезнакомилась почти со всеми местными воротилами. К тому же Полина немного знала итальянский, а Роберт не понимал ни слова. Он с глуповатой улыбкой смотрел на то, как его предполагаемый деловой партнер и его первый ассистент страстно орут друг на друга, жестикулируют, как актеры театра пантомимы, вроде бы собираются заплакать, но в самый неподходящий момент вдруг начинают хохотать. В итоге цена была сбита втрое, а владелец пляжа, причмокнув, предложил Полине стать его женой.

– Странно, но ты мой лучший ассистент, – сказал Роберт, когда они вышли на улицу.

– Почему странно?

– У тебя нет образования, – пожал плечами он, – ты никогда нигде не работала, ничем не занималась. Я так удивился, когда ты пришла ко мне. Подумал, что ты решила меня вернуть, злился.

– Ты всегда много о себе воображал, – она попыталась улыбнуться равнодушно, и, кажется, у нее получилось.

– Но как только ты начала работать, я сразу увидел, что у тебя получается. Полина, ты гений делопроизводства! Ты навела порядок в бумагах, я раньше все время терял договора.

– Ничего особенного, просто отсортировала их по датам.

– Ты наладила мой быт. Единственная из всех ассистентов смогла запомнить, что я пью «Ассам», а моя курица – зеленый чай.

– Сорт «Белая обезьяна», – усмехнулась Поля.

– Ты переписала пресс релизы так, что ими все заинтересовались. В прошлом месяце у нас вышло пятнадцать рецензий! Пятнадцать!

– У меня личные связи в прессе.

– И ты так планируешь мое время, что я начал успевать отдыхать. Мне кажется, что я работаю в два раза меньше, а успеваю в два раза больше. А сегодняшние переговоры – это просто фантастика.

– Спасибо, – скупо улыбнулась она. – Я рада, что оказалась тебе полезной.

Они шли по одной из петляющих кривоватых улочек, уходивших в гору. Полине было немного неловко оттого, что он впервые видит ее такой – неприбранной, уставшей, некрасиво осунувшейся. А он ведь совсем не изменился. И если на минутку забыть об Анфисе, которая ждет в номере, об этих идиотских переговорах, можно представить, что они приехали сюда, чтобы насладиться друг другом. Представить и хотя бы на одну минутку снова почувствовать себя счастливой.

Похоже, Роберт думал о том же самом. Он вдруг остановился и посмотрел на нее так… так, как смотрел раньше, серьезно, без улыбки, но с танцующими смешинками в глазах, и Полине показалось, что его лицо приближается, и она сама податливо качнулась ему навстречу.

– А, так вот вы где! – Веселый голос Анфисы разрушил их идиллию.

Она вывернула откуда то из боковой улочки. Как и предполагала Поля, никаких симптомов гриппа у нее не наблюдалось. Румяная, свежая, глаза блестят. Салонная укладка, красивое платье, каблуки (и как она умудряется не сломать их о местные мостовые?). В ее нарочито беззаботной улыбке угадывалось напряжение. Что они тут делают? Почему остановились посреди улицы и так странно смотрят друг на друга?

– Ты разве не больна? – усмехнулась Поля. – А мы хотели зайти в аптеку за микстурой от кашля.

– Мне стало гораздо лучше, наверное, лекарства подействовали, – процедила Фиса. – Вот, решила выйти на воздух. Ну а как ваши переговоры?

Обращалась она исключительно к Роберту. Ее английский был школьным, неловким, старательным. Полина подозревала, что она не понимает половины того, что говорит Роберт.

– Великолепно, – его белые зубы сверкнули в улыбке. – Поля была на высоте. Если бы не она, этот ушлый итальяшка меня обворовал бы.

– Что ж, это мило, – невпопад ответила Анфиса. – Роберт, ты не голоден? Я тут нашла один рыбный ресторанчик и, честно говоря, на всякий случай уже заказала столик на двоих.

Он с сомнением посмотрел на Полину.

– Ничего страшного, я лучше поем в номере, – улыбнулась она. – Я так устала, что не хочу в ресторан.

Это он и надеялся услышать. Деликатную причину, которая позволит ему увести свой прекрасный трофей в тот мир, где никто не будет смотреть на него глазами раненого зверя, где можно быть сексуальным, как глянцевая картинка, где можно оглаживать загорелые круглые колени под столом и кормить с руки устрицами прекрасную Анфису.

Полина купила сэндвич и бутылку свежего сока и спустилась к морю – не на шумный городской пляж, а на камни, где можно посидеть в одиночестве, подставляя лицо скупому теплу осеннего солнца.

А ведь он всегда так поступал. Всегда был с ней жестоким. Только в самом начале, когда она еще не подсела на него, как наркоманка, только тогда он вел себя как джентльмен. Он был участливым, обаятельными, заботливым, казалось, за таким мужчиной будешь как за пресловутой каменной стеной. Но стоило Полине расслабиться, как она познакомилась с новым Робертом, настоящим.

Он мог позвонить, сказать, что едет домой и чтобы Поля заказала суши и ждала его в теплой ванной, а потом отключить телефон и объявиться лишь вечером следующего дня, когда она опухла от слез, обзванивая больницы и морги. «Солнышко, у меня были переговоры, я и сам не ожидал, – виновато пожимал плечами Роберт. – Ты же знаешь, как я отношусь к работе. Да, пришлось поехать на дачу к партнеру, зато я подписал важный контракт. Нет, мобильный включить не мог».

Их первый Новый год. Как Полина его ждала – еще больше, чем в детстве. Купила в антикварном магазине старинные елочные игрушки, развесила на елке мандарины, сама засолила семгу и накромсала оливье, красиво упаковала подарки, взяла напрокат вечернее платье от Юдашкина. А он… Заскочил на минутку, вручил ей бархатную коробочку с бусами из черного жемчуга и сказал, что он обязательно должен навестить Наташу, ведь она – мать его годовалого сына. В его кармане лежала еще одна бархатная коробочка – как Полина ненавидела себя за манеру на всякий случай ревниво обшаривать его карманы! – еще одна коробочка с еще одним ожерельем! Это было даже более обидно, чем одинокий Новый год. Одинаковые подарки – бывшей любовнице и настоящей. Заскочил в ювелирный, спешно приобрел первое попавшееся в двух экземплярах.

Полина хотела познакомить его со своей единственной подругой Ларочкой. А он никак не мог выбрать времени, хотя видел, что для Поли это важно. Так они и не пересеклись, и Лариса еще долго потом над ней подшучивала.

А ее нерожденный ребенок – об этом Полина старалась не вспоминать никогда. Никогда она не была так счастлива, как в то летнее утро, когда обнаружила на спешно купленном тесте две голубые полоски. У нее будет сын, красивый и умный, как Роберт! Или дочка красавица, у которой будет более завидная, чем у самой Полины, судьба. Она ни за что не будет ломать дочери жизнь, она будет любить ее просто так, а не за успехи и амбиции, всегда, что бы ни случилось. И она будет одевать ее, как куколку, в смешные розовые платья.

Никогда она не была так несчастна, как в тот летний вечер, когда две полоски на ее тесте увидел Роберт. Она обставила все как праздник, она и не сомневалась, что он обрадуется. К тому времени они встречались чуть больше года и неоднократно обсуждали будущую свадьбу и будущих детей. А он. Его лицо окаменело, а в глазах было такое отчаяние, что она даже испугалась. А потом он начал говорить. Он говорил, что еще не готов. Надо подождать. Пусть его сын хотя бы пойдет в детский сад, тогда можно подумать и о новом ребенке (он так и сказал – новом ребенке). «Ты так говоришь, будто бы что то можно изменить, – попыталась возразить Полина. – Но ведь ребенок уже есть, срок десять недель». – «Как будто бы ты не знаешь, что можно изменить, – он отвернулся. – Десять недель не такой уж большой срок». И тут же гасил ее истерику поцелуями, не пошел на работу, чтобы провести с ней весь день, закормил ее сладостями, и все было словно как раньше, и он будто бы намекал, что может стать прежним, надежным, но в обмен на полтора часа глубокого наркоза и лед внизу ее живота.

И она чуть было не согласилась, чуть было не сдалась. Но потом одумалась – что же она делает, ведь она уже чувствует жизнь, пульсирующую внутри! Хотя, глупости, ничего она почувствовать не могла, в десять то недель. Зато она видела, как по новому светится ее лицо, и по новому блестят глаза, и улыбка стала другой, спокойной и мудрой, а ладонь все время тянется к пока еще плоскому животу. Зато она уже записалась на прием к модной гинекологине и купила специальные витамины и творог на рынке. Она была готова покорно ждать чуда, медитативно наблюдать за своим распускающимся пупком. И куда теперь все это деть, как от всего этого отказаться?

Тогда Роберт ушел, грустно попрощавшись. И две недели от него ничего не было слышно. Ни звонка, ни эсэмэски, ни электронного письма. А потом она его встретила, случайно, на каком то приеме. И он был с девицей. Моделью. Высоченной, рыжей, кудрявой, напичканной силиконом. Он что то ей рассказывал, а она так смеялась, как будто бы кладбищенская ворона каркала. А увенчанные длиннющими акриловыми ногтями пальцы подбирались к его ширинке, и Роберту это явно нравилось. Полину он даже не заметил. А у нее словно открылись глаза. Она то надеялась, что он тоже переживает, обдумывает, взял тайм аут, чтобы в себе разобраться. А он… И с этим мужчиной она надеялась встретить старость? И его сердце она надеялась растопить? И ему она рассказывала самое сокровенное? И его ребенка она носит под сердцем?

В тот вечер Полина напилась, а на следующий день сделала аборт. Гинекологине она потом так и не простила, что та не попыталась ее отговорить, не видела, в каком Поля состоянии, не идентифицировала безмолвную истерику.

– Я больше не хочу иметь детей, – сказала Полина. – Никогда.

– Ну что вы, вы же еще совсем молодая.

– Неважно. Я так решила. Я плачу вам. Или вы хотите, чтобы я нашла другого врача?

Гинекологиня не хотела. Полина Переведенцева наблюдалась у нее уже несколько лет. Ей сделали операцию. Затяжная депрессия мешала понять, что же она натворила. Тогда ей казалось, что любви больше не будет, это невозможно, все скупое тепло, на которое была способна она, московская Снежная королева, уже отдано. А раз так, и женские функции ей не нужны. Без них даже удобнее.

И вот теперь Полина смотрела на море и плакала, не могла не плакать. Все вернулось на круги своя. Она – стареющая одинокая кокотка, никто, ни карьеры, ни семьи, ни одной завалящей мечты, чтобы всеми силами бороться за ее воплощение. А он где то веселится с крепкой и смешливой, как сладкое шампанское, Анфисой. И Полина умеет чувствовать только грусть. А он вообще не умеет чувствовать ничего, кроме оргазма.

– Я могу вам чем нибудь помочь? – вдруг спросил кто то по русски.

Поля встрепенулась. она ненавидела прилюдные проявления слабости. Усиливающийся ветер помешал ей расслышать шум чужих шагов. И к ней подкрался загорелый улыбчивый мужчина в шортах и теннисных туфлях.

– Нет, спасибо. Не обращайте внимания, это от ветра.

Зачем то он уселся на теплый камень рядом с нею. Как в кино, где в самой сопливой сцене непременно появляется спонтанный спаситель. Полина отодвинулась. Спасители ей ни к чему, да и он совсем не в ее вкусе. Холеный, улыбчивый, дорого одетый, да еще и русский, сразу видно, что избалованный, бабник, в общем, Роберт номер два.

– Жаль, что у меня нет фотоаппарата. Вы так красиво грустите, что я мог бы продать ваш портрет на Сотбис и стать миллионером.

– Обычно все наоборот, я разоряю мужчин.

– Вы проститутка? – поднял брови он.

– Да, – зачем то сказала Полина. – Но извините, я на каникулах.

– Да бросьте. Никакая вы не проститутка. Взгляд не тот. А меня зовут Александр, можно просто Шурик, и я так давно не слышал русской речи, что готов вас расцеловать.

– Но откуда вы вообще поняли, что я русская?

– Элементарно, Ватсон, – он кивнул на торчащий из ее сумочки журнал.

Полина улыбнулась и смахнула задержавшуюся на реснице слезинку:

– Мне жаль вас разочаровывать, но я не настроена болтать. Неудачный день, плохое настроение.

– Так может быть, вместе поужинаем? Вдруг я тот самый антидепрессант? Да не смотрите на меня так, не съем. Мне просто хочется по русски пообщаться. Я здесь уже второй год торчу. Друзья редко приезжают.

– Зачем же переселились, если уже через два года так ностальгируете? – пожала плечами Полина, поднимаясь. Жаль, но придется отсюда уйти. От таких, как этот «Александр, можно просто Шурик», так быстро не отделаешься.

Но Александр ее удивил:

– Я художник. У меня была своя галерея в Москве, но потом я решил бросить все и перебраться в Италию. Написать что нибудь действительно стоящее. Друзья говорили, что я сошел с ума. Помещение, сто метров, почти в самом центре, на Красных Воротах. Продал не торгуясь. Сейчас бы это были совсем другие деньги.

– Вы пытаетесь меня разжалобить?

– Скорее заинтересовать. И заманить ко мне на ужин. У меня здесь вилла, совсем недалеко отсюда. Там работает Лучана, и таких замечательных равиоли…

– Не спешите, – Полина поправила сумку на плече и опустила на глаза темные очки. – Я вовсе не собираюсь с вами ужинать. У меня деловая поездка и вряд ли будет свободный вечер. Что ж… Всего хорошего.

– Ну ладно, – поник он. – Но можно я вам хотя бы запишу свой телефон? В вашем журнале? И если свободный вечер все таки выдастся, вы позвоните мне? Только предупреждаю: я не маньяк. Это так, на всякий случай.

– Ну ладно, – Поля протянула ему журнал и карандаш. В конце концов, он вежливый и зачем то пытается ее развеселить. Пускай запишет. Журнал она выбросит в гостинице. И человека не обидит, и не позволит потревожить свое одиночество.

«Александр, можно просто Шурик» что то радостно царапал на задней обложке. У него был почерк начальника – резкий, размашистый.

Худенькое, детское еще запястье обнимал массивный золотой браслет, и это сочетание невинности и кричащего самоварного шика было до того пошлым, что хотелось отвести взгляд, но Анюта сдержалась. Так нельзя. У них только наладились отношения, Лиза сама позвонила и пригласила вместе пообедать, нельзя все портить пустыми замечаниями. К тому же подростки так болезненно относятся ко всему, что связано с их внешностью…

– Очень красиво, доченька, – улыбнулась Нюта. – Но ведь это же подделка?

– Вот еще! – фыркнула Лизавета. – Буду я фальшивки носить. Настоящее, в ювелирном магазине купила.

– Откуда же у тебя такие деньги? – перепугалась Нюта.

– Мам, хорошо, что ты сидишь. У меня такая новость, такая! Меня в кино сниматься берут.

– Да ты что? – ахнула Анюта. – Ты меня не разыгрываешь? Как же это вышло? Господи, неужели у тебя и правда получилось?

– А то! – Довольная Лизавета сияла, Нюта давно не видела дочь такой. – Конечно, было не так просто пробиться, – она потупилась с деланой скромностью. – Но я же у тебя ого го! Вчера я подписала контракт, и мне выдали аванс. Сначала я хотела поехать на вещевой рынок и накупить кучу одежек, но потом подумала: это же самый первый гонорар. Нужно что то запоминающееся, дорогое, особенное. И купила этот браслет.

«Дуреха моя любимая», – нежно подумала Нюта, любуясь дочерью, которая глаз не сводила с безвкусной безделушки.

– Но что же это будет за фильм?

– Так, ничего особенного, – пожала плечами Лиза. – В кино его вряд ли покажут. Продюсирует Роберт Лэппер, вряд ли ты о нем слышала, но он довольно известный.

– Кто? – рассмеялась Анюта. – Роберт Лэппер? Да моя подруга работает у него.

– Что? – Лиза как то напряглась. – Какая еще подруга?

– Неважно. А как будет называться фильм? Я у нее обязательно узнаю. Еще и на съемочную площадку напрошусь.

– Мам, это лишнее, – скисла Лизавета. – Не хочу выглядеть маменькиной дочкой.

– Какая же ты у меня дурочка!

– И названия у фильма еще нет. И вообще, не надо пока ничего подруге говорить. Может быть, еще и не получится ничего.

– Ладно, ладно, как скажешь.

– Мам, – на Лизино лицо вернулась улыбка. – А ведь я и тебе подарок купила.

– Мне? – недоверчиво переспросила Анюта.

Лизавета делала ей подарки, только когда была совсем маленькой – рисовала смешные открытки, вырезала каких то кукол, пыталась вышивать картинки. Повзрослев, она предпочитала тратить карманные деньги на себя. Оно и понятно, какие там деньги, а девочка растет: и тушь ей хочется, и красивые колготки, и в кафе, и в кино.

– Вот, – Лиза торжественно протянула ей красивую коробочку.

В красном бархатном нутре поблескивало золотое колечко с жемчужинкой – скромное, старомодное, недорогое.

– Лиза… – Колечко пришлось впору, и Анютины глаза заволокло слезами.

– Мам, ну что ты, – Лизавета протянула ей бумажную салфетку. – Ну что ты, люди же смотрят! Мам, тушь ведь потечет. Кстати, что это за тушь?

– Полина подарила, – всхлипнула Анюта. – Вот уж не думала, что я могу быть такой счастливой.

– Да ладно тебе. То ли еще будет, – Лиза мечтательно улыбнулась. – Я еще стану суперзвездой. Представляешь, приедет к нам передача «Пока все дома», а там мы с тобой!

– Я блинов напеку, – поддакнула Анюта. – И пирог лимонный сделаю. Но все равно мне как то не верится… Моя дочь – кинозвезда.

Три итальянских дня пролетели как один час. Полине практически не удавалось отдохнуть. Не успевала ее кое как причесанная голова коснуться подушки, как звонил будильник. Она только и успевала, что быстро принять душ и высушить волосы феном. Не красилась, не лежала часами с увлажняющей маской, но почему то выглядела хорошо, и даже привередливый Роберт на нее засматривался, она пару раз ловила на себе этот знакомый рассеянный взгляд.

А в последний вечер, который Поля решила провести в постели, он вдруг постучал к ней в номер. Он был навеселе. И Полина даже отшатнулась, инстинктивно скрестила руки на груди, когда заметила, с каким любопытством он разглядывает ее тело, плохо скрываемое ночным платьем из тончайшего нежного хлопка. Секс с бывшим любовником никак не входил в ее планы. Полина только только начала чувствовать, что психологический эксперимент работает, ей и правда становится легче. Может быть, пройдя через боль еще раз, восстановив в памяти детали, находясь рядом с объектом боли, она сможет отпустить эту печаль от себя и стать новой Полиной, которой еще положен хоть маленький кусочек счастья.

– Роберт, ты почему здесь? – строго спросила она. – Я же вам заказала столик в «Ди Маре» на девять часов. Анфиса хотела туда пойти.

– Анфиса, – болезненно поморщился он, привалившись к дверному косяку и пожирая Полю глазами. – Слишком много в моей жизни этой Анфисы. Нет, она, конечно, классная, но… М да, слишком много.

– Подожди, я накину халат. – Поля метнулась в ванную и закуталась в махровый гостиничный халат, который позволил ей почувствовать себя хоть немного увереннее. – Роберт, я твой ассистент, а не психотерапевт. Свои личные проблемы решай, пожалуйста, сам.

– А зачем тебе халат? – подмигнул он. – Боишься, что не устоишь?

– Иди ты, – устало сказала она. – Кажется, в Америке это называется сексуальное домогательство, харрасмент. И за это дают срок.

– Вот поэтому я так люблю русских! – расхохотался Роберт, и Полина подумала, что он гораздо более пьян, чем ей показалось сначала. – Ладно, не собирался я тебя домогаться. У меня к тебе дело, – он икнул, – как к личному ассистенту.

– Я так понимаю, у меня нелимитированный рабочий день?

– Не дуйся, солнышко! Короче, проблема такая. Мой друг говорил, что в Генуе есть один бордель. Не совсем бордель, частная лавочка. И там работают две девчонки из Болгарии, близняшки, им всего по восемнадцать. Он так их хвалил, что я… Тоже захотел попробовать.

– И при чем здесь я?

– Солнышко, ну ты же видишь, как я пьян, – улыбнулся Роберт. – И по итальянски не говорю, а ты у меня такая умница. Будь другом, сходи на reception, узнай мне адрес. Я в долгу не останусь. Ну что ты дуешься, тебе ведь ничего не стоит это сделать?

– Это нетрудно, – согласилась Поля. – Но как же… Как же твоя невеста Анфиса?

– Ой, ну хватит, – скривился Роберт. – Анфисе что нибудь соврем. Ничего страшного, посидит один вечер в номере. Я ей компенсирую материально, куплю вьюттоновскую сумочку.

– Мне ты подарил «Birkin», – вздохнула Полина. – Помню, шутил, что подаришь на свадьбу, а подарил на прощание.

– Поля, я подарю тебе еще три «Birkin», если ты выполнишь мою просьбу!

Полина смотрела на него и не узнавала. Его лицо некрасиво раскраснелось, глаза были мутными, улыбка – бессмысленной, модная футболка обтянула намечающийся животик. Да и лицо за те два года, что они не виделись, как то обрюзгло, поплыло. Все таки уже не мальчик, сорок восемь лет. А ведет себя как… Впрочем, это уже давно не ее дело.

– Ладно, – вздохнула она. – Жди меня на reception. Сейчас вызвоню тебе этих близняшек, раз уж ты такой неугомонный.

– Ты моя прелесть, – он качнулся к ней, чтобы поцеловать, но промахнулся, не устоял на ногах и едва не свалился навзничь, как кегля в боулинге.

Полина же, быстро справившись с пикантным заданием и отправив пошатывающегося Роберта в объятия знаменитых болгарских путан, улеглась в кровать с журналом «Esquire» с Клинтом Иствудом на обложке. Надела очки (она никогда не носила их на людях, стеснялась) и хотела было насладиться чтением, как вдруг взгляд ее наткнулся на едва различимую надпись, сделанную карандашом на фронтальной обложке. «Уважаемая красавица, которая так и не пожелала мне представиться. Я могу представить, как за ваши шестнадцать лет жизни (в этом месте Полина не удержалась от улыбки) вас достали разнообразные козлы, желающие хлебнуть вашего обаяния. Поэтому клянусь здоровьем Клинта Иствуда, на лице которого я пишу эти строки, что не буду вас соблазнять. Просто съем в вашей компании лучшие спагетти фрутто ди маре в мире, угощу вас отменным сицилийским вином и вызову для вас самого надежного таксиста в этом городе. Александр Пьяных (можно просто Шурик)». Далее следовал список телефонов, чересчур пространный для художника отшельника.

Поля улыбнулась. Жаль, что у нее совсем, совсем нет настроения впускать в свой потревоженный ненужными воспоминаниями мир посторонних. Пусть даже и тех, у кого с чувством юмора все в порядке.

В дверь постучали, вернее, тихо поскреблись. Полина возвела глаза. Опять. За что ей такое? Если бы это случилось года полтора назад, если бы тогда Роберт, пусть даже пьяный, пусть даже не способный формулировать мысли и фокусировать взгляд, пусть даже только что побывавший у проституток близняшек, явился к ней посреди ночи, она бы пела от счастья. А сейчас ей хотелось спрятаться с головой под одеяло и сымитировать собственное отсутствие. Но она знала, что ничего не получится: у Роберта такой характер, что он и дверь способен выломать. Неужели он передумал ехать к болгаркам? Или (что более вероятно) адрес потерял?

Полина плотнее запахнула на груди халат, а вот очки снять и не подумала. Пусть видит ее истинное вечернее лицо, может быть, эта будничность его отрезвит? Прошли те времена, когда она вставала за двадцать пять минут до звона его будильника, чтобы конспиративно накрасить ресницы.

Но за дверью оказался не Роберт. А некто заплаканный, нечесаный, сгорбленный и до того несчастный, что она с трудом опознала в этом жалком существе блистательную Анфису.

– Ты? – выдохнула Полина.

Ее глаза были красны, губы тряслись, плечи вздрагивали, нос распух, а из искривленного в гримасе горечи рта доносились не то сдавленные рыдания, не то жалобные стоны. Она попыталась что то сказать и не смогла. Сделала шаг вперед, но ее колени подкосились, и она упала на ковер.

Полина закрыла дверь и заметалась по номеру. У нее был некоторый опыт общения с истеричками: в свое время холодная Ларочка удивляла ее и не такими сценами. Стакан ледяной воды, вылитый на темечко, хлесткая пощечина, стопка коньяку, чашка горячего чая с лимоном – и невменяемая истеричка превращается в человека, способного вести дискуссию. Вот и на Фису эти нехитрые манипуляции подействовали, по крайней мере, она перестала всхлипывать. Но крупные обильные слезы все еще текли по ее загорелым щекам.

– Ты что творишь? – строго спросила Поля. – Напилась?

Анфиса покачала головой.

– Зачем… Зачем он так со мной? Он что, нарочно это делает? Это такая разновидность садизма, да?

– На твоем месте я бы спросила у него лично, – хмуро ответила Поля. Еще не хватало вступить в клуб обиженных Робертом Лэппером теток. Подружиться с этой куклой.

– Но ты же с ним встречалась. Вы же так долго вместе были. А я с ним всего пять месяцев. И начиналось все так хорошо. Я думала, что он лучший мужчина в мире…

– Это он умеет. Знаешь что, шла бы ты спать.

– Как будто у меня получится уснуть! – в отчаянии воскликнула Фиса, поднимаясь с пола.

С мокрой головой, с прилипшими к воспаленным щекам волосами, с распухшим носом и зареванными глазами она больше не смотрелась роковой красоткой.

Она подошла к окну и зябко поежилась, хотя в номере было тепло.

– Но от меня то ты что хочешь? – Поля присела на краешек кровати. – Прости, но мы в разных лагерях. Впрочем, могу дать тебе телефон своего психотерапевта.

– Да ладно тебе, – примирительно улыбнулась Фиса. – Ты же нормальная баба. Все понимаешь. И не злая. Может, выпьем?

– Я не в том возрасте, чтобы пить по ночам, – холодно ответила Полина. – И потом, по твоему поведению я не заметила, что ты считаешь меня «нормальной бабой».

– Ну прости. Я ведь так его ревную. Да я каждую готова убить, каждую, которая посмеет к нему приблизиться. А мне сначала показалось, что ты подбиваешь к нему клинья. Да он и сам так говорил. А здесь, в Генуе, я увидела, что ты к нему ничего не чувствуешь.

– Какое совпадение, – усмехнулась Поля. – Кажется, и сама здесь увидела, что ничего к нему уже не чувствую.

– Кстати, я так до сих пор и не поняла, зачем тебе вообще сдалась эта работа. У тебя и деньги вроде есть, и связи, и даже относительная известность. И вдруг так крутануть хвостом, устроиться девочкой на побегушках. Вся тусовка была в шоке.

– А мне на это наплевать, – с вызовом ответила Полина. – Мне через два года сорок, а я всю жизнь была никем. Женщиной никто, понимаешь? Единственное, что у меня есть, – это моя внешность. Я выгляжу максимум на тридцать, но на самом деле мне сорок, понимаешь? И я всегда зависела от мужиков, от чьего то мнения, от Роберта. Уверена, ты прекрасно знаешь, что это такое – зависеть от Роберта. Я цеплялась за мой иллюзорный мирок, все надеялась найти кого нибудь, от кого приятно будет зависеть. Выходила в свет, и все мне завидовали. Роскошная Полина Переведенцева, московская принцесса, тварь, но со вкусом. А потом у меня нашли опухоль в груди. И я поняла, что мой мир ничего не стоит, вообще ничего. А потом выяснилось, что рака у меня нет. И мне захотелось стать по настоящему свободной. В том числе и от Роберта. Вернее, в первую очередь от него. И я не знаю, зачем я тебе все это только что сказала. Уверена, что ты все равно ничего не поняла.

– Да нет, почему же… – слабо улыбнулась Фиса. – Ты на меня не обижайся. Я так себя вела. Специально тебя унижала.

– Какие обиды, девочка? – усмехнулась Поля. – Ты не в той весовой категории, чтобы я на тебя обижалась, уж прости.

Анфиса смахнула слезинку и почесала нос. Без косметики она выглядела девчонкой. Какие там двадцать три года. Детский сад. А глаза словно два пустых аквариума – вода красивая, прозрачно голубая, и декоративные камушки живописно разложены на дне, только вот все рыбки давно передохли.

Вместо того чтобы уйти, она зачем то опустилась на пол, на ковер, и поджала колени к груди.

– Он всегда так со мной поступал, всегда. Я то, когда его встретила, думала, что вот оно наконец, настоящее.

– Знакомые ощущения, – хмыкнула Полина. – Девочка, ну что ты от меня хочешь? Веселого девичника у нас не получится. Вряд ли я смогу поднять тебе настроение. Если тебя это утешит, могу, конечно, сообщить, что со мной он тоже был таким. Все было идеально, даже не верилось, а потом – бац! – появляется какая нибудь очередная профурсетка, и он отдаляется, словно привороженный. Ты переживаешь, места себе не находишь, но он через какое то время возвращается, и все становится как раньше. И каждый раз ты почему то веришь в то, что профурсетка была последняя.

– Но зачем? – Анфиса всхлипнула. – Зачем он это делает? Еще два месяца назад я сама предлагала ему расстаться. Тогда я чуть не наглоталась таблеток, остановилась в самый последний момент. Я думала, он обнаружит мое бездыханное тело и поймет …

Полина не смогла удержаться от неуместного смешка. Живо представилось, как эта девочка сначала долго плачет под старые хиты Мэрайи Кэри, потом зажигает свечи, переодевается в непременно белое вечернее платье, красиво укладывает волосы. Под ее зареванными глазами потеки поплывшей туши, но ей кажется, что так даже лучше, в смерти должен быть изъян. Она раскладывает на фарфоровой тарелочке разноцветные пилюли, глотает их одну за одной, а потом для верности надевает на голову пакет. Хотя нет, Анфиса ни за что не надела бы пакет – такие, как она, до последнего момента надеются, что их спасут и оценят.

– Он бы не понял, – сказала Поля. – Понимаешь, он подсаживается на любовь, как наркоман. Твои чувства для него как героин. С одной стороны, он от них зависит, поэтому не даст тебе так просто сорваться. С другой – наркоманам все равно, у какого дилера покупать наркотики. Так что если с тобой что то случится, появится другая. Он это умеет, поверь мне.

– Это невозможно, – крупные, словно восковые, слезы снова потекли по бледным Фисиным щекам. – Он про меня все все знает. Я его с мамой познакомила. А когда мы были в Риме, он сказал…

– Он сказал, что ему будет любопытно наблюдать за тем, как ты стареешь, – с циничной улыбкой закончила за нее Полина. – Он уверен, что ты будешь стареть красиво, а он всегда будет рядом, будет с любовью смотреть на то, как время расписывается на твоем лице.

– Откуда ты…

– Он мне тоже это говорил. Правда, не в Риме, а в Париже. Обаятельный, гад. Не принимай его близко к сердцу.

– Но как же…

– Просто расслабься. Наслаждайся моментом, если ты уже до такого доросла. А как только в тебе проснется материнский инстинкт, беги от него подальше. И найди мужчину, который будет любить тебя. Поверь мне: это гораздо более перспективно, чем самой подыхать, любя.

– Ты такая умная, – протянула она, рассмешив Полину.

Даже злость на эту нагловатую манипуляторшу куда то испарилась. Под фарфоровой маской светской стервы испуганная маленькая девочка, из тех, что любят сладкое, мечтают о широкоплечем блондине и беспричинно боятся темноты, завороженно поковыривала в носу.

– А еще я узнала о нем такое, – понизила голос Фиса. – Только ты никому, ладно?

– Не говори того, о чем потом можешь пожалеть, – предупредила Поля, которой вовсе не улыбалась перспектива становиться шкатулкой для ее глупых секретов.

– Он ведь не только этим фильмом занимается. Есть еще кое что, – загадочно улыбнулась Анфиса. – Он не собирался тебя посвящать, все делает один, потому что это несколько противозаконно.

– Сейчас ты мне сообщишь, что он торгует кокаином, переправляет в турецкие бордели нищих молдаванок и устраивает бои без правил? – удивилась Поля.

– Почти. Он снимает порнофильм, – Анфиса смешно округлила глаза.

– И что в этом такого? Я, кстати, догадывалась, – нахмурилась Полина. – Он меня просил арендовать помещение для кастинга, с фотостудией, но на сам кастинг меня не позвал. Я сначала подумала, что он себе еще одну девку ищет. Прости, не хотела тебя задеть. А потом сопоставила. Купил две бетакамоские камеры. Зачем ему бетакам? И фотограф к нему приходил, я его знаю, скользкий тип. Но странно, что он мне не сказал, я бы его не осудила.

– А это будет не совсем легальный порнофильм, – Анфиса, казалось, была обижена тем, что ее информация не произвела должного шокирующего впечатления. – Там будет сниматься несовершеннолетняя актриса. Девственница.

– Что? – недоверчиво хохотнула Поля.

– Фильм так и называется: «Девственница». Нашли девушку из порядочной семьи, провинциалочку, раньше нигде не снимавшуюся и вообще в Москве не засветившуюся, и она согласилась лишиться девственности перед камерами. В принципе много кто согласился бы за десять то тысяч евриков.

– Бред, – нахмурилась Поля. – Это что, частный заказ?

– Малотиражка, – со знающим видом поправила Фиса. – Спонсирует какой то мутный швед. Меня тоже ни во что не посвятили, это я его телефон прослушиваю.

– Как это, прослушиваешь? – Поля недоверчиво на нее посмотрела.

И Анфиса (с бесчисленными оговорками: «Только ты меня не выдавай», «Я чувствую, ты умеешь хранить секреты», «Если ты ему расскажешь, я труп») поведала, как однажды, задыхаясь от ревности, купила на Митинском радиорынке шпионское оборудование и поставила «жучок» на офисный аппарат Роберта, что ей помогло вычислить двух его постоянных любовниц, десяток случайных подруг и вот эту темную историю с нелегальным порнофильмом.

– Я даже знаю имя актрисы, Лиза Евсеева. Роберт говорит, она страшненькая. Но такая и нужна, так правдоподобнее. Но мне то, мне то как со всем этим жить? С этими любовницами, проститутками и несовершеннолетними телками, которым он платит десять тысяч евро за девственность?

– Лиза Евсеева, – задумчиво повторила Полина. – У моей знакомой дочку так зовут. Но она не страшненькая. Анюта говорила, что она очень красивая.

– А что ты удивляешься? Распространенное имя, – пожала плечами Анфиса. – Слушай, можно мне забрать из твоего мини бара текилу?

Она думала, такое может быть только в кино, в исполненных стилизованными гиперболами тарантиновских пассажах или схематичных боевиках ни о чем. Когда для того, чтобы показать концентрированную dolce vita, на первый план сажают темнокожего качка в белом вельветовом костюме, к плечу которого склонились две грудастые крашеные блондинки, в его пальцах вальяжно тлеет сигара, на шоколадной груди произрастает скупая курчавая поросль. На журнальном столике перед ним рассыпан белый порошок, и одна из блондинок шумно, как африканский слон, втягивает его в подрагивающую ноздрю с помощью свернутой в трубочку стодолларовой – классика жанра! – купюры.

Но никогда – даже в самых смелых ночных фантазиях, даже в детстве, когда она свято верила, что станет как минимум принцессой какой нибудь далекой страны, даже когда она мечтала о лаврах знаменитой на весь мир киноактрисы, никогда Лиза не могла и представить, что такое будет происходить с нею на самом деле.

Сидя в VIP ложе ночного клуба, одного из тех роскошных клубов, вход в которые заказан таким, как она, Лиза наблюдала за тем, как ее новая подруга, красивая, как глянцевая обложка, отдает распоряжения в миниатюрный розовый мобильник.

– Нет, половина третьего меня не устроит, – чеканил ее мелодичный голосок. – Перенесите на пять. А лучше на четверть шестого. С утра у меня эпиляция, потом примерка в фотостудии, потом кастинг для одного фильма, потом я записана на тайский массаж и только потом могу встретиться с вашим шефом. Но учтите, если речь идет о корпоративке, я обойдусь вам дорого. Меньше чем за тысячу долларов я не танцую.

Такая девушка – красивая, смелая, наглая. И какая у нее жизнь, как голливудский фильм. И что самое удивительное, она утверждает, что эта жизнь может стать и Лизиной, стоит только чуть чуть напрячься.

С девушкой этой ее познакомили всего несколько часов назад, но Лиза уже была настолько ею очарована, что без колебаний перепрыгнула бы в ее выхоленную шкуру, будь это возможно. Звали ее Лоллипоп – вернее, так представилась она сама. Она была высококлассной стриптизеркой и порноактрисой. На этом знакомстве настоял сам Роберт Лэппер, ему хотелось, чтобы будущей звезде «Девственницы» наглядно продемонстрировали, чего она может добиться, если будет послушной и старательной. В обществе одной из самых успешных славянских порноактрис Лизе предстояло провести весь день.

Она так, наверное, не волновалась даже перед первым свиданием. Все утро промаялась перед зеркалом, решая, какое платье предпочесть, или вообще демократичными джинсами и отсутствием макияжа подчеркнуть, что она не пасует перед какими то там порнозвездами. А может быть, сходить в солярий? А может, приклеить к векам пучок искусственных ресниц?

В итоге она оделась демократично, но изящно – расклешенные черные брюки, черная рубашка, бусы из фальшивых кораллов. Но едва взглянув на Лоллипоп, едва услышав из ее розовых губ протяжное: «Ну привет, что ли!» – Лиза поняла, что оплошала. Надо было надеть все самое яркое и блестящее, что имелось в ее скудном гардеробе. И даже тогда она, скорее всего, потерялась бы на фоне Лоллипоп.

Сначала ей показалось, что у Лоллипоп рост подиумной звезды, но потом Лиза поняла, что все дело в каблуках, и как только можно держаться с такой непринужденностью, если твои пятки находятся на расстоянии двадцати сантиметров от земли. Ее загар был таким сочным, словно вместо кровати у нее был мощный турбосолярий. Ее волосы были вытравлены добела, совершенно неестественный кукольный оттенок, с синеватым отливом, глянцевый, бьющий по глазам. В ее точеном носике поблескивал крошечный брильянт. Ее зубы были отбелены до состояния новенькой фарфоровой сахарницы. На ней было розовое платье, едва прикрывающее ягодицы, золотые лосины и короткая курточка из блестящего белого меха. Пока они шли от машины до двери клуба, метров пятнадцать, не больше, Лоллипоп умудрилась получить визитные карточки от троих заинтересованных мужчин. Лиза заметила, что карточки она не выбросила, аккуратно сложила в специальный альбом. «На досуге изучу, посмотрю, можно ли с ними связываться, – с беспечным хохотком объяснила она, а встретив удивленно восхищенный Лизин взгляд, добавила: – Никогда нельзя разбрасываться людьми. Лучше всех держать при себе, на всякий случай».

Лиза чувствовала себя неловко и скованно. Эффектная Лоллипоп стала будильником, бесцеремонно вырвавшим из сна комплексы, о существовании которых она и не подозревала. Рядом с Лоллипоп вдруг выяснилось, что у нее короткие ноги с рыхловатыми, не знавшими спорта бедрами. Что у нее жирок над джинсами висит, что на ее зубах осадок никотиновой желтизны, что длинные волосы, которыми Лиза так гордилась, на самом деле жидкие и сеченые. Лиза была живым человеком, с шероховатостями, нечеткими штрихами, естественной бледностью невыспавшегося человека, немного осыпавшейся тушью, с тщательно замазанным прыщом на лбу. А Лоллипоп была куклой Барби, у которой всегда идеальная внешность, идеальное настроение и упакованная в душистые розовые коробки идеальная жизнь.

Лиза старалась понравиться, но в глубине души боялась, что Лоллипоп сочтет ее недостойной, не своей. «Наверное, она думает, что я идиотка, – уныло размышляла Лиза. – С такой серенькой внешностью и в порнозвезды подалась. Вдруг она считает меня наивной дурочкой? Вдруг смеется надо мной?»

Все это были только домысли, искрящуюся хорошим настроением Лоллипоп невозможно было заподозрить в неискренности. Она держалась свободно и просто и вообще вела себя так, словно Лиза – ее давняя подруга.

– Заказывай все, что хочешь, – сразу предупредила она. – Гуляем на деньги Роберта. Здорово, да? Сначала здесь посидим, потом где нибудь пожрем, потом сводим тебя в салон красоты, а потом… Если хочешь, можем где нибудь оторваться.

– Ты, наверное, не вылезаешь из салонов красоты, – протянула Лиза.

– Нравлюсь? – подмигнула порнозвезда. – На самом деле так может выглядеть каждый. Делов то! Солярий, в сиськи запихнуть побольше силикона, жирок откачать, спортзал четыре раза в неделю, массаж через день, патлы и ногти нарастить, зубы упрятать в идеальные коронки, ребра удалить. Ничего особенного, обычные дела.

– Р…ребра удалить? – запнувшись, испуганно уточнила Лиза.

– Ничего страшного, всего лишь два нижних ребра, – махнула рукой Лоллипоп. – Многие наши это делают. Талия сразу проваливается, выглядит осиной. И я вот три года назад решилась. Больно, конечно, полгода мучилась, вздохнуть не могла. Но сейчас уже об этом и не вспоминаю. Не поверишь, карьера сразу пошла в гору. Это того стоило. Если честно, ребра я еще ничего, пережила. Труднее было расстаться с зубами.

– Как это – с зубами? – Лиза ощутила сладковатое дыхание подступившей дурноты.

– У меня лицо от природы круглое, – простодушно объяснила Лоллипоп. – А сейчас модно, чтобы были видны скулы. Ямки на щеках – ну, как у Марлен Дитрих. Девчонки зубы дальние удаляют, чтобы добиться такого эффекта. Всего восемь зубов – по четыре с каждой стороны. Лицо сразу меняется до неузнаваемости, кухарка превращается в леди. Только вот мне долго было неудобно есть, зубы то жевательные.

– Ну ничего себе, – у Лизы вытянулось лицо. – Ты такая смелая.

– Да разве это смелость? – расхохоталась порнозвезда. – Вот я знала девчонку, которая ноги решила удлинить. На десять сантиметров. Три года мучилась в аппаратах Иллизарова. Ей кости проткнули спицами со всех сторон, и каждый день вытягивали на миллиметр, подкручивая. Адская боль, три года жизни в минусе, зато теперь у нее рост манекенщицы. Одно плохо – нельзя падать, потому что регенерат кости совсем хрупкий.

Лиза набросила на плечи шерстяную пашмину, которую она обычно носила вместо шарфа. В клубе было жарко, но ее бил нервный озноб.

– А слышала про Джоселин Вильденштейн? – ничего не замечая, щебетала Лоллипоп.

Лиза слабо покачала головой.

– Ты что, это ведь самая жуткая история о пластической хирургии в мире! Простая девушка, очень симпатичная, вышла замуж за миллионера, которому очень нравились кошки. И когда он начал к ней охладевать, она заплатила пластическим хирургам четыре миллиона долларов, чтобы они сделали из нее, – Лоллипоп заговорщицки понизила голос: – женщину кошку.

Лиза испуганно отшатнулась.

– Да! Ей вживили в лицо имплантаты, чтобы расширить скулы и сформировать характерный кошачий подбородок. Изменили разрез глаз. И теперь она выглядит как персонаж фильма ужасов. А тот муж миллионер, он шарахался от нее, если Джоселин появлялась неожиданно. Пугался. В итоге они все таки развелись.

– Ужас какой. Я бы никогда на все это не решилась, надо иметь особенный характер.

– Вот глупости! – добродушно улыбнулась Лоллипоп. – На твоем месте я бы даже не раздумывала. Тебе надо убрать горбинку на носу, сделать липосакцию подбородка, немного ботокса под глаза…

– Мне всего шестнадцать, – ошарашенно возразила Лиза.

Но ее новую подругу ничуть не смутило это заявление:

– Вот и отлично, на молоденьких заживает лучше. Да, и губы. Тебе обязательно надо сделать пухлые губы. Если будешь себя хорошо вести, дам тебе телефончик своего хирурга, мировая тетка. Кстати, ты знаешь, что я снялась в своем первом порнофильме, когда мне было как раз шестнадцать лет?

– Да? А сейчас тебе сколько?

По внешности Лоллипоп невозможно было определить ее возраст. У кукол возраста не бывает.

– Двадцать четыре. Я снялась в ста картинах, в том числе и в Голливуде. Порнобизнес – хлебная профессия, если ты умеешь вертеться. Конечно, не всем так везет, как мне. Но даже актрисы второго и третьего плана живут совсем неплохо. Уж средняя менеджерская зарплата у них всегда есть, а работаем мы максимум пару раз в неделю.

– Почему? – От свалившейся на голову информации у Лизы кружилась голова.

– Можно было бы и чаще, но… Жадные актрисы быстро теряют товарный вид. Тут даже дело не во внешности, нет. Что то во взгляде появляется и что то такое на энергетическом уровне, – Лоллипоп смешно нахмурила хорошенький лобик. Видимо, словосочетание «энергетический уровень» было самой сложной связкой в простенькой изгороди ее словарного запаса. – В прошлом году я купила себе квартиру. Объездила весь мир, возит меня водитель на «БМВ», одежду покупаю только в Нью Йорке и в Милане, прямо с подиумов беру.

– И Роберт попросил тебя обо всем этом рассказать? – усмехнулась Лиза. – Интересно, а почему ему так уж хочется произвести на меня впечатление? Многие ведь хотят в таких фильмах сниматься, и, положа руку на сердце, я не самая красивая, – она задумчиво закусила губу. – Почему он хочет влюбить меня в профессию?

– На самом деле они боятся, что ты свинтишь, – с мягкой улыбкой ответила Лоллипоп. – Удерешь со съемочной площадки, и им придется начинать все заново. А залы уже арендованы, у режиссера и операторов идет гонорар за каждый рабочий день вне зависимости от того, состоялись ли съемки.

– Но я же получила аванс, две тысячи евро… Контракт подписала… – удивилась Лиза. – Куда я теперь с подводной лодки?

Ей хотелось казаться циничной и свойской, но Лоллипоп, похоже, прекрасно понимала, что Лиза всего лишь испуганная малолетка, в которой очарованность столичным блеском борется с нарастающим желанием сунуть голову в песок.

– Контракт, – гулко расхохоталась порнозвезда. – Ты и правда такая наивная или прикидываешься? Неужели не слышала, что порнография в нашей стране запрещена? Или про то, что за секс с несовершеннолетней можно схлопотать срок?

Лиза испуганно хлопала ресницами – об этом аспекте своей новой карьеры она как то не подумала. Да она вообще ни о чем не думала, не хотела думать с тех пор, как в обмен на проставленную ее дрожащей от волнения рукой закорючку ей вручили новенькие хрусткие купюры.

– Между нами контракт твой – филькина грамота, – сказав это, Лоллипоп, видимо, поняла, что сболтнула лишнего. – Хотя кидать их не советую, ребята серьезные. Можно нажить проблемы.

– Да я и не собиралась.

– Вот и чудно! – Ее лоб разгладился. – Хочешь, расскажу тебе о том, как я чуть не погибла на Мальдивах?

Она прикрыла глаза и тихим, гипнотически завораживающим голосом рассказала о съемках высокобюджетного порнофильма, которые проходили на райском острове посреди синего океана. Там, на узенькой полоске белого песка, который лип к ее смазанным кокосовым маслом ягодицам, она дубль за дублем отдавалась пахнущему солью и солодом тестостероновому блондину. Она изображала любовь, она была до того опьянена морским бризом и запахом дикорастущих орхидей (ну и немного кокосовой водкой, которую ей то и дело подносил бармен), что почти по настоящему поверила в эту любовь. В уголках ее глаз дрожали настоящие слезы, и тело ее сотрясали электрические волны настоящего, не разыгранного оргазма. В то время как в десяти метрах от этой сценки терпеливо дожидалась своей очереди другая актриса – красавица с длинными черными волосами и цыганисто резкими яркими чертами лица. Разморенная жарой и долгим ожиданием, она решила освежиться в океане. Грациозно вошла в воду, следя за тем, чтобы ненароком не попасть в кадр. Вся съемочная группа была настолько увлечена искренней игрой Лоллипоп, что никто не обращал на ту актрису внимания и никто не заметил, как под режиссерское ободрительное «Браво!» и операторское недоверчивое: «Неужели у них и правда роман?» девушка била ладонями по воде, пытаясь привлечь внимание, как ее красивое лицо исказилось гримасой ужаса, как лазурная вода вокруг ее судорожно изгибающегося тела окрасилась в красный. Только когда белая пена прибойной волны, в которой наслаждались страстью актеры, вдруг стала розовой, оператор поднял голову от объектива и подозрительно взглянул в сторону моря. Потом об этом случае долго сплетничали. Кто то говорил, это была взбесившаяся миниатюрная акула, кто то утверждал, что на красавицу напал скат. В любом случае спасти ее не удалось. Лоллипоп закончила рассказ в трагической манере себялюбивых эгоистов: «А ведь на ее месте вполне могла бы быть я… Меня потом так долго колбасило, ты даже не представляешь. Настоящая переоценка ценностей».

И тут же, без паузы, не обращая внимания на вытянувшееся Лизино лицо, она, смеясь, рассказывала, как не любит сниматься в лейсбийских сценах («Мне становится смешно! Понимаешь? Когда надо разыграть страсть с женщиной, я в самый неподходящий момент начинаю глупо ржать!»), как мечтает купить «Фольксваген» жук, как однажды неудачно нарастила волосы, как сгорела в солярии и неделю не могла сниматься…

Лиза не сразу заметила ту женщину.

Красивая статная блондинка – не такая электрически яркая, кукольная, как Лоллипоп, но не менее эффектная; породистая, взрослая, молча стояла возле их столика и с почти дружелюбной улыбкой прислушивалась к бессмысленной болтовне Лоллипоп. А когда заметила, отчего то ощутила некоторую неловкость, уж очень неприятным был взгляд незнакомки. Как будто бы она, эта красивая женщина, немножко брезгует Лизой и Лоллипоп, но в то же время ничего против них не имеет и даже в какой то степени чисто по человечески им сочувствует. Почему то в одном этом взгляде ярмарочный блеск Лоллипоп немного померк в Лизиных глазах. Вдруг она заметила, что в порнозвезде всего чересчур – и загар мог бы быть побледнее, и макияж поскромнее.

Лоллипоп тоже ее заметила. И замолчала на полуслове.

– Вы? – глупо округлила она глаза.

– Разве мы знакомы? – добродушно поинтересовалась красавица.

– Нет, но… Вы – Полина Переведенцева, я вас узнала, – смущенно пробормотала Лоллипоп.

– Да, это я. А вы, – она перевела взгляд на Лизу. – Елизавета Евсеева, если я не ошибаюсь?

– Д да. А что такое?

– Ничего. Просто вам сейчас придется пойти со мной.

– А… что… Я вас даже не знаю.

– Это не обсуждается, – Полина достала из сумочки несколько пятисотрублевых купюр и протянула Лоллипоп. – Вот. В оплату Лизиного счета. И передайте мистеру Лэпперу, что ему придется найти другую актрису. Елизавета Евсеева сниматься не будет.

Лиза задохнулась от возмущения. Она уже успела примерить к своей жизни новые реалии – шелк наращенных волос, ласковый бирюзовый океан (только, пожалуйста, уж без акул и скатов), Мальдивы, «Фольксваген» жук, собственная квартира в Москве, восхищенно завистливые взгляды ровесниц, и специальный ящик в секретере, где она будет держать визитные карточки мужчин, которым разбила сердце.

– Это не обсуждается, – повторила Полина. – Лиза, идем. Я тебе все объясню.

Лиза хотела было возразить, нахамить наглой незнакомке, отстоять свое право на наращенные волосы и тестостероновых мужиков, но Лоллипоп глазами показала ей: иди за этой Переведенцевой и ни о чем не спрашивай.

Полина привела ее в суши бар с неудобными стульями, скудным меню и официантками казашками. Сама сделала заказ, Лиза с затаенной тоской смотрела на кусочки переваренного риса, украшенные оранжевой семгой, розовой мякотью тунца и сдержанно зелеными отвратительными на вид водорослями. Она знала, что истовая любовь к суши – это один из главных признаков модной городской девушки, но еще не успела освоиться, научиться ловко орудовать палочками, отличать калифорнийские роллы от омлета с угрем и небрежно сыпать японскими названиями, не заглядывая в меню.

– Ну давай, что ли, знакомиться, – вздохнула Полина. – Мое имя ты знаешь. Твоя мама в некотором роде работает на меня.

У Лизы испуганно округлились глаза.

– Мама? Так это мама поручила вам меня отследить?

– Ты не поняла, девочка, – Полина не обиделась, она вообще казалась холодной, как сказочная Снегурочка. – Твоя мама работает на меня, а не наоборот. А я, так уж получилось, работаю на мистера Лэппера.

Лиза встряхнула головой. Москва казалась ей целым миром, она еще не привыкла к тому, что у этого города есть странная особенность – сталкивать лбами людей в самое неподходящее время. Москва тесна, как трусы располневшей красотки, все здесь знакомы через два рукопожатия, все знают все друг о друге, воздух пахнет концентрированными сплетнями, спрятаться невозможно. Это как тюрьма – можно придумать о себе что угодно, какую угодно легенду, но все равно сокамерники рано или поздно узнают твою статью.

– Не смотри на меня так затравленно, – улыбнулась Поля. – Твоей матери я ничего не рассказала. И не собираюсь рассказывать. Естественно, в том случае, если ты возьмешься за ум.

– То есть это шантаж, – вскинулась Лиза, которая, как и большинство амбициозных подростков, не выносила посягательств на личную территорию.

Но Полина снова не разозлилась.

– Смешная ты, ершистая. Представляю, сколько у Нюты с тобою проблем. Зачем мне тебя шантажировать, глупая? Ты и так не будешь сниматься в этом дурацком фильме, это уже не твое решение. Смирись. Впрочем, аванс можешь оставить себе, об этом я договорюсь.

– Но я… – В Лизином голосе жалобно зазвенел металл. – Я уже так привыкла к этой мысли, я так надеялась.

– Надеялась на что, прости? – жестко спросила Поля. – Лишиться девственности не по любви? Не из любопытства, не из прихоти, не по глупости, о которой потом все равно будешь вспоминать с улыбкой? Заработать кучу денег за то, что какой нибудь потный хмырь поимеет тебя перед камерой?

– Я бы потерпела, – тихо возразила Лизавета. – Уж как нибудь. Зато это такие деньги… Я и помыслить о таких не могла. А вы все портите.

– Такие деньги? – насмешливо переспросила Поля, почему то глядя при этом на Лизину сумку. Безвкусную, аляпистую сумку из плюшевой ткани с леопардовым принтом и золотыми брелоками. – Сумочку, наверное, на аванс купила?

– И что? – Лиза старалась держаться независимо, но почему то в обществе Полины не могла спрятаться от ощущения, что она глупа и жалка.

Лиза на столько лет моложе, Лиза тоньше в кости, свежее, у нее естественный румянец, а у Переведенцевой – нарисованный, Лиза нарядная, а на Поле – черные узкие джинсы, белая майка и посредственный короткий пиджак, Лиза красиво причесана, а волосы Полины небрежно собраны заколкой. Но все равно в Полине чувствуется класс и шик, а Лиза, ну что Лиза? Посмотришь на такую Лизу, и сразу становится понятно, что это обычная девчонка с рабочих окраин, которая на последние деньги купила сумку, дорогую сумку, жалко, что безвкусную.

– А то, что точно так же ты потратишь и оставшиеся деньги! – рявкнула Переведенцева. – Бездарно спустишь их на глупые рыночные шмотки, вульгарные сумки и еще хрен знает что. Если бы тебе на лечение нужны были эти деньги или чтобы в институт поступить. Тут бы я еще могла понять. Но просто тупо спустить все на шмотки! Ты хотя бы представляешь, что это такое – сниматься в порнофильме?

– Ну, Лоллипоп кое что рассказывала, – неуверенно промямлила Лиза.

– Лоллипоп ей рассказывала, – возмущенно пробормотала Переведенцева. – Убить мало эту Лоллипоп. Мерзкая девка, абсолютно беспринципная. Она тебе случайно не рассказывала, как ее чуть не задушили перед камерой? Об этой истории вся Москва знает, кроме тебя, дуры, газет не читающей?

– Чуть не задушили? – испуганно прошептала Лиза.

– Вот именно! На съемках, в Германии. Она думала, что это будет дорогой авангардный фильм, платили по самой высокой ставке. А там снималось реалити шоу, по личному заказу какого то хмыря. Пятнадцать девушек живут в замке, и каждую ночь хозяин замка убивает кого то из них. Шестерых он успел убить, между прочим. А твоя Лоллипоп чудом вырвалась и вызвала полицию.

– Ну, не знаю… – недоверчиво протянула Лиза. – Она выглядит такой довольной…

– Потому что живет одним днем. Все девушки уровня Лоллипоп живут одним днем, потому что прекрасно понимают: у них нет будущего. Завтра они могут оказаться мертвыми в канаве или с положительным анализом на ВИЧ в кулачке. Поэтому каждый день надо проживать как последний. А даже если ничего не случится, большинство из них все равно не выдерживают. Спиваются, или подсаживаются на героин, или оказываются в психушке в тридцать лет. Это бабочки однодневки, понимаешь? Хочешь стать одной из них?

– Но у меня нет других шансов. Понимаете, я уже несколько месяцев в Москве, но все без толку. Работу найти не смогла. Я мечтаю стать актрисой. Или хотя бы моделью.

Полина смотрела на нее, красноносую, с цыплячьими ключицами и тонкой зеленовато бледной шеей, с жалостью.

– Поступить никуда не получилось, в модельных агентствах сказали, что я слишком маленькая, а в актерских, что у меня нехарактерная внешность. А возвращаться домой не хочется, вы просто не представляете себе, что такое наш городок, он давно стал мне тесен!

– Почему же ты не обратилась к маме? Она тебя искала, она будет рада помочь.

– Она всю жизнь меня опекала, – помрачнела Лиза. – Всю жизнь крыльями хлопала. Думаете, это так легко? Мне ведь тоже нужен воздух.

Полина задумчиво пригубила свежий морковный сок. Сама она, вечный отрезанный ломоть, так хотела бы, чтобы ее собственные родители хотя бы иногда интересовались, где она, на что живет, счастлива ли.

– Значит, так, – наконец сказала она. – Слушай меня внимательно. Завтра утром ты свяжешься с матерью. Она снимет тебе квартиру. Нормальную квартиру, а не какую то конуру с протекающими батареями и рантье алкоголичкой. Я устрою тебя на работу в одну кинокомпанию. Не надо так просветленно на меня смотреть, актрисы из тебя не получится, во всяком случае, пока. Будешь на побегушках. Если будешь стараться, тебя сделают младшим помощником режиссера, потом сможешь поступить в институт, может быть, станешь продюсером. Но если я узнаю, что ты взялась за старое. Если до меня хоть слух такой дойдет! Поверь мне: я тебя отсюда выживу. У меня есть такие возможности, не сомневайся. Ты больше никогда не найдешь работу в этом городе, ты станешь персоной нон грата. А твоей матери мы ничего не скажем. Нечего ее расстраивать, у нее только только начала налаживаться личная жизнь. Все тебе понятно? – повысила голос Полина.

– Понятно, – обескураженно промямлила Лиза.

БАЙКА О ТРЕХ ЖЕНЩИНАХ НИКТО

Ссутулившись над швейной машинкой и закусив нижнюю губу, сорокалетняя Ирочка Евсеева шила похоронное платье для своей матери. Темно синее, интеллигентно строгое, с белым воротничком, который должен был хоть как то оттенить неживую пергаментность лица. На днях врач многозначительно заметила: надо быть готовой ко всему. Как известно, на жаргоне медицинской вежливости «все» – означает неминуемый летальный исход. Ирочка была давно готова. Мать уже пятый год лежала полупарализованная. В принципе похоронное платье можно было и в магазине купить, деньги у Иры были. Но почему то ей казалось важным сшить его именно своими руками, придумать интересный фасон, складками и драпировкой скрыть болезненную мамину худобу. Они не ладили всю жизнь. Перманентная грызня на шестидесяти пяти квадратных метрах. Мать обвиняла Ирочку в том, что та не дает ей замуж выйти. У Иры были примерно такие же претензии. «Куда я мужика приведу, если дома все время ты?!» – орали они друг на друга. Но разъехаться почему то не могли, всю жизнь что то мешало.

Ирочка подшивала подол. Было немного жаль, что платье, фасон которого подсмотрела в старой маминой «Бурде» и немного усовершенствовала, оденут на мертвое тело. И никто не будет на платье смотреть, да и маме уже все равно, в чем ее похоронят.

А напротив нее, с ногами взобравшись на плюшевый диван, ее лучшая подруга Нинель листала свежий журнал со сплетнями о знаменитостях. И комментировала увиденное лениво и зло.

– Лолита Милявская совсем стыд потеряла, – цедила Нинель. – В нижнем белье сфотографировалась. С ее то ляжками. Ну ты взгляни, прямо кобыла.

Сама Нинель была тощая, как лыжная палка, старая дева, с невыразительным пегим пучком и замашками интеллектуалки соблазнительницы. Она носила просторные цыганские юбки, куталась в пестрые ажурные шали, курила через мундштук, все время цитировала португальского писателя Лукаса Мадейро Бегона и любила покупать кружевное нижнее белье бордельно алого цвета.

Ее нижнего белья никто не видел, кроме Ирочки – Нинель любила прихвастнуть свежекупленным.

Португальского писателя Лукаса Мадейро Бегона никто не знал, в Интернете на него даже ссылок не было, и иногда Ирина подозревала, что Нинель его выдумала – как и всю свою остальную жизнь.

– Тебе нравится Брэд Питт? – прищурилась Нинель, перевернув страничку.

– Не знаю, – пожала плечами Ирочка. – Мужик как мужик.

– Был у меня один, как две капли воды на него похож, – криво усмехнулась та.

Это была ее любимая забава, вспоминать бывших любовников, которые были похожи на кинозвезд. Ирочка слушала с любопытством, хотя и не верила ни одному слову. Они дружили со школьной скамьи, и единственный Нинкин кавалер, которого она видела, был тучным подслеповатым слесарем, недавно освободившимся из мест не столь отдаленных, куда его упекли за эксгибиционизм. Продержался он возле Нины недолго, отоспался в ее арбатской квартире, отъелся на ее борщах и пирогах и ушел в никуда, прихватив с собою янтарные бусы.

– Анжелина Джоли какая то невыразительная… А Скарлетт Йоханссон… Как она вообще стала звездой? Почему все называют ее красавицей? Это несправедливо, у нее же низкий зад и ноги короткие. Ты меня слушаешь?

– Извини, задумалась.

– Знаешь, может быть, это не к месту, но… Я считаю, мы с тобой должны разместить свои анкеты на сайте знакомств, – вдруг торжественно выдала Нинель.

– Что? – Хрупкая ткань дернулась в Ириных руках, строчка сделала рваный зигзаг влево. Неважно, никто не заметит. Это не настоящее платье, иллюзорное. Зачем она вообще так старается, чтобы получилось добротно?

– А что? – распрямила спину Нинель. – Дочка моих знакомых по Интернету нашла себе мужа. Я на свадьбе была. Шикарный мужик, банкир, красавец. У нормальных мужиков времени нет с бабами знакомиться, вот они в Интернете и сидят.

– Сколько же лет дочери твоих знакомых? – насмешливо спросила Ира.

Ответ был предсказуем и простодушен:

– Двадцать один.

– А нам сколько? Дурью не майся, кому мы там нужны? Даже если двадцатилетним девчонкам надо на сайтах знакомств мужиков себе искать.

– Подумаешь, сорок, – презрительно скривила губы Нинель и плотнее закуталась в шаль. – Во первых, я не выгляжу на сорок. Во вторых, не чувствую себя на сорок. А в третьих, вот скажи, когда у тебя в последний раз был нормальный секс?

Ирина поперхнулась.

– Да что же это на тебя нашло сегодня?

– Вот именно. И я вспомнить не могу, – как ни в чем не бывало, сказала Нина. – А почему, спрашивается? Мы в самом соку, красивые, почти молодые, с деньгами, мудрые. Почему кому то все, а нам ничего? Почему нам вечно достаются какие то отбросы общества?

– Скажешь тоже, отбросы.

– А что, разве не так? Вспомни своего Степана! Врал тебе, что каждую субботу играет с друзьями в футбол, а сам трахал свою секретаршу.

– Прекрати, – нахмурилась Ира.

– А Иван? Занял у тебя три тысячи долларов и был таков? А этот… Как его там? Который говорил, что хочет от тебя детей, а сам скрывался в твоей квартире от следователей, потому что двумя месяцами раньше обокрал пивной ларек?

– Мафусаил, – вздохнула Ирочка. – Это был Мафусаил. Он мне до сих пор пишет.

– И как тебя вообще угораздило встречаться с мужчиной с именем Мафусаил?

– Мама! – Из дальней комнаты раздался надтреснутый старческий голос. – Мамочка!

Нина сочувственно посмотрела на Ирочку, захлопнув журнал.

– И так все время, – пожала плечами та. – Не могу ей втолковать, что это она моя мама, а не я ее. Совсем стала слабая. Почти ничего не ест, спит мало.

Евдокия Семеновна потеряла связь с реальностью полтора года назад. Ирина даже запомнила точный день: второе марта. Утром она подошла к постели матери, толкая перед собою сервировочный столик с чашкой дымящегося какао. Евдокия Семеновна улыбнулась сначала шоколадному запаху, потом уже самой Ирине и ясным голосом сказала:

– Спасибо, мамочка.

– Вообще то я твоя дочь, – удивилась Ира.

– Зачем ты меня разыгрываешь? – рассмеялась Евдокия Семеновна, и было в этом смехе что то новое. – Ты моя мамочка, Ириша.

– Сколько же тебе лет? – нахмурилась Ира.

И получила ответ:

– Восемнадцать.

А потом, когда ошарашенная Ира присела на краешек маминой кровати и обняла голову руками, последовали подробности. Все тем же беззаботным голосом. Да, ей восемнадцать лет, и у нее есть жених по имени Петр.

– А ты не даешь мне с ним встречаться, мама. Почему? Он, конечно, не какой нибудь генеральский сын, но хороший, работящий. Я с ним не пропаду. Почему, мама? Почему?

Евдокия Семеновна заглядывала в ее глаза и все спрашивала: «Почему? Ну почему?» А Ира потрясенно молчала.

У нее и раньше наблюдались опасные симптомы. Путала имена, названия, даты. Но чтобы вот так!

– Сосуды, – пожала плечами участковая врачиха. – Этого давно следовало ожидать. Я, конечно, пропишу лекарства, но, боюсь, это необратимо.

– А мне делать то что? Она по ночам кричит. Грозится в окно вылезти, к Петру своему. Напридумывала себе.

– Терпите, – устало посоветовала врач. – Если хотите, буду к вам раз в две недели заезжать. А в окно она все равно не вылезет, силы не те.

Когда Ире было восемнадцать лет, у нее был друг по имени Петр. Они познакомились на студенческой вечеринке. На Ире были белые ажурные колготки и вязаное платье, тоже белое. Она была наряднее всех собравшихся, моложе всех, смешливее всех и, кажется, красивее всех, но, самое главное, она обо всем этом знала. И упивалась этой юностью, женственностью, серебристым своим смехом, и заинтересованными мужскими взглядами, и даже завистливым женским шепотком – все это было ей в новинку и пьянило, как крымское густое вино. В тот вечер за ней ухаживали многие, но больше других ей понравился он, Петр. Он был значительно старше, высокий, широкоплечий, загорелый, с льдинками в серых глазах, потрескавшимися уголками губ и широкими обветренными ладонями. Его родители были геологами.

Весь вечер они проболтали вдвоем, окружив друг друга коконом взаимного внимания, как будто бы они были в комнате совсем одни. А потом Петр навязался ее провожать. Была ранняя весна, теплый сквозняк, врываясь в ноздри, газировал кровь, и она превращалась в пьянящее шампанское, легкомысленными пузырьками танцующее по венам. Ирочка пританцовывала на ходу, а Петр восхищенно смеялся. А во дворе, у подъезда, под фонарем с безнадежно перегоревшей лампочкой, он вдруг посмотрел на нее серьезно, словно впервые увидел, а потом положил тяжелые горячие ладони на Ирочкины плечи, притянул к себе и поцеловал.

Мать, оказывается, из окна это увидела. Непонятно как умудрилась разглядеть их смутные силуэты в сумеречной синеве двора. Может, нарочно следила, с нее станется. Устроила Ире такую выволочку, что адреналиновая обида не померкла даже с годами, и до сих пор, вспоминая об этом, она сдерживала слезы. Так орала, так орала. Орала, что Ира сволочь. Что проститутка. Что скоро она сдохнет от сифилиса или родит орангутанга. А на следующее утро каким то непостижимым образом раздобыла телефон Петра. И все то же самое повторила ему, да еще с таким театральным надрывом. Ирочка рыдала в своей комнате, рыдала от обиды и несправедливости, от того, что срамные оскорбительные слова припечатывают к ней, еще девственной, едва успевшей отдать первый «взрослый» поцелуй мужчине. Петр испугался, конечно. Может быть, решил, что и правда связался с малолетней оторвой. А может быть, просто не захотел иметь дело с девушкой, у которой такая истеричная мать. Напрасно Ира высиживала дома в ожидании его звонка. А своего телефона Петр ей не дал.

Потом были и другие мужчины, с которыми лихо расправлялась ее мать. Непонятно даже, почему Ирочкина личная жизнь была для Евдокии Семеновны до такой степени оскорбительна. Мужчины дочери казались ей недостойными, некрасивыми, нищими, подкаблучниками, лентяями, будущими алкоголиками. Ира сто раз собирала чемодан, чтобы навсегда покинуть пропахшую валокордином квартиру, но всегда что то ее останавливало. То Евдокия Семеновна талантливо разыграет сердечный приступ, то вдруг выяснится, что за мамины массажи нужно выложить как раз такую сумму, которой хватило бы, чтобы квартиру снять. В конце концов она привыкла, встречалась с мужчинами урывками, каждый раз испытывая навязанный комплекс вины.

Но вот его, Петра, почему то матери простить так и не смогла.

– Мама! – Евдокия Семеновна приняла из ее рук пиалу с водой.

Ира поддерживала пиалу за дно. У матери не было сил удерживать в руках предметы.

– Мамочка, мама, посиди со мной!

Ира присела на краешек кровати и устало поинтересовалась:

– Что такое? Сейчас кино начнется, «Ирония судьбы». Ты всегда любила этот фильм.

– Мамочка, мне так страшно, – скривила губы старушка.

– Почему? – удивилась Ира. – Чего ты боишься?

– Страшно умирать, – словно нехотя призналась Евдокия Семеновна. – Не хочу.

– Ну что ты, – Ира погладила ее по седому пуху, которому уступили место некогда роскошные косы матери.

А у самой сердце ухнуло во внутреннюю Марианскую впадину. За последние полтора года она настолько привыкла к сумасшествию матери, что перестала стесняться обсуждать при ней ее же скорую кончину. И про платье похоронное подругам по телефону рассказывала, а мать была все время рядом, рассеянно смотрела глупые дневные ток шоу. И врачихе участковой жаловалась: тяжело то как стало с матерью, пролежни на ногах появились, их надо четыре раза в день специальной мазью обрабатывать. И даже, кажется, обсуждала, как она сделает в комнате матери ремонт, когда все закончится. Устроит там гардеробную, как у героинь американского кино или у наших звезд, которые беззастенчиво хвастаются своими хоромами со страниц журнала «Семь дней». Или – а что теряться? – даже тренажерный зал.

Неужели в посветлевшей к старости, словно застиранной голубизне этих наивных глаз еще ворочаются трезвые мысли? Неужели она понимает?

– С чего же ты взяла, что умрешь? – затаив дыхание, спросила она. – Что за глупости тебе приходят в голову?

Мать посмотрела на нее внимательно и так осмысленно, что Ире еще больше стало не по себе.

– Мамочка, это все любовь, – наконец сказала она. – Люблю его, не могу. Ну почему ты не разрешаешь мне с ним встречаться? Я ведь умру, убьюсь, вот честное же слово, убьюсь. Ну почему, почему, почему?

Ира вздохнула, не то разочарованно, не то облегченно.

– Успокойся. Ты все, как всегда, перепутала. Сейчас начнется кино, а мне надо идти. Ко мне подруга пришла.

Нинель крутилась перед зеркалом, напевая хит Мадонны «Like a Virgin». На ней было синее платье, которое удивительно ей шло, складки и драпировка скрывали ее худобу, которая в ранней юности смотрелась по статуэточному изящной, а с возрастом трансформировалась в неаппетитную сухопарость. Белый воротничок оттенял желтизну ее скуластого злого лица. Ирочка даже не сразу поняла, что это похоронное платье, которое она едва успела закончить.

– Что это ты, что ты делаешь?!

Нинель обернулась, смущенная.

– Ну прости. Мне так захотелось померить. Что тебе, жалко, что ли? Слушай, а может, дашь мне его поносить?

– Шутишь, что ли? Ты вообще соображаешь, что несешь?!

– Ну ладно, ладно, – поникла плечами Нинон. – Просто оно такое красивое, а я… Черт, помнишь, я тебе говорила о сайте знакомств? В общем, я тебя немного обманула. На самом деле я уже разместила там анкету две недели назад.

– И что дальше? – без эмоций спросила Ирочка.

У Нинель вдруг подкосились ноги, и она рухнула на старенький пуф для обуви. Обхватила голову руками и начала раскачиваться, словно умалишенная. А глаза горят. И щеки красные. Ира забеспокоилась, засуетилась, воды принесла, потом виски. Неужели вот так, буднично, можно сойти с ума?

– Не волнуйся, – прохрипела Нинель, залпом осушая бокал. Выпила виски и не поморщилась, как боцман пиратской шхуны. – Я просто разнервничалась. Ирка, я мужчину встретила.

«Все это я слышала уже тысячу раз, – грустно подумала Ирина. – Сейчас она скажет, что мужчина тот похож на Джорджа Клуни и что она жить без него не может».

– Он похож на Клуни, – умоляюще сказала Нинель. – И я не могу без него жить. Нет нет, это не то, что было раньше! – засуетилась она. – Ир, поверь мне! Я знаю, у меня репутация ни к черту, и я так часто тебя обманывала!

Это что то новенькое. Нинель была не из тех, кто признается в собственном вранье. Как барон Мюнхгаузен, она умело возводила многоярусную конструкцию вымыслов, мечтаний и бесхитростной лжи. И ничуть не смущалась, когда ее ловили на несовпадениях.

– Думаешь, я сама не понимала, что ты мне не веришь? Думаешь, я сама относилась к этому всерьез? – нервничала Нинель. – Это была такая игра, понимаешь? Мне нравилось чувствовать себя желанной, нравилось, черт возьми, покупать эти глупые красные синтетические трусы, хвастаться ими тебе, а потом складывать аккуратными стопками в шкаф, потому что хлопчатобумажное белье куда удобнее. Знаешь, сколько у меня трусов этих скопилось?! Семь полок, как у долбаной фетишистки.

– Нин… Может, водички? – всерьез забеспокоилась Ирочка.

– И вот… он, – глядя в пустоту, слабо улыбнулась Нинель. – Я с ним уже две недели переписываюсь. И даже трижды разговаривала по телефону. А завтра мы договорились встретиться. Хочешь, я тебе его фотографию покажу? Он мне прислал!

Не дожидаясь ответа, она схватила с пола сумку и принялась суетливо рыться в забитых разным хламом отделениях. Наконец извлекла захватанную фотографию с примятыми уголками. Нинель всегда отличалась патологической неаккуратностью. Ира приняла снимок из ее рук, взглянула, усмехнулась.

– Правда, он похож на Джорджа Клуни?

Мужчина на фото был похож на хронического язвенника – бледный, с вымученной улыбкой и впалыми щеками. Но чтобы не обидеть подругу, Ирочка подтвердила: да, правда.

Нинель расцвела.

– Понимаешь, у меня предчувствие. Вчера мы четыре часа подряд проговорили по телефону. Я ему рассказала все все. Он даже знает, какая у меня группа крови.

– Может быть, он похититель органов для трансплантации? – мрачно предположила Ирина.

– Тьфу на тебя, – обиделась Нинель. – Он – мужчина всей моей жизни. И завтра мы идем в ресторан. И я так волнуюсь, как девчонка. И с одной стороны, мне это нравится, с другой – нет. Я дура, да? – помолчав, спросила она.

– Похоже на то, – безжалостно подтвердила Ирочка, прекрасно зная, что Нина не обидится. – Ну а от меня то ты что хочешь?

– Ир… – сконфузилась она, – платье то… Ну ты сама подумай, зачем ей такое платье? – Ее руки нервно комкали подол. – Она такого и не носила никогда. А мне так идет. Бог даст, она и поживет еще. Нехорошо так, в самом деле, при живом человеке похоронное платье шить.

– Бери, – поникла плечами Ирочка. – Что с тобой сделаешь. Я другое сошью. Все равно вечерами дома.

Нинель притянула ее к себе, уткнулась раскрасневшимся лицом в ее плечо, замерла, как пригревшаяся на камне змея. Ирочка была полная, теплая, как плодородная земля, а Нина – сухая, твердая, с ранними морщинками.

– Ир… А может, того… Споем?

– Ну давай споем, – без энтузиазма согласилась Ирина.

Они вернулись в гостиную, уселись рядом на диван и тихо, с чувством, затянули:

– Не слышны в саду у даже шорохи…

«Все здесь замерло до утра а!» – тихонько подхватила в своей комнате Евдокия Семеновна.

Старческий голос хрипловато дребезжал, норовил ухнуть вниз, безбожно путая ноты, но Евдокия этого не замечала. Сама она слышала хрустальные переливы юных голосовых связок, которые не поливали водкой в минуты печали, не обкуривали «Казбеком», не опаивали горячим чаем, не надрывали в ежедневных разговорах, спорах, истериках – юный серебряный голос во всей его мочи. Пела она сквозь улыбку, смакуя каждое слово. Ей было восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать лет, и каждый день она наряжалась в белые платья, танцевала, играла фортепьянные этюды восхищенным гостям и тайком от матери подрисовывала брови и чернила родинку над губой. Каждое утро она подскакивала с кровати навстречу солнечным зайчикам, шелковым туфлям, ванильным духам, пыльному асфальту, разбрасывающим пух тополям, вишневому компоту, побренькивающим трамваям, рыночной сутолоке, гитарным романсам, томику Цветаевой, пористому хлебу, звонкой болтовне, юбке солнце клеш. Она была влюблена, молода и счастлива.

Иногда сквозь эту золотую негу прорывались другие непрошеные образы: резкий запах лекарств, жухлые обои в незнакомой неуютной комнате, вонючий козий платок, бессильная морщинистая рука с пожелтевшими твердыми ногтями. В ее голову врывались чужие воспоминания. Вот она стоит на пороге роддома с перевязанным красной лентой тоненько попискивающим кульком. Кто прячется в одеялах, кто? У нее, Евдокии, нет детей, она слишком молода. Почему все говорят, что ей повезло, родить в сорок лет?

Вот она плачет, уронив голову на кухонный стол, а чужой мужчина, небритый, болезненно бледный, с ранними залысинами, что то ей говорит, резко и зло. Евдокия понятия не имела, кто этот мужчина и почему он так с ней обращается, зато она знала точно, что у него есть другая женщина и он хочет уйти. Даже имя этой женщины почему то знала – Зинка.

Вот она, намотав на руку старый ремень, носится по квартире за чужой вертлявой девчонкой. Опять принесла двойку. Опять опрокинула кастрюлю и пролила суп. Евдокия на трех работах пашет, чтобы эту маленькую мразь содержать. А та ее ни в грош не ставит, эгоистка проклятая. Откуда эти мысли, откуда?

Вот она, плотно сжав губы, с ненавистью смотрит на молодую девушку. Некрасивую, нескладную, зато молодую, белокожую, с естественным ярким румянцем. Девушка говорит: «Мама, ну что тебе, сложно, что ли? Я тебе билеты в Ленком взяла. Не пропадать билетам же!» А Евдокия, презрительно скривив губы, отвечает: «Я буду спектакль смотреть, а моя дочь мужика приведет? Проститутка малолетняя. Я всю жизнь на тебя положила, а у тебя никаких мыслей, кроме мужиков поганых!» – «Но мне восемнадцать», – растерянно отвечает дочь.

Эта сцена почему то представлялась ей много раз. Причем белокожая румяная девица становилась все старше и тусклее, время вытягивало ее лицо, выдергивало и белило волосы, сушило и обесцвечивало глаза. А разговор был все тем же. А когда ненавистная девица, нарумянившись, собиралась уходить, Евдокия зачем то хваталась за сердце, оседала вниз по стене и слабеющим голосом шептала: «Не надо „Скорую“… Отпусти меня, пожалуйста». И краем глаза наблюдала, как суетится дочь, и почему то это было приятно.

Иногда Евдокия думала, а вдруг все это правда? Вдруг юбки солнце клеш, шелковых туфель и фортепьянных романсов давно нет, а желтая морщинистая плоть и бесцветная некрасиво располневшая женщина, каждое утро впихивающая в ее рот пригоршню разноцветных таблеток, есть? Но тут же сама себя одергивала.

Нет, нет, ничего этого не было, никогда.

Все впереди.

И снова Анюта сидела в прокуренном баре, в котором ей совсем не нравилось, и снова пила разноцветный коктейль, который казался ей чересчур сладким и крепким, и снова ждала мужчину, с которым у нее, скорее всего, ничего не получится.

Ее второе свидание, организованное брачным агентством. На этот раз она должна встретиться с бизнесменом сибирского происхождения по имени Николай. Судя по трем фотографиям, которые ей показали в агентстве, он был классическим сибиряком – косая сажень в плечах, богатырский рост, здоровый яркий румянец, открытая улыбка на простом русском лице. В общем, совсем не ее тип мужчины. С детства Анюте нравились актеры, которые играли не румяных красноармейцев, а белогвардейских подлецов. Субтильные, невысокие, бледные, с благородным высоким лбом и, возможно, чуть удлиненным аристократичным носом, тонкими усиками над жесткой губой, изящными музыкальными пальцами. И чтобы никакой пошлой показухи – мощных перекачанных бицепсов, бычьей шеи. Казалось бы, откуда в ней это эстетство? Ее Вася был именно таким. Он был сильным, но почему то казался беззащитным. Он мог в любой драке победить, но выглядел при этом так, словно его можно перешибить дамским мизинчиком.

Сибиряк между тем опаздывал уже больше чем на четверть часа. «А может быть, он увидел меня издалека и передумал подходить? – вдруг мелькнуло у нее в голове. – Все же на тех фотографиях я выгляжу моложе, интереснее…»

Она пошарила взглядом по залу, но никого, похожего на Николая, не обнаружила. Несмотря на прайм тайм – пятница, восемь часов вечера, – в баре было немноголюдно. Две девушки в одинаковых ажурных чулках, с макияжем Эльвиры – повелительницы тьмы и характерными замашками кокоток из Моршанска – уныло курили за угловым столиком. Единственный посетитель мужского пола, устроившийся за стойкой, видимо, в их круг интересов не входил. Был он немолод, вид имел изрядно помятый и вообще мало походил на человека, которого может заинтересовать продажная любовь. Что то в его облике показалось ей знакомым, но она никак не могла сообразить, что именно. Бледное, с нездоровым желтоватым оттенком, лицо, видимо, мало бывает на свежем воздухе, мало спит, а пьет не первый день. Растрепанные русые волосы красиво тронуты сединой. В длинных пальцах он нервно крутит сигарету, мнет, но не закуривает. Лоб нахмурен, как будто бы он о чем то напряженно думает, о чем то не очень приятном.

Внезапно мужчина резко повернулся и уставился прямо на Анюту. Она смутилась. Кончено, он заметил, как она на него таращилась, и ему стало неприятно. Она стала смущенно разглядывать подтаявший айсберг молотого льда, плавающий в ее коктейльном бокале. И опомнилась, только когда он к ней подошел и без разрешения уселся на пустующий стул, предназначенный для сибирского Николая.

– Вам автограф? – вместо приветствия устало поинтересовался он. – Если да, то давно надо было попросить. А не гипнотизировать меня как удав кролика.

– Простите? – окончательно смутилась она. – Не обижайтесь, я рассматривала вас от скуки. Больше не буду смотреть, честное слово. Если хотите, вообще могу сесть к вам спиной.

Он рассматривал ее с любопытной улыбкой.

– Вы что, работаете здесь?

– Нет, что вы, – рассмеялась Анюта, а когда до нее дошел смысл этого вопроса, цветом лица сравнялась с клубничной «Маргаритой» в ее бокале. – То есть вы приняли меня за одну из этих? – Она неуверенно кивнула в сторону размалеванных девиц, которые теперь косились на их столик с досадой и завистью. Еще бы, единственный клиент уплыл к какой то непонятной тетке неопределенного возраста и немодного пятидесятого размера.

– Кто вас знает, – пожал плечами странный мужчина. – Здесь и не такое встречается. Извините, если обидел. Значит, вы здесь отдыхаете? Что то вы не похожи на человека, который любит шляться по барам.

– Я одного человека просто жду. Он опаздывает, а может быть, и не придет уже.

– Неужели вам назначили свидание в этом заведении? – прищурился он. – Если так, то можете сразу уходить. Либо он вас стесняется, либо недооценивает, либо у него просто нет вкуса к жизни.

– Почему это? – опешила она.

– Да потому что это самый завалящий бар во всей Москве, даром что находится в центре! – громко рассмеялся он. – Я все жду, когда же они эту лавочку прикроют. Посетителей то нет почти. Непонятно, за счет чего выживают.

Закусив губу, Анюта нервно потыкала соломинкой в кашеобразные остатки коктейля.

– Если этот бар так уж ужасен, почему вы сами то здесь сидите?

– Ну надо же, обидчивая какая, слова ей не скажи, – почему то развеселился он. – Я живу в доме напротив. И потом, здесь нет людей, а внимание мне надоело. Надеюсь, не надо объяснять почему?

Анюта, прищурившись, посмотрела на него внимательнее: определенно, совершенно точно они где то встречались! Хотя… Помнится, он говорил об автографе, значит, наверное… Ох, да что же это с ней… Это же…

– Вы – Игорь Темный! – с восторгом выдохнула она.

– Дошло наконец, – снисходительно усмехнулась звезда советского кино, отсалютовав ей коньячным бокалом. – Я уже решил, что у вас никогда не было телевизора.

– Простите, – промямлила она, перед тем как озвучить самую глупую фразу в мире. – Но вы… Между нами, вы не так уж на себя похожи.

– Да что вы говорите? – подмигнул он. – Как вы это тонко заметили. Я и сам всегда был с собой не в ладах.

– Извините меня, – Нюта нервно усмехнулась. – Я никогда не могла бы подумать, что вот так запросто… Вы ведь дадите мне автограф? Для дочери. Хотя моей дочери шестнадцать, она может вас и не знать…

– Как потрясающе емко вы меня опустили, – он, похоже, совсем не обиделся. – Кстати, вас зовут…

– Анюта, – подсказала она, – то есть Анна. Анна Сергеевна.

– Анюта мне нравится больше. Что то не спешит ваш кавалер, как я погляжу. Может быть, заказать вам еще одну «Маргариту»?

Анюте совсем не хотелось еще один коктейль, она и от первого чувствовала нарастающую томную слабость. Но отказаться почему то не решилась, кивнула как завороженная. Ей никто не поверит. Томка не поверит, даже Полина не поверит наверняка. Она и Игорь Темный в пустом баре, за одним столом. Интересно, почему он вообще продолжает с ней разговаривать? Неужели у него не нашлось компании получше, чем она, неуверенная в себе, зажатая, немолодая, полная?

В тот вечер Анюта расстаралась, красиво уложила волосы, надела новое темно синее платье, а под него – утягивающее белье, стянула из Полиного шкафа дорогую кашемировую пашмину цвета рассветного моря, серо зеленую, так подходящую к ее глазам. Она выглядел как никогда хорошо, но все же ей было далеко до подтянутых длинноногих девчонок с жадными голодными глазами и мелодичным смехом, опьяняюще юных, пахнущих медом и мускусом, не осознающих еще конечность жизни и потому готовых на все. Далеко, как до Луны. Но все же он выбрал ее.

Когда то Игорь Темный был секс символом советского кино. Он снялся в нескольких сотнях картин, крутил романы с самыми красивыми актрисами страны, а в конце девяностых вдруг куда то пропал. Продал квартиру, сменил номера телефонов, отказал всем режиссерам, которые предлагали ему чуть ли не миллионные контракты, постепенно порвал отношения с друзьями, перестал выходить в свет. Какое то время о нем еще по инерции упоминали в прессе. Потом забыли. Только изредка какая нибудь газетенка типа «Городских скандалов» делилась то одной страшной тайной его жизни, то другой. То писали, что в уличной драке ему до неузнаваемости обезобразили лицо, то – что он тихо скончался от СПИДа в провинциальном хосписе, где находился пять лет под чужой фамилией. Обычный бред «желтых газет», но многие верили.

И вот он сидит перед ней – живой, здоровый, даже относительно молодой, хотя ему никак не может быть меньше пятидесяти. Она умудрилась его не узнать только потому, что в его образе больше не было того лоска, которым он и был знаменит. Раньше Игорь Темный был похож на холеного голливудского мачо сороковых, теперь скорее напоминал измученного бытовыми проблемами спившегося интеллигента. Нездоровый цвет лица, давно отросшая стрижка, под ногтями траурные полоски грязи, на свитере – катышки и прожженная сигаретой дырка. Заштопать бы. А катышки можно срезать бритвой, она так всегда делала. Интересно, он женат? Вряд ли, жена уж точно догадалась бы, как поступить с этими неряшливыми катышками.

Знакомое чувство острой жалости слабой бабочкой шевельнулось под сердцем. А он красивый, очень. Только непромытый, что ли. Что же с ним все таки тогда произошло, почему он исчез? Трудно, наверное, когда ты суперзвезда и тебя обожает вся страна, а потом случается что то такое, из за чего ты перестаешь быть интересным и нужным. Она поймала на себе его задумчивый взгляд, и вдруг ей показалось, что он читает ее мысли и все понимает.

Анюте принесли коктейль, ему – двойную порцию виски.

– Знаете, Игорь, а я… Я никогда не видела мужчину, с которым собиралась сегодня встретиться здесь.

Его брови изумленно поползли вверх, пока не скрылись под длинной челкой.

– Я обратилась в брачное агентство. Подруга посоветовала. И вот это второе мое свидание.

– И вы решили мне об этом спонтанно рассказать? – усмехнулся он. – Надо же, в наше время еще есть брачные агентства. Я думал, их давно вытеснили интернет знакомства.

– Я не знаток Интернета. Всю жизнь не до этого было, так и не освоилась с компьютером. Игорь, а можно задать нескромный вопрос?

– Валяйте, – от выпитого он веселел на глазах.

– Почему вы тогда исчезли? О вас столько сплетничали, глупости какие то писали. Куда вы делись?

– Не слишком ли интимный вопрос для первого раза, – он придвинулся ближе, и вдруг Анюта заметила, какие у него глаза.

И сразу поняла, почему все эти блистательные актрисы штабелями укладывались к его мускулистым ногам. За такие глаза можно и душу отдать. Зеленовато карие, а за ними глубина, которая начинается обманчиво приветливыми солнечными бликами на игривых волнах, а заканчивается черным омутом с чертями и бестиями.

– Ты смущаешься как девочка, – тихо сказал он и, протянув через стол руку, потрепал ее по щеке.

В этом снисходительном жесте было не больше нежности, чем в музыке хэви металл, но Нютино сердце отчего то забилось быстрее.

Ах да, и у него оказалась шершавая ладонь, ладонь настоящего мужчины – сухая, уверенная, не боящаяся работы.

И в тот момент, когда две клубничных «Маргариты», посовещавшись у нее внутри, решили сказать ему что очень очень важное, появился сибиряк Николай, о котором она уже и думать забыла. Он оказался таким же, каким она его себе и представляла, – грубоватым, сильным, веселым.

– Извини, моя хорошая, – он решил, что знакомство через брачное агентство дает ему повод быть с ней на «ты». – У меня не было твоего телефона. Пытался выяснить в агентстве, но Янка заартачилась. Правила у нее, видите ли. А я, может быть, в пробке стою.

«Почему же не бросил машину, в метро пробок нет», – равнодушно подумала Нюта, ведь сразу же было ясно, что Николай этот нужен ей как пингвину Галапагосские острова.

– Приятно познакомиться, – сухо сказала она. – А это…

– Мне пора, – перебил ее Игорь, поднимаясь. – Не люблю знакомиться с новыми людьми.

– Ну ладно… – Анюта растерялась и посмотрела на него почти умоляюще.

Ну сделай же, сделай же хоть что нибудь, попроси телефон, протяни визитку или просто хоть как нибудь дай понять, что тебе хотелось бы встретиться еще раз. Или черт с тобой, перед такими мужчинами, как ты, не стыдно унижаться, хотя бы дай понять, что тебе не будет противно увидеться еще раз. И Анюта сама тебя найдет, отдастся всем операторам МТС, «Билайна» и «Мегафона», чтобы выяснить твой телефонный номер, обойдет все квартиры в доме напротив бара, прикинувшись сотрудницей службы борьбы с грызунами, и из за какой нибудь двери на нее удивленно взглянешь ты, заспанный, в своем идиотском старом свитере. Хоть что нибудь, только просто так не уходи.

Николай смотрел на нее непонимающе, его протянутая рука повисла в воздухе.

– Было приятно познакомиться, – сказал Игорь.

И ушел.

Вышел из бара, даже не обернувшись.

– Кто это был? – удивленно спросил Николай, принимая из рук официанта меню. – Он к тебе приставал, что ли? Моя девушка пользуется спросом?

И Нюте пришлось улыбнуться, ведь он ни в чем не был виноват, этот веселый здоровяк, ему просто хотелось встретить женщину, которая будет лепить ему пельмени и гладить его по голове, как будто бы он все еще маленький.

– Да так, не обращай внимания. Могу рекомендовать клубничную «Маргариту», – сказала Нюта просто для того, чтобы хоть что нибудь сказать. Чтобы, сосредоточившись на любых, неважно каких, словах, удержаться от постыдного проявления сантиментов. Еще не хватало расплакаться. Тогда Николай позвонит в агентство и пожалуется, что ему подсунули истеричку. И Анютины фотографии с анкетой вместе будут порваны в клочья и брошены на дно клетки с попугаем, которая стоит на подоконнике кабинета директрисы агентства Яны. От попугая несет хлевом и кариесом. И он умеет четко выговаривать слово «жопа» – веско, емко, хорошо поставленным баском.

Хотя, может быть, оно будет и к лучшему. Нюта в любом случае не собирается больше встречаться ни с кем из Яниных протеже. Не для нее это, совсем не для нее.

– Что же я, девчонка? – басовито хохотнул Николай и заказал пол литровую кружку темного пива и чесночные гренки в придачу.

Минуты ползли, как улитки, которых обкололи снотворным. Причавкивая гренками, Николай нудно рассказывал о полиграфическом бизнесе, в который его, химика по образованию, привели случайные обстоятельства, и в итоге он заработал на нем миллионы. Ну, может быть, насчет миллионов он слегка преувеличивает. Но то, что у него есть трехкомнатная квартира в Сокольниках, хороший автомобиль, дача на Кипре и возможность еженедельно играть в казино, – факт. Прекрасную Анюту ведь не смущает, что он игрок? После ее принужденного «нет» последовал еще один пространный рассказ о том, как в девяносто восьмом году он впервые попал в Лас Вегас и, потратив пятнадцать долларов, выиграл пятьдесят пять, что произвело на него неизгладимое впечатление. «Если тебе везет, деньги падают с неба, правда! – Его испачканный маслом палец указывал в дощатый потолок бара. – Казино – это магия, искусство, модель самой жизни!»

Об Анюте он так ничего и не спросил, но в какой то момент вдруг сказал, что она ему подходит. Так и выразился:

– Ты мне подходишь, прекрасная Анюта. Скольких баб мне Янка пыталась подсунуть, не пересчитать. Бабы то, понятное дело, вешаются, я мужик видный и при деньгах. Но все были какими то мелочными. А в тебе чувствуется глубина. И у тебя такие грустные глаза. Но это мне даже нравится.

Анюта поняла, что она должна, немедленно должна остановить эту словесную диарею, иначе что то взорвется внутри ее, что то переклинит, и из тихо улыбающейся женщины в бархатном платье она превратится в пылающую гневом амазонку, которая схватит со стола пустую пивную кружку и наденет ему на голову. И под толстым стеклом будут глупо хлопать его ресницы.

– У меня грустные глаза, потому что… Потому что у меня зуб болит, – Анюта схватила сумочку со стула. – Я должна была раньше сказать, извини. Думала, ничего страшного. Но он так разболелся, что я больше не могу терпеть! Было приятно познакомиться!

– Постой! – Николай вскочил, едва не опрокинув массивный стул. – Отвезти тебя к стоматологу?

– Не стоит, – почти весело крикнула Нюта от двери. – Я сама его вырву, плоскогубцами! Всегда так делала, с самого детства!

И, оставив Николая стоять посреди бара с удивленно распахнутым ртом, довольная собственной находчивостью, Анюта выбежала в ночь.

– А я ведь предупреждал, что в этом баре невозможно начать конструктивные отношения. Слишком уж гиблое место.

Он сидел на парапете, курил и говорил куда то в сторону, словно обращался не к пробегавшей мимо Анюте, а к кому то невидимому. Она остановилась как вкопанная.

– Вы? То есть ты? А я думала, что ты ушел… – Анюта подумала, что, наверное, неприлично выражать радость так открыто, но ничего поделать с собою не могла.

– Я уже собирался уходить, – хмыкнул Игорь. – По моим прогнозам, это провальное свидание должно было закончиться давно. Но ты оказалась вежливой и сидела с этим медведем почти целый час. Он тебе совсем не подходит, совсем.

– Знаю, – Анюта присела на парапет рядом с ним. – Дашь сигарету?

– Ты не похожа на курильщицу. И мне не нравятся курящие женщины.

Анюта рассматривала его профиль. Как же это все странно. Если она его заинтересовала как женщина, как возможная любовница, с которой он хочет разделить пусть даже и не целую ночь, а всего лишь четверть часа на заднем сиденье автомобиля, тогда почему он не пытается ее соблазнять в классическом понимании этого слова? Почему он даже на нее не смотрит? Почему в баре он не дал понять, что она ему интересна? Если бы он хоть намекнул, хоть половинкой слова обмолвился, она вообще не стала бы тратить целый час своей жизни на Николая с его дурацкими казино. А если… Если она ему не нравится совсем? То какого черта он ее ждал?!

– Игорь, я… Я рада, что ты меня дождался, – выдавила она. Для кого то это, может быть, было бы обычным поворотом сюжета, тривиальной фразой, переключателем зеленого света, который весело мигнет словом «Свободна!» в ее глазах. Но никогда за все тридцать шесть лет своей жизни Анюта не проявляла инициативу в отношениях с мужчиной. У ее личной жизни был другой режиссер, она всего лишь старательно разыгрывала роль, которую с каждым годом все менее талантливо и четко прописывал для нее Василий.

– Знаю, – хмыкнул он, щелчком пальца отбрасывая в лужу обугленный сигаретный фильтр.

И спросил: «Пойдем?»

Анюта даже не поинтересовалась куда.

Просто встала и пошла рядом.

А через три миллиона лет (хотя по московскому времени прошло не более нескольких часов) ее лихорадило и рвало на части на кухне Полины Переведенцевой. Она на месте не могла усидеть – выросшие за спиной крылья сталкивали ее со стула в стиле ампир. Анюта нервно мерила шагами пространство, размахивала руками и, казалось, была готова, выпорхнув в окно, полететь над московскими крышами в какие то ей одной открытые миры. И каждая ее фраза начиналась священным ОН.

ОН такой красивый, что хочется плакать, как будто бы смотришь на произведение искусства и вдруг понимаешь законы мировой гармонии – сформулировать не можешь, но понимаешь, понимаешь, черт возьми! ОН столько пережил, и все его феерические взлеты и черные провалы можно разгадать по глазам. О, что у НЕГО за глазами такая глубина, за ними космос. И ОН умеет смеяться глазами. Одними глазами, представляешь?! У НЕГО кожа мягкая, как у девушки. Безволосая грудь. А на животе шрам – аппендицит вырезали в сельской больнице Читинской области, где ОН, тогда еще молоденький и никому не известный, угодил под нож похмельного практиканта. И ОН не закрывает глаза, когда целуется. Да да, она подсматривала. У НЕГО такой бардак в квартире – в этом месте Анюта не выдержала и рассмеялась от умиления – такой бардак, как будто бы там живет десяток молодых инженеров. Почему именно молодых инженеров? Да у ее лучшей подруги Томочки когда то давным давно был роман с молодым инженером, и у него вместо пепельниц были дурно воняющие банки из под сардин в томатном соусе, а носки он стирал в той же ванне, где и мылся, и еще однажды в его кухонном шкафчике завелись опарыши. Наверное, все молодые инженеры такие. А еще…

Между тем Полина терпеливо слушала весь этот восторженный бред, и у нее каменело лицо.

… А еще ЕГО бросила жена, восемь лет назад, и с тех пор ОН одинок. Жена была феерической красавицей, чем то походила на Орнеллу Мути, тоже мечтала стать актрисой, но не хватало таланта. И вот восемь лет назад на нее положил глаз какой то полуолигарх, и она ушла. Ушла от НЕГО, представляешь? Какая феерическая дура. Ни на какие деньги, ни на весь золотой запас Саудовской Аравии, ни на реинкарнацию в тело самой успешной топ модели в мире, ни на что нельзя обменять ЕГО взгляд. А эта дура обменяла на внедорожник «Тойоту» и дачу в Греции. Все равно что продать подлинник Ван Гога за дизайнерские сапоги. Почему именно Ван Гога? Был когда то у Анюты альбом с репродукциями, и особенное впечатление…

– Хватит, – не выдержала Полина, – замолчи. Ты что, шутишь?

Анюта непонимающе на нее уставилась.

– Или у тебя играют посткоитальные эндорфины? Очнись!

– А что случилось? – растерялась Нюта. – Ты его знаешь?

– Кто ж его не знает, – хмыкнула Поля. – Это же самый известный в театральной среде алкоголик. С ним уже давно никто не связывается. Сначала из Ленкома погнали, потом перестали брать в независимые труппы, потом и кинорежиссеры стали бояться связываться. У этого Игоря самая дурная репутация в мире.

– Но… Он почти не пил, – ее невидимые крылья сложились сами собою. Ей вдруг вспомнился двойной коньяк, который Игорь со знанием дела смаковал в баре, и та бутылка виски, которую они открыли, когда пришли к нему домой. Он сказал, что эта бутылка стоит в его баре уже двенадцать лет и предназначена для особого случая. Что ж… Во всяком случае, пьяным он не был, это точно. Уж она, Анюта, собаку на этом съела, многолетняя дрессировка мужа алкоголика закалила ее подозрительность.

– Срывал съемки, мог вообще на неделю пропасть. Два раза лежал в больнице, пытался кодироваться гипнозом. Но все время срывался. Зачем тебе нужен такой мужик? Разве ради этого мы старались, об этом мечтали?

Анюта потупилась.

– Знаешь, зато я впервые в жизни… То есть впервые после Васеньки, почувствовала. Брачное агентство – это, конечно, хорошо, но… Они ведь были совсем чужими, те мужчины, с которыми я встретилась. Хорошими, умными, достойными, и я им понравилась. Мы могли бы встретиться еще раз, потом еще раз. Но они все равно никогда бы не перестали быть для меня чужими. А ОН…

– Нюта, какая же ты глупая, – Полина мягко притянула ее к себе и погладила по голове, как маленькую девочку. – У тебя просто совсем, совсем нет опыта, тебя так просто обмануть.

Мысли путались в Полиной голове, она не понимала природу этой мешанины – то ли снисходительная жалость, то ли легкая зависть? Когда она сама, Поля Переведенцева, была такой чистой, наивной, готовой верить, готовой вот с такой искренней святостью, с подступившим к горлу ржавым металлом, который вот вот непроизвольным рыданием вырвется из жалобно округленных губ, рассказывать о выступающих косточках возле больших пальцев его ног. Косточки с годами наросли, протирают ботинки, ему неудобно, трудно обувь купить, трудно с нею прижиться. И вот он, знаменитейший актер, по три года ходит в одних и тех же башмаках и чуть ли не плачет, когда приходит пора отнести их на помойку, забавный, бедный.

Даже в Поле подростке всегда чувствовалась нотка прагматизма, даже тогда она уже знала, чего примерно хочет от жизни, и смутно догадывалась, как это можно получить – видела разгадку в глазах мужчин, с любопытством рассматривавших ее крепкие ноги и едва созревшую грудь. Даже в ее отношениях с Робертом – особенно с Робертом – она всегда чувствовала привкус горечи. Она не то чтобы не распознавала обман – нет, скорее она позволяла себя обманывать. Все видела, понимала, от этого страдала еще больше. Конечно, тоже зря надеялась, дура наивная. Мечтала о чем то, в глубине души понимая, что ничего не получится.

И вот теперь, глядя на Анюту, на ее светлое лицо, она думала: а каково это, быть такой? Каково это – положить всю себя, нет, не только самолюбие, гордость и готовность прощать, а всю себя до последней капельки на чей нибудь алтарь? И не в глупые пятнадцать лет, а в зрелом возрасте. Обычно даже те женщины, которые годами живут с алкоголиками, даже те, которых с криком «Сдохни, стерва!» таскают за волосы по подъезду, даже те, кто выбрал своим счастьем обслуживание какого нибудь доморощенного гения, – все они осознают свою жертвенность и в какой то степени упиваются ею. Анюта же не понимала всей сомнительности своего положения, она просто искренне купалась в счастье, которое так неожиданно и, как ей самой казалось, незаслуженно свалилось на голову. Она считает – она! искренне! считает! – что не заслужила внимания этого наглого спившегося лирика. И как с ней спорить, как ее убедить?

– Нют, его печень наверняка похожа на трухлявый пень, – покачала головой Полина. – Такие вещи даром не проходят. Он же скоро станет инвалидом, с ним никто не хочет связываться.

– Не может этого быть, – твердо ответила Нюта. – Он сам сказал, что поклонницы до сих пор его достают. Ему приходится прятаться, он редко бывает на улице. Помнишь, газеты писали о его внезапном исчезновении? Помнишь? Так вот, я все выяснила, – в ее голосе чувствовалось торжество. – Ему просто все надоело, и он решил уйти в подполье. Понимаешь, в его жизни все уже было. Наверное, трудно жить, когда было все, да? В какой то момент ты не выдерживаешь, и тогда тебе хочется чего нибудь самого простого. Порыбачить где нибудь на заливе Волги в районе Ярославля. В лес за грибами сходить. Полежать в стоге сена и посмотреть на звезды. Выпить залпом литр молока, теплого, прямо из под коровы! Просто пройтись по какой нибудь разбитой дороге, просто так. В никуда, бесцельно. Знаешь, где мы познакомились? В затрапезном дешевом баре, куда ему приходится ходить, потому что во всех других местах его сразу начнут одолевать любопытные.

– Какая ты доверчивая! – простонала Полина. – Нет, я так не могу, мне надо срочно выпить.

Она метнулась к кухонному шкафчику, плеснула виски в хрустальный стакан, положила лед, сделала жадный глоток. Вообще то виски так не пьют. Роберт бы поморщился и сказал, что у нее плебейские манеры. Надо отпить крошечный глоточек, погреть его на языке, ощутить терпкость, распускающуюся, как цветок, потом крошечный согревающий шарик заскользит вниз по пищеводу, а его тепло проникнет в самое сердце.

Плевать. На Роберта, на его эстетские замашки.

– Ну как ты не понимаешь, что на самом деле нигде он не рыбачил и никакого молока из под коров не пил, – она почти кричала, но жаркие эти слова превращались в звонкие льдинки только от одного спокойного взгляда Анюты. – Он исчез, потому что у него в очередной раз была белая горячка! Его жена вызвала психиатрическую перевозку, а когда его увезли, собрала вещи и ушла. Не выдержала, понимаешь, терпению тоже есть предел! А в затрапезном баре вы познакомились, потому что он жестоко экономит! Какие то деньги у него остались, ведь он столько лет был на плаву, считался одним из самых высокооплачиваемых актеров. Но источника доходов больше нет, вот и нажирается где попало.

Анюта молча уставилась в стол. Полина и перед ней поставила наполненный виски стакан, но пить почему то не хотелось. В голове и так шумели сладкие волны клубничной «Маргариты». Она хороший человек, Полина Переведенцева. Искренне желает ей, Анюте, добра. Только вот ее «добро» не имеет ничего общего с Нютиными представлениями о счастье. Не понимает она, не может понять, что счастье – это не wish list, возле каждого пункта которого проставлена удовлетворенная галочка. Счастье то – это что то совсем простое. И она считала его потерянным, но сегодня вдруг удивленно выгребла из под дивана Игоря Темного, оно валялось там в пыли, среди бумажных стаканчиков с недоеденной китайской лапшой, докуренных сигарет, старых газет. Да, напоследок она прибралась в его квартире. Он так удивленно на нее смотрел, когда, едва одевшись и поправив волосы ладонью, Нюта схватилась за веник и за двадцать минут с бодрым энтузиазмом привела его комнату в божеский вид. Едва подумав об этом, она рассеянно улыбнулась.

И улыбка эта подействовала на Полину Переведенцеву как отрезвляющая пощечина. Она вдруг все поняла – все то, что у Нюты не получилось донести словами.

– Ладно, – слабо улыбнулась она. – В конце концов, это твоя жизнь. Ну и потом, что я тут распинаюсь, вы провели вместе два часа, и все? Так я поняла?

Анюта кивнула и мечтательно закусила губу.

– Самой странно. Я как будто бы знаю его миллион лет. Конечно, играет роль знакомое лицо. Все таки он всегда мне нравился, он такой талантливый.

– Может быть, это было просто приключение. Он попросил твой телефон?

– Конечно!

– Уроды вроде него обычно спускают телефонные номера поклонниц в унитаз. А свой телефон дал?

– Нет, – нахмурилась Анюта.

Полина рассмеялась. Не зло, не торжествующе. В тот момент она с удивлением осознала, что испытывает к этой, по сути, незнакомой женщине необъяснимую сестринскую нежность.

Анюта обманула.

Она и сама не смогла бы объяснить зачем. Смешно, право. Как будто бы четырнадцатилетняя егоза с разбушевавшимися гормонами, которая врет матери, что пошла в библиотеку, а сама целуется за гаражами с самым хулиганистым парнем двора.

На самом деле Игорь Темный не просто выдал ей список своих телефонов, он назначил ей встречу. И даже – это выглядело как нечто само собой разумеющееся – оставил ключ от своей квартиры. Между ними было оговорено, что Нюта заедет к нему в среду днем, приберется, вымоет окна и приготовит ужин. Насчет окон это она настояла – стекла были такими пыльными, что едва пропускали дневной свет. Игорь долго артачился, сидел надутый, обещал вызвать какую то бабу Нюру, которая может сделать это за сто долларов, тут же вспоминал, что свободных ста долларов у него нет. В итоге, насупившись, согласился. И пообещал появиться вечером, прихватив с собою бутылочку темного бургундского вина.

Нюта летала, порхала по его захламленной квартире, ей словно снова было семнадцать лет. У нее больше не было ни лишних килограммов, ни язвенной болезни желудка, ни начинающегося варикоза, ни пониженного давления. Девчонка, беспечная девчонка, которой вымыть полы в стометровой квартире – не работа, а так. Раздевшись до нижнего белья и повязав волосы старой косынкой, напевая идиотскую песенку Лолиты, притоптывая голой пяткой, она мыла, чистила, драила. Почувствовала слабость только ближе к вечеру, когда квартира блестела чистотой, когда в ней пахло не потными носками и пепельницей, а лавандой, мылом и свежим снежным ветром. Заниматься собою уже не было сил. Анюта приняла душ, вымыла волосы и буквально заставила себя припудриться, подрумянить щеки и принарядиться в красное приталенное платье и туфли на каблуках. Ноги гудели, как церковные колокола в праздник Пасхи.

Игорь опоздал на полтора часа. От него пахло вином, видимо, обещанная бутылка бургундского перекочевала в его желудок, пока он добирался до дома. Он был бледен и едва сумел сфокусировать на ней взгляд.

– Что случилось? – Анюта втянула его в прихожую и, пока на лестничной площадке не начали собираться любопытные соседи, захлопнула дверь.

– Какая ты красивая… – Он икнул и, зацепившись ногой за ногу, пошатнулся и едва не свалился на пол.

– Господи, да ты совсем пьяный! – прошептала Анюта. – Неужели ты и правда…

Не снимая ботинок, он прошел в гостиную – на свежевымытом паркете оставались грязные следы. Рухнул на диван, закрыл лицо руками. Анюта робко последовала за ним, присела рядом, погладила его по плечу.

– Прости меня, – выдавил он. – Я просто испугался.

– Вроде бы ты еще не видел меня ненакрашенной, – неумело сострила она.

А он отнял руки от лица и посмотрел на нее так, что Нюта озадаченно притихла. Он плакал. Она никогда раньше не видела плачущих мужчин.

Плакал он красиво, циничная Полина сказала бы, что годы лицедейства даром не прошли. Его лицо оставалось спокойным, твердые губы были плотно сжаты, он рассеянно смотрел куда то в сторону, в пустое пространство, но при этом крупные слезинки текли по его небритым щекам.

– Игорек… Что случилось? Где ты был?

– В баре, – после паузы ответил он. – Я сидел в баре, думал и пил. Прости меня, пожалуйста, прости.

– Но о чем ты думал? – Анюта погладила его по плечу. – Кто тебя напугал?

Он долго молчал, прежде чем ответить:

– О тебе, – потом, помолчав, добавил: – О себе, – и совсем уж тихим голосом резюмировал: – О нас. Анюта, я, наверное, сейчас глупость тебе скажу… – Он смотрел не на нее, он, казалось, впервые заметил, насколько изменилась его квартира, насколько стала она просторнее и светлее. – О нас с тобой. Но я хочу, чтобы ты это выслушала… Мне кажется, что я всю жизнь искал именно такую женщину, как ты.

– Мам, а ты правда будешь жить с самим Игорем Темным? – Лиза едва не подпрыгивала от возбуждения. – Это не розыгрыш? Правда, мам?

– Правда, правда, – отвечала Анюта смеясь.

– Ну и ну! Это же круто! Нет, правда, ты у меня нереально крутая! Правда, Полина?

Полина вяло кивнула в знак согласия. Они сидели в каком то затрапезном суши баре, который выбрала Нюта. Она же оплатила «банкет». Она сияла от счастья как новенькая пятирублевая монетка, а на ее пальце, в свою очередь, сиял внушительный брильянт, размеры которого оценила даже искушенная Полина. Это было старинное фамильное кольцо, которое когда то получила в дар прабабка Темного. Речи о помолвке не было, Игорь просто надел кольцо на ее палец с будничными словами: «Пусть оно пока побудет у тебя!» Полина диву давалась, и она вот так спокойно об этом рассказывает?! Нормальная женщина со стыда бы померла, а Нюта будто бы даже хвастается.

– Мне кажется, ты делаешь глупость, – в сотый раз сказала она. – Почему надо обязательно съезжаться так быстро? Тебя ничего не настораживает? Почему он предложил это тебе фактически на первом свидании?

– Не знаю, – пожала плечами неприлично счастливая Анюта. – Он говорит, что всю жизнь искал такую женщину, как я.

– Ну конечно, – фыркнула Полина. – Такую женщину, которая будет стирать его носки, лепить ему пельмени и драить его квартиру, пока он будет спокойно шляться по барам и зарабатывать цирроз печени.

– Поля! – укоризненно воскликнула Анюта. – Не надо так.

– Ну ладно, ладно. Но все равно я не понимаю, почему нельзя немного подождать, привыкнуть друг к другу, присмотреться.

Анюта ничего не ответила. Немного помолчали. А потом Поля с улыбкой сказала:

– Слушай, а ведь у нас все получилось. Кто бы мог вообразить.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как же. Помнишь, как мы с тобой вот также пили у меня на кухне? Помнишь твою теорию про точки и запятые? Ну, что я поставила точку вместо запятой, а ты – наоборот? Так вот, сейчас я могу признаться, что не верила в это ни на грош.

– Да ну? – прищурилась Нюта. – Зачем же тогда согласилась?

– Просто надо было что то делать, – вздохнула Полина. – Мы с тобой познакомились в такой период. Я выяснила, что жизнь, к которой я стремилась, на самом деле ничего не значит, а я сама – никто. Полный ноль. Эта непрекращающаяся депрессия, и работу потеряла, и опухоль. Я просто не могла с этим справиться, надо было что то сделать, что то решительное. А ты молодец все таки, – помолчав, добавила она.

– Выпьем за это? – улыбнулась Анюта.

У Полины зазвонил мобильный телефон. Высветился незнакомый номер.

– П полина Переведенцева? – Тихий женский голос. Как ей показалось, заплаканный.

– Да. Кто это?

– Это сестра Юлии Самойловой.

– Какой еще Юлии Самойловой? – нахмурилась Поля. – Боюсь, вы ошиблись.

– Ну, не знаю… – смутились на том конце трубки. – Ваш номер был у нее в мобильном. Юля позавчера умерла, завтра похороны.

И тут ее словно кипятком ожгло. Юля. Несчастная женщина из онкологического диспансера.

– Я… А как же… Это все как то…

– Так вы придете?

– Ну да, – выдохнула Поля. – Конечно.

– Тогда записывайте адрес. Кладбище далеко, почти сто километров от Москвы. Так что лучше воспользуйтесь нашим автобусом.

Юлю хоронили на небольшом живописном кладбище в ста километрах от Москвы. Стоял один из тех дней ранней весны, когда хочется отстукивать каблуками ча ча ча по проталинам на асфальте, а не смотреть, как в талую землю медленно опускают дешевый дощатый гроб. Случайный свидетель Юлиного заката, торопливо прошедшей по самой обочине ее жизни и ничего о ней не знающий, Поля стояла поодаль. Народу собралось много – Юлины родители, которые казались совсем молодыми, даже несмотря на впопыхах сшитый траурный платок матери, даже несмотря на потемневшее от горя лицо отца; ее притихшие подружки, коллеги. Оказывается, до болезни Юля работала в рекламном агентстве и была миловидной круглолицей брюнеткой с ямочками на щеках, точь в точь Мэрилин Монро в юности, до пластических операций. С фотографии на добротном гранитном памятнике она посмеивалась в лицо тем, кто сдержанно плакал, ее провожая.

В Полином кармане завибрировал мобильный. Провожаемая неодобрительными взглядами кладбищенских кумушек, она отошла в сторонку и присела на деревянную лавочку у чьей то могилы.

– Да?

– Полечка?

Этот знакомый голос с мягким акцентом, он произносил ее имя как «Польечька». Даже на территории скорбного покоя ей от него покоя нет.

– Слушаю, Роберт, – сухо поприветствовала она.

– Мы можем встретиться? Прямо сейчас?

– А что случилось? Что то не так с премьерой? Не волнуйся, я все проконтролировала, накладок быть не должно.

– Нет, там все нормально. Зал уже украшают, ребята из пиар агентства просто молодцы, будет триста журналистов. Ты хорошо поработала. Но у меня к тебе другое дело.

– Я сейчас занята, Роберт. Я на похоронах.

– Что? – растерялся он. – Я могу чем то помочь?

– Нет, говори быстрее. Мне надо идти.

– А где ты конкретно? Я могу за тобой заехать? Мне надо кое что тебе сказать.

Были времена, и за эти неопределенные «кое что» Поля рванула бы на край света. Но сейчас ей почему то было все равно. Она даже чувствовала некоторую досаду. Не представилась Юлиным родителям. Ничего не сказала у гроба, просто молча приняла из рук какого то ее родственника пластиковый стаканчик с тепловатой водкой, молча выпила и ничего, даже жжения в горле, не почувствовала.

– А до премьеры это не может потерпеть?

– Не может. Поля, это очень важно. Так куда мне приехать?

Вздохнув, она продиктовала адрес. Бред. Готический гламур – встреча с бывшим любимым на сумеречном кладбище, на лавочке у могилы той, которую она искренне оплакивала, но почти совсем не знала. Краем глаза Поля заметила, как толпа Юлиных родственников потянулась к автобусу. На нее оборачивались, но присоединиться не приглашали.

Роберт приехал на удивление быстро. Его вишневый «Лексус» взвизгнул тормозами возле чугунных кладбищенских ворот, и вот он появился на аллее – запыхавшийся, взволнованный, в распахнутом кашемировом пальто.

– Вот ты где прячешься! – Он подал ей руку, и Полина поднялась со скамейки. – Кто у тебя умер, родственник?

– Подруга.

– Молодая совсем, – Роберт посмотрел на памятник. – И красивая. А что случилось, передоз?

– Я никогда не дружила с теми, кто может умереть от передоза, – усмехнулась Поля. – Это больше по твоей части. Рак.

– Вот оно как, – у него вытянулось лицо. – М да… Ты ее давно знала?

– Почти не знала. Познакомилась в онкологическом центре. У меня тоже рак подозревали.

– Да что ты говоришь? – Он остановился и посмотрел на Полю как на привидение. – Когда же это было?

– Несколько месяцев назад. Сразу перед тем, как я устроилась к тебе.

– Ну и дела. Поля, ты не против где нибудь перекусить? А то я даже пообедать не успел.

– К чему же было так спешить? Что у тебя ко мне за дело, настолько срочное, что ты приперся в такую даль?

– Вот за обедом и поговорим. Я заметил тут недалеко ресторанчик, в русском стиле. В придорожных ресторанчиках обычно так вкусно.

– У меня нет аппетита. Но как скажешь, не зря же ты, в самом деле, ехал.

И они отправились в придорожный ресторан.

Роберт заказал блины с семгой, Полина – крепкий кофе. Он заметно нервничал и пытался говорить о ничего не значащих мелочах: о том, какая ранняя в этом году весна и как бы хотелось бросить все и рвануть на остров Тенерифе, и жаль, что в моду снова вошли брюки с высокой талией, и теперь красивые девушки спрячут свои животы, и какой странный новый роман Бегбедера, и – fuck! – дорожная соль снова разъела его ботинки, и – посмотри! Ты только на это посмотри! – какие патологические короткие ноги у нашей официантки. Полина послушно отвечала, что она и правда уже сдала все шубы в меховой холодильник, и она так давно не ездила отдыхать, а нового Бегбедера не читала и не собирается, потому что считает его дешевым понтярщиком, и сто тысяч ее туфель были сожраны чертовой солью, а нашей официантке и правда лучше всегда носить каблуки.

Ему принесли чай, а ей – крошечную чашечку ристретто, когда он отважился заговорить о том, ради чего ее пригласил. Полина недоумевала: неужели он готов проехать двести километров и потратить целый день, чтобы светски потрепаться с нею над горкой промасленных блинов? Но нет, он ее не разочаровал.

– Поля… Ты же понимаешь, зачем я тебя позвал.

– Не понимаю, – честно ответила она, – и не хочу угадывать.

– Ладно. Прости, что так буднично, но… Поль, выходи за меня замуж.

– Что? – опешила Полина.

А он смотрел на нее с триумфальной улыбкой человека, чьи плечи уже чувствуют тяжесть лаврового венка. В его глазах уже угадывалось ее восторженное согласие, и он подался вперед, ожидая принять груз ее тела, радостно взметнувшего навстречу, закружить ее по залу ресторана.

«Он ни на минуту не сомневается, что я ему не откажу, – без иронии, без досады, скорее с антропологическим любопытством думала она. – Он относится к людям как к своей собственности. Свою личную вещь можно без сомнений отложить на пару лет, если, например, она вышла из моды. А потом без извинений и расшаркиваний спокойно вернуть обратно».

– Понимаю, это неожиданно, – улыбнулся Роберт. – Поверь, для меня это не спонтанное решение. Наверное, ты привыкла считать меня легкомысленным мальчишкой, но на этот раз я все обдумал.

– И долго думал? – усмехнулась Поля.

– Еще с тех пор, как мы съездили в Геную, – простодушно объяснил он, даже не заметив сарказма. – Я присмотрелся к тебе, к Анфисе. И понял, что она для меня слишком молоденькая и глупая, она никогда меня не поймет. Мне всегда придется оправдываться, придумывать что то. А какой взрослый мужик захочет вести себя как беглый преступник? И большинство женщин именно такие. Тупые собственницы. Что то от тебя требуют, что то им всегда надо. Как будто бы недостаточно того, что я и так рад им дать! А ты не такая, ты готова принять меня таким, какой я есть, без истерик, без осуждения.

Роберт самодовольно улыбнулся, а Поля с грустью подумала, что с годами его пухнущее эго разрастающимся лишаем переползло на территорию глупости. А сам он не замечал, не мог заметить, как глупо выглядит со стороны. Он ведет себя как одушевленный приз, бесценный дар, золотой кубок. А на самом деле – стареющий мужик, на лице которого оставили автографы все глупости, которые он совершал. Безумные ночи алкогольно кокаинового угара, сотни женщин, похотливо стонущих в его постели, пропитанные чужим потом простыни, танцы до упада в прокуренных клубах, литры чужих слез, на которые он никогда не обращал внимания, чужие проклятия, разбивавшиеся о его равнодушно удаляющуюся спину. И она, Полина, чуть было не стала частью этой ненастоящей жизни, чуть было добровольно не улеглась на алтарь этого ненасытного языческого божка.

– Придется устроить три свадебные церемонии, – между тем деловито рассуждал Роберт. – Одну здесь, В Москве, для твоих родственников и друзей. Одну у меня в Майами. И одну где нибудь на Маврикии, я всегда об этом мечтал. Представляешь, белоснежный пляж, синий океан, и ты, босиком, в простом белом платье, с орхидеей в распущенных волосах.

Полина улыбнулась. Он был жалок.

– Роберт, а ведь у меня нет семьи, – задумчиво сказала она. – Разве ты не заметил? Ведь мы с тобой почти два года встречались.

– Что? – растерялся он. – А при чем тут…

– Ну вот ты же говоришь, что одну церемонию нужно провести в Москве, для моей семьи. Я тебе и говорю – нет семьи у меня. Я с ними давно не общаюсь.

– Ну тогда… Так даже еще лучше, дешевле выйдет. Ограничимся двумя. Мне тоже, честно говоря, надоела Россия. После премьеры я собирался вернуться домой. Уверен, что тебе понравится Майами. Мы сразу можем заняться детьми. Помнишь, ты ведь хотела детей?

– У нас уже мог быть ребенок, разве не помнишь? – Полина улыбнулась уголком губы. – И я забыла тебя предупредить. Я перевязала трубы. И больше никогда не смогу иметь детей.

С садистским предвкушением она ждала запоздалого раскаяния. Если бы он смутился, нахмурился, поплакал бы о ребенке, которого она могла бы родить, и о детях, которых она уже не родит никогда, ей бы стало легче.

Но беспечная улыбка через мгновение вернулась на его лицо:

– Ничего страшного. Ведь можно сделать искусственное оплодотворение, доставить уже оплодотворенную клетку прямо в твою матку. В Америке отличные врачи, мы с тобой еще в прекрасной форме, у нас получится.

Как? Как она могла полюбить этого мужчину? Как она могла вычеркнуть из жизни четыре года из за него? Два года, когда гонялась за счастьем, как за ускользающим солнечным зайчиком, вокруг которого все равно никогда не получится крепко сжать ладошку. И два года, когда пыталась забыть, каково это призрачное счастье на вкус.

– Честно говоря… Только ты, пожалуйста, не сердись… Я взял на себя смелость заказать кольца. У тебя будет кольцо из черного золота с голубым сапфиром и брильянтами. Я отдал за него двадцать пять тысяч долларов!

И это было вполне в его стиле – хвастливо огласить стоимость подарка.

– Роберт, – мягко улыбнулась Полина. – Я вижу, ты все предусмотрел. Но забыл об одной маленькой детали.

– Ты имеешь в виду свадебное путешествие? Ты не права, я уже наметил примерный план. Сначала отправимся в Токио, потом в Пекин, потом в Бангкок. Такой вот азиатский шик.

– Нет, я имею в виду не это. Ты, кажется, забыл спросить меня. Согласна ли я выйти за тебя замуж.

– Поля, но это формальность, – пожал плечами он. – Я думал, ты далека от этих романтических представлений. Но если тебе так хочется, все будет. Приглашу тебя в бар «Sky Lounge», откуда видна вся Москва. Встану на одно колено, закажу джазовый оркестр, купим тебе классический прямоугольный брюлик в платине.

– Да нет, без романтики я и правда могла бы обойтись, хотя мне было бы приятно, – мягко возразила Поля. – Но ведь ты даже просто так согласия не спросил. Просто сказал, что предлагаешь мне выйти за тебя, а потом начал рассказывать подробности нашей будущей свадьбы.

– Но ты ведь… Ты ведь всегда хотела выйти за меня, разве нет? И мы уже когда то планировали свадьбу, помнишь, полтора года назад, все в той же Генуе? И ты сама придумала про Токио и Бангкок!

– Но это было давно, – Полина смотрела на него с искренним любопытством. Неужели он и правда не понимает? – Потом мы расстались и не виделись два года! И ты даже не спросил, как у меня дела, что изменилось в моей жизни? Может быть, я за эти два года вообще уже успела выйти замуж.

– Но я ведь знаю, что нет, – усмехнулся Роберт. – Прекрати, у нас полно общих знакомых, и все говорили, что ты до сих пор переживаешь. А когда ты появилась на пороге моего кабинета, такая несчастная, повзрослевшая, потерянная. У меня и вовсе исчезли все сомнения.

– Постаревшая, – спокойно поправила Поля. – Про женщин моего возраста говорят не повзрослевшая, а постаревшая. И, Роберт, ты неправильно меня понял. Нет, я и правда переживала, не буду скрывать. Мне тяжело дался наш разрыв, вернее, твое спонтанное исчезновение. Я места себе не находила, пила антидепрессанты, пыталась полюбить других мужчин, и иногда у меня почти получалось, пыталась уйти с головой в работу. Что было проблематично, потому что я была всего лишь ведущей еженедельной передачки, никому не нужной. И никто бы не доверил мне сделать что то большее. Но потом… Потом в моей жизни появилась женщина, совсем не моего круга. И она дала мне совет, который сначала показался высшей формой идиотизма, но от безнадеги я все же решила попробовать. И ты знаешь, когда я увидела тебя со стороны, посмотрела на тебя, не участвуя в твоей жизни, я освободилась. Поняла, что ты совсем не тот, кто мне нужен. Я увидела тебя настоящего, понимаешь? Поэтому я и отвечаю тебе: нет.

– Нет? – непонимающе захлопал ресницами он. – Надеюсь, ты имеешь в виду Маврикий или Бангкок? Потому что все это можно еще поменять.

– Роберт, ты понимаешь, что я имею в виду. У тебя полно недостатков, но идиотом ты никогда не был.

– То есть ты не хочешь выйти за меня замуж и переехать в Майами? – У него был такой вид, словно Поля сообщила, что неожиданно увлеклась магией вуду и решила отправиться на Гаити для постижения искусства изготовления зомби.

– Нет, – спокойно улыбнулась она.

– Надеюсь, ты понимаешь, что…

– Понимаю.

– И если это месть, то ты потом будешь жалеть…

– Роберт, очнись! – разозлилась Полина. Как можно быть таким эгоистом, который отказывается видеть дальше своего носа, отказывается понимать что то, не вписывающееся в систему его констант?! – Я два года, два года убила на переживания! Да, мне хотелось и отомстить, и повеситься, и сделать лоботомию! Я то мечтала тебя вернуть, то убить, я желала тебе самой страшной смерти, но в глубине души все таки на что то еще надеялась. Но сейчас все изменилось. Я посмотрела на тебя со стороны и поняла, что потратила эти два года зря. Я тебя никогда и не любила, я тебя хотела так отчаянно, что забывала о том, кто я есть. Можешь это страстью называть, можешь животным инстинктом! Но сейчас нет даже этого! Я увидела, какой ты есть на самом деле, посмотрела, как ты обращаешься с другими людьми, поняла тебя и отпустила. Отпустила, понимаешь? Никаких больше претензий и желаний отомстить.

– Неужели я так уж плох? – непонимающе нахмурился Роберт. – Плох для тебя? Другая женщина на твоем месте…

– Вот именно! – перебила Поля. – Всегда, всегда будет некая мифическая «другая женщина», благодаря которой я должна думать, что ты – суперприз! Но мне не нужен суперприз, я б…дь, хочу любви! Можешь ты это понять?

И тогда Роберт посмотрел на нее почти с жалостью.

– Анфиса скажет тебе спасибо, – помолчав, усмехнулся он. – Ты несчастный человек, Полина Переведенцева. Наверное, до сих пор считаешь себя королевой мира. Ты красивая, классно выглядишь и в постели просто огонь, никто не спорит. Но думала ли ты, что будет с тобою через пять, через десять, пятнадцать лет?

Сказав это, он бросил на стол несколько тысячерублевых купюр и ушел, даже не обернувшись. Это было вполне в его стиле, вот так бросить ее одну. Учитывая, что происходило все это не в центре Москвы, а в ресторанчике на глухой проселочной дороге, у черта на куличках. Даже не поинтересовался, как она собирается возвращаться, есть ли у нее деньги на такси и не опасно ли ловить машину в этой глуши. Он никогда ни о ком не думал, кроме себя.

Все это было грустно.

Но Полина вдруг ощутила такую легкость, что не передать словами.

Как будто бы из куколки вуду, ее изображающей, вдруг кто то вынул длинную иглу.

Самолет только что взлетел, и, прильнув носом к иллюминатору, Полина рассматривала удаляющуюся землю. Через четыре часа она будет в Милане, оттуда возьмет такси до Генуи, а уже там… Там ее либо ждет волнующее приключение, либо – просто ленный средиземноморский вечер, пахнущий солью, жасмином и свежими креветками, нулевой километр ее новой жизни.

В аэропорту ее провожала Анюта. Милая трогательная Анюта вручила ей на прощание букет садовых ромашек, который теперь вянет в соседнем кресле. Нютины глаза лучились таким неразбавленным счастьем, где то в машине, сразу за выездом из аэропорта ее ждал Игорь (ему показалось, что заехать на стоянку – слишком дорого).

Анюта, Анюта…

Точно в кривом зеркале Полина увидела в ней собственную теневую сторону, свою вывернутую наизнанку сущность. Само собой пришло понимание: она вдруг осознала, что никакой любви никогда и не было. Просто она штурмом взяла собственное спокойствие, оседлав огнедышащих демонов, которых почему то с любовью и перепутала. Эгоизм, страсть, дрожащее от нетерпеливого возбуждения желание получить все и немедленно. Она всегда была пожирательницей жизни, с детства решительно расставляла мишени, которые потом атаковала со взрослой холодностью. Алчно ждала, хватала, завоевывала. Как больной булимией запихивает в глотку пищу без разбора, так и Полина пожирала будни, глотала, не жуя, впечатления, эмоции, людей.

А Роберт должен был стать ее главным блюдом. Иногда она смотрела на него – знакомого, родного, чужого, такого близкого, что можно протянуть руку и ощутить ладонью ершистую небритость его щеки, такого далекого, что можно неделю до него дозваниваться, зло кусая губы, а потом случайно встретить на улице под ручку с сыто улыбающейся «Мисс Моршанск». Смотрела, и ей хотелось его убить, чтобы в его глазах больше никогда не отразились чужие улыбающиеся лица, нахально торчащие груди, холеные вагины, цепкие пальцы. Чтобы больше никогда его хриплый голос не произнес много раз отрепетированную фразу о том, что в душе он одинок, хотя формально не один.

Ее швыряло от удушающей ненависти к слепой страсти, как пустой бумажный стаканчик на ураганном ветру.

В те моменты, когда Полине не хотелось его убить, ей хотелось его сожрать – наесться им до отвала, до теплой сытой тяжести, до сладкой отрыжки. Чтобы он навсегда остался с нею, чтобы его генетический пароль взломал ее ДНК, чтобы его кровь стала и ее кровью тоже. Точно насилующий туземок варвар, Полина даже не задумывалась о своей возможной неправоте. Она желала обладать, а он ласково шептал ей «Польечька», а запах его волос казался понятнее русского языка. И она бережно подобрала это колючее влажное «Польечька», высушила между страниц Большой советской энциклопедии, отреставрировала, покрыла лаком, надушила розовой водой и положила на самую почетную полочку памяти. Она перезаписала миллион дублей, которые можно было с задумчивой улыбкой перебирать перед сном.

Однажды модный психотерапевт сказал Поле, что в ней нет внутренней мамы. Некоего абсолютно лишенного логики внутреннего голоса, который вне зависимости от обстоятельств нашептывал ей, какая она красивая, умная и талантливая, причем делал это с такой искренностью, что она почти чувствовала бы его ласковый поцелуй на своем затылке. Она не умела собою умиляться, восхищаться, не умела искренне и беспричинно себя любить.

«Вы – обслуживающий персонал!» – сказал психотерапевт, а Поля, помнится, жутко обиделась и банально заподозрила врача в хронической сексуальной неудовлетворенности и желании выместить зло на пациентах.

«Вы живете не для себя, а для других, – спокойно продолжил врач. – Постоянно держите себя под контролем. Не позволяете себе сорваться, выйти из дома с грязными волосами и прыщом на носу. Просто отдохнуть, не являясь центром внимания. Вы служите желанию других видеть вас такой то и такой то!»

Сама Полина всегда считала себя перфекционисткой.

Она словно не жила, а постоянно строила декорации к какому то идеальному миру. Трудолюбиво плела вокруг себя кокон обустроенности, терпеливо строила домик для Барби, розовый кирпичик к розовому кирпичику. Время шло, идеалы менялись, Поля рушила стены, а потом заново восстанавливала идеальный интерьер.

Когда то давно, в бунтарской юности, ей казалось, что идеальный мир – это клип «Crying» группы «Aerosmith». Чтобы бесцельно куда то мчаться, и чтобы светлые волосы развевались на ветру, и все при желании можно было послать к растакой то матери, и чтобы рядом был мускулистый блондин с непослушным ветром в глазах и улыбкой падшего ангела. На смену этой короткой вспышке свободолюбивого счастья (гитарные песнопения на Арбате в драных сетчатых чулках, мастерские каких то мутных художников, которые сначала проникновенно говорят: «Я тебе буду как отец родной!», а потом их указательный палец оттягивает резинку твоих трусов, слабенькая крымская травка, дешевый портвейн и влюбленность в доморощенного рокера с вечно сальными патлами, сережкой в соске и неприлично синей, в лучших зэковских традициях, татуировкой) пришли тихие мещанские радости. Непременно длинная шуба, норковая, светлая, с капюшоном коброй. Чтобы каждый день святого Валентина получать в подарок кольцо от «Tiffany». Гордиться тем, что не умеешь готовить даже яичницу, и ежедневно ужинать в ресторане. «Что вы на меня так смотрите? Я ведь могу себе это позволить!» Морщить нос, когда кто то произносит: «пиво», «Хургада», «Султана Французова». Проникновенно доказывать притихшим подружкам, что замуж можно выйти только за того, кто способен подарить тебе внедорожник «Порше» и создать миллионные трастовые фонды имени ваших будущих общих детей.

Все это Поле довольно быстро надоело. Потом она какое то время играла в аристократку интеллектуалку. Никакого глянца, никакой дольчегаббаны, никаких выходов в свет с позагоравшими в солярии манекенщиками, никакого ванильного мороженого и эпизодических просмотров «Дома 2». Носить бельгийцев и голландцев (в крайнем случае, приобретенный на «Portobello road» винтаж), читать Кафку, Сартра и Баррико, смотреть европейских альтернативщиков и ночную болтовню Гордона, курить только через длинный агатовый мундштук, говорить с легким придыханием.

Она и Роберта умудрилась притянуть на орбиту своей искусственной планеты. Затянуть в черную дыру своего искусственного идеального мирка.

После всей этой мишуры, после стольких лет жизни напоказ и жесткого самоконтроля ей вдруг захотелось чего то очень очень простого, того, чего у нее никогда не было, искренности какой то. А что может быть более искренним, чем хороший секс? Наверное, между ними все же было что то особенное, но это нечто скорее имело отношение не к чувствам, а к животным инстинктам.

Правильная, расчетливая, холодноватая Поля никогда не позволяла себе животной страсти; она никогда не шла на поводу у своих гормональных торнадо, в крайнем случае, отделывалась обменом горячими взглядами над бокалом вина. Не теряла голову, не плыла по течению, планировала, рассчитывала, упрямо стерегла репутацию. Секс на первом свидании? Еще более противоестественно, чем ужин из крем брюле!

Да и, честно говоря, сам секс никогда не вызывал у нее особенных эмоций. Да, «желтая пресса» возвела ее чуть ли не в главные московские путаны, знали бы они, пленники стереотипов, насколько жалок и невесом был ее опыт.

Случайный первый мужчина – из любопытства, не по любви! Он был художником, он рисовал ее портрет, и на третьем или четвертом сеансе Поля словно случайно спустила лямку сарафана с круглого загорелого плеча и посмотрела на него так, что он опрокинул мольберт и поспешил к ней, на ходу расстегивая джинсы. Было больно, холодно, мокро; и напрасно начитавшаяся любовных романов Полина ждала волшебства и электрического тока в кончиках пальцев. «Волшебство» длилось секунд тридцать пять, а электрический ток если и был, то исходил от синтетического свитера художника. Все это оставило чувство легкого недоумения и нежелание играть в эти странные игры. Она подозревала весь мир в малодушии: не может ведь быть так, что всем им – поэтам, кинозвездам, романисткам с пылкой фантазией, богатым теткам, покупающим стриптизеров, извращенцам, прижимающимся в автобусе, – на самом деле нравится этот неудобный, потный, унизительный процесс?!

Во второй раз все было лучше. Ее второй мужчина был манекенщиком, ее ровесником, он был пылко в Полю влюблен, долго за ней ухаживал, однажды потратил последние деньги на то, чтобы подарить ей на 8 Марта дорогие кожаные перчатки. Он был беден, самонадеян и горяч – то, что ей нужно, чтобы заново попробовать любовь на вкус. Он даже стихи ей писал – корявые, топорные, но такие, черт возьми, трогательные. Ей хотелось как нибудь его отблагодарить. Это была не страсть, это была нежность. Ей больше запомнилось, как они потом спали в обнимку, вернее, это Полина пыталась спать, он же до самого рассвета нашептывал наивные свои фантазии о том, как они поженятся, родят троих дочерей и сына и поселятся в деревянном домике на Клязьме. Даже козу намечтал, чудак, козу, которую Поля будет доить по утрам. Чтобы у их деток было свежее молоко к завтраку, ага. Оба понимали, что этому не бывать никогда, но строить планы было так приятно, как будто бы играешь в компьютерную игру, где надо возводить города, а потом идти войной на соседнее королевство.

Затем появился Петр Сергеевич. Он был намного старше, и в его образе было не больше порока, чем в телепередаче «Спокойной ночи, малыши!» (даже меньше, потому что передачу ведет эротично надувающая губки Оксана Федорова, а Петр Сергеевич если что то и умел надувать, то только резиновую лодку, на которой рыбачил пару раз в год, да партнеров по бизнесу). Разве было ему под силу растопить такой ледник, как Полина Переведенцева? Зато он научил ее главной женской хитрости – имитировать оргазм, и в этом искусстве она достигла совершенства.

Были еще мужчины, мужчины, с которыми она надеялась связать судьбу, мужчины, от которых она что то хотела, мужчины, которые пользовались ею как красивой игрушкой, а потом, когда ее тело переставало дрожать от фальшивого оргазма, а завязанный узлом презерватив отправлялся в помойное ведро, уходили прочь, к другим горизонтам, брать штурмом другие города. Их было немного, и среди них не было ни одного, с кем она хотя бы на минутку почувствовала бы себя счастливой.

И вдруг Роберт. Откровение. Шок. Катарсис. Когда он впервые посмотрел на Полю, она вдруг почувствовала такое, такое, чего до сих пор не могла осмыслить или хотя бы определить. Тот самый электрический ток в кончиках пальцев, щекочущие крылья бабочки в животе, ураганные волны огненного румянца бьются в щеки, и почему то так страшно показаться идиоткой, а ведь он даже не успел к ней прикоснуться. Ей просто не повезло. Обычные женщины проходят через это огненное море в подростковом возрасте, когда пыл желания искренне путаешь с любовью до гроба.

Полина вспоминала Роберта с некоторым удивлением, ну как же она, взрослая баба, могла так оплошать? Перепутать любовь и электрическое желание, убить два года на болезненную рефлексию, почти сложить лапки и сдаться перед вечной мерзлотой маячившего впереди климакса.

Впрочем, бывают и более сложные и опасные ошибки. Взять ту же Анюту.

Анюта….

Думать об Анюте почему то было горько. Дурочка, такая счастливая дурочка, долго ли продлится это твое беззаботное счастье, надолго ли хватит твоего терпения. Отмывать его, пьяного, ничего не соображающего, не фокусирующего взгляд, ворочать его тяжелое неподвижное тело, укутывать в теплый флиссовый плед, а потом, утром, нести ему прохладный рассол и ерошить его волосы, и смеяться от умиления, и плакать от счастья, зарывшись носом в его свитер, прокуренный, изъеденный молью. Как она могла второй раз угодить в тот же капкан?! Да, Игорь Темный – это совсем не то, что ее бывший муж Васенька. Он умен, начитан, в нем есть отрицательное обаяние, чертовщинка, он утонченный и умеет взглянуть так, что мурашки по коже, наверняка он искушенный любовник и совершенно точно – великолепный собеседник, с ним интересно, он из тех, кто умеет держать на взводе, не перебарщивая, не доводя до пропасти. Но жизнь с алкоголиком – это и есть жизнь с алкоголиком. Носиться по врачам и шарлатанам от народной медицины, переживать, когда он уходит в запой, на своем горбу пытаться вытянуть его из заколдованного леса, подтирать его блевотину, смотреть, как он худеет, хиреет, тает, возить его на рентген печени два раза в год и тихо плакать под осуждающим взглядом врача.

Но Анюта по другому не могла. Если Поля путала любовь со страстью, то она, Анюта, – с жалостью. Она могла любить только того, кто заставляет ее сердце вибрировать в этом жалобном ритме. Того, кто заставляет плакать – но не горькими, а светлыми слезами. Того, кто надо спасать, тянуть.

Сколько женщин таких вокруг – половина России!

Полину приятельницу Валентину бил муж.

Бил по настоящему, самозабвенно, подло. Ему все казалось, что Валя изменяет. Он был у Вали первым и единственным, он был из той породы узколобых брутальных самцов, которые не выносили соперничества. Не желали соперничать даже с духами из прошлого, даже с Энрике Иглесиасом, за диск которого на туалетном столике Валя однажды получила выволочку. Он ревновал ее к официантам, которые, по его мнению, смотрели на Валентину как то не так. К коллегам мужского пола, которые звонили, чтобы уточнить дату собрания (в итоге ей даже пришлось бросить работу). К соседу по лестничной клетке, который однажды предложил помочь вынести остов новогодней елки, – в ответ на это невинное проявление галантности Валя затряслась всем телом и судорожно вцепилась в окаменевшее мужнино плечо. Он постоянно держал ее в страхе, в напряжении. Однажды выбил ей передние зубы. Намотал ее волосы на руку и изо всей силы опустил ее лицо на край столешницы. Сотрясение мозга, окровавленный рот – и все из за того, что Валентина обмолвилась, какой красивый, мол, был Жерар Депардье в юности. Потом он оплатил ей самые лучшие коронки, и Валя со смешком рассказывала, что давно пора было сделать новые зубы, и как хорошо, что появился повод, и теперь она чувствует себя моложе на десять лет. После каждого избиения он раскаивался, рыдал, уткнувшись в ее колени, а Валя гладила его по голове, в очередной раз прощая, хотя оба в глубине души понимали, что пройдет пара дней, и он снова сорвется из за какой нибудь ерунды. Несколько дней счастья, и снова она будет летать по квартире, загораживая голову от ударов, рыдая, визжа.

У Полины не укладывалось в голове, ну как же можно после такого оставаться с этим человеком, обнимать его, готовить его любимое картофельное пюре, ложиться с ним в постель, надевая ради него парадные кружевные стринги?! Ей казалось, что Валя ловит некий извращенный кайф. По ее мнению, Валентина была готова вывесить на грудь транспарант с банальным лозунгом: «Бьет – значит любит!» и в таком виде отправиться на демонстрацию таких же, как она, униженных, но не желающих считать себя несчастными.

Другая приятельница, светская девушка Олеся, жила в шатком мире, сотканным ее любовником наркоманом. Любовник был богатым и статусным бизнесменом, Олеся – нищей манекенщицей из Киева, которой казалось, что она вытянула счастливый билет, пока не узнала, что у ее Димы уже подгнивают вены, что он – полутруп с невероятной силой воли, позволяющей ему кое как играть хозяина жизни. Олеся влюбилась и бросилась его спасать. Что она пережила, можно было только догадываться. Даже Димины друзья говорили: брось ты это, ничего не получится, ты молодая красотка, легко найдешь свое счастье, не трать время, ему остались считаные часы, ему все равно, и на тебя ему наплевать. Но как она могла его бросить, после всего, что, как ей самой казалось, между ними было (а на самом деле она же все это и придумала)? Она спасала его три с половиной года, он оказался героиновым долгожителем. Бросила работу, постарела, подурнела, перестала делать маникюр и красить волосы, растеряла друзей. В итоге он, конечно, умер на ее руках. Но она до сих пор не верит, что любила не живого мужика, а призрака, до сих пор считает, что ей было ради чего пустить коту под хвост свою красоту и беззаботность.

Но объяснять все это Анюте?

Она все равно не поймет. Посмотрит своими космическими грустными глазами, печально усмехнется и тихо расскажет о том, какие у Игоря веснушки на плечах, и как он смешно изображает Жанну Агузарову, когда выпьет «Клюковки», и какая волшебная хрипотца вибрирует в его голосе по утрам, и как она любуется его лицом, когда он спит.

Пусть.

Зато сейчас она чувствует себя счастливой по настоящему, бескомпромиссно. А там, кто знает…

Зато она, Полина, готова наконец открыть глаза и повзрослеть, в свои почти сорок лет. Ничего страшного, сорок лет – это так ничтожно мало, с ее красотой, с ее возможностями, с новой этой свободой, которую она, как мятную карамельку, с наслаждением перекатывала на языке. Иные всю жизнь существуют с закрытыми глазами, вяло дергаются в паутине стереотипов, а в старости понимают вдруг, что ничего то у них и не было, все прошляпили, и это внезапное понимание еще хуже, чем гипертония и артрит.

– Принести вам газет? – спросила стюардесса. – У нас огромный выбор прессы, что вы предпочитаете?

– Спасибо, у меня все есть, – вежливо улыбнулась Полина и достала из дорожной сумочки старый журнал.

Эсквайр, с Клинтом Иствудом на обложке. И небрежно записанным адресом мужчины, которого она совсем не знает, с которым, возможно, у нее ничего не получится, ни флирта, ни любви до гроба, ни случайного секса, ни, возможно, даже дружеского ужина – вдруг он переехал, вдруг его вообще никогда не было, и его образ был услужливо подброшен Полиным воображением. Неважно. Главное – то, что она готова идти вперед.

А может быть, все будет по другому.

Полина закрыла глаза и представила, как набирает его номер и как путано объясняет, кто она такая и откуда вдруг на его голову взялась. А потом переодевается в мятое хлопковое платье – простое, мягко охватывающее тело, – и легкомысленную соломенную шляпу, которая совсем не вписывается в модные тенденции, зато так ей идет. Они договариваются о встрече в кафе мороженом у набережной, и Поля приходит первая, занимает столик с видом на закат, заказывает три сливочных ванильных шарика и делает вид, что читает журнал, а сама с некоторой тревогой оглядывается по сторонам. И вот он наконец появляется, неожиданно, откуда то сбоку, и на нем все те же шорты и теннисные туфли, в которых она его увидела впервые. Хотя, такое вряд ли может быть, он непременно переоденется к вечеру, но в воображении Поля видела его таким. Он удивленно улыбается, говорит, что до самого последнего момента думал, что это розыгрыш, заказывает вино, потому что мужчины сладкое не любят. И они разговаривают – неважно о чем, обо всем на свете – разговаривают, чтобы друг друга лучше узнать или просто приятно провести вечер, чтобы никогда больше друг друга не отпустить, или распрощаться с оговоркой: «Ну, как нибудь созвонимся», провести вместе ночь или расстаться у ворот ее гостиницы. Солнце медленно тонет за горизонтом, утягивая за собою красные блики, танцующие на спокойной воде, и с гор подступает чернота, а облака над морем еще смутно малиновые. И тогда Полина, помолчав минутку, говорит что то очень важное, что можно будет сформулировать только в прицеле его удивленного взгляда, что то о том, что она только что поняла и осознала.

Спокойный средиземноморский вечер прохладным сквозняком дышит Поле в лицо, и Александр набрасывает на ее плечи свой пиджак, от которого пахнет табаком и дорогим одеколоном.

А жизнь только начинается…

Расскажите друзьям:

Похожие материалы
ТЕХНИКИ СКРЫТОГО ГИПНОЗА И ВЛИЯНИЯ НА ЛЮДЕЙ
Несколько слов о стрессе. Это слово сегодня стало весьма распространенным, даже по-своему модным. То и дело слышишь: ...

Читать | Скачать
ЛСД психотерапия. Часть 2
ГРОФ С.
«Надеюсь, в «ЛСД Психотерапия» мне удастся передать мое глубокое сожаление о том, что из-за сложного стечения обстоятельств ...

Читать | Скачать
Деловая психология
Каждый, кто стремится полноценно прожить жизнь, добиться успехов в обществе, а главное, ощущать радость жизни, должен уметь ...

Читать | Скачать
Джен Эйр
"Джейн Эйр" - великолепное, пронизанное подлинной трепетной страстью произведение. Именно с этого романа большинство читателей начинают свое ...

Читать | Скачать
remove adware from browser