info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Богач, бедняк

АВТОР: ШОУ И.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I
1945 год

Тренер школьной атлетической команды мистер Донелли закончил тренировку раньше обычного. На стадион пришел отец Генри Фуллера и сообщил сыну: только что получена телеграмма из Вашингтона — его брат убит на поле боя в Германии. Генри — лучший в команде метатель ядра. Мистер Донелли разрешил Генри пойти в раздевалку и уйти из школы вместе с отцом. После этого свистком собрал команду и объявил, что все могут идти по домам — в знак уважения к семье спортсмена.

Баскетбольная команда продолжала тренировку как обычно, по расписанию, поскольку больше печальных известий не поступало — никто из родственников или братьев не был убит на поле боя.

Рудольф Джордах (лучший результат в беге с низкими барьерами на двести метров) пришел в раздевалку первым и принял душ, хотя он сегодня тренировался вполсилы и даже не вспотел. Но в их доме горячую воду подавали нечасто, и он старался принимать теплый душ в спортивном зале. Школа была построена в 1927 году; тогда у населения водились деньги: душевые кабинки были просторными, и там постоянно была горячая вода; более того, построили даже небольшой плавательный бассейн. Обычно Рудольф после тренировки плавал, но сегодня не стал — у товарища такая беда.

В раздевалке мальчики говорили между собой на пониженных тонах, и никто не допускал привычных шуток над товарищами. Капитан команды Смайли встал на скамейку и заявил, что, если для брата Генри закажут панихиду, придется всем скинуться и купить венок. По лицам ребят можно было легко понять, кто может заплатить пятьдесят центов, а кто — нет. У Рудольфа денег не было, но он постарался сделать вид, что для него это пара пустяков. Быстрее других выразили желание отдать деньги те ребята, чьи родители отвозили их в Нью-Йорк перед началом учебного года, чтобы купить для них одежду на целый год. Рудольф покупал одежду здесь, в Порт-Филипе, в универсальном магазине Бернстайна. Но он всегда был одет опрятно: рубашка, галстук, свитер, кожаная ветровка, коричневые брюки.

Генри Фуллер был из тех учеников, которые покупали одежду в Нью-Йорке. Но сегодня, Рудольф был в этом твердо уверен, он не кичился своей значимостью. Сам Рудольф постарался поскорее выйти из раздевалки — не хотелось возвращаться домой ни с кем из приятелей, чтобы не говорить о гибели брата Генри. Он не был особенно дружен с Генри — тот не отличался особым умом, как и полагается толкателю ядра, и в общении с ним старался не притворяться и не проявлять к нему особой симпатии.

Школа стояла в той части города, где находились жилые кварталы — к северу и востоку от делового центра. Ее окружали частные дома, рассчитанные на одну семью. Строились они приблизительно в то же время, что и школа, когда город стал расширять свои границы. Первоначально все они оказались на одно лицо, но с годами владельцы, пытаясь внести в облик своих домов свои вкусы и свой стиль и определенное разнообразие, стали окрашивать стены и двери в разные цвета, а кое-где добавляли выступ с окном или даже балкончик.

Со стопкой книг под мышкой, Рудольф большими шагами шел по растрескавшимся тротуарам предместья. Денек выдался ветреный, но не холодный. После короткой разминки и легкой тренировки на душе было легко, настроение праздничное. Ранняя весна: на деревьях видны набухающие почки, уже пробились первые, нежные, весенние листья.

У самого подножия холма, на котором стояла школа, — мелководный, все еще по-зимнему холодный Гудзон. Рудольф сверху видел шпили городских церквей, дальше, к югу — дымоходы кирпичного и цементного заводов Бойлана, где работала сестра Гретхен, и протянувшиеся вдоль берега реки железнодорожные пути нью-йоркского Гранд-сентрал. Порт-Филип нельзя было назвать красивым, уютным городком, хотя когда-то он был именно таким. Большие, просторные, в колониальном духе дома перемежались с каменными викторианскими особняками. Но во время начавшегося в 20-е годы бума в город приехало много новых людей — рабочих. Они селились в узких серых домиках, и город разрастался все дальше и дальше.

Потом наступили годы «Великой депрессии». Почти все в городе лишились работы. Построенные на скорую руку дома быстро опустели, а Порт-Филип, по словам матери Рудольфа, стал похож на трущобу. Но она была не совсем права. В северной части городка были широкие улицы, там сохранились красивые большие дома, и, несмотря на экономический кризис, эти дома содержались в идеальном порядке и чистоте. И даже среди трущоб предместья можно было увидеть большие дома. У них был вполне презентабельный вид. Между домами зеленели приятные для глаз лужайки и высились старые, толстые деревья. Жившие там семьи наотрез отказывались из них выезжать.

Разразившаяся в Европе война вернула в Порт-Филип процветание. Кирпичный и цементный заводы и даже дубильная мастерская и обувная фабрика Байфильда стали бурно расширять производство, и, после того как посыпались военные заказы, жизнь в городке воспрянула. Но с войной у людей появились и другие заботы: им некогда стало следить за внешним видом своих домов, и город по-прежнему оставался обшарпанным и заброшенным.

Сейчас весь городок лежал у Рудольфа под ногами. Запущенный, без продуманной планировки, сверху он выглядел как скопление из беспорядочной мешанины домов, освещенных зимним холодным солнцем. Глядя на него сверху, Рудольф размышлял: неужели кто-то станет защищать этот город с оружием в руках или даже отдаст за него свою жизнь, как отдал свою брат Генри Фуллера за неизвестный городок в далекой Германии.

В глубине души он надеялся, что война продлится еще года два. Ему скоро исполнится семнадцать, и через год его уже могут призвать в армию. Он представлял себя в форме лейтенанта с серебряными нашивками. Вот он отдает честь своим подчиненным, под ураганным пулеметным огнем ведет в атаку своих бойцов. Настоящий мужчина обязан пройти через боевое крещение. Жаль, что в войсках нет кавалерии. Как это здорово — размахивая саблей, на полном галопе мчаться на мерзкого, презренного противника! Но в доме он об этом никому не говорил. У матери сразу же начиналась истерика, стоило кому-нибудь упомянуть, что война может продлиться еще год-другой и в результате Рудольфа заберут в армию. Он знал, что некоторые ребята прибавляли себе годы и шли добровольцами на войну. Он слышал рассказы о том, что пятнадцатилетние, четырнадцатилетние ребята попадали в морскую пехоту и храбро дрались. Получали за мужество боевые награды. Но он никогда не осмелится сделать такой шаг — с его матерью такой номер не пройдет, в этом он был уверен на все сто процентов.

Как обычно, он сделал небольшой крюк, чтобы пройти мимо дома мисс Лено, учительницы французского. Рудольф внимательно посмотрел — ее нигде поблизости не было. Он вышел на Бродвей, главную улицу города, которая тянулась вдоль Гудзона, а потом переходила магистраль, ведущую из Нью-Йорка в Олбани. Он мечтал о том, что когда-нибудь у него будет машина, точно такая, как те, что сейчас проносились по городским улицам. Как только у него появится автомобиль, то на каждый уик-энд он будет уезжать в Нью-Йорк. Правда, он не представлял, чем там будет заниматься, но он непременно будет ездить туда.

Местный Бродвей был ничем не примечательной улицей — с мелкими магазинчиками, мясными лавками и рынками, расположенными рядом с большими магазинами, в которых продавали женскую одежду, дешевые ювелирные украшения и спортивные товары. Рудольф, как обычно, остановился перед витриной армейского магазина, в которой были выставлены все необходимые товары для рыбной ловли: рабочие ботинки, штаны из прочной хлопчатобумажной ткани, рубашки, электрические фонарики и перочинные ножи. Он разглядывал тонкие, изящные удочки, дорогие спиннинги. Он любил рыбачить и, когда наступал рыболовный сезон, удил форель в быстрых ручьях, в тех, которые были доступны для простых рыбаков, но своими снастями, увы, похвастать не мог.

Он прошел по короткой улице, свернул налево на Вандерхоф-стрит, где он и жил. Улица шла параллельно Бродвею и, казалось, старалась походить на него, но ничего не получалось, как у бедняка в мятом и вздувшемся на коленях и локтях костюме и стоптанных туфлях, пытавшегося делать вид, что он владелец дорогого «кадиллака». Все магазинчики здесь были маленькие, а выставленные в витринах товары покрылись густым слоем пыли, как будто их владельцы на самом деле считали торговлю пустой тратой времени — все равно никто ничего не купит. Немало было магазинчиков, заколоченных досками, закрывшихся еще в 1930-1931 годах.

Когда во время войны меняли канализационные трубы, городские власти распорядились срубить все деревья на тротуарах под предлогом того, что из-за них на улицах очень темно, но после завершения строительства никто не позаботился о том, чтобы посадить новые. Вандерхоф — длинная улица, и чем ближе Рудольф подходил к дому, тем больше становилась неприглядной, словно тот факт, что она, эта дорога, ведет к югу, каким-то образом объяснял убожество и нищету.

Мать, как обычно, стояла за прилавком, набросив на плечи теплую шаль. Ей всегда было холодно. Их пекарня находилась на углу, и мать постоянно жаловалась на сквозняки и на то, что нет никакой возможности удерживать тепло в лавке.

Она укладывала дюжину сдобных булочек в пакет из плотной оберточной коричневой бумаги для какой-то девочки. На главной витрине булочной лежали пирожные и тартинки, но их больше не пекли внизу, в подвале пекарни. Когда началась война, Аксель Джордах, его отец, который сам выпекал сладкие изделия, пришел к выводу, что овчинка выделки не стоит, и теперь по его заказу пирожные и торты доставляли на большом грузовике с хлебопекарного завода, а Аксель занимался выпечкой только хлеба и булочек. Сладкие изделия, пролежавшие в витрине дня три, отец снимал и приносил на кухню, и их съедали всей семьей вместе.

Рудольф подошел к матери, поцеловал ее, а она похлопала его ладонью по щеке. Она всегда выглядела сильно уставшей и постоянно щурилась, потому что много курила — выкуривала одну сигарету за другой, и едкий дым попадал ей в глаза.

— Почему так рано?

— Сегодня сократили тренировку, — объяснил ей Рудольф. Но он не сказал причины. — Я здесь поработаю, а ты пойди и отдохни.

— Спасибо, мой Руди, — сказала мать. Снова его поцеловала. Она очень любила сына и всегда проявляла к нему особую нежность. Почему она хотя бы изредка не целует его брата и сестренку? — удивлялся Рудольф. И он никогда не видел, чтобы она поцеловала отца.

— Ладно, пойду наверх и займусь обедом. — Мать упрямо называла ужин обедом. Отец Рудольфа сам закупал все необходимое для дома, потому что, по его словам, жена у него мотовка и не может отличить хорошие продукты от залежалых. Обед готовила мать.

Мать, шаркая ногами, вышла из булочной. Они жили в этом же доме, двумя этажами выше, но у них не было двери, ведущей из лавки непосредственно на верхние этажи. Рудольф видел, как мать, вся запачканная мукой, дрожа на холодном ветру, прошла мимо витрины. Трудно было поверить, что его мать — еще молодая женщина и ей чуть больше сорока лет. Но она уже поседела и выглядела как старуха.

Рудольф вытащил книгу и стал читать. Сейчас в булочной в течение часа будет полная тишина — никакого столпотворения. Он читал речь Берка1 «По вопросу примирения с колониями». Это было задание к уроку английского языка и литературы. Речь Берка казалась ему очень убедительной, но он никак не мог понять, почему члены Парламента с ним не соглашаются. Интересно, какой стала бы Америка, если бы они прислушались к Берку? Остались бы графы, герцоги и старинные замки? Ему бы это очень понравилось. Ему, сэру Рудольфу Джордаху, полковнику Порт-Филипского гвардейского гарнизона.

Вошел итальянец-рабочий, попросил буханку белого хлеба. Рудольф, отложив в сторону томик Берка, обслужил посетителя.

Ужинали они на кухне. Семья собиралась вместе только за ужином: отец обычно работал допоздна. Несмотря на нехватку продовольствия и введенные карточки, у них не было перебоев с мясом. Отец Рудольфа был в приятельских отношениях с местным мясником, мистером Хаазом, он не требовал с них карточки, потому что тоже был немцем. Рудольфу было как-то не по себе есть телятину с «черного» рынка в этот печальный день, когда на фронте убит брат Генри Фуллера, но он постеснялся говорить на такие щекотливые темы и попросил себе поменьше мяса и побольше картофеля с морковью.

Его брата Томаса, единственного блондина в семье, кроме матери, не терзали никакие угрызения совести. Он с волчьим аппетитом уписывал за обе щеки жаркое. Томас, всего на год младше Рудольфа, был куда выше его ростом и куда более крепким парнем, чем брат. Гретхен, старшая сестра Рудольфа, никогда много не ела, соблюдала диету, следила за фигурой. Мать вообще едва притрагивалась к пище: поклевывала, как разборчивая птичка. Отец Рудольфа — сидевший напротив крупный мужчина в жилетке, любивший много поесть, — смачно покрякивал и время от времени вытирал тыльной стороной руки густые черные масляные усы.

Гретхен не стала дожидаться десерта — черствого, трехдневного пирога с вишневым вареньем. Она торопилась в армейский госпиталь, расположенный за городом, где дежурила пять вечеров в неделю. Когда она поднималась из-за стола, отец отпустил свою обычную «дежурную» шутку:

— Будь поосторожней! Не позволяй солдатам себя лапать. У нас в доме слишком мало места, чтобы устроить детскую.

— Ну что ты, па, — упрекнула его Гретхен.

— Знаю я этих вояк, — не унимался Аксель Джордах, — будь с ними поосторожнее!

Гретхен такая чистенькая, такая аккуратная, такая красивая девушка, подумал Рудольф. Ему всегда было неприятно, когда отец в его присутствии говорил с сестрой подобным образом. Тем более что она — единственная в семье, кто хоть что-то делает для победы в войне.

После ужина Томас, как это бывало каждый вечер, тоже ушел. Он никогда не выполнял школьные задания и получал ужасные отметки. Его знания были на уровне первоклассника, хотя ему и исполнилось уже шестнадцать лет. Но Томас никогда и никого не слушал. Ему было на все наплевать.

Аксель Джордах прошел в гостиную, чтобы почитать вечернюю газету, прежде чем спуститься в подвал печь хлеб. Рудольф остался на кухне помочь матери вымыть посуду. Если я когда-нибудь женюсь, думал он, то ни за что не позволю жене мыть грязную посуду.

Вымыв посуду, мать достала гладильную доску и стала гладить белье, а Рудольф пошел в их с Томасом комнату делать домашнее задание. Он твердо знал одно: если он хочет покончить с ужином на кухне и не слушать глупые шутки отца, никогда не мыть грязную посуду, то он может добиться всего этого только отличной учебой. Поэтому он был лучшим учеником в школе и лучше других сдавал экзамены.

II
Когда Аксель Джордах работал в подвале пекарни, его одолевали порой странные мысли: может, подложить яд в одну из этих булочек? Так, ради смеха. Проучить их! Только один раз! Сегодня! Интересно, кому достанется такая булочка? Он сделал глоток крепкой смеси из различных сортов вин прямо из горлышка бутылки. Он был весь испачкан мукой. Она густым слоем покрывала даже лицо, и он постоянно смахивал со лба капли пота. По сути дела, я — клоун, размышлял он, клоун-неудачник, у которого нет своего цирка.

Этой мартовской весенней ночью окно в подвале было распахнуто, и запах рейнвейнского и запах сырого, настоянного на водорослях речного воздуха перемешивались в помещении, а пылавшая печь все сильнее и сильнее нагревала его. Да ведь я в настоящем аду, размышлял Аксель, развожу огонь в преисподней, чтобы выпечь хлеб, этим я зарабатываю на жизнь. В самом кромешном аду я выпекаю булочки «Паркер хауз».

Он подошел к окну, вдохнул полной, мускулистой грудью, затвердевшей от его преклонного возраста. Его тело плотно облегала слипшаяся от пота нижняя рубашка. Река текла всего в нескольких сотнях ярдов от дома. И теперь, освободившись от ледяного панциря, несла холод Севера, словно сообщала о наступлении стужи, похожим на успешное наступление боевых частей, — холодный угрожающий марш упорствующей зимы, расширяющей свои владения на обоих берегах реки. Отсюда до Рейна — четыре тысячи миль. Танки, боевые орудия переправлялись через него по временным, построенным наспех мостам. Какой-то лейтенант отважно пробежал по нему, зная, что взрывчатка может сработать. А другому лейтенанту, на другой стороне реки, предстояло выполнить приказ — взорвать мост через легендарный Рейн. Стоящие друг против друга армии противников. «Пост на Рейне»1. Недавно в него помочился сам Черчилль. Река, вошедшая в поговорки. Родная река его, Джордаха. Виноградники, сирены. Замок — «Schloss» такой-то… Кельнский собор стоит как прежде, не разрушен. Расчищенные бульдозерами руины, от которых доносится легкий тошнотворный запах мертвечины, — здесь лежат солдаты, погребенные под толстыми бетонными стенами. Страшная беда не обошла стороной его родной прекрасный город. Джордах сумрачно размышлял о своей молодости. Он в сердцах плюнул из окна в сторону другой, не этой реки. Непобедимая германская армия! Сколько же в ней погибло людей?! Джордах снова плюнул через окно, облизал свои черные густые усы, подергал их за кончики. Боже, благослови Америку! Ему приходилось убивать, чтобы добраться до нее. Аксель сделал еще один глубокий вдох, вдыхая сырой речной воздух, и, прихрамывая, вернулся к работе.

Имя его было написано на витрине прямо над подвалом. ПЕКАРНЯ, А. ДЖОРДАХ, — Опора семьи. Лежащая у печи кошка внимательно наблюдала за ним. Ему никогда и в голову не приходило дать ей имя. Ее главная обязанность в пекарне — ловить мышей и крыс. Если Джордаху нужно было позвать ее, он просто говорил: «кошка». Кошка наверняка думала, что это и есть ее настоящее имя. Кошка не спускала с него своего внимательного взгляда. И ночью она следила за ним. Она довольствовалась миской молока в день и теми крысами и мышами, которых ей удавалось поймать. По мнению Джордаха, если судить по настороженному, пытливому взгляду кошки, она мечтала о том, чтобы стать эдак раз в десять больше, превратиться в большого тигра и в одну прекрасную тихую ночь внезапно напасть на него и отведать вкусной человечины. Печь уже раскалилась, и он, подковыляв к духовке, открыл ее и, скорчив недовольную гримасу, когда на него пахнуло жаром, поставил первый противень с булочками.

III
Вверху, в узкой комнатке, которую он делил с братом, Рудольф уже закончил делать домашнее задание и теперь искал нужное ему слово в англо-французском словаре. Рудольф писал любовное письмо по-французски преподавательнице французского языка, мисс Лено. Он искал слово «желание». Он только что прочитал «Волшебную гору» Томаса Манна, и, хотя роман показался ему неинтересным и навел на него смертельную скуку, за исключением главы, посвященной спиритическому сеансу, Рудольф был поражен тем, что все любовные сцены в книге написаны по-французски, и он с превеликим трудом, но перевел их сам. Точно он знал только одно: во всем громадном бассейне реки Гудзон не найти другого шестнадцатилетнего мальчишки, который пишет по-французски любовное письмо своей учительнице.

«Наконец, — он писал по-французски старательно, почти печатными буквами, — этот почерк он выработал уже около двух лет назад, — наконец, должен вам признаться, дорогая мадам, что, когда случайно встречаю вас в коридоре школы или вижу, как вы прогуливаетесь по улицам в своем пальто, я испытываю, — вот здесь он застрял со словом «желание», — хочу совершить путешествие в тот город, откуда вы к нам приехали, и передо мной встает пленительное видение, как мы вместе гуляем по парижским бульварам, только что освобожденным мужественными солдатами вашей и моей стран.

Ваш верный слуга и поклонник, Рудольф Джордах».

Он перечитал письмо, потом перечитал текст, написанный по-английски. Ему хотелось передать английский оригинал как можно ближе к французскому. Снова прочитал французскую версию. Хорошо! Нет никакого сомнения. Хочешь быть элегантным — пиши по-французски. Ему нравилось, как мисс Лено произносит его имя, произносит медленно, нараспев, так, как ему нравится: Джордаш, — мягко, просто музыкально, а не какой-то там Джордах или, хуже того, как произносят некоторые: Джодейк или Джордэк.

Потом, испытывая глубокое сожаление, разорвал на мелкие кусочки оба листка. Он отлично знал, что никогда не пошлет мисс Лено письмо. Он уже написал ей шесть писем, но все порвал, потому что она наверняка примет его за сумасшедшего и, скорее всего, пожалуется директору школы. К тому же ему совсем не хотелось, чтобы отец, или мать, или сестра, или Томас нашли его любовные письма.

Но все равно, несмотря ни на что, Рудольф испытывал чувство приятного удовлетворения. Сидя сейчас здесь, в этой маленькой, пустой, почти без мебели комнате, расположенной прямо над пекарней, в нескольких сотнях ярдов от плавно текущего Гудзона, он писал письма, и они, эти письма, были для него своего рода многообещающим будущим. Придет время, и в один прекрасный день он отправится в необычные путешествия под парусом вверх или вниз по реке, будет писать нежные письма богатым, красивым светским женщинам, благородным дамам из высшего света и обязательно будет их отправлять.

Рудольф встал, подошел к небольшому зеркалу с волнистым стеклом, висящему над облезлым старым дубовым комодом, и посмотрел на себя. Он старательно следил за своей внешностью и часто смотрелся в зеркало, пытаясь определить, какие же черты должны быть у настоящего мужского лица.

Его прямые черные волосы были всегда аккуратно причесаны. Время от времени он выщипывал редкий пушок между бровей и старался есть поменьше сладкого, чтобы избежать появления на лице прыщей. Он всегда помнил: нужно только улыбаться, а не хохотать, громко, как безумный, да и улыбаться следует как можно реже. Он проявлял консервативный вкус при выборе цветов своей одежды, уделял постоянное внимание своей походке, следил, чтобы она никогда не была торопливой или слишком небрежной, бросающейся в глаза, старался не сутулиться, ходить лениво, легким непринужденным шагом, даже не ходить, а скользить. Он холил ногти и просил сестру раз в месяц делать ему маникюр, избегал драк и стычек — для чего ему разбитый нос или распухшие костяшки на его тонких длинных пальцах? Поддерживать отличную физическую форму ему помогали занятия спортом — не зря же он входил в сборную школы по легкой атлетике. Ему нравились природа, одиночество. Чтобы доставить себе удовольствие, он частенько ездил на рыбалку. Он удил рыбу, насаживая на крючок сушеную мушку, если кто-то стоял у него за спиной и наблюдал за ним, или вытаскивал припрятанную коробку с червями, если поблизости никого не было. На червей клев куда лучше!

— Ваш верный слуга и кавалер, — произнес он фразу по-французски, глядя на себя в зеркало. Как ему хотелось, чтобы у него был вид настоящего француза, когда он говорит по-французски. Мисс Лено сразу преображалась, выглядела истинной француженкой, когда она обращалась в классе к ученикам.

Рудольф сел за маленький, пожелтевший от времени дубовый столик, который служил ему письменным столом, придвинул к себе лист бумаги. Попытался мысленно представить мисс Лено. Довольно высокая, с узкими бедрами, тонкими, стройными ногами и полными, выпиравшими вперед грудями. Она ходила в туфлях на высоких каблуках, любила разноцветные ленточки и никогда не жалела губной помады. Вначале он нарисовал ее одетой. Пожалуй, особого сходства с оригиналом у него не получилось, поэтому он изобразил на лбу две ее кудряшки, «завлекалочки», и рот с темными от помады губами. Потом он представил себе, как она выглядела бы без одежды. Нарисовал ее обнаженной — мисс Лено сидела на табуретке с ручным зеркалом и смотрела на свое миловидное отражение. Он долго изучал свое творчество. О боже, если бы только кто-то узнал, чем он занимается! Он разорвал рисунок. Ему стало стыдно. Нет, он заслуживает именно того, чтобы жить прямо над пекарней.

Он стал раздеваться. Он не снял носки — спальня матери была внизу, и он не хотел, чтобы она поняла по босому шлепанью, что он еще не лег. Он вставал в пять утра, чтобы на тележке, прикрепленной к велосипеду, развезти свежий хлеб постоянным клиентам. И мать переживала, что он не высыпается.

Позже, когда Рудольф разбогатеет и ему всегда и во всем будет сопутствовать успех, он будет всем рассказывать: знаете, мне приходилось вставать в пять часов утра и в любую погоду — дождь ли, снег или хороший солнечный денек — развозить свежие булочки в гостиницу при вокзале, в вагон-ресторан «Эйс», в гриль-бар Синовского. Как же ему не нравилось его имя! Почему, скажите на милость, его назвали Рудольфом?

IV
В кинотеатре «Казино» на экране отважный Эррол Флинн1 лихо расправлялся с япошками, отправляя их на тот свет. Томас Джордах сидел в глубине зала и грыз карамельки из глянцевого пакетика, который он добыл из автомата в фойе, опустив в него свинцовый жетон собственного производства. В этом деле он был большой мастер.

— Ну-ка, подкинь еще одну, — попросил его Клод, стараясь быть таким же крутым, как и гангстер в фильме, потребовавший у другого бандита еще одну обойму патронов для своего винчестера. У Клода Тинкера дядя был священником, и, чтобы дружки не считали его тихоней, Клод всегда старался показать себя крутым парнем. Том подбросил карамельку в воздух, и Клод, ловко подхватив ее на лету, отправил в рот. Он стал громко грызть ее. Мальчики полулежали в своих креслах, положив ноги на пустые кресла впереди. Они проникли в зал, как обычно, через обнаруженную в прошлом году решетку в мужском туалете. Время от времени они выходили оттуда с расстегнутыми ширинками, чтобы у обслуживающего персонала не закралось никаких подозрений.

Картина наводила на Тома ужасную скуку. Он лениво наблюдал за тем, как Эррол Флинн безжалостно расправляется с целым взводом япошек, применяя целый набор самого разнообразного оружия.

— «Фонус болонус», — прокомментировал он.

— На каком языке вы изъясняетесь, профессор? — спросил Клод, включаясь в их постоянную игру.

— Это по-латынски, — объяснил Том. — Означает — говно!

— Боже, какое потрясающее знание иностранного языка, — притворно восхитился Клод.

— Посмотри-ка, — сказал ему Том, — там впереди, справа. Вон на того солдата с девчонкой.

Через несколько рядов от них сидел солдат в форме морского пехотинца в обнимку с девушкой. Кинотеатр был наполовину пуст, и поблизости от парочки, ни впереди, ни сзади, никто не сидел. Клод нахмурился.

— По-моему, он настоящий здоровяк, — сказал Клод. — Ты только погляди-ка на его шею!

— Генерал, — тихо сказал Том. — Мы начинаем атаку на заре.

— В результате ты окажешься на больничной койке, помяни мое слово.

— Спорим? — Том, убрав ноги с кресла, встал со своего места и медленно направился к проходу. В легких туфлях на резиновой подошве он неслышно ступал по ковру, покрывавшему пол кинотеатра «Казино». Он носил только такую обувь. Нужно всегда хорошо чувствовать свои ноги, чтобы в любое время сделать резкий выпад, вовремя отскочить.

Сгорбившись, он почувствовал, как приятно напряглись все его мощные мускулы под тесным свитером. Затянул потуже пояс, ему было приятно ощущение того, как он упруго давит ему на живот. Сейчас он готов ко всему. Том улыбался в темноте, чувствуя, как его охватывает бодрящее возбуждение. Он всегда испытывал подобную чувственную дрожь в решающие моменты.

Клод чувствовал себя не так уверенно, но пошел следом за Томасом. Это был долговязый, с тонкими худыми руками, длинным носом, узким, как у белки, лицом, с мягкими влажными губами, близорукий, в очках, не красивших его, парень. Опытный интриган, постоянно действующий исподтишка, он умел выходить сухим из воды, как ловкий адвокат крупной корпорации. Он умело облапошивал учителей и получал хорошие оценки, хотя никогда в жизни не открывал учебник. Обычно носил черные костюмы и белые рубашки с галстуком, специально сутулился, становясь похожим на пожилого литератора, и двигался с виноватым видом, неуклюже волоча ноги, — этакий незаметный, скромный тихоня. У него было богатое воображение, но Клод проявлял свою недюжинную изобретательность в хулиганских затеях. Его отец был главным бухгалтером на кирпично-черепичной фабрике «Бойлан», а мать, когда-то окончившая женский колледж святой Анны и получившая степень бакалавра, была начальником призывного пункта. И вот с такими родителями, плюс дядюшка-священник, со своей безобидной, но слегка отталкивающей физиономией Клоду удавалось с полной безнаказанностью хулиганить и маневрировать в мире, в котором, по его убеждению, все против него плели злобные заговоры.

Они подошли к парочке, устроились в ряду прямо за солдатом с девушкой. Солдат, засунув руку за ворот платья девушки, ласкал ее грудь. Рука девушки была опущена и пропала где-то в плотной тени между ног пехотинца. И солдат, и девушка, не отрывая глаз от того, что происходило на экране, не обратили никакого внимания на появление у них за спиной двух юных зрителей.

Том сидел прямо за девушкой, вдыхая приятный запах ее духов. Запах духов смешивался с ароматом сливочного масла и коровьего молока, и эта смесь долетала до его ноздрей из пакета воздушной жареной кукурузы, которую она свободной рукой то и дело пригоршнями отправляла в рот. Клод сидел позади солдата. У солдата была маленькая голова, но он был широкоплеч, высокого роста, а его надвинутая на лоб высокая фуражка загораживала Клоду половину экрана, и ему приходилось вертеться на своем месте как белка в колесе, чтобы хоть что-то увидеть на экране.

— Послушай, — прошептал Клод. — Говорил же я: этот парень — настоящий здоровяк, весит не меньше ста семидесяти фунтов, готов побиться об заклад.

— Не волнуйся, — так же шепотом ответил Том. — Начинай!

Хотя он говорил твердо и уверенно, все же его одолевали легкие сомнения, но он не мог остановиться, чувствуя неприятное покалывание в кончиках пальцев и зуд под мышками. Да, подобное ощущение страха и сомнений было ему знакомо, но это лишь наращивало остроту ожидания, предвкушения драки и делало привлекательнее конечный исход жестокой борьбы и расправы.

— Давай действуй, — хрипло прошептал он Клоду. — Не будем же мы торчать здесь весь вечер.

— Ты командир, тебе и командовать, — согласился с ним Клод. Подавшись вперед, он похлопал солдата по плечу:

— Извините, сержант. Не могли бы вы снять вашу фуражку? Из-за нее я не вижу экран.

— Никакой я тебе не сержант, — отозвался солдат, даже не поворачиваясь. Его фуражка по-прежнему оставалась на голове, и он, не отрывая глаз от экрана, продолжал забавляться со своей девушкой.

Клод и Томас посидели тихо с минуту. Они так часто прибегали к испытанной тактике провокации, что им не требовалось никаких условных сигналов. Теперь уже Том, наклонившись, похлопал солдата посильнее:

— Вы слышали? Мой друг обратился к вам с вежливой просьбой. Вы мешаете ему смотреть фильм. Придется позвать администратора, если вы не снимете свою фуражку.

Солдат, чуть повернувшись к ним, не скрывая своего раздражения, бросил:

— Послушайте, ребята, в зале полно пустых мест. Если ваш приятель так хочет смотреть фильм, то пусть пересядет. — И он вернулся к своему сексуальному занятию с девушкой.

— Он заводится, — прошептал Том Клоду. — Продолжай!

Клод снова похлопал солдата по плечу:

— Видите ли, у меня редкая глазная болезнь. Я могу смотреть на экран только с этого кресла. С любого другого места ничего толком не вижу. Все фигуры расплываются у меня перед глазами, и я не могу отличить Эррола Флинна от Лоретты Янг1.

— Обратитесь к окулисту, — грубо парировал солдат. Девушка засмеялась. Ей понравилась остроумная шутка ее друга. У нее был противный булькающий смех, словно она пила воду из стакана и пролила ее. Ее кавалер тоже рассмеялся, довольный своим остроумием.

— Нехорошо смеяться над несчастьем других, — изображая возмущение, заявил Том. — Какой же вы после этого американец? — спросил Том, стараясь корчить из себя патриота. — Да, я вас спрашиваю, какой же вы на самом деле американец?

— Исчезните, мальчики, — повернулась к ним девушка.

— Хочу напомнить вам, сэр, — продолжал разыгрывать дурацкую сценку Том, — что вы лично несете персональную ответственность за все, что говорит здесь ваша подружка.

— Не обращай на них внимания, Анжела, — сказал солдат. У него был высокий, приятный тенор.

Они минуту-другую посидели молча.

— Послушай, матросик, сегодня вечером тебе умирай, — сказал Том высоким фальцетом, подражая речи японцев. — Собачий янки, сегодня я отрежу тебе яйца!

— Попридержи свой грязный язык, — повернулся к нему солдат.

— Могу поспорить, он куда храбрее и отважнее самого Эррола Флинна, — продолжал дразнить солдата Том. — Готов побиться об заклад, дома у него в ящике письменного стола полно боевых медалей, но он слишком скромный солдат и не носит их.

Солдат разозлился:

— Послушайте, ребята, почему бы вам не заткнуться, а? Мы пришли сюда, чтобы посмотреть фильм.

— А мы чтобы заняться любовью, — продолжал доставать солдата Том. Он похлопал Клода по щеке. — Ах, понимаю, вы не видите этого, увлекшись своими любовными играми.

— Дорогой, сожми меня крепче, — притворно простонал Клод. — Мои сиськи уже набухли. Все дрожат.

— Я вся почти в экстазе, — отвечал Том. — Ах, какая у тебя нежная кожа, как на попке у младенца.

— Коснись своим язычком моего ушка, прошу тебя, — подыгрывал Клод. — Ах, ох, я уже кончаю…

— Хватит! — не выдержал солдат. Он вытащил руку из-за ворота блузки девушки. — Убирайтесь отсюда! — сказал он громко и зло, и несколько зрителей на передних рядах повернули головы к ним.

— Тише!

— Мы заплатили деньги за эти места, — возмутился Том. — И никуда отсюда не уйдем.

— Ну, это мы еще посмотрим, — разъярился солдат, поднимаясь со своего кресла. Он действительно был высоким парнем, не менее шести футов. — Я сейчас позову билетера.

— Не позволяй этим подонкам разозлить себя, Сидни, — вмешалась девушка. — Сядь, успокойся.

— Сидни, ты не забыл, что я сказал? Ты несешь персональную ответственность за оскорбления, которые наносит твоя подружка, понял? — вмешался Том. — Предупреждаю в последний раз!

— Билетер! — крикнул солдат на весь зал. В последнем ряду под лампой у входа дремал пожилой билетер в своей потертой униформе с золотым шитьем.

— Ш-ш-ша! Ша! — послышалось со всех сторон зала.

— Он — настоящий солдат, ничего не скажешь, — издевался Клод. — Зовет подкрепление.

— Да сядь ты, Сидни, — девушка настойчиво тянула солдата за рукав. — Посмотри — это же сопляки!

— Застегни блузку, Анжела, — сказал Том. — Видны твои сиськи. — Он на всякий случай встал: солдат мог неожиданно развернуться и нанести удар первым.

— Прошу вас, сядьте, — вежливо сказал Клод, увидев идущего по проходу билетера. — Сейчас показывают такие интересные события, я не хотел бы их пропустить.

— Что здесь происходит? — строго спросил билетер, крупный, с уставшим лицом мужчина, который днем работал на мебельной фабрике, а вечером подрабатывал в кинотеатре.

— Прогоните отсюда этих ребят, — сказал солдат. — Они ругаются в присутствии моей девушки.

— А что я такого сказал? — спросил Клод. — Только попросил его снять фуражку. Разве не так, Том?

— Только это и сказал мой друг, сэр, — вежливо проговорил Том, усаживаясь в кресло. — Простая, вежливая просьба, больше ничего. Мой друг страдает редкой глазной болезнью.

— Что, что такое? — спросил сбитый с толку билетер.

— Если вы немедленно не выведете этих ребят из зала, будут неприятности, — предупредил солдат.

— Почему вы, парни, не пересядете на другие места? — спросил билетер.

— Мой друг вам только что объяснил, — сказал Клод. — У меня — редкая глазная болезнь.

— Мы живем в свободной стране, — заявил Том. — Заплати деньги и сиди там, где тебе нравится. А что этот солдатишка возомнил о себе? Кто он такой — Адольф Гитлер? Большая шишка? И все только потому, что на нем военная форма. Могу поспорить, он и близко-то не подбирался к японцам, во всяком случае не ближе, чем к Канзас-Сити. А пришел в кинотеатр и при всех тискает свою девушку — тем самым подает дурной пример американской молодежи. А еще в военной форме. Позор!

— Если вы немедленно не выведете этих ребят, — глухо сказал солдат, — я им набью морды. — Он сжал кулаки.

— Вы оскорбили солдата, — сказал билетер Тому. — Я все слышал собственными ушами. Такое поведение в нашем кинотеатре просто недопустимо. Убирайтесь отсюда!

Теперь уже возмущались зрители. Билетер, наклонившись над Томом, грубо схватил его за свитер. Почувствовав крепкую хватку его жилистой, мускулистой руки, Том сразу сообразил, что с этим мужиком ему лучше не тягаться.

— Ладно, Клод, пошли отсюда. Послушайте, мистер, — обратился он к билетеру. — Мы не будем затевать здесь в зале кинотеатра разборку. Но вы должны вернуть нам деньги за билеты.

— Ишь, чего захотел! — возмутился билетер.

Том сел в кресло.

— Мне известны мои гражданские права. — И внезапно заорал громовым голосом, заглушая ружейную пальбу на экране: — Ну, давай, давай, верзила, ударь меня, бей!

Билетер вздохнул.

— О’кей, о’кей, — примирительно сказал он. — Я верну вам деньги. Только поскорее убирайтесь отсюда.

Ребята встали.

— Я тебя предупредил, — улыбнулся Том солдату, — буду ждать тебя на улице.

— Убирайся к своей мамочке, попроси ее, пусть сменит тебе пеленки, — ответил солдат и грузно опустился на свое место.

В фойе билетер выдал каждому по тридцать пять центов из собственного кармана, заставив расписаться на квитанциях, чтобы потом предъявить их владельцу кинотеатра. Том поставил подпись своего учителя по алгебре, а Клод — президента банка своего отца.

— Чтобы больше духу вашего здесь никогда не было, — пригрозил им билетер.

— Кинотеатр — общественное место, — нагло напомнил ему Клод. — Только попытайтесь не пустить! Я пожалуюсь отцу!

— Кто твой отец? — с беспокойством спросил билетер.

— Увидите сами кто! Придет время, узнаете! — дерзко заявил Клод.

Они нарочито медленно вышли из фойе. На улице они, хлопая друг друга по спине, громко рассмеялись.

Было еще рано, киносеанс будет еще продолжаться с полчаса. Они зашли в вагон-ресторан, расположенный через улицу, и заказали себе по чашке кофе с пирожком на деньги, полученные от билетера. За стойкой работал радиоприемник. Диктор говорил о том, каких успехов за этот день удалось добиться американской армии в Германии, о вероятном решении верховного немецкого руководства отвести войска в Альпы и оттуда оказывать сопротивление наступающим войскам союзников.

Том, скорчив на своем круглом детском лице болезненную гримасу, слушал сообщение. Как ему надоела эта война. И даже не сами боевые действия, а тот постоянный треп о том, какие высокие идеалы отстаивают на фронтах эти храбрые американские парни, какие жертвы они приносят на алтарь победы. Эти разглагольствования просто выводили его из себя. Им никогда не удастся заполучить его в армию.

— Эй, леди, — крикнул он официантке, которая стояла и полировала ногти, — нельзя ли включить музыку? — Ему вполне достаточно этого патриотического трепа, который он постоянно слышит дома от сестры с братом.

Официантка бросила на них томный взгляд:

— Разве вас не интересует, кто победит в этой войне?

— У нас по всем предметам — одни тройки, — сказал Том. — К тому же еще и редкая глазная болезнь.

— Да, я и забыл о своей редкой глазной болезни, — спохватился Клод, прихлебывая из чашки кофе. И оба покатились со смеху над своими остротами.

Они стояли перед кинотеатром «Казино». Двери широко распахнулись, и начали выходить зрители. Том снял часы и передал Клоду, чтобы случайно не разбить при драке. Он стоял абсолютно спокойно, сохраняя полное самообладание. Оставалось только надеяться, что солдат не ушел с девицей раньше, не досмотрев картину до конца. Клод нервно расхаживал взад и вперед по тротуару, его бледное лицо покрылось потом от возбуждения.

— Ты уверен? — то и дело спрашивал он приятеля. — Ты на самом деле целиком уверен в себе? Он ведь действительно здоровяк, этот сукин сын. Чтобы победить, нужно быть уверенным в себе до конца!

— Ты обо мне не беспокойся, — ответил Том. — Твоя задача — держать толпу на расстоянии, у меня должно быть свободное пространство для маневрирования. Я не могу вступать с ним в борцовскую схватку. — Его глаза вдруг сузились. — А вон и он. Идет.

Солдат с девушкой выходили из кинотеатра. Ему на вид было года двадцать два — двадцать три. Лицо угрюмое. Он был полноват, гимнастерка слегка оттопыривалась на преждевременном животике, но он, этот парень, был крепким. На рукаве не было нашивок, на груди — орденских ленточек. Он крепко сжимал руку девушки, уверенно ведя ее между пешеходов.

— Что-то меня мучит жажда, — сказал он девушке. — Пойдем выпьем пива.

Том подошел к нему и загородил ему дорогу.

— Опять ты, — сказал солдат с раздражением. Он на мгновение остановился, потом пошел прямо на Тома, толкнув его рукой в грудь.

— А ты не толкайся, — сказал Том. Он схватил солдата за рукав. — Дальше никуда не пойдешь!

Удивленный его наглостью, солдат остановился. Он внимательно смотрел на Тома: короче его, по крайней мере, дюйма на три, белокурый, с лицом херувимчика, в старом заношенном свитере.

— Да, ты очень самоуверен, малыш, — сказал он. — Ну-ка, проваливай, убирайся с дороги! — Он локтем оттолкнул Тома в сторону.

— Кого это ты толкнул, Сидни, ты себе представляешь? — спросил Том, стремительно нанося ему резкий удар кулаком в грудь. Прохожие стали останавливаться, с любопытством наблюдая, чем закончится ссора. Лицо солдата покраснело от охватившего его приступа гнева.

— Ну-ка, пацан, убери свои лапы, иначе будет плохо.

— Ты что, парень? — удивилась девушка. Она еще в кинотеатре подкрасила губы, но на подбородке остались следы помады. Ей, казалось, было абсолютно наплевать на толпу людей, окруживших их. — Если ты решил пошутить, то это плохая шутка.

— Это не шутка, Анжела, — сказал Том.

— Прекрати свою дурацкую болтовню и не задевай Анжелу! — возмутился солдат.

— Пусть извинится, — сказал Том.

— По крайней мере, — поддержал его Клод.

— Извиниться? Извиниться за что? — недоуменно спросил солдат, повернувшись к толпе. — Эти ребята, по-моему, чокнулись.

— Так вот, либо ты извинишься за те оскорбления, которые твоя подружка сказала нам в кинотеатре, — твердо продолжал Том, — либо пожалеешь.

— Пошли, Анжела, — сказал солдат. — Пошли, наконец выпьем пива. — Он сделал шаг в сторону, но Том схватил его снова за рукав и толкнул, раздался треск разорвавшейся ткани. Солдат резко повернулся, посмотрел на рукав.

— Послушай ты, маленький сукин сын, ты разорвал мне гимнастерку.

— Я же сказал, ты никуда не пойдешь! — повторил Том. Он сделал шаг назад и согнул в локтях руки.

— Тебе это даром не пройдет, ты мне порвал гимнастерку, — разозлился солдат. — Мне наплевать, что ты еще пацан. — Он замахнулся и нанес удар открытой ладонью.

Том попытался увернуться, но удар пришелся ему по плечу.

— О-о! — завизжал он, схватив себя за плечо, и, корчась, согнулся, словно от дикой боли.

— Вы видели? — повернулся Клод к толпе зевак. — Вы видели, как этот негодяй ударил моего друга?

— Послушай, солдат, — не выдержал седой человек в плаще, — нельзя бить мальчишку. Ведь он еще маленький.

— Я не бил его, только слегка ударил, — повернувшись к заступнику с виноватым видом, оправдывался солдат. — Он пристает ко мне вот уже…

Том неожиданно резко выпрямился и снизу кулаком нанес солдату удар в челюсть, но не очень сильно, чтобы не отбить у того охоту к драке.

Теперь уже ничто не могло сдержать впавшего в ярость солдата.

— О’кей, пацан, ты сам нарвался на драку, — проговорил он, угрожающе надвигаясь на Тома.

Том отступил, и толпа за его спиной попятилась назад.

— Ну-ка освободите место, — потребовал Клод, как рефери-профессионал. — Освободите место вокруг них.

— Сидни, опомнись, — взвизгнула девушка, — ты же убьешь его!

— Не-а! — ответил он. — Дам ему пару оплеух, нужно преподать этому наглецу урок.

Том гибко, как змея, извернулся и нанес ему короткий хук в голову, а правой — целую серию ударов в живот. Солдат резко, с протяжным сухим звуком, выдохнул из легких воздух. Том, пританцовывая, как боксер на ринге, отступил назад.

— Просто отвратительно, — возмутилась какая-то женщина в толпе. — Здоровый мужик избивает ребенка. Неужели никто его не остановит?

— Ничего страшного, — пытался успокоить ее муж. — Он ведь сказал, что навешает ему пару-другую оплеух, и все.

Солдат медленно замахнулся своей тяжелой рукой, но Том, ловко поднырнув под нее, ударил его крепко сжатыми кулаками в живот. От острой боли солдат согнулся, а Том, не теряя времени, начал наносить ему удары по голове и лицу. И вот по лицу солдата потекла кровь, он беспомощно размахивал своими длинными руками, пытаясь нанести ответный удар. Презрительно посмотрев на него, Том позволил ему подойти ближе, сжать себя в объятиях и, высвободив одну руку, нанес несколько резких ударов кулаком по почкам. Солдат пошатнулся и медленно опустился на одно колено. Он моргал, стараясь через заливающую его лицо кровь посмотреть на противника. Анжела плакала и кричала. Толпа молчала. Том отскочил на несколько шагов назад. Он даже не запыхался, дышал ровно, только под его нежным пушком на щеках проступил легкий румянец.

— Боже мой, — не выдержала дама, которая просила кого-нибудь остановить драку, — он с виду совсем еще ребенок.

— Ну, ты будешь подниматься или тебе помочь? — издеваясь, спросил Том солдата. Анжела опустилась перед солдатом на колени и вытирала кровь с лица носовым платком. Вся схватка длилась не более тридцати секунд.

— Ну, на сегодня все! — воскликнул Клод. Он вытер с лица пот.

Том большими шагами прошел сквозь окружившую его толпу. Люди не спускали с него глаз. Все молчали, словно только что увидели ужасное, противоестественное и очень опасное зрелище и теперь пытались как можно скорее забыть про этот кошмар.

Клод догнал Тома, когда тот уже заворачивал за угол.

— Ну, дружище, ты даешь! — восхищался Клод. — Ты славно сегодня поработал кулаками. А какие удары! Какие комбинации! Просто закачаешься, должен откровенно сказать тебе.

Том фыркнул.

— Сидни, да ты же убьешь его! — сымитировал он визгливый голос девушки. Настроение было превосходное. Полузакрыв глаза, он вспоминал, как его кулаки натыкались на тело солдата, как пальцы чувствовали мягкую кожу, твердые кости на лице, на ребрах, как он ударился костяшками о латунные пуговицы мундира. — Сегодня я был в ударе. Жаль только, что бой оказался таким коротким. Нужно было поиграть с ним подольше. Он сразу превратился в куль с дерьмом. В следующий раз выберу кого-нибудь, кто по-настоящему умеет драться.

— Здорово! — восхищался Клод. — Я получил такое удовольствие. Посмотреть бы на его морду завтра! Когда ты собираешься повторить?

— Когда будет настроение, — пожал плечами Том. — Ну ладно, пока.

Ему не хотелось, чтобы Клод сейчас докучал ему. Ему хотелось побыть одному, чтобы снова пережить каждое свое движение, каждый удар во время драки. Клод уже привык к неожиданным переменам настроения друга и с уважением относился к его капризам. У таланта должны быть преимущества!

— Спокойной ночи. Увидимся завтра, — попрощался он.

Том, помахав ему на прощание, свернув с улицы, направился домой. Идти было далеко. Нужно было быть осторожным и уходить в другие кварталы города, когда на него накатывало желание подраться. В его квартале Тома уже хорошо все знали и старались не попадаться ему на пути, когда видели, что на него нашло драчливое настроение.

Он быстро шел домой по темной улице, туда, где сильнее всего чувствовался сырой воздух с реки, останавливаясь и пританцовывая возле уличных фонарей. Он показал им, кто он такой! Показал! И еще покажет. Всем. Заворачивая за последний перед домом угол, он неожиданно увидел свою сестру Гретхен. Она подходила к дому с противоположного конца улицы. Гретхен шла быстро, низко опустив голову, торопилась, поэтому его не видела. Он перешел на другую сторону улицы, зашел в подъезд. Ему не хотелось встретиться с ней и разговаривать. Ничего хорошего она ему не сказала с тех пор, как ему исполнилось восемь лет. Он видел, как она подбежала к двери рядом с дверью в пекарню, торопливо вытащила из сумочки ключ. Может, стоит хоть разок проследить за ней и посмотреть, чем это она на самом деле занимается допоздна по вечерам?

Гретхен, открыв дверь, вошла в дом. Том, подождав, пока сестра поднимется к себе наверх, перешел улицу и остановился перед серым полуразрушенным домом, жертвой стихии и непогоды. Вот он, его дом. Он здесь родился. Он появился на свет неожиданно, раньше срока, и мать не успели доставить в роддом. Сколько раз он слышал эту историю. Это что-то значит — родиться в своем доме. Королева рожает детей в дворцовых покоях. Принц впервые видит свет Божий днем, в королевских покоях. Какой же он заброшенный, этот его родной дом! Кажется, он сам так и просится, чтобы его снесли. Том сплюнул. Он печально глядел на серое здание — родной дом, чувствуя, как проходит его возбуждение. Из окна подвала пробивался свет, как обычно, когда там работал отец. Лицо Тома помрачнело. «Вся жизнь в подвале! — пронеслось у него в голове. — Что они знают? Что они видели? Да ничего! Ничего».

Том тихо отпер дверь, стараясь не скрипеть половицами, поднялся по лестнице в их с Рудольфом комнату. Он очень гордился своей беззвучной походкой. Когда он приходит, когда уходит — никого это не касается, это его личное дело. Особенно в такую ночь, как сегодня. На рукаве его свитера запеклась кровь, и ему совсем не хотелось, чтобы кто-то из семьи заметил это и поднял крик.

Когда Том осторожно вошел в комнату, прикрыв за собой дверь, он услышал, как ровно дышит крепко спавший Рудольф. Чистенький, аккуратненький, образцовый джентльмен, его брат Рудольф, отличник, всеобщий любимец. Он никогда не приходит домой с запекшейся кровью на одежде, всегда крепко спит ночью, и от него пахнет свежей зубной пастой. Утром он никогда не забудет сказать всем «доброе утро». Не отложит на потом решение тригонометрических задач. Том разделся в темноте, небрежно бросив одежду на спинку стула. Он не хотел бы отвечать на расспросы Рудольфа. Рудольф никогда не был его союзником. Он всегда был на противоположной стороне баррикады. Ну и пусть там остается!

Но как только он лег на их общую двуспальную кровать, Рудольф проснулся.

— Где ты шлялся? — спросил он сквозь сон.

— В кино.

— Ну и как?

— Полное дерьмо.

Братья молча лежали в темноте. Рудольф отодвинулся дальше от Тома. Он считал, что неприлично спать в одной кровати с братом. В комнате было холодно. Рудольф всегда распахивал настежь окно по ночам, и с реки долетали холодные порывы холодного ветра. Если существует хоть какое-то правило, Рудольф обязательно сделает все как положено. Он спал в пижаме. Дважды в неделю у них регулярно возникал по этому поводу спор.

Рудольф потянул носом:

— Скажи мне, Бога ради, где тебя носило? От тебя разит, как от дикого зверя. Чем ты занимался?

— Ничем, — сказал Том. — Что я могу поделать, если от меня разит?

Не будь он моим братом, я бы вытряхнул из него все кишки, подумал Том.

Вот если бы у него сейчас были деньги! Он пошел бы к Алисе, она живет в доме за вокзалом. Там он, заплатив пять долларов, потерял свою девственность, и теперь, когда были деньги, наведывался к ней. Это случилось летом. Он работал на землечерпалке на реке и сказал отцу, что ему платят десять долларов в неделю, хотя на самом деле платили больше. А эта девушка по имени Флоренс из Виргинии? На самом деле она была не девушкой, а крупной смуглой женщиной и позволила ему навестить ее дважды за те же деньги — пять долларов. Ему тогда исполнилось четырнадцать, и он был как спелая вишенка, которую жаль сорвать в одну ночь. Он ничего не сказал Рудольфу. Брат до сих пор оставался девственником, в этом Том не сомневался. О, его брат, конечно, был выше секса, или ждал встречи с кинозвездой, а может, он просто педик? Бог его знает. Однажды Том обо всем ему скажет в лицо и посмотрит, какое выражение появится у его братца! Тоже мне сказанул: «дикий зверь»! Ну что ж, если они все о нем такого мнения, он и станет диким зверем.

Том, закрыв глаза, попытался представить залитое кровью лицо солдата, стоящего на одном колене на мостовой. Он представил себе эту картину, но уже не испытал удовольствия.

Его вдруг начала бить дрожь. В комнате было холодно, но он дрожал не от озноба.

V
Гретхен сидела перед небольшим зеркалом на ее туалетном столике, прислоненном к стене. Правда, это был не туалетный, а кухонный стол, она купила его у старьевщика за два доллара и перекрасила в розовый цвет. На чистом полотенце аккуратно разложены баночки с косметикой, три маленьких флакончика с духами, набор инструментов для маникюра и щетка для волос с серебряной пластинкой наверху, подаренная ей, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Она сидела в старом халатике. Теплая, мягкая фланель, прикасаясь к ее коже, создавала привычное чувство домашнего уюта, когда она возвращалась поздно вечером с холодной улицы. Гретхен набрасывала его перед тем, как забраться в постель, еще когда была девочкой. И сегодня вечером ей хотелось того же комфорта.

Она вытерла лицо салфеткой «клинекс». Какая у нее белоснежная кожа! Она унаследовала ее от матери, и голубые, с фиолетовым отливом глаза тоже. А от отца — черные прямые жесткие волосы. «Гретхен, ты очень красивая девушка», — часто говорила ей мать. Такой же красавицей она была и сама, когда ей было столько же лет, сколько Гретхен. Она постоянно напоминала дочери следить за собой и не поддаваться увяданию, как это произошло с ней. Именно слово «увядание» говорила ей мать. Замужество немедленно приводит к увяданию. Порча происходит из-за прикосновения к телу девушки мужчины. Мать, правда, не читала ей никаких нотаций по поводу того, как вести себя с мужчинами, так как была уверена в целомудрии дочери (добродетели, так она говорила), но тем не менее использовала все свое влияние и заставляла дочь носить свободные платья, скрывающие фигуру. «Зачем самой нарываться на неприятности? — частенько повторяла мать. — Придет время, и глазом моргнуть не успеешь, как они на тебя свалятся».

Однажды мать призналась, что в молодости хотела уйти в монастырь. Вспоминая слова матери, Гретхен всегда чувствовала острую боль. Ведь у монахинь не бывает дочерей. А она, Гретхен, живет на белом свете девятнадцать лет, и вот сейчас холодной мартовской ночью в середине двадцатого столетия сидит перед зеркалом только потому, что матери удалось избежать предназначенной ей судьбы.

Но после того, что сегодня вечером случилось с ней, горько размышляла Гретхен, она и сама, пожалуй, ушла бы в монастырь. Если бы верила в Бога!

После работы она, как обычно, пошла в военный госпиталь, расположенный на окраине их городка. Госпиталь был переполнен солдатами, выздоравливающими от ранений, полученных на войне в Европе. Гретхен приходила в госпиталь по вечерам, пять раз в неделю, разносила раненым книги, журналы, угощала жареными пирожками, читала письма незрячим солдатам, писала письма тем, у кого были повреждены руки. Она была добровольцем. Ей не платили, но она была горда, что приносит хоть какую-то пользу своей стране. Ей нравились ее дежурства. Солдаты были такими покладистыми, такими послушными, такими благодарными и вели себя как дети. В госпитале не было похотливых мужских взглядов и приставаний, с чем ей приходилось сталкиваться ежедневно у себя на работе. Конечно, некоторые медсестры и девушки-добровольцы не отказывали себе в легкой интрижке с врачами или легкоранеными офицерами, но Гретхен очень быстро дала понять, что она не позволит себе ничего подобного. Чтобы не поддаваться соблазну, Гретхен старалась дежурить в самых переполненных палатах, где невозможно было оставаться наедине с раненым больше, чем на несколько секунд. Она всегда была дружелюбна, никогда не задирала нос и с удовольствием беседовала со всеми солдатами, но она не допускала и мысли о том, что кто-нибудь осмелится прикоснуться к ней. Она, конечно, иногда целовалась с мальчиками — на вечеринках, в машинах после танцев, но их неуклюжие объятия казались ей абсолютно бессмысленными, негигиеничными и даже смешными.

Она никогда не проявляла особого интереса к парням в школе и открыто презирала девчонок, сходивших с ума по знаменитым футболистам, национальным героям и тем ребятам, у которых были свои автомобили. Все это она считала глупостью. Правда, иногда она задумывалась об одном человеке, об учителе английского, мистере Поллаке, для нее уже старика, с седой взъерошенной копной волос, которому было лет пятьдесят. У него был низкий, как у истинного джентльмена, голос, и он любил вслух читать в классе Шекспира: «Завтра, завтра, завтра, — а дни ползут, и вот уже в книге жизни читаем мы последний слог…»1 Она представляла себя в его объятиях, представляла, как он, этот поэтически настроенный, печальный человек, нежно ее ласкает. Но он был женат, и у него была дочь, ее ровесница. Кроме того, он никогда не помнил имен своих учеников и учениц. Ну, это ее девичьи грезы… И она постаралась забыть о них.

Гретхен не сомневалась, с ней непременно произойдет что-то по-настоящему великое, необычное, но только не в этот год и не в этом заштатном городке. Уж в этом она была целиком уверена.

Когда Гретхен шла по коридорам госпиталя в сером халате, она чувствовала себя нужной и незаменимой, и, как мать, она в меру своих возможностей старалась восполнить хотя бы частично то, что эти мужественные, страдающие от ран солдаты утратили ради благополучия своей родины.

Свет в палатах был пригашен, и все раненые должны бы лежать в своих кроватях. Гретхен, как обычно, подошла к койке молодого солдата по имени Тэлбот Хьюз, чтобы сказать ему несколько ободряющих слов. Он был ранен в горло и не мог говорить. И он был моложе всех в палате и больше других вызывал к себе жалость. Гретхен хотелось верить, что прикосновения ее руки, улыбка, несколько слов, даже пожелания «спокойной ночи» достаточно, чтобы сделать долгие часы до рассвета менее болезненными для этого совсем еще мальчишки, раненого. Она прошла в общий зал — комнату отдыха, где раненые читали или писали письма, играли в карты или шашки, слушали проигрыватель, аккуратно разложила журналы на столе, убрала шахматную доску, сложила шашки в коробку, выбросила в мусорное ведро две бутылки из-под кока-колы.

Ей нравились эти поздние вечера. Она чувствовала себя настоящей хозяйкой, и она понимала, что в этот вечерний час молодые ребята спят на своих госпитальных койках во всех палатах главного корпуса, в теплом и уютном блоке. Молодые ребята, которые избежали смерти и покончили, хотя бы временно, с этой ужасной войной, молодые ребята, которые тихо выздоравливают здесь, стараясь позабыть, позабыть навсегда о своих страхах, о предсмертных агониях умирающих товарищей, молодые ребята, для которых каждый день пребывания здесь приближал их к миру и родному дому.

Прожив всю свою жизнь в тесноте с родителями, она ценила этот общий зал, окрашенный в приятный для глаз зеленоватый цвет, с удобными стульями, он давал Гретхен чувство, что она хозяйка собственного элегантного дома и наводит в нем порядок после веселой вечеринки, когда все гости разошлись по домам. Она, мурлыча что-то себе под нос, заканчивала наводить порядок и уже собиралась выключить свет, когда в зал, прихрамывая, вошел высокий молодой негр в темно-бордовом халате, надетом поверх пижамы.

— Добрый вечер, мисс Джордах, — вежливо поздоровался он с ней. Его звали Арнольд. Он уже давно лечился в госпитале, и Гретхен хорошо его знала. В их блоке находилось только два негра, обычно они постоянно были вместе, и впервые она увидела Арнольда одного. Она всегда с особой симпатией относилась к Арнольду. Он воевал во Франции. Ему раздробило ногу, когда немецкий снаряд угодил в его грузовик. Он был родом из Сент-Луиса, он рассказал, что закончил среднюю школу, что у него в семье одиннадцать братьев и сестер.

Арнольд много читал и всегда при чтении надевал очки. У нее сложилось впечатление, что он читал все подряд, без разбора: комиксы, журналы, пьесы Шекспира. Она же считала, что он очень начитанный и созрел для хорошей литературы. У Арнольда был вид «книжного червя» — блестящего, одинокого студента-африканца, с армейскими незатейливыми очками на носу. Иногда она приносила хорошие книги из дома, из библиотеки брата Рудольфа или из городской публичной библиотеки. Арнольд быстро, почти молниеносно их прочитывал и всегда возвращал в срок, точно в таком же опрятном состоянии, в каком и получил от нее, но никогда не высказывал своего мнения о прочитанном.

Гретхен казалось, что он молчит из скромности, ему не хотелось показывать себя интеллектуалом перед другими солдатами. Она сама много читала, но вот уже два года руководствовалась в своих литературных вкусах мнением учителя-католика мистера Поллака. Поэтому в последнее время она приносила ему такие различные по жанрам книги: «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей», поэмы Эдны Сент-Винсент Миллей, Руперта Брука и «По эту сторону рая» Скотта Фитцджералда.

Увидев его, она приветливо улыбнулась.

— Добрый вечер, Арнольд! Вам что-нибудь нужно?

— Н-нет. Просто брожу по госпиталю. Заснуть не могу. Увидел у вас свет и подумал: почему бы не навестить очаровательную маленькую мисс Джордах, убить время. — Он улыбнулся. Какие у него белоснежные ровные зубы. В отличие от других раненых, которые называли ее по имени: «Гретхен», Арнольд всегда звал ее по фамилии. У него был акцент типичного сельского фермера из штата Алабамы. Гретхен знала: чтобы спасти от ампутации его ногу, Арнольду сделали две или три операции, и она была уверена, что глубокие морщины вокруг рта — следствие мучительных страданий. Высокий, очень изможденный и очень черный человек в просторном халате.

— Я собралась уходить и хотела выключить свет, — сказала Гретхен. Следующий автобус отходил минут через пятнадцать, и она не хотела его пропустить.

Оттолкнувшись здоровой ногой, Арнольд подскочил и сел на стол.

— Вам никогда не понять, какое удовольствие испытывает человек, когда, посмотрев вниз, видит две здоровые ноги, — сказал Арнольд. — Идите, идите, мисс Джордах, наверняка какой-нибудь молодой человек ждет вас возле госпиталя, и я не хочу, чтобы вы опоздали к нему на свидание из-за меня. Не надо его расстраивать напрасно!

— Никто меня не ждет, — ответила Гретхен. Ей стало стыдно за то, что хотела выпроводить этого парня, чтобы успеть к автобусу. — Нет, я никуда не спешу.

Арнольд, вытащив из кармана пачку сигарет, предложил ей закурить.

— Нет, благодарю вас, — покачала она головой. — Я не курю.

Он твердой, не дрожащей рукой зажег сигарету и, глядя на струящийся дымок, сузил глаза. Движения у него были медленные, выверенные. До призыва в армию, учась в школе в Сент-Луисе, он играл в футбол.

— Вот, — рассказывал он ей, — в одно мгновение здоровый спортсмен превратился в калеку. — Арнольд похлопал ладонью по столу рядом с собой. — Садитесь, мисс Джордах, посидите немного рядом со мной. Вы наверняка устали — весь вечер на ногах.

— Не беспокойтесь. На работе я целый день сижу. — Но она все же села на стол рядом с ним, только чтобы он не подумал, что она торопится уйти домой.

— У вас такие красивые ноги, — сказал Арнольд.

Гретхен посмотрела на свои дешевые коричневые туфли на низком каблуке.

— Вполне нормальные, — скромно сказала она. Но в душе Гретхен считала, что у нее действительно очень красивые ноги, узкие, не длинные, с тонкими стройными лодыжками.

— В армии я стал настоящим экспертом по ногам, — сказал Арнольд таким тоном и так естественно, как другой сказал бы: «В армии я научился чинить радиоаппаратуру»; или: «В армии я узнал все о карточных играх». В его голосе не было никакого сострадания к себе, и Гретхен стало жалко этого неуклюжего, тихого парня.

— У вас все будет в порядке, — поспешно сказала она ему. — Медсестры говорили, что врачи сотворили чудо с вашей ногой.

— Да, — фыркнул Арнольд. — Прошу вас, ни с кем не спорьте по поводу того, что старик Арнольд в скором времени многого добьется.

— Сколько вам лет, Арнольд?

— Двадцать два. А вам?

— Девятнадцать.

— Прекрасный возраст, — широко улыбнулся он.

— Да, вы правы! Если бы не война!

— А я не жалуюсь, — сказал он, затягиваясь сигаретой. — Благодаря войне я уехал из Сент-Луиса. Эта война сделала из меня настоящего мужчину. — В его голосе явно звучала скрытая насмешка. — Я уже больше не глупый деревенский парень. Теперь мне известны правила взрослой игры. Я повидал множество интересных мест, познакомился с многими интересными людьми. Вы бывали в Корнуолле, мисс Джордах?

— Это в Англии? Нет, не приходилось.

— Джордах…— задумчиво произнес Арнольд. — Ваша семья из этих мест?

— Нет. Из Германии. Мой отец родом из Германии. Во время Первой мировой войны он служил в немецкой армии. Его, как и вас, ранило в ногу.

— Ну и как, врачи отремонтировали его? — фыркнул Арнольд. — Ваш отец бегает?

— Он немного прихрамывает, — осторожно сказала Гретхен, чтобы не задеть чувства Арнольда. — Но хромота, кажется, ему почти совсем не мешает, — поспешно добавила она.

— Да, Корнуолл, — Арнольд, сидя на столе, задумчиво раскачивался взад и вперед. Казалось, ему уже давно надоели все эти разговоры о раненых, о войнах. — Там, в Англии, растут пальмы, в этих маленьких старинных городках, по сравнению с которыми Сент-Луис выглядит так, словно его построили только позавчера. Там — большие, широкие пляжи. Да, да, Англия, одним словом. Какие приятные там люди. Гостеприимные. Приглашают к себе домой на воскресный обед. Они на самом деле удивляли меня. Мне всегда казалось, что англичане спесивы, высокомерны. Таково было обычное мнение в тех кругах, в которых мне приходилось общаться в Сент-Луисе, когда я там жил.

Гретхен чувствовала, что он над ней подшучивает, правда, беззлобно, с легкой иронией, проскальзывавшей в его вежливых фразах.

— Люди должны больше узнавать друг о друге, — сказала она твердо, но ей не понравилось то, что она сказала. Она сама себе показалась напыщенной, но Гретхен тут же быстро избавилась от этого неприятного чувства. Она вдруг осознала, что ее беспокоит и тревожит, заставляет защищаться — его мягкий, с южноамериканским акцентом, лениво звучащий голос.

— Конечно, должны, — согласился он с ней. — Конечно. — Он, опершись на руки, повернулся к ней лицом. — Ну что, например, я должен узнать о вас, мисс Джордах?

— Обо мне? — от удивления она тихо рассмеялась. — Ничего. Кто я такая? Всего лишь девушка-секретарша в маленьком офисе, в маленьком городке, которая нигде, кроме своего городка, не бывала и которая вряд ли куда-то уедет из этого городка.

— Нет, я с вами не согласен, мисс Джордах, — серьезным тоном возразил Арнольд. — Я с вами категорически не согласен. Я видел много девушек. Но впервые вижу девушку, которую ждет большое будущее. Вас ждет большое будущее. У вас есть особый стиль поведения, самообладание. Могу поспорить, половина лечащихся здесь парней не раздумывая предложили бы вам руку и сердце, если бы вы только подали знак, намек, что одобряете их поведение.

— Пока я не собираюсь замуж.

— Конечно нет, о чем разговор, — кивнув, спокойно отозвался Арнольд. — Какой смысл спешить? Но такой красивой девушке не надо быть затворницей. — Он загасил сигарету в пепельнице на столе, полез в карман своего халата, вытащил другую из пачки, но не зажег. — В Корнуолле у меня была девушка. Мы с ней встречались целых три месяца, — сказал он. — Самая красивая, самая веселая, самая любящая девушка, о которой только может мечтать любой мужчина. Она, правда, была замужем, но нас это не тревожило. Ее муж еще в 1939 году уехал в Африку, и, по-моему, она даже забыла, как он выглядит. Мы вместе ходили в пабы, и, когда я получал увольнительную, она готовила дома для меня обед, а потом мы страстно занимались любовью, чувствуя себя так, будто мы — Адам и Ева в райском саду. — Он помолчал, задумчиво разглядывая белый потолок большой пустой комнаты. — Там, в Корнуолле, я стал человеком, — продолжал он. — Да, армия действительно сделала из меня мужчину, из меня, маленького неприметного Арнольда Симмса из Сент-Луиса, но увы, наступил тот печальный день, когда наша часть получила приказ отправиться на фронт. — Он замолчал, по-видимому вспоминая тот маленький уютный курортный городок с пальмами, веселую, жизнерадостную, нежную девушку, забывшую про своего мужа.

Гретхен сидела молча, стараясь не двигаться. Она всегда приходила в смущение, когда говорили о сексе в ее присутствии. И не потому, что она до сих пор девственница, это, так сказать, ее добровольный выбор, и выбор сознательный, ее смущала неспособность без смущения воспринимать секс и все, что связано с интимными делами, даже во время разговоров в кругу своих знакомых девушек. Пытаясь разобраться в причинах такой реакции, Гретхен поняла, что в таком ее отношении к сексу виноваты прежде всего родители. Их спальню от ее комнаты отделял лишь узкий коридорчик. В пять утра она слышала медленные, грузные шаги отца, медленно поднимающегося по лестнице, его низкий, охрипший пропитый голос, его уговоры, протесты и жалобное стенание ерзавшей по кровати матери, а потом шумную возню. Отец силой добивался своего. А утром невыносимо было смотреть на мать, на непроницаемое лицо-маску мученицы.

И вот сегодня, поздно вечером, в этом уснувшем госпитальном корпусе Гретхен впервые говорила о сексе с посторонним мужчиной, чего она никогда прежде себе не позволяла ни с одним человеком. Ее насильно, против ее воли, превращали в свидетели полового акта, пусть даже призрачного, но все равно полового акта, который она всегда стремилась вытеснить из своего сознания. Адам и Ева в раю. Два сплетенных человеческих тела: белое и черное. Она не хотела думать об этом, но ничего не могла с собою поделать. Но в откровенности этого парня был заложен определенный тайный смысл, определенная цель, ее никак нельзя было принять за ностальгические, навеянные ночью воспоминания солдата, вернувшегося с войны. Нет, в этом мелодичном, плавном шепоте была скрыта какая-то цель. Она догадывалась, что такой целью является она, Гретхен, но она гнала от себя эту мысль.

— После ранения я написал ей письмо, — продолжал Арнольд. — Но ответа не получил. Может, вернулся муж. И вот с тех пор я не был близок ни с одной женщиной. Я ведь был ранен в самом начале войны и с тех пор лежу в госпитале. Впервые я вышел из него погулять в прошлую субботу. Нам с Биллом дали увольнительную на весь день…— (Билл был его приятелем, вторым чернокожим американцем в их палате.) — Но что делать двум цветным парням в этой долине? Это вам не Корнуолл, можете мне поверить. Подумать только, направить меня в единственный, наверное, в Соединенных Штатах госпиталь, расположенный в городке, в котором нет ни одного цветного! Мы выпили по паре кружек пива на рынке, проехали на автобусе до речной пристани — нам сказали, что в верхней части городка живет негритянская семья. Но там никакой семьи не оказалось, кроме старика негра из Южной Каролины, который живет один в доме у самой реки, а вся его семья давно оттуда уехала, и, скорее всего, он давно позабыл об их существовании. Мы угостили его пивом, наговорили всякой чуши о наших великих подвигах на войне, как мы там храбро сражались, и пообещали приехать на рыбалку, когда получим увольнительную.

— Скоро вас выпишут из госпиталя, вы вернетесь домой и обязательно встретите красивую девушку и снова будете счастливы, как тогда, в Корнуолле. Я уверена в этом, — сказала Гретхен, посмотрев на часы. Она вдруг почувствовала, что говорит фальшиво, неискренне, каким-то чужим голосом, и ей стало стыдно. Но ей надо как можно скорее уходить отсюда.

— Уже очень поздно, Арнольд. Я с удовольствием поболтала с вами, но мне пора…— Она хотела встать, но он крепко сжал ее руку.

— Еще совсем не поздно, мисс Джордах, — сказал Арнольд. — Если быть откровенным, я давно ждал подходящего случая, чтобы поговорить с вами наедине.

— Арнольд, я опаздываю на автобус. Я…

— Мы с Биллом часто говорим о вас. — Арнольд не выпускал ее руки. — И мы решили, в следующую субботу, когда пойдем в увольнительную, пригласить вас погулять вместе с нами и немного развлечься.

— Вы с вашим другом очень любезны, — сухо сказала Гретхен. И этот тон ей давался с трудом. — Но по субботам обычно я ужасно занята.

— Мы, конечно, понимаем, что в этом городе девушке неприлично показываться в компании двух чернокожих, — продолжал Арнольд своим ровным тоном, в котором не было ни угрозы, ни злости, — люди здесь к этому не привыкли, к тому же мы простые солдаты…

— Все это не имеет никакого отношения…

— Садитесь на рейс двенадцать тридцать на автобус, следующий до пристани, — продолжал Арнольд, словно и не заметил ее протестов. — Мы приедем туда раньше, дадим старику пять долларов, пусть купит себе бутылку и сходит в кино. Мы привезем что-нибудь вкусненького и приготовим обед для нас троих. С трамвайной остановки повернете налево, пройдете прямо по дороге четверть мили, к самой реке, и увидите дом старика — он один стоит на берегу. Там нет ни души. Никто нам не помешает. Мы прекрасно проведем время.

— Я спешу домой, Арнольд, — громко сказала Гретхен. Она знала, что не закричит, не позовет на помощь, это сделать ей не позволит стыд, но она должна убедить его, что закричит, что способна позвать на помощь.

— Вкусная еда, пара стаканчиков легкого вина, — улыбаясь, продолжал нашептывать Арнольд, не выпуская ее руки. — Мы ведь так давно не были дома, мисс Джордах, не забывайте…

— Я сейчас закричу, — с трудом проговорила Гретхен. Как он себе такое позволяет? Такой вежливый, такой дружелюбный, и вдруг… Она презирала себя за неумение разбираться в людях.

— Мы такого высокого мнения о вас, мисс Джордах, — Билл и я. С того самого дня, когда я впервые вас увидел, я больше ни о ком другом и не могу думать. Билл говорит, что испытывает точно такие же чувства…

— По-моему, вы оба сошли с ума. Я доложу обо всем полковнику. — Гретхен хотела освободить руку, но не смогла. К тому же, если кто-нибудь сейчас случайно заглянет в зал и увидит ее сидящую на столе с Арнольдом, придется давать объяснения, и это объяснение будет не из приятных.

— Так вот, — так же невозмутимо продолжал Арнольд. — Мы с Биллом очень высокого мнения о вас, и мы готовы заплатить вам за этот день. За время службы у нас накопились деньги, и у меня, и у Билла, к тому же мне постоянно везло в игре в кости. Слушайте меня внимательно, мисс Джордах. У нас на двоих — восемьсот долларов, и мы готовы их вам заплатить. Всего за один денек, проведенный вместе с нами в доме на берегу реки…— Он отпустил ее руку и соскочил со стола, удачно приземлившись на здоровую ногу. Он прихрамывая пошел к двери, и его крупная фигура казалась такой неуклюжей в этом темном, с развевающимися полами бордовом халате. — Не нужно сейчас говорить ни «да», ни «нет», мисс Джордах, — с прежней вежливостью сказал он. — Подумайте хорошенько. До субботы еще два дня. Мы будем на пристани с одиннадцати утра. Приезжайте в любое время, как только освободитесь от домашних дел. Мы будем ждать. — Прихрамывая, он дошел до двери, стараясь идти прямо, не придерживаясь за стену, и вышел из зала.

Гретхен сидела в оцепенении. До нее доносился приглушенный гул машины. Раньше она как-то не прислушивалась к уличному шуму. Потом дотронулась рукой до локтя, за который еще совсем недавно ее крепко держал Арнольд. Потом соскочила со стола, машинально выключила свет, чтобы никто, случайно заглянув в зал, не увидел ее покрасневшего от стыда лица. Прислонилась к стене, постояла, поднесла к пылающим щекам ладони, словно пытаясь спрятать румянец от постороннего взгляда. Потом торопливо прошла в раздевалку, переоделась и бегом направилась к автобусной остановке.

Гретхен сидела перед туалетным столиком, вытирая остатки дневного крема с бледной, в прожилках, тонкой кожи лица под распухшими глазами. Перед ней выстроились баночки и флаконы с названиями законодателей моды и красоты от Вулворта, «Хейзл Бишоп», Коти. «Мы страстно занимались с ней любовью, как будто мы Адам и Ева в райском саду», — стучало у нее в голове.

Нет, нельзя об этом думать. Нельзя! Она завтра же зайдет к полковнику и попросит перевести ее на дежурства в другой блок госпиталя. Сюда она просто не может вернуться.

Она встала, сбросила с себя халат и несколько секунд стояла обнаженная, разглядывая себя в мягком свете настольной лампы. В зеркале отражались ее высокие, полные, белые, как сметана, груди, а розовые соски бесстыдно торчали вперед. Внизу — темный, таящий в себе опасность пушистый треугольник, ясно очерченный внутренними краями ее бледноватых пышных бедер.

Что же мне делать, что мне делать? — лихорадочно думала она. Надев ночную рубашку, она выключила свет и легла в холодную постель. Оставалось только надеяться, что сегодня ночью отец не предпримет свою атаку на мать. Слишком много для одной ночи. Она этого не вынесет.

Каждые полчаса автобус отправлялся по маршруту до Олбани. В субботу в нем будет полно солдат, получивших увольнительные на уик-энд. Целые толпы веселых молодых людей. Вот она покупает себе билет на конечной остановке, садится, поворачивается к окну и всматривается в далекую серую реку, вот она выходит на остановке у пристани, стоит там одна, перед заправочной станцией; под ее высокими каблуками шуршит гравий на неровной дороге, от нее пахнет духами, вот она идет, вот заброшенный, небеленый каркасный домик на берегу реки, вот она видит двух чернокожих со стаканами в руках; они молча смотрят на нее, как палачи на жертву, ожидают ее, эти две фигуры фатума, они, уверенные в себе, даже не поднимаются ей навстречу, а их позорная плата лежит в карманах; они ждут ее, заранее зная, что она придет, придет непременно, чтобы отдаться им, чтобы удовлетворить свое любопытство и похоть, заранее зная, что они будут заниматься с ней сексом одновременно и вдвоем.

Вытащив из-под головы подушку, она засунула ее между ног, затолкав поглубже ударами кулаков.

VI
Мэри Джордах стоит у окна с кружевными занавесками в своей спальне, глядя на задний двор сразу за пекарней. Два тощих деревца с прибитой между ними доской, на которой покачивается тяжелый, потертый, кожаный мешок цилиндрической формы, набитый песком, — такими мешками пользуются на тренировках боксеры. В темноватом узком пространстве двора этот мешок похож на повешенного. Когда-то в прежние беспечные дни в садах в глубине домов на их улице росли на клумбах цветы, а между деревьями качались натянутые гамаки. Каждый день ее муж надевает пару шерстяных перчаток, идет на задний двор и в течение двадцати минут колотит изо всех сил этот мешок с песком. Он нападает на него с невообразимой яростью, с такой всепоглощающей страстностью, будто он не тренируется, а ведет бой за свою жизнь. Иногда, когда она видит его за этим занятием, когда в лавке ее сменяет Руди, чтобы дать ей немного отдохнуть, Мэри кажется, что он колошматит не этот безжизненный мешок с песком, а ее саму.

Она стоит у окна в своем зеленом атласном халате с замасленными воротником и манжетами. Она курит сигарету, не замечая, как пепел сыплется ей на халат. В приюте она была самой опрятной, самой аккуратной из всех девушек: чистенькая и свежая, как цветочек в стеклянной вазе. Монахини знали, как приучить своих воспитанниц к чистоте. Теперь она превратилась в неряху, располнела, больше не следит ни за волосами, ни за фигурой, ни за одеждой. Монахини привили ей любовь к религии, к церковным обрядам, но вот уже лет двадцать она не ходила к мессе. Когда родилась Гретхен, она договорилась со священником о крещении, но муж наотрез отказался прийти к купели и строго-настрого запретил жертвовать на церковь деньги — ни цента. Ведь он — ревностный католик с рождения.

Вот тебе и судьба: трое некрещеных и неверующих детей и богохульствующий муж, ненавидящий церковь. Тяжкий крест она несет на своих плечах!

Она никогда не видела ни матери, ни отца. Сиротский приют в Буффало заменил ей и мать, и отца. Там ей дали фамилию — Пиз. Может, так звали ее мать. Мысленно она всегда называла себя Мэри Пиз, а не Мэри Джордах или миссис Аксель Джордах. Когда она покидала приют, то мать-настоятельница сказала, что, возможно, ее мать ирландка, но никто не мог за это с точностью поручиться. Она предостерегала ее от опасностей и соблазнов, подстерегающих ее в этой жизни, советовала быть осмотрительной и помнить, что в ее жилах течет кровь падшей женщины. Тогда Мэри было всего шестнадцать, — стройная девочка с золотистыми волосами, с розовыми щечками. Когда у нее родилась дочь, она хотела назвать ее Коллин, в память о своем ирландском происхождении. Но ее муж недолюбливал ирландцев и заявил, что назовет дочь Гретхен. Он знавал в Гамбурге одну хорошую проститутку, ее звали Гретхен. Прошел всего только год после свадьбы, а он уже возненавидел ее.

Они познакомились в ресторане на озере Буффало, где она работала официанткой. Работу ей подыскал ее родной приют. Владельцы ресторана — стареющие супруги американо-немецкого происхождения по фамилии Мюллер. Приют направлял к ним своих выпускниц, так как эта супружеская пара отличалась своей добротой, регулярно ходила в церковь. Мюллеры поселили Мэри в пустующей комнате над своей квартирой. Они хорошо относились к ней, и никто из клиентов не осмеливался произнести в ее адрес ни одного грубого словца. Три раза в неделю они отпускали ее на занятия в вечернюю школу, чтобы она продолжала свое обучение. Нельзя же всю жизнь оставаться официанткой!

Аксель Джордах, крупный, молчаливый, прихрамывающий молодой человек, эмигрировал из Германии еще в начале 20-х и работал матросом на пароходах, курсирующих по Великим озерам. Зимой, когда озера покрывались льдом, он помогал мистеру Мюллеру на кухне, работал одновременно и поваром и пекарем. В то время он едва объяснялся по-английски и приходил в ресторан, чтобы немного побеседовать с кем-нибудь из посетителей на родном языке. После ранения его признали негодным к строевой службе и комиссовали из немецкой армии. Он устроился работать поваром в госпитале во Франкфурте.

И все из-за того, что после войны этот молодой человек, выйдя из госпиталя, почувствовал себя абсолютно никому не нужным на родине и решил поискать счастья в другой стране, она сейчас стоит в этой убогой, жалкой комнате, в этой развалюхе над лавкой, где она постепенно день за днем гробила свою молодость, красоту и рассталась с надеждой. И впереди — никакого просвета.

Ухаживая за ней, Аксель всегда был вежлив. Он был настолько робким, что не осмеливался взять ее за руку. В перерыве между рейсами, оказываясь в Буффало, он встречал ее у школы и провожал домой. Он попросил ее помочь ему исправить его английский, потому что ее произношение всегда было предметом особой гордости. Когда окружающие слушали ее, то говорили, что она, конечно, родом из Бостона, и Мэри принимала их слова как большой комплимент в свой адрес. Сестра Кэтрин, которую она любила больше других монахинь в приюте, была родом из Бостона. Она говорила четко, точно подбирая слова, и обладала словарным запасом очень образованной женщины. «Говорить неряшливо по-английски, — не уставала поучать ее сестра Кэтрин, — это все равно, что жить калекой. Ни одной девушке Бог не откажет в своем милосердии, если она говорит по-английски, как настоящая леди». И Мэри старалась во всем подражать своей наставнице. Когда Мэри покидала приют, сестра Кэтрин подарила ей книгу — историю ирландских народных героев. «Мэри Пиз, моей самой любимой ученице, внушающей мне большие надежды», — написала она своим крупным, размашистым почерком на форзаце книги. Мэри старалась копировать и ее почерк. Учеба у сестры Кэтрин каким-то таинственным образом заставляла думать и верить, что ее отец был настоящим джентльменом.

С помощью Мэри Пиз, у которой был звонкий, серебристый акцент «штата на Заливе»1, полученный в наследство от сестры Кэтрин, Аксель удивительно быстро научился говорить по-английски. Еще до женитьбы знавшие его люди искренне удивлялись и никак не верили, что он родился и вырос в Германии. Он, конечно, был умным человеком, Аксель Джордах, тут не может быть никакого сомнения, но он использовал ум для того, чтобы мучить ее, издеваться над ней, мучить себя и окружавших его людей.

Он ни разу не поцеловал ее до того, как сделал предложение. В то время ей было девятнадцать, как сейчас их дочери Гретхен, и она, как и дочь, была девственницей. Аксель всегда был неизменно внимателен к ней, всегда тщательно мылся и брился, всегда, возвращаясь из рейса, привозил ей маленькие подарочки: то коробку конфет, то букет цветов.

Они были знакомы два года, когда он сделал ей предложение. «Я не сделал его раньше, — объяснял он ей, — потому что боялся отказа, ведь, что ни говори, он иностранец, да к тому же хромой». Как, вероятно, в душе он смеялся над ней, когда увидел у нее на глазах слезы, как он корил себя за столь излишнюю скромность и неуверенность в себе. О, это был не человек, а дьявол. Всю свою жизнь он, как паук, плел сети интриг и заговоров.

Мэри сказала ему «да», но условно. Может, думала она, со временем полюбит его. Аксель был довольно привлекательным молодым человеком с черной, как у индейца, копной волос, со спокойным, говорящим о его усердии, тонким и ясным лицом, карими глазами, становящимися мягкими и доброжелательными, когда он смотрел на нее. Он прикасался к ней с нежностью, осторожно, словно она была фарфоровой. Когда она призналась, что она — внебрачное дитя (так она выразилась), он ответил, что давно знает об этом, ему сказали Мюллеры, и для него это не имеет значения, так даже лучше, еще неизвестно, как у него сложились бы отношения с ее родней. Сам он давно обрубил все семейные корни. Отец Акселя погиб в 1915 году на русском фронте, а мать год спустя вышла замуж и переехала из Берлина в Кельн. У Акселя был еще младший брат, которого он никогда не любил. Брат женился на девушке-богачке американо-немецкого происхождения, приехавшей после войны в Берлин навестить родственников. Он теперь жил в штате Огайо, но Аксель никогда с ним не встречался. Он был одинок, так же как и она.

Мэри согласилась выйти за него замуж, но выдвинула свои условия: прежде всего, оставить работу на озерах. Ей не нужен муж, которого подолгу не бывает дома и который трудится как простой работяга. Они должны уехать из Буффало, где все знали, что она внебрачный ребенок и воспитанница сиротского приюта, кроме того, она постоянно сталкивалась с людьми, которые посещали ресторан Мюллера и знали, что она работает простой официанткой. И последнее — бракосочетание должно состояться в церкви.

Аксель согласился со всеми условиями. Ах, какой он дьявол! Какой хитрый дьявол! Он накопил немного денег и с помощью мистера Мюллера договорился о покупке пекарни с человеком из Порт-Филипа. Она заставила его купить соломенную шляпу, когда он поехал в Порт-Филип для заключения сделки. Он должен выглядеть как респектабельный американский бизнесмен. И она не позволит ему носить свою обычную матерчатую кепку — эту отрыжку старых европейских пристрастий.

Через две недели после бракосочетания он привез ее осмотреть лавку, в которой ей предстояло провести всю свою жизнь, квартирку над ней, в которой ей будет суждено зачать троих детей. Был солнечный майский день, лавку только что побелили. Над стеклянной витриной с разложенными за ней пирожными и пирожками красовался большой, из зеленой ткани навес, защищавший сладости от лучей жаркого солнца. Торговая улица со множеством маленьких магазинчиков — скобяная лавка, галантерейная, аптека на углу, шляпная мастерская с выставленными в витрине дамскими шляпками с искусственными цветами — в тихом жилом квартале, расположенном на берегу реки. За зелеными лужайками — большие комфортабельные дома. Они с Акселем сидели на скамье под деревом и смотрели, как по реке мелькают парусные лодки, пыхтит, взбираясь вверх против течения, небольшой пароходик из Нью-Йорка. До них долетали веселые звуки вальса, на палубе играл оркестр. Мэри никогда не танцевала с мужем — какие танцы с хромым?

Ах, о чем она только не мечтала в тот майский день под звуки вальса на берегу реки! Как только они устроятся, она купит новые столы, переделает интерьер лавки, повесит на окнах шторы, поставит несколько подсвечников, будет подавать посетителям чай и горячий шоколад. Со временем они купят магазинчик рядом с пекарней (он в то время пустовал) и откроют ресторанчик, только не такой, как у Мюллеров, для работяг, а для состоятельных людей. Она представляла, как ее муж в черном костюме и в галстуке провожает посетителей к столикам, видела официанток в хрустящих муслиновых фартуках, выносящих из кухни подносы с едой, представляла, как сама она сидит за кассой, с мелодичным звоном пробивая чеки, улыбается и обращается к посетителю: «Надеюсь, вам у нас понравилось?» Она представляла, как сидит за столиком со своими друзьями и пьет кофе с пирожными вечером после хлопотливого рабочего дня.

Откуда ей тогда было знать, что их квартал придет в запустение, что люди, с которыми она хотела подружиться, будут избегать ее общества, а тех, кто хотел с ней подружиться, она считала недостойными дружбы с ней, что магазинчик, в котором она намеревалась открыть ресторан, будет снесен, а на его месте появится большой гараж, что шляпная мастерская тоже закроется, а дома вдоль реки превратятся в грязные трущобы с мастерскими по обработке металла либо будут вообще снесены и на их месте будет свалка.

Нет у нее ни столиков для кофе и пирожных, ни штор, ни тяжелых подсвечников, нет у нее никаких официанток, ей самой приходится стоять на ногах по двенадцать часов в день, в любую погоду, и летом, и зимой, и продавать черствые буханки хлеба механикам в замасленных комбинезонах, неряшливым домохозяйкам и замызганным детишкам, родители которых, напившись, по вечерам в субботу устраивали драки прямо на улице.

Ее муки начались в первую брачную ночь. Во второразрядном отеле на Ниагарском водопаде. Все хрупкие радужные надежды юной девушки на свадебной фотографии, такой улыбчивой красавицы в белоснежной фате, со стоящим рядом со своим неулыбчивым, мрачным, красивым женихом, рухнули всего через восемь часов после брачной церемонии. Она лежала на скрипучей гостиничной кровати, грубо распростертая громадным, ненасытным мужским телом, она лежала и плакала, поняв, что ей вынесен приговор о пожизненном заключении.

Днем они ничем не отличались от других новобрачных. Аксель водил ее в кафе-мороженое, заказывал громадные порции взбитого пломбира с сиропом и со снисходительной улыбкой заботливого дядюшки глядел, как она уничтожала все эти горы мороженого. Он прокатил ее по реке до Ниагарского водопада и, как настоящий влюбленный, нежно держал ее за руку, когда они бродили около водопада. На людях Аксель всегда был вежлив с ней: поддерживал за локоток, когда они переходили через улицу, покупал недорогие безделушки и даже сводил в театр (это была последняя неделя их медового месяца и последний день, когда он проявил такую щедрость к ней. Очень скоро она убедилась, что вышла замуж за фантастического скупердяя.) Они никогда не обсуждали то, что происходило по ночам. Когда Аксель закрывал за собой двери номера и они оставались вдвоем, то казалось, что в его тело вселялся дьявол и в комнате оказывались другие люди, чужие по духу. Нет слов, чтобы обсудить эти чудовищные половые бои, которые шли на скрипучей, готовой вот-вот развалиться кровати. Суровое воспитание сестер в приюте, полное неведение в вопросах секса, стыдливость и робость привели к дисгармонии их сексуальных отношений. Аксель получил свое половое воспитание от проституток и, наверное, искренне считал, что все замужние женщины должны лежать в супружеской постели безропотно, испытывая непреодолимый ужас. А может быть, так ведут себя вообще все американские женщины.

Спустя несколько месяцев Аксель осознал, что ей никогда не преодолеть ее отвращение к сексу, ее безжизненную инертность в кровати, и это приводило его в ярость и появлялось желание еще активнее заниматься сексом, поэтому его атаки на нее становились все яростнее и жестче. Женившись, он больше никогда не ходил к другим женщинам. Он на них даже не смотрел. Его безудержное сексуальное неистовство проявлялось только в ее кровати. Мэри ужасно не повезло, что этот человек постоянно, страстно желал обладать только одним женским телом — ее телом, и оно всегда было рядом, в полном его распоряжении вот уже в течение двадцати лет. Он непрерывно ведет осаду, безнадежно и с ненавистью, как полководец большой армии, который оказался перед оградой маленького хлипкого коттеджа и с ходу не смог взять его приступом.

Как она рыдала, когда обнаружила, что забеременела.

Они ссорились не только из-за секса. И из-за денег тоже. Она и не подозревала, что она очень изобретательна и у нее острый язычок. На какие только хитрости ей не приходилось идти, что только она не придумывала, чтобы выманить у мужа хотя бы несколько центов. Для того чтобы получить от него десять долларов на покупку новых ботинок или, позже, приличного платья для Гретхен, чтобы она в школе не позорилась в старом, ей приходилось месяцами вести постоянные баталии. Он постоянно попрекал ее куском хлеба. Аксель экономил на всем, на любой мелочи, был похож на чокнувшегося мамонта, почувствовавшего наступление нового ледникового периода. Он жил в Германии, где было уничтожено почти все ее население, и он был уверен, что такое вполне возможно и здесь, в Америке. Его характер и взгляды сформировало поражение в войне его страны, и теперь он хорошо понимал, что от подобной участи не избавлен ни один континент на земном шаре.

Несколько лет их лавка приходила в упадок. Только после того как стены здания облупились, штукатурка осыпалась, Аксель купил пять банок белой краски и покрасил стены. Однажды из Огайо приехал его брат, владелец гаража. У него дело процветало. Он предложил Акселю долю в новом агентстве по продаже автомобилей, которое только что купил за несколько тысяч долларов. Аксель мог взять ссуду под его поручительство в банке и стать партнером, но Аксель выгнал брата из дома, обругал и назвал его вором и обманщиком, пекущимся только о собственной выгоде. Его брат, веселый, круглолицый, пышущий здоровьем мужчина, каждое лето приезжал на две недели в Саратогу, несколько раз в год водил в театр жену, полную, словоохотливую даму. Он всегда был одет в отличный шерстяной костюм, и от него приятно пахло лавровишневой водой. Если бы Аксель тогда взял ссуду, как советовал ему брат, то они сейчас были бы обеспечены, навсегда сбросили бы это невыносимое ярмо пекарни, уехали бы из района трущоб, в которые все больше и больше превращался их квартал. Но Аксель ни за что не захотел последовать совету брата и не взял ссуду, он никогда не подписывал ни одной официальной бумаги.

Германия разорилась. Нищие его страны с пачками обесцененных денег с благоговением и жадным блеском в глазах взирали на каждый доллар, проходивший через их руки.

Когда Гретхен закончила школу, где она, как и ее брат Рудольф, была лучшей ученицей в классе, не было и речи о продолжении учебы в колледже. Она сразу же пошла работать и каждую пятницу половину своего жалованья отдавала отцу. «Колледжи только развращают женщин, превращают их в проституток», — сказал Аксель. А Мэри была уверена, что Гретхен выскочит замуж за первого встречного и уедет из дома, только чтобы больше не видеть отца. Еще одна разбитая жизнь в длинной печальной цепи неудачников.

Аксель бывал щедрым, только когда дело касалось Рудольфа. Рудольф был надеждой семьи. Обаятельный, ласковый, с хорошими манерами, — им восхищались все учителя.

Он единственный целовал мать, уходя рано утром и возвращаясь поздно вечером домой. В своем старшем сыне и Мэри и Аксель видели компенсацию за свои жизненные неудачи. У Рудольфа был музыкальный талант, он играл на трубе в школьном джазе. В конце последнего учебного года Аксель купил ему сверкающую, точно золотую, трубу. Единственный сделанный Акселем подарок членам своей семьи. Все остальные получали деньги только после серии скандалов. Странно было слышать возвышенные, красивые мелодии, доносившиеся из мрачной, покрытой густым слоем пыли квартиры, когда Рудольф играл на своей трубе. Рудольф играл на собраниях в клубе, на танцах. Аксель дал ему на смокинг тридцать пять долларов — неслыханная по своей щедрости сумма! И Рудольф мог распоряжаться по своему усмотрению заработанными на вечерах деньгами. «Не трать понапрасну, — поучал его отец, — они пригодятся, когда будешь учиться в колледже». С самого начала всем в семье было ясно, что Рудольф продолжит свою учебу в колледже.

Мэри чувствует свою вину перед другими детьми. Она виновата. Она отдает всю свою любовь старшему сыну. Она так измучена, что не хватает сил любить Томаса и Гретхен. При любой возможности она старается прикоснуться к Рудольфу, она заходит к нему в комнату, когда он спит, нежно целует его в лоб, стирает и гладит его белье, даже когда не чувствует ног от усталости, чтобы опрятность и аккуратность сына всегда бросалась в глаза окружающим. Она вырезает из школьной газеты статьи о его достижениях в спорте и старательно вклеивает табели его успеваемости в альбом, который лежит у нее на комоде рядом с книгой «Унесенные ветром».

Ее младший сын Томас и ее дочь Гретхен просто живут в одном доме с ней. А Рудольф — ее плоть и кровь. Когда она смотрит на него, перед глазами возникает расплывчатый образ никогда не виденного ею отца.

С Томасом она не связывает никаких надежд. Он — законченный хулиган, этот блондин с хитроватым, насмешливым лицом: вечно затевает драки, на него всегда жалуются в школе, со всеми ссорится, нагл, над всеми издевается, у него нет никаких моральных принципов, идет напролом своей дорогой, незаметно появляется в доме, ничего не сказав, уходит, приходит, когда ему заблагорассудится, ему наплевать на все, он не боится никаких наказаний. Где-то на невидимом календаре судеб кровавыми письменами выведен его удел, его позор, словно кроваво-красное число дьявольского праздника. И ничего тут не поделаешь. Она его не любит. И она никогда не протянет ему руку помощи.

Итак, мать стоит на распухших ногах у окна в уснувшем доме, окруженная своей семьей. Страдающая бессонницей, больная, уставшая, неряшливая, давно избегающая смотреться в зеркало женщина, много раз писавшая и рвавшая предсмертные записочки, решая покончить жизнь самоубийством, седая женщина сорока двух лет, в своем засаленном халате, усыпанном пеплом от выкуренных сигарет.

Издалека доносится паровозный гудок — по рельсам постукивают вагоны, в которых везут в далекие порты солдат. На поле боя, туда, где гремят пушки. Слава богу: Рудольфу еще нет семнадцати. Если его заберут на войну, она умрет.

Мэри закуривает последнюю сигарету, сбрасывает халат, ложится в кровать. Прилипшая к нижней губе сигарета свисает с подбородка. Лежит и курит. Несколько часов тяжелого сна. Она знает, что проснется, как только заслышит на лестнице топот тяжелых башмаков мужа, провонявшего потом и виски.

ГЛАВА ВТОРАЯ

На часах в офисе — без пяти двенадцать, но Гретхен продолжала печатать на машинке. Суббота, остальные девушки уже закончили рабочий день и прихорашивались, собираясь идти домой. Ее подружки Луэлла Девлин и Пат Хаузер звали ее пройтись по улице, съесть по пицце, но сегодня у нее не было настроения слушать их глупый треп. Когда она училась в школе, у нее были другие близкие подружки: Берта Сорель, Сью Джексон и Фелисити Тернер. Это были самые яркие девушки во всей школе, и они трое были школьной элитой. Как ей хотелось, чтобы вся троица, или хотя бы одна из них, очутилась сегодня в городе. Но девушки были из состоятельных семей и продолжили учебу в колледже, а Гретхен до сих пор не нашла никого, достойного ее дружбы.

Ей сейчас так недостает работы, чтобы был предлог подольше посидеть за рабочим столом, задержаться, побыть одной. К сожалению, она уже допечатывала последний листок работы, которую принес ее начальник мистер Хатченс, придется идти домой.

Последние два вечера Гретхен не ходила на дежурства в госпиталь. Позвонила, сказалась больной. Теперь сразу после работы шла домой и сидела у себя в комнате. Она не находила себе места, чтение не лезло ей в голову, поэтому занялась своим гардеробом: стирала и без того чистые блузки, мыла голову, укладывала в различные прически волосы, маникюрила ногти, предлагала Руди сделать ему маникюр, хотя только неделю назад привела его руки в порядок.

В пятницу поздно ночью она никак не могла уснуть. Гретхен спустилась в подвал, где, как обычно, работал у печи отец. Он с удивлением посмотрел на нее, но ничего не сказал, даже тогда, когда она, сев на стул, позвала кошку: «Иди ко мне, кис-кис». Но кошка только шарахнулась от нее. Она знала, что люди — ее враги.

— Па, — сказала она. — Я давно хотела поговорить с тобой.

Джордах молчал.

— Я ничего не добьюсь на этой работе. Жалованья мне не прибавят, меня не повысят и другой работы нет. А как только закончится война, не будет армейских заказов, начнутся сокращения, и я останусь без работы.

— Война еще не закончилась, — сказал Джордах. — Еще осталось столько идиотов, желающих сложить свои головы.

— Я бы хотела поехать в Нью-Йорк и поискать там настоящую работу. У меня есть опыт, в нью-йоркских газетах часто дают объявления с предложениями о разнообразной работе, и зарплата вдвое выше, чем у меня сейчас.

— Ты говорила о своих планах с матерью? — Джордах продолжал легкими взмахами рук, как маг-волшебник, раскатывать тесто на маленькие кругляши для булочек.

— Нет, не говорила. Она плохо себя чувствует, я не хочу ее понапрасну волновать.

— Поразительно, насколько чертовски предупредительны и заботливы в этой семье, — сказал с негодованием Джордах. — Сердце радуется!

— Пап, не говори так. Я ведь серьезно.

— Нет, — отрезал он.

— Почему?

— Потому, что «нет». Осторожнее, не испачкай мукой платье.

— Па, но я смогу присылать домой больше денег.

— Нет, — повторил Джордах. — Когда тебе исполнится двадцать один, уезжай куда хочешь, на все четыре стороны. Тебе всего девятнадцать. Придется потерпеть отцовское гостеприимство еще пару годиков. Так что терпи и улыбайся.

Он вытащил пробку из бутылки и сделал большой глоток виски. Намеренно грубо вытер тыльной стороной руки губы, оставив длинный мучной след на лице.

— Мне нужно уехать из этого города, — настаивала Гретхен.

— Есть города и похуже, — заметил Джордах. — Приходи через два года.

На часах — пять минут первого. Гретхен аккуратно сложила напечатанные листочки в ящик стола. Все служащие уже ушли. Закрыв чехлом пишущую машинку, она пошла в туалет. Долго разглядывала себя в зеркало. Лицо горело, словно у нее температура. Она плеснула холодную воду на лоб, потом вытащила из сумочки флакончик с духами и пальчиком мазнула ароматной жидкостью за ушами.

Выйдя из здания, Гретхен прошла под аркой ворот, над которой висела большая вывеска: «Завод по производству кирпича Бойлана». Завод и вывеска в завитушках с большими буквами находились вот на этом месте с 1890 года.

Она на всякий случай оглянулась по сторонам, не ожидает ли ее случайно Руди. Иногда он приходил к фабрике, встречая ее, а потом они вместе шли домой. Если Руди сейчас здесь, то они могли бы пойти на ланч в ресторан или в кинотеатр… Но тут же она вспомнила, что Руди уехал с командой легкоатлетов на спортивные соревнования в соседний город.

Гретхен пошла к конечной остановке автобуса. Шла медленно, часто останавливаясь, рассматривала товары в витринах. Разумеется, она не собирается никуда ехать, сейчас день, все ночные фантазии давно от нее отступили и больше не терзали ее. Хотя, конечно, почему бы немного не прогуляться, не прокатиться в автобусе по берегу реки, выйти где-нибудь за городом, подышать свежим воздухом. Погода весенняя. Яркое солнце. На улице тепло, на голубом небе — редкие облака.

Уходя из дома, Гретхен предупредила мать, что сегодня будет дежурить в госпитале. Она не могла объяснить, почему придумала всю эту историю. Она очень редко лгала родителям. Для чего? Не было никакой нужды. Но, сказав, что вечером будет дежурить в госпитале, она освобождала себя от необходимости поработать в субботу в лавке — обычно она помогала матери справиться с наплывом покупателей в выходные дни. Такой приятный солнечный день! Она не может торчать целый день в душной лавке!

За квартал до конечной остановки около аптеки она увидела Томаса. Он, окруженный толпой парней хулиганского вида, бросал монетки. Играл на деньги. Одна девушка, с которой они работали вместе, вечером в среду была в кинотеатре «Казино» и видела драку ее брата с солдатом. Она рассказала обо всем Гретхен.

«Твой брат, — сказала она, пожимая плечами, — ужасный! Маленький мальчик. А такой злой! Ну прямо-таки маленький змееныш! Не хотелось бы мне иметь такого братца!»

Гретхен сказала Тому, что знает про драку.

— Ты отвратительный парень!

А он лишь ухмыльнулся, по-видимому, очень довольный собой. Если бы он ее заметил, она пошла бы домой. Она не села бы в автобус. Но он ее не заметил. Он был слишком увлечен игрой.

Гретхен не спеша подошла к остановке автобуса. Двенадцать тридцать пять. Автобус в верховье реки должен был отъехать пять минут назад, и она, конечно, ни за что не будет здесь слоняться еще двадцать пять минут в ожидании следующего рейса. Но оказалось, отправление почему-то задерживалось, и автобус стоял на остановке. Она подошла к кассе.

— Один билет до Королевской пристани.

Гретхен вошла в автобус, села на переднее сиденье, сразу за водителем. В салоне сидело много солдат, но был день, они еще не успели напиться и вели себя пристойно, не приставая к ней.

Автобус тронулся. Покачивало. Она дремала, посматривая в окно. Мелькали деревья с набухшими почками на ветвях, дома, голубая лента реки, мелькали стертые лица прохожих. Все казалось чистым. Прекрасным и нереальным. В салоне за спиной распевали солдаты, их звонкие молодые жизнерадостные голоса сливались в унисон: «Тело и душа». Среди хора голосов выбивался виргинский голосок, неторопливый, с южным акцентом, и он подслащивал горький плач спиричуэла. Что могло случиться с ней? Да ничего! Никто не знал, где она и что будет делать. Сейчас Гретхен стояла на пороге новых волнующих событий, у нее не было выбора, но она и не выбирала, ей казалось, что она и сама куда-то плывет вместе с этой трепетной воздушной мелодией, под хор тоскующих мужских голосов.

Автобус остановился.

— Королевская пристань, мисс, — сказал шофер.

— Благодарю вас.

Гретхен осторожно ступила на тротуар. Автобус поехал дальше. Солдаты стучали в стекло окон и посылали ей воздушные поцелуи. Улыбаясь, она помахала им в ответ рукой. Они никогда больше не встретятся. Она никогда их снова не увидит. Они не знали ее, она — их, и они ни за что не могли догадаться, куда она идет. Хор поющих голосов становился все тише и тише, и вот уже автобус скрылся из виду.

Гретхен осталась одна. Она стояла на обочине дороги. Ни души. В стороне от дороги — бензозаправочная станция и магазин. Она зашла в магазин и купила бутылку кока-колы у седовласого старика продавца в чистой, выцветшей голубой рубашке. Ей понравился цвет рубашки. Нужно купить себе платье, подумала она, такое же бледно-голубое, чистенькое, красивое, из белесой хлопчатобумажной ткани, и носить его теплыми летними вечерами.

Выйдя из магазина, Гретхен села на лавку перед ним, открыла кока-колу. Охлажденный, сладкий пузырящийся напиток приятно пощипывал язык. Она смотрела на покрытую гравием дорогу, ведущую в сторону от магистрали, к реке. На ее зеркальной глади мелькнула тень проносившегося над ее головой облака, похожего на бегущего диковинного зверя. Казалось, все вымерло — царила мертвая тишина, от одного побережья до другого. Никаких машин — ни легковых, ни грузовых Она чувствовала приятное тепло нагретых под весенними лучами солнца досок скамьи. Выпив колу, она поставила пустую бутылку под скамью. Она слышала, как на запястье тикают часы. Откинувшись на спинку, она попыталась поймать теплый солнечный луч так, чтобы он падал ей на лоб. Конечно же Гретхен не пойдет в этот дом на берегу. Пусть стынет обед, пусть стоит не разлитым по бокалам вино, пусть ее ухажеры бродят в ожидании ее по берегу реки. Они ведь не знают, что девушка их мечты рядом и что она затеяла эту азартную, рискованную игру, чтобы подразнить их. Ей захотелось рассмеяться, но не хотелось нарушить царившую здесь тишину.

Как соблазнительно продолжить эту игру и зайти еще дальше. Пройти половину пути по усыпанной гравием дорожке, пролегшей между рядами наполовину распустившихся березок, похожих на белые карандаши на фоне темной лесной чащи, а потом, внутренне потешаясь над своими ухажерами, вернуться обратно. Или, еще лучше, прокрасться через чащу, то прячась в ее тень, то выходя из нее. Как девушка из индейского племени ирокезов, прокрасться, неслышно ступая в своих чулках по прошлогодней листве, добраться до самой реки и там, из-за деревьев, понаблюдать за этими самцами, нетерпеливо ожидающими выполнения разработанного ими похотливого плана, понаблюдать за этими двумя сластолюбцами, сидящими в ожидании ее на крыльце дома, а потом, крадучись, вернуться назад, в своем платье, теперь запачканном древесной корой и липкой смолой набухших почек. И теперь в полной безопасности, постояв недолго на краю опасной бездны, почувствовать собственную силу, собственную силу воли.

Гретхен встала, перешла дорогу и уже направлялась к дорожке, засыпанной еще и слоем прошлогодних листьев, когда услыхала шум приближающегося с южной стороны автомобиля. Она, повернувшись, остановилась, словно в ожидании автобуса в сторону Порт-Филипа. Неприятно, если кто-то увидит, как она входит в лес, и, кроме того, тайна должна остаться тайной!

Автомобиль сбавил скорость и вдруг, резко затормозив, остановился. Она даже не посмотрела в его сторону, старательно делая вид, что высматривает вдалеке автобус, хотя отлично знала, что он еще не скоро появится на горизонте.

— Хелло, мисс Джордах! — раздался мужской голос.

Повернувшись, она почувствовала, что покраснела. Какая же я глупая! — укорила она себя. Она имеет полное право приехать сюда, и никому не должно быть дела зачем. Ведь никто на свете не знает про двух солдат, о приготовленном обеде, выпивке и восьмистах долларах. Она не сразу узнала обратившегося к ней сидевшего за рулем «бьюика» и мило улыбавшегося ей мужчину. Правой рукой в перчатке он потянулся к ручке дверцы и открыл ее. Мистер Бойлан — владелец завода по производству кирпича и черепицы. Гретхен видела его пару раз на заводе. Белокурый, стройный, загорелый, чисто выбритый моложавый человек с пушистыми белесыми бровями и в начищенных до зеркального блеска ботинках.

— Добрый день, мистер Бойлан, — сказала она, застыв на месте. Нельзя к нему подходить, он сразу заметит, как она покраснела.

— Что, черт подери, вы здесь делаете?

По тону его голоса она поняла, что он приятно удивлен встречей с красивой девушкой в туфлях на высоких каблуках, стоящей у кромки густого леса. Но было видно, что встреча его также и позабавила.

— Такой прекрасный денек, — заикаясь, пролепетала Гретхен. — Я иногда уезжаю из города и совершаю вот такие прогулки, когда выдается свободный от работы день.

— Всегда в одиночестве? — улыбаясь спросил он.

— Я люблю природу, — неуклюже оправдывалась Гретхен. — Какая же я дура! — Она увидела, как он с улыбкой посмотрел на ее туфли на высоких каблуках, но продолжала сочинять: — Знаете, под влиянием настроения я села в автобус. А теперь вот жду его, пора возвращаться в город.

Вдруг за спиной она услышала шум и оторопела, едва не вскрикнув в панике. Наверное, это Арнольд и Вилли. Устав ждать ее на берегу, они пришли к остановке встретить ее. Но это была всего лишь белка, вихрем промчавшаяся по тропинке в лес.

— Что с вами? — удивленно спросил Бойлан, озадаченный ее резким движением.

— Я подумала, что ползет змея, — оправдывалась она. — Но теперь все в порядке.

— Вы слишком пугливы для любительницы природы, — с серьезным видом сказал Бойлан.

— Я боюсь только змей, — сказала Гретхен, понимая, что говорит очередную глупость.

— Знаете, автобуса еще долго не будет, — заметил Бойлан, посмотрев на часы.

— Вы правы, — поспешно согласилась она, одарив его широкой, очаровательной улыбкой, словно она привыкла подолгу ждать автобуса за городом или что это ее любимое времяпрепровождение по субботам. — Здесь так мило, так тихо.

— Можно задать вам один серьезный вопрос?

Ну, началось, подумала она. Сейчас спросит, кого я жду. Она лихорадочно придумывала варианты ответов. Кого она ждет? Брата? Подругу? Медсестру из госпиталя? Она так растерялась, что не расслышала его следующий вопрос.

— Прошу меня простить, я не расслышала, вы что-то спросили?

— Да. Вы сегодня обедали, мисс Джордах?

— Знаете, я не голодна. В общем, я…

— Садитесь в машину! — рукой в перчатке он указал ей на сиденье рядом. — Я приглашаю вас на обед. Ненавижу обедать в одиночестве.

Она, чувствуя себя маленькой девочкой, которая вынуждена повиноваться приказам взрослых, послушно перешла через дорогу и села в машину.

Еще только один человек употреблял в разговоре это слово «ненавижу» — ее мать. Она сразу вспомнила рассказы матери о сестре Кэтрин с ее строгим подходом к английскому языку. Казалось, что сейчас где-то рядом витает тень старой наставницы.

— Вы очень любезны, мистер Бойлан, — вежливо ответила Гретхен.

— Мне обычно везет по субботам, — сказал он, заводя мотор.

Гретхен не поняла, что он имеет в виду. Если бы он не был ее боссом и не такой бы старый — ему, наверное, лет сорок — сорок пять, — то она сумела бы отказаться от поездки с ним. Теперь она жалела о несостоявшейся поездке в домик на берегу реки. Уже никогда не повторится эта так взволновавшая ее мысли рискованная игра, потерянная возможность продолжить эту игру: возможно, Арнольд и Билли, заметив ее, последовали бы за ней, а там… Вот было бы интересно посмотреть на прихрамывающих дикарей, вышедших на охоту. Восемьсот долларов.

— Вы знаете, здесь есть приличный ресторанчик, называется «Гостиница старого фермера», — сказал Бойлан, включая зажигание.

— Что-то слышала, — ответила она. Бойлан имел в виду небольшой фешенебельный отель на берегу реки, в пятнадцати милях отсюда, и дорогой ресторан при нем.

— Там всегда можно выпить отличного вина, — заметил Бойлан.

Он гнал машину на бешеной скорости, и сильный ветер со свистом бил по стеклам машины. Они не разговаривали. Разве можно в такой обстановке вести разговор? Во время войны ради экономии бензина был введен запрет на превышение скорости — тридцать пять миль в час. Но разве для таких людей, как мистер Бойлан, существуют запреты?

Чуть заметно улыбаясь, Бойлан иногда поглядывал на свою спутницу. В его улыбке сквозила скрытая ирония. Конечно, он догадался, что она ему солгала. И не поверил ни одному ее слову, как и почему она оказалась одна на дороге, за городом, и ждала автобус, который должен прийти не раньше чем через час. Наклонившись, он открыл коробку, достал военные авиационные очки и протянул ей.

— Вот — наденьте. Нельзя, чтобы в эти прекрасные голубые глазки попала соринка, — прокричал он, стараясь перекрыть свист ветра.

Надев очки, она вдруг почувствовала себя неотразимой, как актриса в кино.

«Гостиница старого фермера» в колониальную эпоху была почтовой станцией в те далекие времена, когда из Нью-Йорка по всему штату разъезжали на дилижансах. Ресторан — дом красного цвета с белой полосой. Посреди лужайки — большое колесо от фургона, видимо, в память о далеких временах. Подобные заведения и атрибуты умершей эпохи можно встретить повсюду в Америке и за сотни миль от Порт-Филипа.

Гретхен, посмотрев на себя в зеркало заднего вида, постаралась уложить волосы в подобие модной прически, чувствуя на себе изучающий, придирчивый взгляд Бойлана.

— Одно из самых больших удовольствий для мужчины в этой жизни, — сказал он, — наблюдать, как причесывается красивая девушка. Не случайно многие живописцы описывали именно этот сюжет.

Гретхен никогда прежде не слышала подобных слов ни от мальчиков, с которыми училась в школе, ни от молодых клерков в офисе, постоянно отирающихся около ее стола, поэтому даже не могла понять, нравятся ли они ей. Возникло ощущение, что своими словами Бойлан вторгся в ее личную жизнь. Оставалось надеяться, что никакие слова Бойлана не застанут ее больше врасплох и она не покраснеет, как алый мак. Гретхен достала помаду и хотела подкрасить губы, но он остановил ее:

— Нет. У вас на губах более чем достаточно помады. Пошли.

Быстро и легко он соскочил со своего места, обежал машину сзади и открыл перед ней дверцу.

Какие прекрасные манеры, машинально отметила Гретхен, идя следом за ним в ресторан, около которого были припаркованы пять или шесть автомобилей. В желтоватом твидовом пиджаке, серых фланелевых брюках, мягкой шерстяной рубашке, с повязанным вместо галстука на шее шарфом, он удивительно бодро шагал в своих до блеска надраенных ботинках, которые, как она потом выяснила, не были, по сути дела, ботинками, а назывались краги для верховой езды. Нет, это не реальный человек, это картинка из журнала. А что я тут с ним делаю?

Рядом с ним, в своем простеньком голубом платьице с короткими рукавами, она чувствовала себя неуклюжей, неряшливо одетой девушкой. Гретхен была уверена — он уже жалеет, что остановился на дороге и пригласил ее в ресторан. Бойлан придержал перед ней открытую дверь и, взяв за локоток, повел в бар, выдержанный в стиле пивной восемнадцатого столетия: мореный дуб, оловянные большие кружки и тарелки на столах. За столиками сидели еще две пары. Две совсем молоденькие девушки, в юбках из замши и узких, плотно облегающих грудь кофточках джерси, вели веселую оживленную беседу. До них доносились их пронзительные, высокие голоса. Посмотрев на девушек, Гретхен стало стыдно за свою пышную грудь. Она тут же слегка ссутулилась.

Обе пары сидели за низенькими столами в противоположном конце зала. Бойлан подвел Гретхен к стойке, помог ей сесть на высокий деревянный табурет.

— Посидим здесь, — тихо сказал он. — Подальше от этих болтливых дам.

К ним подошел официант, старый негр в белой накрахмаленной куртке.

— Добрый день, мистер Бойлан, — поздоровался он. — Что будет угодно, сэр?

— Хелло, Бернард, — ответил Бойлан, — вечно ты задаешь вопросы, которые ставят в тупик всех философов.

Рисуется, пустозвон, подумала Гретхен и тут же пришла в ужас от своих смелых мыслей. Как только она могла подумать такое о мистере Бойлане?

Негр подобострастно улыбнулся. Аккуратный, безукоризненно чистый, словно хирург, который сейчас войдет в операционную. Гретхен бросила на него косой взгляд. Я знаю тут неподалеку двух твоих приятелей, подумала она, которые сегодня не смогут доставить никому никакого удовольствия.

— Что будешь пить, дорогая? — Бойлан повернулся к ней.

— Выберите сами. — Итак, за одной ловушкой вырисовывалась другая. Откуда ей было знать, что она пьет? До сих пор она ничего не пила крепче кока-колы. Гретхен с ужасом ожидала, когда им принесут меню. Наверняка оно будет написано по-французски. В школе она учила испанский и латынь. Латынь! Боже мой!

— Кстати, тебе уже исполнилось восемнадцать? — спросил Бойлан.

— Да, конечно, — Гретхен вспыхнула. Как глупо! Опять покраснела как рак. Хорошо, что в баре темновато.

— Я спросил о твоем возрасте, потому что не хотелось бы предстать перед судом за развращение несовершеннолетних, — улыбнулся Бойлан, открыв белые, красивые, ухоженные зубы. Конечно, такой человек, с такими зубами, в таком элегантном костюме и с такими деньгами, приезжает на ланч не один.

— Бернард, — обратился Бойлан к бармену, — приготовь что-нибудь сладенького для юной леди. Можно твой фирменный коктейль «дайкири». Он изумителен!

— Благодарю вас, сэр, — сказал довольный Бернард.

Кто же сейчас так говорит? — подумала Гретхен. Она все больше настраивалась на враждебный лад, ей казалось, она ему не пара по возрасту, что она дурно одета, плохо накрашена.

Гретхен наблюдала за ловкими действиями бармена: как он, выжав лимон, смешал его с ледяными кубиками, потом в его черных руках с розовыми ладошками и наманикюренными ногтями замелькал шейкер. Внезапно она вспомнила слова Арнольда: «как Адам и Ева в райском саду». Если бы мистер Бойлан мог догадаться, что она делала на дороге у кромки леса, то не задал бы глупый вопрос по поводу развращения несовершеннолетних.

Густой, тягучий напиток оказался удивительно вкусным, и она выпила его залпом, как лимонад. Бойлан, театрально выгнув бровь, наблюдал, как исчезает из высокого стакана крепкий коктейль.

— Еще один «дайкири», Бернард, — сказал он.

Обе пары ушли в ресторан и теперь в баре остались только они с Бойланом. Бернард готовил новые напитки. Гретхен почувствовала себя спокойнее, стеснительность пропала. День начинался неплохо. Она не знала, почему именно такие слова ей вдруг пришли на ум, но она подумала именно так: день начинается неплохо. Впереди в ее жизни будет еще много затемненных баров и галантных пожилых мужчин в элегантных костюмах, которые будут оплачивать ее восхитительные коктейли. Бернард поставил перед ней коктейль.

— Могу я дать вам совет? — сказал Бойлан. — Пейте коктейль помедленнее. В нем — ром!

— Знаю, — сказала она, стараясь не терять достоинства. — Просто я очень захотела пить. Я долго стояла на солнце.

— Само собой, моя милая, — сказал он.

Моя милая! Надо же! Еще никто и никогда так ее не называл. Ей понравилось такое ласковое выражение и то, как Бойлан произнес, спокойно, ненавязчиво. Теперь она пила коктейль медленно, маленькими глоточками, как настоящая светская дама. И второй коктейль показался ей еще более восхитительным. Она чувствовала себя сейчас увереннее и уж во всяком случае больше не покраснеет!

Бойлан потребовал меню. К ним подошел метрдотель, держа в руках меню, и, поклонившись, сказал:

— Рад вас видеть, мистер Бойлан.

Все были рады видеть мистера Бойлана в его начищенных до блеска охотничьих крагах.

— Ты позволишь мне сделать заказ? — спросил Бойлан.

Гретхен видела в кино, что джентльмены в ресторанах делали заказы за своих дам. Но одно дело видеть это на экране и совершенно другое, когда это происходит с тобой.

— Прошу вас, — сказала она. Все как в романе, радостно подумала она. Какой все же приятный этот коктейль!

Между мистером Бойланом и метрдотелем состоялась короткая, но довольно серьезная дискуссия по поводу выбора блюд и вин. Метрдотель ушел, сказав, что, как только приготовят для них столик, он пригласит их в зал. Бойлан достал из кармана золотой портсигар и предложил ей сигаретку.

Гретхен покачал головой.

— Ты не куришь?

— Нет, не курю. — Она понимала, что своим отказом она не дотягивала до уровня клиентов этого ресторана. Пару раз она пыталась закурить, но сразу же начинала кашлять, глаза у нее краснели, и она не решилась больше повторять свой неудачный эксперимент. К тому же она не хотела походить на мать, курящую одну сигарету за другой, днем и ночью.

— Молодец! — сказал Бойлан. Он вытащил из кармана золотую зажигалку и, прикурив, положил ее рядом с портсигаром с выгравированной монограммой. — Мне не нравятся курящие девушки. Дым лишает аромата нежности и молодости.

Врет, подумала она, но ей было приятно. Он из кожи лез вон, чтобы ей понравиться. Она вдруг почувствовала запах своих духов, которыми побрызгалась в туалете офиса. Может, они покажутся ему дешевыми? — забеспокоилась она.

— Должна признаться, — сказала Гретхен, — я удивлена, что вам известна моя фамилия.

— Что же в этом удивительного?

— Я видела вас на заводе раз или два. И вы никогда не были в нашем офисе.

— Я сразу заметил тебя, — сказал он, — и удивился: что делает такая красивая девушка в таком жалком месте, как завод по производству кирпича и черепицы Бойлана?

— Ну, не все так ужасно, как вам кажется, — возразила она.

— На самом деле? Приятно слышать. У меня сложилось впечатление, что все мои служащие считают наш завод невыносимым. Я решил посещать его раз в месяц и находиться там не более пятнадцати минут. Он производит на меня лично гнетущее впечатление.

Подошел метрдотель:

— Столик накрыт, мистер Бойлан.

— Оставь свой коктейль, моя лапочка, — сказал Бойлан, помогая ей спуститься с высокого табурета. — Бернард принесет его в зал.

Следом за метрдотелем они вошли в зал. Восемь — десять столиков были заняты. Полный полковник, компания молодых офицеров. Несколько гражданских пар в твиде. Цветы на отполированных, имитированных под колониальный стиль столиках, блеск хрустальных бокалов. Да, здесь клиенты, заработок которых не меньше десяти тысяч в год, подумала Гретхен. Метрдотель подвел их к маленькому столику возле окна, с видом на реку внизу. При их появлении разговоры в зале прекратились. Она, чувствуя на себе взгляды молодых офицеров, поправила прическу. Она понимала значение их похотливых взглядов. Как жаль, что мистер Бойлан не так молод, как они!

Метрдотель отодвинул для нее стул, Гретхен опустилась на него. Церемонно взяла большую кремового цвета салфетку и положила себе на колени. Подошел Бернард, неся на подносе их коктейли, и поставил их на столик перед ними.

— Благодарю вас, сэр, — кланяясь, сказал он.

Появился метрдотель с бутылкой красного французского вина, следом официант с первым блюдом. Судя по всему, «Гостиница старого фермера» не испытывала недостатка в обслуживающем персонале. Официант церемонно плеснул немного вина на дно громадных высоких бокалов. Бойлан, понюхав вино, задрал голову, сделав глоток из бокала, уставился в потолок, удерживая вязкую жидкость во рту несколько секунд, и только потом проглотил ее. Одобрительно кивнул.

— Превосходное вино, Лоуренс!

— Благодарю вас, сэр, — ответил польщенный официант.

Если все эти «благодарю вас» будут продолжаться весь обед, то счет станет чудовищным, подумала Гретхен.

Официант налил вино в бокал до краев: вначале в ее бокал, потом Бойлана.

Бойлан, подняв свой бокал, чокнулся с ней, и они сделали несколько глотков. Вино было теплое, и у него оказался странный, терпкий вкус. Но она привыкнет к его необычному вкусу, подумала Гретхен.

— Надеюсь, тебе нравится мякоть пальм, — спросил Бойлан. — Я пристрастился к этому блюду на Ямайке. Это было перед войной, конечно.

— Восхитительно! — солгала она. Хотя мякоть пальмы показалась ей безвкусной, как резина, но вызывала восторг сама мысль, что такое благородное дерево срубили только ради того, чтобы приготовить небольшую порцию деликатеса.

— Как только закончится война, — сказал Бойлан, лениво ковыряя вилкой в своей тарелке, — я поеду туда и останусь навсегда. Ямайка! Боже мой! Представляешь: целый день лежишь на солнечном пляже на белоснежном песке, и так изо дня в день, из года в год. Как только наши доблестные парни пройдутся по стране, то жить в ней станет невозможно, — насмешливо продолжал он. — В мире, где будут жить герои-победители, нет места для Теодора Бойлана! Ты обязательно должна ко мне приехать в гости.

— Непременно! — воскликнула Гретхен. — На мое роскошное жалованье, которое мне платят на заводе Бойлана, запросто можно совершить кругосветное путешествие.

Он рассмеялся:

— В нашей семье гордятся тем, что мы недоплачиваем рабочим и служащим завода аж с 1887 года.

— Какой семье? — недоумевая, спросила Гретхен. Насколько ей было известно, из некогда большой семьи в живых остался только один Бойлан. Все в городе знали, что он живет один в большом поместье за городом, в особняке за каменными стенами. Конечно, не считая многочисленной прислуги.

— Имперской! Слава семьи Бойлана плывет от одного побережья до другого, от поросшего сосновыми лесами штата Мэн до пахнущих апельсинами плантаций в Калифорнии. Цементный завод Бойлана, кирпичный завод Бойлана, судостроительные верфи Бойлана, нефтяные компании Бойлана, заводы тяжелого машиностроения Бойлана, раскинувшиеся на всей территории, от края и до края нашей любимой страны, и во главе стоит либо брат, либо дядя, либо кузен — члены семьи Бойланов. Есть даже генерал-майор Бойлан, деятельность которого на благо родины в управлении тыловой службы в Вашингтоне помогает нашей славной армии наносить более мощные, более эффективные удары по противнику. А ты спрашиваешь, какая семья! Едва только где-нибудь пахнет лишним долларом, там тут же появится Бойлан, он будет первым в очереди за прибылью.

Гретхен не нравилось, когда люди так пренебрежительно говорили о своей семье. Очевидно, на ее лице отразилось разочарование.

— Ты, я вижу, шокирована моими откровениями, — усмехнулся Бойлан. Вновь в его глазах промелькнула насмешка, он явно потешался над ней.

— Не совсем, — спокойно ответила она. Она задумалась о своей семье. — По-моему, только члены самой семьи могут точно определить, какой и сколько заслуживает любви именно каждый из них.

— Ах, вот ты как думаешь! Знаешь, я не плохой человек, как, возможно, тебе показалось. В нашей семье есть одна добродетель, которая объединяет семью и которая проявляется у всех членов семьи. Я просто ею восхищаюсь!

— Какая же?

— Богатство. Все — богаты. Очень, очень богаты. — Он засмеялся. — Патологически богаты.

— И все же, — сказала она, в глубине души не теряя надежды, что Бойлан на самом деле действительно не такой плохой человек, каким ей кажется сейчас за ланчем, просто он рисуется, пытаясь произвести впечатление на нее, безмозглую девушку. — И все же вы работаете. Бойланы сделали очень много для Порт-Филипа.

— В этом нет сомнения, — подхватил он ее слова. — Они высосали из него все, что только могли. Вполне естественно, они питают к городу чисто сентиментальные чувства. Порт-Филип — самое незначительное из всех наших имперских владений, но он недостоин времени, которое тратит на него истинный, стопроцентный, энергичный волевой Бойлан, но тем не менее они не бросают его. Последний по значимости в семье, ваш покорный слуга отправлен жить в этот тихий провинциальный городок, чтобы напоминать своим присутствием, по крайней мере раз или два в месяц, о власти и могуществе семьи Бойланов. Я исполняю свои ритуальные обязанности честно, с должным уважением, но мечтаю только об одном: когда замолчат пушки, я отправлюсь на Ямайку.

Нет, он ненавидит не только свою семью, он ненавидит и самого себя. Его подвижные, белесые глаза сразу заметили мимолетную перемену в ее лице.

— Я тебе не нравлюсь, — заключил он.

— Нет, неправда, — возразила она. — Дело в том, что вы сильно отличаетесь от всех моих знакомых.

— Лучше или хуже?

— Не знаю, — откровенно призналась Гретхен.

Он с серьезным видом кивнул.

— Ладно, я снимаю вопрос. Давай выпьем. Сейчас принесут вторую бутылку.

Они уже выпили всю бутылку, так и не добравшись до главного блюда в меню. Метрдотель поставил перед ними чистые бокалы, и процедура пробы повторилась. Вино обожгло ей горло, и кровь ударила ей в лицо. Разговоры в ресторане, казалось, затихли, были где-то от нее далеко, и их четкий отдаленный гул походил на шум воды далекого прибоя. Ей стало хорошо и уютно в этом сверкающем чистотой старинном зале, и она громко рассмеялась.

— Почему ты смеешься? — подозрительно спросил Бойлан.

— Смеюсь, потому что рада, что я нахожусь здесь. А могла бы быть в другом месте.

— Тебе нужно чаще выпивать, — посоветовал он. — Тебе идет пить вино. — Сухой и нетвердой рукой он похлопал ее по ладони. — Ты красивая девушка, очень красивая!

— Я знаю, — серьезно заявила она.

Он рассмеялся.

— Особенно сегодня, — добавила она.

Когда официант принес кофе, Гретхен уже опьянела. Она раньше никогда не пила поэтому и не знала, что с ней происходит. Она сознавала, что вокруг краски стали ярче, река стала кобальтового, серебристо-белого с красноватым отливом цвета, а заходящее за далекими высокими горами солнце отливало ослепительным золотом. От разнообразия съеденных блюд она перестала ощущать их вкус, и эти неопределенные запахи пищи пахли летом, а сидящий перед ней мужчина уже не был незнакомцем и ее работодателем, нет, он превратился в самого лучшего, самого близкого друга. Он был таким внимательным, а его прекрасное, загорелое лицо светилось добротой, случайное прикосновение его руки к ее руке было приятным, и она уже не отдергивала ее, а его смех был наградой за ее остроумие.

Она готова была рассказать ему обо всем без утайки и поделиться своими секретами.

Гретхен рассказывала ему веселые байки о жизни раненых в госпитале, историю об одном солдате, которому какая-то восторженная француженка на радостях от известия о встрече войск союзников в Париже угодила бутылкой вина в глаз, а он в результате был награжден орденом «Пурпурное сердце», так как получил увечье. У него двоилось в глазах. Об одной медсестре и молодом офицере, которые приноровились каждую ночь заниматься любовью в машине «скорой помощи», и вот однажды, когда «скорую» неожиданно вызвали, эту абсолютно голую парочку отвезли через весь город Покипси.

Чем больше Гретхен говорила, тем больше убеждалась в том, что она на самом-то деле не безмозглая девчонка, а, можно сказать, незаурядная девушка, у которой есть своя интересная, полная случайностей жизнь. Она рассказала о своей игре в школьном театре в роли Розалинды в комедии Шекспира «Как вам это понравится». И что мистер Поллак, неоднократно видевший в этой роли десятки девушек в театрах на Бродвее, даже сказал: «Преступление зарывать свой талант». А раньше, за год до этого спектакля, она, сыграв роль Порции, стала мечтать о блестящей карьере адвоката. Она сказала, что в наше время женщины должны заниматься чем-то серьезным, а не посвящать свою жизнь только мужу и заботам о детях.

Гретхен решила доверить Тедди (он уже стал для нее просто Тедди к тому времени, когда подали десерт) то, что она пока не рассказала ни одной живой душе. Как только закончится война, она сразу уедет в Нью-Йорк и станет актрисой. Заплетающимся языком она прочитала ему монолог из «Как вам это понравится». Ну а что можно было ожидать после нескольких бокалов коктейля, вина и бенедиктина?

Приди ко мне, ухаживай за мной.

Ведь я сейчас в отличном настроеньи,

Я с радостью отвечу «да», скажи лишь только ты:

Я стану вашей Розалиндой!

Растроганный Тедди поцеловал ей руку, и она восприняла его жест как должное оказываемое ей уважение и была очень довольна и собой, и этим шекспировским игривым флиртом, который казался ей сейчас как нельзя более уместным.

Вдохновленная восторженным вниманием своего кавалера, Гретхен потеряла контроль над своими поступками. Она расстегнула две верхние пуговички на платье. Пусть все видят, как она красива, для чего скрывать? К тому же в ресторане стало очень жарко. Она свободно болтала о таких вещах, о которых прежде не осмеливалась даже упоминать, произносила вслух такие запретные слова, которые видела только на заборах. Она достигла предела раскованности — привилегии аристократов.

— Я не обращаю на них внимания, — презрительно сказала она, отвечая на вопрос Бойлана, не пытаются ли ухаживать за ней молодые клерки на работе. — Суетятся вокруг меня, как слепые щенки возле суки. Тоже мне донжуаны местного масштаба. Что от них ждать? Пригласят в кино, угостят мороженым с содовой, а потом на заднем сиденье машины будут лапать… стараются просунуть кончик языка тебе между зубами — столько шума, столько возни, как у подыхающих лосей. Нет, подобные забавы не для меня. У меня другие планы. Я их отшиваю запросто после первой же попытки. Я не спешу. Мне некуда торопиться! — Она внезапно встала. — Благодарю вас за восхитительный обед. Мне нужно в туалет. — Прежде она никогда на свиданиях не говорила так откровенно о своей нужде. Порой в кинотеатре или на вечеринках было невмоготу, но она терпела и ей приходилось сильно страдать.

Тедди поднялся вместе с ней.

— В холле первая дверь налево, — подсказал он. О, Тедди был человеком знающим! Тедди знал все!

Гретхен прошла через весь зал, с удивлением отметив, что никого уже нет. Старалась идти медленно, зная, что за каждым ее шагом внимательно следят умные, белесые глаза Тедди. Старалась прямо держать спину, не сутулиться. Вытянула шею, такую белую на фоне ее черных волос. Она все это знала. Знала, какая у нее стройная фигура, какие у нее крутые бедра, соблазнительные, твердые, литые. Она все отлично знала и поэтому шла медленно, давая Тедди возможность оценить ее прелести должным образом, оценить раз и навсегда.

В туалете она посмотрела на себя в зеркало, стерла последние остатки помады с губ. У меня полные, красивые губы, объяснила она своему отражению. Для чего я их красила, зачем превращала их в рот старухи? Не понимаю!

Из туалета она вышла в холл. Бойлан уже расплатился за обед и ждал ее у входа в бар, он натягивал перчатку на левую руку. Она подошла. Тедди восхищенно посмотрел на нее.

— Я куплю тебе красное платье. Ярко-красное, пронзительно красное, чтобы оно подчеркивало цвет твоего лица и черные как смоль волосы. Когда будешь идти, все мужчины будут падать перед тобой на колени.

Она засмеялась и покраснела от удовольствия. Вот так должен говорить настоящий мужчина. Она взяла Тедди за руку, и они пошли к машине.

Тедди поднял брезентовый верх машины, стало прохладно. Они ехали медленно, его правая рука, без перчатки, лежала на ее руке. В машине было уютно и тепло. Винный аромат алкогольных напитков смешивался с запахом кожи в салоне.

— Ну а теперь скажи мне, что ты делала на автобусной остановке на Королевской пристани?

Гретхен хихикнула.

— Я ничего смешного не сказал, — заметил Тедди.

— Я оказалась там по нехорошему делу, — ответила она и замолчала.

Некоторое время они ехали молча. Дорога была пустынной, и они ехали, пересекая «зебру» длинных темных теней и солнечных просветов, по магистрали с тремя полосами.

— Так я жду, — настойчиво повторил Тедди.

Почему бы и не рассказать? — подумала Гретхен. В такой прекрасный день все дозволено, все можно рассказать. Никаких тайн не должно быть между ними. Они ведь куда выше этой ханжеской стыдливости. Она начала рассказывать, вначале запинаясь, а потом все увереннее и спокойнее выложила Тедди все, что произошло накануне в госпитале.

Она рассказала, что из себя представляют эти Арнольд и Билли, как они одиноки — два калеки, единственные цветные в госпитале, рассказала все об Арнольде, какой был всегда Арнольд сдержанным, вежливым — как настоящий джентльмен: никогда не называл ее по имени, в отличие от других раненых, о том, как много он читал, и что она приносила ему свои книги, и что он казался ей таким интеллигентным и печальным человеком, о том, как он переживает из-за своей хромоты и из-за разлуки с любимой девушкой из Корнуолла, которая не отвечала на его письма. Рассказала о злополучном позднем вечере, как он застал ее одну, когда все остальные в корпусе уже спали, об их разговоре и о предложении двух солдат, о восьмистах долларах.

— Если бы они были белыми, — заключила свой рассказ Гретхен, — я бы доложила обо всем полковнику, но так как…

Держа одну руку на руле, Тедди понимающе кивал, но ничего не говорил, а только чуть сильнее нажимал на педаль газа.

— С того дня я больше в госпитале не была, — оправдывалась Гретхен, — я не могла себя заставить. Я умоляла отца разрешить мне уехать в Нью-Йорк. Я просто не могла больше выносить этот город, жить в нем вместе с этим мужчиной после того, что он мне предложил… Но отец… с ним спорить бесполезно. Конечно, я не могла рассказать ему то, что произошло. Он немедленно пошел бы в госпиталь и задушил бы голыми руками обоих солдат… А сегодня… такой дивный денек. Я не пришла бы на автобусную остановку, но какая-то неведомая сила вынесла меня туда. Я не пошла бы в этот дом, но мне захотелось удостовериться, что они там, ждут меня… В таком настроении я вышла из автобуса, походила по дороге, выпила бутылку «коки», посидела на солнышке на скамейке, возле магазина… я… я хотела пройти немного вперед по дороге, возможно, прошла бы по тропинке до самого дома, чтобы во всем удостовериться. Я не боялась. Я знала, что мне ничто не угрожает. Я могла бы запросто убежать от этих двух калек, даже если бы они меня заметили. Они едва передвигаются на своих искалеченных ногах…

Машина замедлила ход. За рассказом она упустила из виду дорогу, глядела себе на ноги под приборной доской и теперь, подняв голову, увидела, где они: бензозаправочная станция, супермаркет. Никого поблизости нет.

Бойлан остановил автомобиль у поворота на покрытую гравием дорогу, ведущую к реке.

— Все это была игра, — завершила свой рассказ Гретхен, — глупая, жестокая игра, игра взбалмошной девчонки.

— Лгунья, — неожиданно сказал Бойлан.

— Что-что? — переспросила Гретхен. Это злое, жестокое слово поразило Гретхен.

— Ты все отлично слышала, детка. Ты — лгунья! — повторил Бойлан. — Это была далеко не игра. Ты собиралась пойти в тот дом, ты хотела, чтобы там тебя трахнули два негра.

В машине стало ужасно душно и жарко.

— Тедди, — задыхаясь сказала Гретхен, — открой, пожалуйста, окно. Здесь нечем дышать.

Бойлан, наклонившись, открыл окошко с ее стороны.

— Ну, — грубо сказал он, — давай, иди к этим неграм. Иди, иди, не стесняйся. Они наверняка еще там. Иди. Я уверен, что это тебе понравится и ты запомнишь это на всю жизнь.

— Прошу тебя, Тедди…— Она почувствовала, как внезапно закружилась голова, в ушах больше не звучал ее нормальный голос, он вдруг заглох, пропал, но потом вернулся, но уже хриплый, шипящий.

— Не беспокойся насчет того, как доберешься домой, — сказал Бойлан. — Я тебя здесь подожду. Мне все равно нечего делать. Все мои друзья уехали из города. Сегодня суббота. Иди, иди. Потом расскажешь мне обо всем подробно, это будет ужасно интересно.

— Мне нужно выйти, — сказала она. Гретхен чувствовала, как стучит кровь в висках, голова стала тяжелой, она задыхалась.

Пошатываясь, Гретхен вышла из машины, и ее вырвало прямо на обочине. С каждым новым приступом рвоты грудь ее высоко вздымалась. Бойлан неподвижно сидел за рулем, глядя прямо перед собой. Когда она пришла в себя и приступ рвоты закончился, он коротко бросил:

— Ладно, садись в машину.

Обессиленная, она не села, а вползла в машину. У нее на лбу выступили капли холодного пота. Гретхен прижимала руку ко рту, чтобы ее не вырвало от резкой смеси запаха алкоголя и кожи.

— Вот, возьми, детка, — добродушно сказал Бойлан, вытащив из нагрудного кармана большой носовой шелковый платок.

Она вытерла платком рот, пот с лица.

— Спасибо.

— Ну, что тебе теперь хочется? — спросил Бойлан.

— Я хочу домой, — прошептала Гретхен.

— В таком состоянии тебе нельзя домой, — сказал он, включая зажигание.

— Куда ты меня везешь?

— К себе.

Она была слишком утомлена, чтобы спорить, и теперь, закрыв глаза, молча сидела, положив голову на спинку сиденья. Бойлан гнал автомобиль на юг по пустынной магистрали.

У него дома она хорошо прополоскала рот настойкой с корицей, потом проспала часа два в его кровати. Он овладел ею в тот же вечер. Потом он отвез ее домой.

В понедельник утром, когда Гретхен пришла на работу, на своем письменном столе увидела длинный белый плотный конверт, на котором была написана ее фамилия с пометкой в углу: «Лично». Она вскрыла конверт. В конверте лежало восемь банкнот по сто долларов.

Бойлану пришлось встать на рассвете, чтобы приехать из своего дома в город, пройти на завод, пока никого из персонала там еще не было.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В классе стояла тишина, только слышался скрип перьев. Мисс Лено сидела за столом, время от времени поднимая голову, чтобы посмотреть на притихших учеников. Она дала им задание — написать за полчаса короткое сочинение на тему «Франко-американская дружба». Рудольф, сидя за партой в самом конце класса, принялся за работу. Несомненно, мисс Лено очень красива, и она, конечно, истинная француженка, но, к сожалению, ее воображение оставляло желать лучшего.

Поставленные ею условия были жестки: от высшего балла половина отметки вычитается за ошибку, допущенную в правописании или неверное положение дидактических знаков, а целая — за грамматическую. Сочинение должно быть не меньше трех страниц.

Рудольф быстро написал необходимые три странички. Он был единственным учеником в классе, который постоянно получал отличные оценки за сочинения и диктанты. Он добивался таких поразительных успехов в языке, что у мисс Лено даже возникли подозрения: не говорит ли по-французски кто-нибудь из его родителей? Джордах — фамилия не американская, рассуждала она. Брошенное в его адрес обвинение возмутило Рудольфа до глубины души. Он всегда хотел отличаться от одноклассников, но только не американизмом. Его отец по происхождению немец, объяснил Рудольф мисс Лено, он редко говорит на родном языке, всегда только на английском.

— А ты уверен, что твой отец родился не в Эльзасе? — настаивала на своем мисс Лено.

— Он родом из Кельна, но его дедушка родился в Эльзас-Лотарингии.

— Ну вот, — обрадовалась мисс Лено, — я была права.

Так больно сознавать, что мисс Лено — это воплощение женской красоты и очарования, объект его преданности, могла заподозрить его, хотя бы на мгновение, что он способен солгать или тайно унизить ее. Он столько мечтал о том, как признается ей в своих чувствах, и сколько раз его одолевали причудливые фантазии! Вот он возвращается в свою школу через несколько лет, когда уже будет студентом колледжа, ждет ее у выхода школы, подходит к ней, заговаривает по-французски, бегло, с правильным акцентом и, смеясь, признается, каким робким и застенчивым мальчиком он был, признается ей в своей страсти, охватившей его к ней в предпоследний год учебы. Интересно, что ответила бы мисс Лено? В литературе полно примеров, когда зрелые женщины безумно влюблялись в блестящих юношей, почти мальчиков, учительницы влюблялись в своих вундеркиндов-учеников…

Рудольф еще раз прочитал сочинение — проверить, нет ли ошибок, и поморщился: неинтересная тема. Поправил два слова, поставил пропущенный оксант над буквой, посмотрел на часы. Оставалось еще целых пятнадцать минут.

— Эй! Как будет причастие прошедшего времени от глагола «venir»1?

Рудольф медленно повернул голову. Сэм Касслер — стабильный троечник в классе. Сейчас Сэм, ссутулившись, сидел над своими листками за партой с видом мученика, и его глаза умоляли о помощи. Рудольф бросил взгляд на мисс Лено. Она не смотрела на класс, читая какие-то свои записи. Рудольфу не хотелось нарушать дисциплину в классе, но ему не хотелось прослыть среди одноклассников трусом и любимчиком учителей.

— «Venu», — прошептал он.

— С двумя «о»? — прошептал Касслер.

— «U» на конце, идиот!

Сэм Касслер, старательно пыхтя, написал глагол, — пот обильно выступил на лбу. Нет, видно, ему начертано судьбой навечно оставаться троечником.

Рудольф рассматривал мисс Лено. Сегодня она особенно привлекательная, подумал он. Длинные сережки, коричневое, блестящее платье, плотно облегающее бедра, перехваченное на талии узким пояском и подчеркивающее высокую грудь. Яркий рот, словно какая-то большая кровавая рана. Вместо крови — красная губная помада. Она старательно красила губы перед каждым уроком. У ее родственников был небольшой французский ресторанчик в театральном районе Нью-Йорка, и в облике мисс Лено было гораздо больше от Бродвея, чем от чопорного парижского предместья Сент-Оноре, но, к счастью, Рудольф не разбирался в этом.

Лениво двигая ручкой, Рудольф начал что-то рисовать на листе бумаги. Под пером постепенно возникало лицо мисс Лено, два локона, обрамляющие лицо, ее кудрявые, густые волосы, разделенные пробором посредине. Рудольф продолжал рисовать. Сережки, полная шея. Тут Рудольф помедлил. Территория, куда теперь он вторгался, считалась запретной. Рудольф еще раз посмотрел на мисс Лено. Она продолжала читать. На уроках мисс Лено никогда не возникало проблем с дисциплиной. Любое нарушение каралось. За малейший проступок следовало суровое наказание. Мисс Лено не скупилась на них, отличаясь при этом какой-то неженской беспощадностью. Проспрягать возвратный неправильный глагол «se taire»1 и повторить его спряжение десять раз подряд было одним из самых легких наказаний. Она могла спокойно сидеть перед учениками и читать книгу, и ей достаточно только раз поднять голову, чтобы убедиться, что в классе все в порядке — никто не перешептывается и не передает друг другу шпаргалки.

Рудольф увлекся. Он вел линию фигуры мисс Лено к обнаженной правой груди. Потом — к левой. На рисунке она стояла у доски, повернувшись на три четверти, держа кусок мела в руках. Рудольф рисовал увлеченно. Его рисовальное мастерство улучшалось прямо на глазах, с каждой новой деталью. Бедра дались очень просто. «Венерин бугор» он представлял только по книгам, и у него о нем было весьма расплывчатое представление. Ногами он был доволен. Он хотел нарисовать мисс Лено босоногой, но ему никогда не удавались ступни, поэтому он нарисовал учительницу в туфлях на высоких каблуках. Так как она стояла у него у доски и что-то на ней писала, он вывел, копируя аккуратный почерк мисс Лено: «Je suis folle d’amour»2 так, как она обычно писала на доске. Потом он начал искусно затушевывать грудь мисс Лено. Его вдруг осенило. Фигура будет более выразительной, если он направит на нее с левой стороны яркий свет. Он заштриховал внутреннюю часть бедра мисс Лено. Жалко, что у него нет друга, кому он мог бы показать портрет и который мог бы его по достоинству оценить. Рудольф не мог доверять своим сверстникам по легкоатлетической команде, своим приятелям — они не могли по достоинству оценить его способности. Он увлеченно ретушировал ремешки на туфлях мисс Лено, когда почувствовал, что у его парты кто-то стоит. Рудольф медленно поднял глаза. Взгляд мисс Лено был устремлен на лежащий на парте рисунок. Она подошла к нему незаметно, как кошка, несмотря на высокие каблуки туфель.

Рудольф замер. Сейчас главное не растеряться. В черных, подведенных черной краской глазах мисс Лено бушевала ярость, она нервно кусала губы, размазывая помаду. Резко протянула руку. Рудольф взял листок и отдал его мисс Лено. Учительница, резко повернувшись на каблуках, пошла к своему столу, свернув листок так, чтобы никто не видел, что на нем изображено.

За несколько секунд до звонка она громко выкрикнула:

— Джордах!

— Слушаю, мэм, — ровным тоном откликнулся Рудольф.

— Будьте любезны задержаться после урока. Мне нужно с вами поговорить.

— Хорошо, мэм.

Прозвенел звонок. Начался обычный шум. Ученики выбежали из класса, через несколько минут закончится перерыв и начнутся другие уроки. Рудольф медленно, с подчеркнутым старанием складывал свои учебники в портфель. Когда в классе никого, кроме него и мисс Лено, не осталось, он подошел к ее столу.

Она восседала перед ним на стуле, как судья. Ледяным тоном процедила:

— Месье художник. Вы пренебрегли одной весьма важной деталью в своем шедевре. — Вытащив рисунок из ящика стола, она на крышке стола с режущим ухо неприятным звуком разгладила его пресс-папье. — Нет вашей подписи. Произведения живописи ценятся значительно выше, если на них стоит подлинная подпись создавшего их художника. Будет очень жаль, если вдруг у кого-то возникнут сомнения в отношении авторства работы такой высокой художественной ценности. — Она пододвинула листок к Рудольфу. — Буду крайне благодарна вам, месье, если вы соблаговолите поставить свою подпись. Поразборчивее, пожалуйста.

Рудольф, взяв ручку, написал свою фамилию в левом углу листа. Он писал нарочито медленно, делая вид, что, подписывая рисунок, он любуется им. Пусть мисс Лено думает так. Он не будет вести себя как перепуганный насмерть ребенок. У любви свои законы. Если у него оказалось достаточно мужества, чтобы нарисовать ее обнаженной, то он должен вести себя как мужчина и спокойно выдержать приступ ее гнева. Расписавшись, он подчеркнул подпись эффектной чертой. Мисс Лено выхватила у него листок и положила перед собой. Она тяжело дышала.

— Месье, — ее голос сорвался на крик. — Сегодня после уроков приведите ко мне ваших родителей. И как можно скорее! — Рудольф заметил, что когда мисс волновалась, то делала ошибки в произношении. — Мне необходимо сообщить им кое-что весьма важное об их сыне, пусть полюбуются, кого они воспитали. Я буду их ждать в школе, в этом классе. Если вы не появитесь здесь со своими родителями к четырем часам дня, то, смею вас заверить, последствия такого безответственного поведения могут быть самыми серьезными. Вам понятно?

— Да, все ясно, мэм. До свидания, мисс Лено. — Эта фраза — «до свидания, мисс Лено» — вселила в него прежнее мужество. Он вышел из класса не медленнее и не быстрее, чем обычно. Он долго вспоминал свои скользящие, неторопливые движения. А мисс Лено дышала прерывисто и тяжело, так, словно взбежала на два пролета лестницы.

Когда уроки в школе закончились и он пришел домой, то не сразу пошел в лавку, где мать обслуживала покупателей, а поднялся наверх, в квартиру, надеясь застать там отца. Что бы ни случилось, он не хотел, чтобы мать увидела его художества. Отец наверняка ему как следует врежет, но такая скорая расправа все же предпочтительнее, чем те муки, которые придется ему испытывать от укоризненных взглядов матери до конца всей ее жизни, если, не дай бог, она увидит нарисованный ее сыном портрет обнаженной учительницы. Отца дома не было. Гретхен — на работе, а Том никогда не возвращался раньше, чем за пять минут до ужина. Рудольф вымыл руки, причесался. Да, нужно быть готовым встретить свою горькую судьбу как истинный джентльмен.

Он спустился в лавку. Мать запихивала дюжину булочек в пакет какой-то старухи, от которой шел резкий запах, как от описавшейся собаки. Он подождал и, когда она ушла, поцеловал мать.

— Ну, как прошли занятия в школе сегодня? — спросила она, взъерошивая ему волосы.

— Все о’кей. Ничего новенького. Не знаешь, где папа?

— Может, пошел к реке.

— Для чего?

Это «для чего» сразу вызвало у матери подозрение. В их семье никто и никогда не разыскивал отца без особой на то надобности.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

— Сегодня есть тренировки по легкой атлетике? — бросила она пробный шар.

— Нет, сегодня нет. — Маленький колокольчик над дверью задребезжал, и в лавку вошли два покупателя. Теперь Рудольфу уже не нужно было продолжать лгать, и он, помахав матери на прощанье, вышел, а она поспешила навстречу покупателям.

Он быстро зашагал к реке, и лавка вместе с пекарней вскоре скрылись у него за спиной. Отец хранил свою гоночную одноместную лодку в полуразвалившемся складе на берегу реки у самой кромки воды и обычно день или два в неделю занимался ее ремонтом. Рудольф молился, чтобы сегодня был именно такой день недели и отец был там, на складе. Подойдя к складу, он увидел отца. Он стоял около лодки, установленной на козлах вверх днищем, и шкурил наждаком ее корпус. Закатав рукава, он старательно с двух сторон обрабатывал гладкое дерево. Чем ближе подходил Рудольф к нему, тем заметнее были его мускулы на предплечьях, мощные, похожие на канаты, которые то вздувались, то пропадали, подчиняясь его ритмичным движениям. Было тепло, но даже несмотря на задувавший с реки ветер, пот катил с него градом.

— Привет, папа, — поздоровался Рудольф.

Отец, поглядев на него, что-то проворчал недовольным голосом и тут же вернулся к работе. Он купил полуразбитую гоночную двухвесельную шлюпку практически за бесценок в расположенной неподалеку обанкротившейся спортивной школе. На такой шаг его, конечно, толкнули беспокойные воспоминания о молодости, о тех временах, когда он жил на берегу Рейна. Он отремонтировал лодку, но постоянно ее конопатил и смолил. Теперь на ней не было ни малейшего изъяна. Механизм подвижного сиденья поблескивал свежей смазкой. После выхода из госпиталя в Германии, когда одна нога, по сути дела, стала абсолютно бесполезной, а весь его могучий организм ослабел и был подорван на войне, Джордах фанатично стал постоянно заниматься различными физическими упражнениями, чтобы поскорее восстановить утраченную былую силу. Тяжелая работа матроса на пароходах, плававших на Озерах, вновь превратила его в мощного гиганта. Бесконечные выматывающие мили, которые он регулярно покрывал вверх и вниз по течению, орудуя веслами в своей лодке, только укрепляли его здоровье, а мышцы тела наливались новой, страшной силой. Он со своей искалеченной ногой, конечно, не мог бы никого догнать, но, посмотрев на него, складывалось впечатление, что он мог легко, как букашку, раздавить своими волосатыми руками любого мужика.

— Па…— начал снова Рудольф, пытаясь унять нервозность. Отец никогда его не бил, но Рудольф видел, как он одним ударом кулака отправил однажды в нокаут Томаса. Это случилось в прошлом году.

— В чем дело? — спросил Джордах, ощупывая своими толстыми, широкими, как лопатки, пальцами гладкую деревянную поверхность днища лодки. На тыльной стороне рук и на пальцах у него росли жесткие черные волосы.

— Да в школе…— начал Рудольф.

— Что-то случилось? С тобой? Такого не может быть! — Джордах смотрел на сына с нескрываемым, искренним удивлением.

— Случилось — слишком сильное слово, папа, — сказал Рудольф. — Возникла неприятная ситуация, скажем так.

— Какая такая ситуация? — насторожился отец.

— Ну, как бы тебе сказать, — продолжал Рудольф. — У нас есть одна учительница, француженка, она преподает французский язык. Я — в ее классе. Она вызывает тебя сегодня в школу. Нужно идти прямо сейчас.

— Меня?

— Ну, не обязательно тебя. Она требует, чтобы пришел кто-то из родителей.

— Ну, пусть сходит мать. Ты сообщил ей об этом? — спросил отец.

— Видишь ли, речь идет о том, чего ей лучше вообще не знать, — объяснил Рудольф.

Джордах окинул взглядом корпус лодки, придирчиво оценивая свою работу.

— Французский, — сказал он задумчиво. — Я думал, что это один из твоих любимых предметов.

— Да, так оно и есть, — подтвердил Рудольф. — Па, ну для чего тянуть резину? Тебе нужно прийти к ней, понимаешь?

Резким движением Джордах удалил наждаком оставшееся грязное пятнышко. Тыльной стороной ладони вытер пот со лба, опустил закатанные рукава. Натянув на голову свою матерчатую кепку и набросив на крутые плечи ветровку, как заправский работяга, не говоря ни слова, пошел прочь. Рудольф шел следом, не осмеливаясь попросить отца зайти домой и надеть приличный костюм для встречи с мисс Лено. Неудобно в его робе беседовать с ней.

Рудольф с отцом вошли в классную комнату. Мисс Лено сидела за своим столом и проверяла тетрадки. В школе никого не было. Со спортивной площадки под окнами сюда долетали громкие крики учеников. Мисс Лено раза три еще красила помадой губы после урока французского, подумал Рудольф. Впервые он заметил, что губы у нее тонкие и что она их искусственно надувает, чтобы казаться более привлекательной. Когда они вошли, мисс Лено посмотрела на них и плотно, неприязненно поджала губы.

У входа в школьное здание Джордах надел ветровку, снял кепку, но его внешний вид нисколько не улучшился, все равно — вылитый работяга.

Они подошли к столу учительницы. Она встала.

— Это — мой отец, мисс Лено, — представил его Рудольф.

— Как поживаете, сэр? — спросила она без особой теплоты.

Джордах промычал. Он стоял перед ее столом, покусывая усы, кепка в руке, на вид — скромный пролетарий.

— Ваш сын, надеюсь, сказал, почему я попросила вас прийти ко мне сегодня днем, мистер Джордах?

— Нет. Что-то такого не припомню, — ответил отец с какой-то странной, непривычной для него мягкостью в голосе. Рудольфу показалось, что отец робеет перед этой француженкой.

— Мне даже неудобно говорить об этом, я смущена, — вновь заверещала мисс Лено. — За все годы, которые я преподаю в школе… Какая неучтивость… И это ученик, который всегда производил на меня впечатление мальчика прилежного и честолюбивого. Значит, он вам не сказал, что он сделал?

— Нет, — повторил Джордах. Он стоял спокойно, не теряя терпения, словно впереди у него целый день и целая ночь, чтобы все как следует обмозговать, что бы там ни сотворил его сын.

— Так вот, — сказала мисс Лено. Наклонившись, она выдвинула ящик стола и достала рисунок Рудольфа. Стараясь на него не смотреть, она все время держала его в опущенной руке, подальше от своих оскорбленных глаз. — В середине урока, когда весь класс писал сочинение на заданную тему, он занимался совершенно другим. Знаете чем?

— Не знаю, — ответил Джордах.

— Вот чем! — Мисс Лено театральным жестом поднесла рисунок к самому носу Джордаха. Он взял у нее рисунок, повернул его к окну, к свету, чтобы получше разглядеть. Рудольф с замиранием сердца следил за выражением его лица: что оно ему обещает? Он почти был уверен, что отец сразу же влепит ему затрещину, и размышлял, сумеет ли он выдержать сильный удар с должным самообладанием, выдержать мужественно, не отворачиваясь, не закричать от боли и не зарыдать. Но выражение лица отца ничего ему не говорило. Казалось, рисунок его заинтересовал, но и сильно озадачил.

— Боюсь, что я не умею читать по-французски, — наконец вымолвил он.

— Дело совсем не в этом, — все больше волнуясь, сказала мисс Лено.

— Здесь что-то написано по-французски, — указывая своим большим заскорузлым указательным пальцем на фразу «я без ума от любви», которую Рудольф написал печатными буквами на доске, перед которой стояла обнаженная учительница.

— «Я схожу с ума от любви», — перевела мисс Лено, нервно вышагивая за своим столом.

— Что это значит? — Джордах наморщил лоб, словно изо всех сил пытался понять, что это значит. Но эта премудрость была для него недоступной.

— Так здесь написано, — мисс Лено возмущенно тыкала своим дрожащим пальчиком в листок бумаги. — Это — перевод того, что ваш одаренный сынок здесь написал. «Я схожу с ума от любви». — Она уже не говорила, а визжала.

— Ах, вон оно что! — воскликнул, поняв, наконец, о чем идет речь, Джордах. Словно его озарило. — А что, это неприлично на французском?

Мисс Лено явно с трудом сдерживалась. Она кусала губы, слизывая помаду языком.

— Мистер Джордах, вы когда-нибудь ходили в школу? — спросила она.

— Да, но в другой стране.

— В какой бы стране вы ни учились, мистер Джордах, приличествует ли ученику, мальчику, рисовать в обнаженном виде свою учительницу в классе? Как вы считаете?

— Ах! — воскликнул Джордах с притворным удивлением. — Так это вы нарисованы?

— Да, как видите! — выпалила мисс Лено, накаляясь все больше.

— Господи! — сказал он. — На самом деле похоже. А что, теперь учителям в школе разрешается позировать перед учениками в голом виде?

— Не надо насмехаться надо мной, мистер Джордах, — сказала мисс Лено с холодным достоинством. — По-моему, бессмысленно продолжать нашу беседу. Будьте любезны, верните мне рисунок…— Она протянула руку. — Я с вами прощаюсь, я обращусь с рисунком вашего сына к директору, думаю, он сделает выводы из этой ситуации. Я хотела уберечь вашего сына от постыдной необходимости положить вот эту его похабщину на стол директора, но, как видно, у меня другого выхода нет. Верните мне рисунок… Нечего его так долго разглядывать…

Джордах сделал шаг назад, не выпуская из рук рисунка.

— Вы утверждаете, что это нарисовал мой сын?

— Конечно, утверждаю, — ответила мисс Лено. — Вот в углу подпись.

Джордах еще раз внимательно посмотрел на рисунок, словно для того, чтобы еще раз убедиться в этом.

— Да, вы правы, — сказал он. — Это подпись Руди. Да, это его рисунок, никаких сомнений. Не требуется никакой адвокат, чтобы доказать это.

— Ждите решения директора школы. А теперь, пожалуйста, верните рисунок. Я очень занята и не могу тратить свое время на это постыдное разбирательство.

— Нет, я сохраню этот рисунок. Вы ведь сами сказали, что это нарисовал Руди, — спокойно сказал Джордах. — У парня талант. Очень большое сходство с оригиналом. — Он с восхищением разглядывал рисунок. — Никогда не подозревал, что у моего сына такой талант. Знаете, я вставлю его в рамочку и повешу дома на стене. За такой портрет обнаженной женщины в магазине нужно выложить кучу денег.

Мисс Лено кусала губы и от возмущения не могла вымолвить ни слова. Рудольф, как громом пораженный, уставился на своего отца. Конечно, он понятия не имел, какова будет реакция отца на эту историю, но он никак не предполагал, что отец способен на такой спектакль. Это было выше его понимания. Как он разыграл святую невинность, хитроватого деревенского мужлана!

Мисс Лено наконец заговорила, вернее злобно зашипела, опираясь для поддержки на крышку стола, выплевывая язвительные слова:

— Убирайся вон, ты, жалкий, грязный, вульгарный иностранец, и забирай своего замызганного сынка.

— На вашем месте, мисс Лено, я не стал бы разговаривать подобным образом, — сказал Джордах, все еще довольно миролюбиво настроенный. — Эта школа содержится на деньги налогоплательщиков, а я исправно плачу налоги и уберусь отсюда, когда сочту нужным, когда захочу. Если бы вы не расхаживали по классу, вихляя своим обтянутым узкой юбкой задом, и не демонстрировали бы свои сиськи, как проститутка за два доллара на углу улицы, то, может, ваши ученики и не испытывали бы соблазна нарисовать вас в чем мать родила. А если вы хотите знать мое мнение по этому поводу, так вот, если мой сын мысленно раздел вас и изобразил в природной наготе, то, как мне кажется, он своим искусством сделал вам большой комплимент.

Кровь бросилась в лицо мисс Лено, губы зло скривились от охватившего ее приступа яростного гнева.

— Я знаю, кто вы такой, — завизжала она. — Грязный бош1.

Перегнувшись через стол, он влепил ей пощечину. Детские голоса на площадке давно смолкли. В классе установилась мертвая тишина. Мисс Лено застыла, держась руками за стол, потом, разрыдавшись, рухнула на стул, закрыв лицо руками.

— Я не допущу разговоров в таком тоне, ты, французская шлюха, — сказал Джордах. — Я приехал сюда из Европы не для того, чтобы выслушивать подобные оскорбления. И если бы я был французом, то вспомнил бы, как эти храбрые вояки панически разбежались в разные стороны, словно перепуганные кролики, после первого же выстрела вот этого «боша», и подумал бы дважды, а то и трижды, прежде чем его оскорблять. Если тебе это поможет и ты почувствуешь себя лучше, то знай, в шестнадцатом году я убил француза, заколол обычным штыком, мне пришлось ударить его в спину, потому что он удирал с поля боя, назад, к своей мамочке.

Джордах говорил спокойно, по-деловому, словно они обсуждали погоду или заказ на муку. И от спокойствия отца Рудольфа начала бить дрожь, Злость, вложенная в его слова, становилась более язвительной, более непереносимой из-за этого делового, почти дружеского тона.

Он продолжал:

— А если ты думаешь, что отыграешься на моем парне, то предупреждаю, прежде подумай как следует. Я живу здесь неподалеку и небольшая прогулка до школы моему здоровью не повредит. Мой сын два года был круглым отличником по французскому языку, и у меня возникнут неприятные вопросы, если в конце года у него будут другие оценки. Пошли отсюда, Руди.

Они вышли, оставив мисс Лено рыдающей за столом.

Из школы домой они шли молча. Проходя мимо мусорного бака, Джордах остановился, рассеянно порвал рисунок на мелкие клочки, бросил в бак, и они, медленно кружась, опустились на дно. Потом посмотрел в глаза Рудольфа:

— Ты ведь глупый негодяй, разве не так?

Рудольф согласно кивнул.

Они пошли дальше.

— У тебя уже были женщины? — спросил Джордах.

— Пока нет.

— Правда?

— Правда. Я скажу тебе, когда это произойдет.

— Надеюсь, — сказал Джордах. Он молча, прихрамывая шагал к дому. — Ну и чего ты ждешь?

— Мне торопиться некуда, — сказал Рудольф, обороняясь.

Ни отец, ни мать прежде никогда не заводили с ним разговор о сексе, и сегодня отец выбрал не очень удачный день для такого разговора. Он думал о мисс Лено, растрепанной, уродливой, перемазанной помадой, — наверное, она, сидя за своим столом, до сих пор рыдает, и ему стало стыдно, как он мог думать, что такая глупая, визжащая, как истеричка, женщина достойна его юношеской страсти.

— Как только начнешь, — поучал его отец, — не держись за юбку только одной. Меняй их дюжинами. И в мыслях никогда не допускай, что у тебя должна быть одна-единственная женщина и только с ней одной ты должен спать. Испортишь себе всю жизнь, помяни мое слово.

— Хорошо, — согласился Рудольф, в глубине души зная, что отец не прав. Совершенно не прав.

Они снова замолчали, повернули за угол.

— Тебе жаль, что я ее ударил?

— Да, конечно.

— Ты всю свою жизнь прожил в этой стране, — зло выпалил Джордах. — И не знаешь, что такое настоящая ненависть!

— Ты на самом деле заколол штыком француза? — спросил Рудольф. Он должен знать, правда ли это.

— Да, одного из десяти миллионов. Какая разница?

Они подходили к дому. Рудольф чувствовал себя подавленным и несчастным. Ему, конечно, следовало бы поблагодарить отца за то, что он за него заступился, — кто из родителей пошел бы на такое? Рудольф понимал это, понимал хорошо, но не мог вымолвить ни слова — слова благодарности застряли у него в горле.

— Этот француз был не единственным, кого я убил, — продолжал Джордах, когда они остановились около пекарни. — Я убил еще одного человека, когда закончилась война. Ножом. В Германии, в Гамбурге. В двадцать первом году. Думаю, тебе нужно знать об этом. Пора тебе уже знать побольше о своем отце. Увидимся за ужином. Я пойду, затащу лодку на склад.

Прихрамывая, он пошел по их убогой улице к реке.

В конце учебного года, когда были выставлены окончательные оценки, у Рудольфа по французскому, как обычно, стояло «отлично».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I
Спортзал начальной школы возле дома Джордаха был открыт до десяти вечера пять дней в неделю. Том Джордах два-три раза в неделю ходил туда поиграть в баскетбол или просто потрепаться с ребятами, а то и поиграть в кости в туалете, спрятавшись от глаз учителя физкультуры, который постоянно был занят судейством непрерывно длящихся на площадке баскетбольных поединков.

Тома, единственного из мальчишек его возраста, ребята постарше допустили к азартной игре. Он добился этого права собственными кулаками. Однажды, когда шла игра, он, протиснувшись между двумя игроками, опустился на колени, поставил на кон свой доллар и бросил, обращаясь к Санни Джексону: «Сейчас я тебе покажу!» Санни Джексон — крепко сбитый, сильный, драчливый парень, признанный главарь ватаги ребят, постоянно слонявшихся возле школы. Ему было девятнадцать, и его скоро должны были призвать в армию. Том нарочно выбрал для своего «дебюта» Санни. Тот, бросив презрительный взгляд на нахального новичка, ногой отодвинул доллар Томаса.

— Отваливай отсюда, сопляк, — сказал он. — Здесь играют настоящие мужчины!

Ни секунды не колеблясь, Том, не поднимаясь с колен, нанес ему удар тыльной стороной руки. Началась драка, и Том вышел из нее победителем, заслуженно заработав свою репутацию смельчака. Он подбил Санни глаз, разбил губы, а потом приволок его в душ и там, открыв кран, держал минут пять под холодной водой. С того дня, как только Том подходил к группе игроков в спортзале, все перед ним расступались. Сегодня игры не было. Один долговязый парень двадцати одного года, по имени Пайл, уже отслуживший в армии, демонстрировал парням самурайский меч, который, по его словам, он сам отобрал у японца во время сражения на Гуадалканале. Его трижды после приступов малярии комиссовывали из армии, а однажды он чуть вообще не отдал концы. До сих пор его кожа была желтоватого цвета.

Том скептически слушал, как Пайл увлеченно рассказывал о своем подвиге, как он бросил ручную гранату в пещеру, просто так, на удачу, и услыхал чей-то дикий вопль, а когда ползком, держа в руках пистолет, забрался туда, обнаружил убитого японца, а рядом на земле лежал вот этот меч. Том понимал, что Пайл хочет показаться ребятам этаким отважным Эрролом Флинном из Голливуда, а не простым парнем из Порт-Филипа, которого по службе занесло на острова Тихого океана. Но он молчал, сейчас он был в миролюбивом настроении, к тому же нельзя бить такого больного и желтого парня.

— Через две недели, — продолжал хвастаться Пайл, — этим мечом я отсек голову японцу.

Кто-то дернул Тома за рукав. Это был Клод, одетый, как всегда, в приличный костюм с галстуком, он мямлил:

— Послушай, мне кое-что тебе нужно сказать, пошли отсюда…

— Погоди, дай дослушать, — отмахнулся Том.

— Остров мы уже взяли, но повсюду еще прятались японцы, — продолжал Пайл, — они нападали по ночам, обстреливали нашу зону и убивали наших парней. Наш командир просто трясся от страха, только что не трижды в день высылал патрули. Он приказал очистить остров от японцев, прикончить всех до одного, этих ублюдков.

Так вот, однажды я оказался в одном из таких патрулирований. Мы увидели какого-то япошку, он пытался перейти вброд небольшую речушку. Мы его ранили, но легко, и, когда подошли к нему, он сидел на земле, заложив руки за голову, и что-то лопотал. В нашем патруле не было офицеров, только один капрал и шестеро рядовых, вот я и говорю ребятам: «Послушайте, парни, посторожите его, а я сбегаю за своим самурайским мечом, и мы повеселимся — устроим ритуальную казнь». Капрал немного струсил, потому что у нас был строгий приказ доставлять в часть всех военнопленных, но, как я сказал, офицеров в патруле не было, а эти подонки издевались над нашими парнями, а потом отрубали им головы. Такой же казни, несомненно, заслуживал и этот ублюдок. Мы проголосовали, потом парни привязали этого мудака к дереву, а я сбегал за своим самурайским мечом. Мы заставили его встать на колени, как положено в таких случаях, он бухнулся на землю — дело-то знакомое. Меч был мой, мне и предстояло его казнить. Я высоко взмахнул им и со свистом, с размаха, опустил — хрясь! — и его голова покатилась по земле, как кокосовый орех, а глаза, как у живого, — открыты! Кровь брызнула и залила все вокруг футов на десять. Да, скажу я вам, — заключил Пайл, любовно поглаживая острие меча, — меч — это вам не хухры-мухры!

— Болтун! — громко сказал Клод.

— Что ты сказал? — спросил сбитый с толку Пайл, заморгав от неожиданности. — Ну-ка повтори!

— Я сказал — болтун. Вранье все это, — дерзко повторил Клод. — Ты никогда никому не отсекал головы. Могу поспорить, ты купил этот меч в лавке сувениров в Гонолулу. Мой брат Эл тебя хорошо знает, он сказал, что ты такой трус, что не способен убить даже кролика.

— Послушай, ты, пацан, — возмутился Пайл, — хотя я человек больной, я тебе накостыляю так, что в жизни не забудешь, если ты немедленно не заткнешься и не уберешься отсюда вон. Мне никто и никогда не говорил ничего подобного!

— Ладно, жду! — Клод снял очки, положил их в нагрудный карман пиджака. Сейчас, в эту минуту, он казался жалким и беззащитным.

Том вздохнул. Он заслонил собой Клода.

— Тот, кто хочет побить моего друга, — сказал он грозно, — прежде должен будет убрать с дороги меня.

— Ну что ж, я не прочь! — Пайл передал меч одному из мальчишек. — Ты еще, конечно, слишком зеленый и, по-моему, здесь новичок.

— Оставь его в покое, Пайл, — предостерег парень, которому он отдал меч. — Он убьет тебя.

Пайл с тревогой посмотрел на окруживших его подростков.

— Я вернулся с Тихоокеанского фронта, — громко сказал он, — не для того, чтобы ввязываться в драку с каждым пацаном в родном городе. Отдай мой меч, меня ждут дома.

Он отступил. Остальные пошли вслед за ним, и в туалете остались только Том и Клод.

— Чего это ты вдруг выступил? — раздраженно спросил Том Клода. — Пайл не сделал тебе ничего плохого. И ты прекрасно знаешь, что его дружки не позволили бы мне вздуть его.

— Просто хотелось посмотреть на их лица, — сказал Клод, широко улыбаясь и смахивая ладонью капли пота со лба. — Только и всего. Все решает сила, только сила.

— Ты когда-нибудь отправишь меня на тот свет со своей голой силой, — зло бросил Том. — Ну, выкладывай, что ты там хотел сообщить мне?

— Я видел твою сестру!

— Вот так новость! Он видел мою сестру. Да я ее вижу каждый день. Иногда даже по два раза. Ну и что из этого?

— Но где я ее видел? Перед универсамом Бернстайна. Я проезжал мимо на мотоцикле и подумал: что она тут делает? Я заехал с другой стороны квартала и увидел, как она садится в «бьюик» с открытым верхом, а какой-то парень открывает ей дверцу. Она перед магазином ждала его, это точно.

— Подумаешь, большие дела, — сказал Том. — Ну прокатились на «бьюике», эка невидаль!

— Может, тебе интересно будет узнать, кто сидел за рулем машины? — За линзами очков глаза Клода заблестели, ему не терпелось поскорее выложить важную информацию. — Когда узнаешь, просто упадешь.

— Не бойся, не упаду. Так кто?

— Мистер Теодор Бойлан, эсквайр, — сказал Клод. — Вот кто. Ну, как тебе это нравится? Тебе светит перспектива подняться вверх по социальной лестнице.

— Когда ты их видел?

— Час назад. Я повсюду искал тебя.

— Вероятно, он подвез ее до госпиталя. Гретхен по вечерам дежурит в госпитале.

— Сегодня вечером она ни в какой госпиталь не пошла, приятель, — сказал Клод. — Я проследил за ними. Они поехали по дороге на холм. В его дом. Сегодня ночью твоя сестренка не будет ночевать дома, могу побиться об заклад. Поезжай, поищи ее в поместье Бойлана.

Том колебался, не зная, что сказать.

Одно дело, если она крутит любовь с молодыми парнями, своими сверстниками, едет на машине к загону для влюбленных возле реки, чтобы там пообжиматься. Можно подразнить ее потом. Показать себя «отвратительным парнем», как она иногда его называет. Другое дело, если она якшается с таким стариком, как Бойлан, большой «шишкой» в городе. Нет, лучше во все это не встревать. Кто знает, к чему все это может привести.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал Клод, — если бы речь шла о моей сестре, то я обязательно выяснил, в чем тут дело. Про этого Бойлана говорят нехорошее в городе. Знаешь, мне удалось подслушать дома, что говорили о нем мои дядя и отец, не догадываясь, что я слышу их разговор. Твоя сестрица может оказаться в большой беде…

— Твой мотоцикл здесь?

— Да, но нужен бензин. — Мотоцикл принадлежал старшему брату Клода Элу, которого две недели назад забрали в армию, и он перед отъездом пообещал переломать ему, Клоду, все кости, если, вернувшись с фронта, узнает, что Клод пользовался его мотоциклом. Но Клод, когда родителей не было дома, выкатывал мотоцикл из гаража, отливал в бак немного бензина из семейного, купленного по случаю, потрепанного автомобиля и гонял на мотоцикле по городу час, а когда и больше, стараясь избегать встреч с дорожной полицией, потому что у него не было прав на вождение.

— Ладно, — сказал Том. — Поглядим, чем они там занимаются.

У Клода в сумке с инструментами лежал длинный резиновый шланг. Они подкатили мотоцикл за школу, там сейчас никого не было, открыли у стоявшего там «шеви» крышку бензобака и вставили шланг. Клод втянул воздух через резиновую трубку и, почувствовав вкус бензина во рту, ловко просунул его в бензобак мотоцикла.

Том сел сзади, и Клод помчался на чихающей машине к окраине. Вскоре они уже взбирались вверх по длинной, извивающейся серпантином дороге на холм, где находилось поместье Бойлана.

Подъехав к главным воротам с двумя распахнутыми настежь створками на громадных чугунных стержнях, они уперлись в заграждение, тянувшееся вокруг поместья, по-видимому, на несколько миль. Проехав немного вдоль ограждения, они остановились и спрятали мотоцикл в кустах. Дальше пошли пешком, чтобы подойти к особняку незаметно. Неподалеку стоял домик привратника, но с начала войны он пустовал — никто в нем не жил. Поместье Бойлана было хорошо известно и знакомо всем городским подросткам: обзаведясь пневматическими ружьями, они перепрыгивали через эту стену и охотились на кроликов, а иногда и на дичь. Поместье давно пришло в запустение, а прилегающий парк скорее походил на заросшие непроходимые джунгли, чем на ухоженный парк с примыкающим большим лугом, каким когда-то он был.

Они шли через заросли кустов и деревьев к особняку. Подойдя ближе, увидели стоящий «бьюик». Ни лампы, ни фонари снаружи не горели, но из высокого французского окна первого этажа пробивался луч света.

Том и Клод тихо подошли к клумбе возле окна. Нижний край окна достигал уровня земли. Одна створка была приоткрыта. Портьеры плотно задвинуты. Клод и Том хотели одновременно посмотреть, что происходит внутри. Для этого Клоду пришлось опуститься на колени на суглинок, он прилип к щели, а Том стоял над ним, широко расставив ноги. В комнате никого не было. Большая квадратная комната: рояль, длинная кушетка, большие стулья, столы с разбросанными на них журналами. В камине горел огонь. Полки вдоль стен заставлены книгами. Горело несколько ламп. Двустворчатая дверь напротив французского окна открыта, через нее просматривался коридор и нижние ступеньки ведущей наверх лестницы.

— Вот как нужно шикарно жить! — не сдержался Клод. — Если бы у меня был такой классный бордель, то я поимел бы всех девчонок в городе.

— Заткнись, — одернул его Том. — Ну, нам здесь больше делать нечего. Поехали обратно.

— Да ты что, Том, — запротестовал Клод. — Не волнуйся. Не торопись. Мы только приехали.

— Подобная идея проведения вечера не по мне, — сказал он. — Я не дурак — торчать здесь на холоде и глазеть на пустую комнату.

— Не мешай событиям развиваться своим ходом, ради Христа, — сказал Клод. — Они наверняка наверху. Но не останутся же они там всю ночь.

Том, конечно, не хотел никого видеть в этой комнате, он это отлично сознавал. Никого. Ему хотелось поскорее убраться подальше от этого дома. Но нельзя было дать Клоду повод подумать, что он сдрейфил.

— Ладно, — нехотя согласился он. — Подождем еще пару минут. — Он отошел от окна, а Клод остался стоять на коленях, не отрывая глаз от щели. — Скажешь, если кого-нибудь увидишь.

Ночь такая тихая. Туман, поднимавшийся от влажной земли, густел, и на небе не было видно звезд. Где-то далеко внизу мерцали тусклые огни Порт-Филипа. Поместье Бойлана простиралось далеко вперед. Повсюду вокруг них — целый лес высоких старых деревьев. Вдалеке вырисовывались очертания теннисной площадки, ярдах в пятидесяти — низенькие строения бывших конюшен. Всего один человек жил на этом огромном пространстве. Том внезапно подумал: «Мне приходится делить одну кровать с братом, а богач Бойлан делит свою кровать с моей сестрой сегодня ночью». Том с негодованием плюнул.

— Эй! — раздался взволнованный голос Клода. — Иди сюда, скорее! Он спустился, — прошептал Клод. — Ты только посмотри на него, посмотри, ну-ка!

Том заглянул внутрь. Бойлан стоял спиной к окну у дальней, противоположной стены, у стола с бутылками, стаканами и серебряным ведерком для льда. Он наливал виски в два стакана. Бойлан был абсолютно голый.

— Довольно странно разгуливать нагишом в своем доме, не находишь? — спросил Клод.

— Заткнись, — зло откликнулся Том. Он внимательно следил за Бойланом, за тем, как он небрежно бросил несколько кубиков льда в стаканы, потом направил в них с шипением струю содовой из сифона. Но он не сразу взял со стола стаканы. Подойдя к камину, подбросил в него полено, подошел к столику рядом, открыл покрытую лаком шкатулку, вытащил из нее сигарету. Зажег ее от серебряной зажигалки длиной в фут. Он чему-то улыбался.

Он стоял совсем рядом с окном и при свете яркой лампы весь был виден как на ладони. Растрепанные белокурые волосы, худая шея, выпирающая, как у голубя, грудь, дряблые руки, шишковатые колени, слегка искривленные ноги. Его член свешивался из кустика волос — длинный, покрасневший. Слепая ярость охватила Тома, ему показалось, что сейчас насилуют его, Тома, что он стал невольным свидетелем невыразимой похабной сцены. Будь у него сейчас в кармане пистолет, он наверняка убил бы этого негодяя. Этого тщедушного, худого, как палка, человечка, этого гордо выхаживающего, довольно улыбающегося, удовлетворенного хиляка, этого бледного, слабого, волосатого слизняка, нагло демонстрирующего длинный, толстый, розовый орган. Все это лицезреть куда хуже, бесконечно хуже, чем даже если бы они с Клодом увидели голую Гретхен.

Бойлан прошел по толстому ковру, вышел в коридор. Струйка дыма от сигареты тянулась за его плечом. Оттуда он крикнул:

— Гретхен, принести тебе выпивку наверх или сама спустишься?

Том не расслышал ответа. Бойлан, кивнув, вернулся в комнату, взял оба стакана и стал подниматься по лестнице.

— Боже, ну и сценка, — прошептал Клод. — Ну и телосложение, как у цыпленка! Мне кажется, если ты человек богатый, то можешь быть сложен, как горбун из «Собора Парижской Богоматери», и все равно девушки побегут к тебе косяком.

— Пошли отсюда, — глухо сказал Том.

— Почему, черт бы тебя подрал? — удивленно посмотрел на него Клод. Свет, проникающий из щели через плохо задернутые шторы, отразился на стеклах его очков. — Представление только начинается!

Том резко схватил Клода за волосы и, с бешеной силой рванув их на себя, поднял его на ноги.

— Том, ты что? — возмутился Клод.

— Я сказал, пошли отсюда! — Том грубо дернул Клода за галстук. — Смотри, никому ни слова о том, что ты здесь видел, понял?

— Ничего я не видел, — поспешил заявить Клод. — Что, черт подери, я видел на самом деле? Костлявого старого жеребца с хреном, похожим на старый резиновый шланг. Ну, о чем здесь трепаться?

— Молчи, вот и все, что от тебя требуется! — еще раз зло повторил Том и, вплотную приблизившись к Клоду, продолжил: — Если услышу хоть слово об этом, то измордую тебя так, что мать родная не узнает. Ясно?

— Господи, Том, ты что?! — с упреком произнес Клод, потирая ноющую голову. — Я же твой друг.

— Тебе ясно? — вновь повторил Том.

— Конечно ясно, о чем разговор? Как скажешь. Не понимаю, с чего это ты так завелся?

Том, отпустив его, резко повернулся и большими шагами пошел по лужайке прочь от дома. Клод семенил за ним, недовольно ворча:

— Правильно говорят ребята, что ты ненормальный. — Он догнал Тома. — Но я всегда тебя защищал, говорил, что сами они чокнутые, придурки, но теперь-то понимаю, что они имели в виду. Клянусь Богом, теперь я все понял. Послушай, Том, ты просто бешеный, нельзя давать волю темпераменту.

Том молчал. Когда они поравнялись с воротами, он уже почти бежал. Клод выкатил из кустов мотоцикл. Том вскочил на заднее сиденье. В полном молчании они возвращались в город.

II
Пресыщенная, утомленная, охваченная сладкой дремой, Гретхен, заложив за голову руки, лежала на широкой мягкой кровати, бессмысленно глядя в потолок. На нем отражались языки разведенного Бойланом в камине огня, перед тем как ее раздеть. По-видимому, у него процесс совращения был продуман тщательно, до мелочей, на практике все выходило успешно и очень гладко. В роскошно обставленном особняке царила мертвая тишина, слуги никогда не показывались, телефон молчал, нигде никакой суеты, торопливости. Здесь, в этом доме, ничего не могло произойти непредвиденного, неожиданного, чтобы нарушить строго заведенный вечерний ритуал.

Внизу негромко пробили часы. Десять часов. В этот час комната отдыха в госпитале пустела и все раненые, кто сам, кто на костылях, а кто и в инвалидной коляске, расходились, разъезжались по своим палатам. За всю неделю Гретхен была в госпитале два или три раза. Теперь ее жизнь сконцентрирована вот на этой кровати, на которой она сейчас лежала. Дни ее проходили в ожидании этого ложа, а ночи были посвящены воспоминаниям о нем. Она компенсирует свою нерадивость перед ранеными как-нибудь в другой раз.

Даже тогда, когда она, вскрыв конверт, извлекла из него восемь купюр по сто долларов, она знала, что вернется, вернется вот на эту кровать. Если одна из особенностей характера Бойлана заключалась в том, чтобы ее унизить, то она готова принять и это от него — свое унижение. Она заставит его заплатить за это унижение, и он заплатит непременно, только позже. Позже ни она, ни Бойлан никогда в разговоре не упоминали об этом конверте, который она обнаружила на своем рабочем столе. Во вторник, когда она выходила из офиса, перед дверью стоял «бьюик», а за рулем сидел Бойлан. Он молча распахнул перед ней дверцу, она молча села в машину, и он отвез ее к себе домой. Там они сразу занялись любовью, а после страстного полового акта они поехали в «Гостиницу старого фермера» пообедать, потом вернулись и продолжили сексуальные игры. Он привез ее в город около полуночи и высадил за два квартала от дома — остальной путь ей пришлось проделать пешком.

Тедди во всем был само совершенство. Он был скромен, никогда не выходил за рамки приличия, ему нравилось окружать свои поступки атмосферой таинственности, а для нее такая тайна была просто жизненной необходимостью. Никто не знал об их любовной связи. Человек опытный и практичный, он отвез ее к знакомому доктору в Нью-Йорке, и тот поставил ей противозачаточный резиновый колпачок, так что о беременности она не беспокоилась. Он купил ей, как и обещал, красное платье, во время той же поездки в Нью-Йорк. Теперь это красивое платье висело в его шкафу, среди гардероба Тедди. Когда-нибудь она его наденет. Такое время придет, придет непременно.

Хотя Тедди во всем был само совершенство, Гретхен не была к нему привязана и, конечно, совсем его не любила. Тело у него — дряблое и отнюдь не соблазнительное, и лишь когда на нем красовался дорогой элегантный костюм, Бойлана можно было назвать привлекательным. Тедди был человеком без вдохновения, самолюбивым и циничным, по его же словам, неудачником. Он не знал, что такое дружба, а его могущественная семья всячески его избегала, выпихивала его из своего клана вместе с этим обломком викторианской эпохи, старинным особняком, в котором большая часть комнат постоянно была заперта на ключ. Пустой человек в полупустом особняке. Разве трудно понять, почему эта красивая женщина, фотография которой в рамке до сих пор стояла на рояле внизу, сбежала с другим мужчиной и развелась с ним?

Тедди Бойлана нельзя было назвать ни привлекательным, ни вызывающим восхищение человеком, но у него были другие достоинства. Отказавшись от всех обычных видов деятельности представителей своего класса: работы, войны, спортивных или азартных игр, дружбы, он сосредоточил свою жизнь на одном — он страстно, прямо-таки с животной свирепостью совокуплялся, вкладывая в половой акт все свои силы и проявляя при этом особую сексуальную изощренность. От нее он ничего особенного не требовал, только одного: чтобы она лежала в кровати рядом, чтобы была податливым материалом для его сексуального искусства, как глина для скульптора. Он становился триумфатором в своем, разработанном им самим для себя, представлении. Он отказался от борьбы в этом мире, но он был победителем вот в этом, единственно важном для него бое, и отблески одерживаемой им победы отражались на лице женщины, лежащей перед ним на подушке. Гретхен же совсем не интересовали ни победы Бойлана, ни его поражения. Она пассивно лежала под ним, даже не обнимая его дряблое, вялое, абсолютно безразличное ей тело, а только принимала, принимала, принимала наносимые им яростные удары. Он был для нее никто, по существу, самцом, воплощением простого мужского начала, машиной любви, существом без имени, по которому она томилась всю свою жизнь, даже не сознавая этого. Он был ее слугой, исполнителем всех ее желаний, он открывал перед ней врата во дворец чудес.

Она даже не была ему за это благодарна.

Восемьсот долларов она засунула между страничками комедии Шекспира «Как вам это понравится», между вторым и третьим актами.

Где-то внизу пробили часы, и вдруг до нее донесся, словно вплыл в комнату его голос:

— Гретхен, принести тебе выпивку наверх или сама спустишься?

— Неси сюда! — крикнула она. Голос у нее стал низкий, хриплый, в нем появились новые, более резкие тона. Если бы уши матери более чутко воспринимали звуки и она не замкнулась, оглохнув из-за пережитой собственной жизненной катастрофы, то достаточно было бы ей прислушаться только к одной фразе Гретхен, чтобы сразу же понять, что ее дочь беспечно пустилась по опасным волнам по тому же бурному морю, в котором сама она потерпела чувствительное кораблекрушение.

В комнату вошел голый Бойлан с двумя стаканами виски. На его коже отражались блики от горевшего в камине огня. Гретхен, подперев рукой голову, взяла у него стакан. Он сел на край кровати, стряхнул пепел с сигареты в пепельницу на ночном столике.

Они выпили. Ей все больше и больше нравился вкус шотландского виски. Бойлан, наклонившись, поцеловал ее в левую грудь.

— Хочу попробовать ее вкус, когда на ней виски, — объяснил он. Потом поцеловал правую грудь.

Гретхен с удовольствием сделала еще один глоток виски.

— Мне кажется, ты мне не принадлежишь до конца, я уверен в этом, — сказал он. — Я чувствую, что ты моя, только когда я глубоко проникаю в тебя и ты испытываешь оргазм. Все остальное время, даже когда ты лежишь со мной рядом, а моя рука ласкает твое тело, ты мне не принадлежишь, ты где-то далеко от меня. Или я не прав? Ты мне принадлежишь?

— Нет, — резко ответила Гретхен.

— Боже мой, — вздохнул Тедди. — Тебе только девятнадцать. Что же будет, когда тебе исполнится тридцать?!

Гретхен улыбнулась. К тому времени она давно о нем забудет. Может, даже раньше. Значительно раньше.

— О чем ты думала, когда я спустился вниз за выпивкой?

— О блуде.

— Почему ты говоришь такие непристойные слова? — Он, как это ни странно, всегда выражался прилично, даже в подобной обстановке, но это скорее объяснялось въевшимся в душу страхом перед его грозной властной бабушкой, которая, услыхав от него непристойное слово, тут же могла больно ударить по губам.

— Я никогда так не говорила до встречи с тобой, — сказала она, сделав большой глоток виски.

— Я никогда так не выражался, — напомнил он ей.

— Ты — просто лицемер, — бросила она. — То, чем я занимаюсь, я просто называю своими именами.

— Да, есть чем похвалиться, — съязвил он.

— Я ведь бедная, молоденькая, неопытная девушка из небольшого городка, — сказала она. — Если бы однажды мне не встретился по дороге один привлекательный мужчина на «бьюике» и если бы он не напоил меня, а потом не воспользовался моей слабостью, то, вполне вероятно, я дожила бы до глубокой старости и осталась высохшей старой непорочной девой.

— Ты наверняка занялась бы этим же с теми двумя неграми в доме старика, — возразил он. — Могу побиться об заклад!

Гретхен многозначительно улыбнулась:

— Теперь мы этого никогда так и не узнаем, как ты думаешь?

Бойлан бросил на нее задумчивый взгляд.

— Тебе нужно кое-чему поучиться. Думаю, не помешает, — сказал он. Он резким жестом загасил сигарету, словно ему в голову внезапно пришло важное решение. — Прости, — сказал он, вставая с кровати. — Мне нужно позвонить. — Накинув халат, он спустился по лестнице вниз.

Гретхен лежала все в той же позе, подперев голову, медленно попивая из стакана виски. Вот она и отплатила ему. Нужно было бы, правда, сделать это чуть раньше, до того, как она самозабвенно отдавалась ему в постели. Но теперь она будет это делать постоянно, не даст ему спуску. Пусть знает!

Вскоре Тедди вернулся.

— Одевайся!

Гретхен очень удивилась. Обычно они были вместе до полуночи. Но ничего не сказала. Вылезла из кровати, начала одеваться.

— Мы куда-то едем? Как я должна выглядеть?

— Как хочешь, — отрезал он. Одетый в свой элегантный костюм, он казался, как обычно, важной персоной, человеком, который привык повелевать, человеком, которому повинуются другие. Она же, напротив, в одежде казалась незначительной, незаметной и словно уменьшившейся в размерах. Он подвергал суровой критике все ее наряды, правда, не в очень грубой форме, а со знанием дела, но с присущей ему самоуверенностью. Если бы она только не опасалась нудных расспросов матери, она давно вытащила бы припрятанные между страницами второго и третьего актов шекспировской комедии «Как вам это понравится» восемьсот долларов и на эти деньги обновила бы свой гардероб. Но, увы, пока это — несбыточная мечта.

Молча они прошли через пустой дом, вышли на лужайку и сели в машину. Гретхен не задавала ему никаких вопросов. Молча проехали через весь Порт-Филип и помчались дальше на юг. Нет, она ни за что не доставит ему удовольствия и не станет расспрашивать, куда они едут. Казалось, в голове у нее находится счетчик, спортивный протокол по учету очков, и мысленно в него она заносила очки в свою или в его, Тедди, пользу.

Так в молчании они ехали до самого Нью-Йорка. Теперь, если бы они сейчас внезапно повернули назад, то она никак не добралась бы до дома раньше рассвета. В результате придется пережить еще одну истерику матери. Но Гретхен ни о чем не жалела. Ей не хотелось, чтобы по ее лицу Тедди догадался, что ее волнуют такие пустяки.

Они остановились перед затемненным четырехэтажным домом на какой-то улице с одинаковыми, выстроившимися в ряд по обе стороны домами. Гретхен была в Нью-Йорке всего несколько раз в своей жизни, причем дважды приезжала за последние три недели с Бойланом, и поэтому не имела понятия, где они находятся сейчас. Бойлан, как обычно, обойдя машину, вежливо открыл перед ней дверцу. Они спустились по трем цементным ступенькам в маленький дворик, окруженный железным забором, и Бойлан позвонил в дверь. Им пришлось ждать довольно долго. Ей показалось, что кто-то внимательно их разглядывает. Наконец дверь отворилась. Перед ними стояла крупная полная женщина в белом вечернем платье, с крашеными рыжими волосами, с высокой взбитой прической на голове.

— Добрый вечер, дорогой, — поздоровалась она.

Какой у нее грубый, хриплый голос!

Женщина закрыла за ними дверь. В холле горел тусклый свет. В доме было необычайно тихо, словно повсюду были расстелены толстые ковры — на полу и на стенах. Люди здесь, по-видимому, передвигались неслышно, беззвучно, как тени, подумала Гретхен.

— Добрый вечер, Нелли, — сказал Бойлан.

— Не видела тебя тысячу лет. — Женщина пригласила их идти за ней вверх по лестничному пролету в маленькую, освещенную розоватым светом гостиную.

— Был занят.

— Понятно, — сказала женщина, бросив оценивающий взгляд на Гретхен, и, видимо, осталась весьма довольна ее видом.

— Сколько тебе лет, дорогая?

— Сто восемь, — ответил за Гретхен Бойлан.

И они оба рассмеялись. Гретхен спокойно стояла в этой небольшой комнате. Стены были увешаны картинами «ню», написанными маслом. Она была решительно настроена ничем не выдавать своих чувств, ни на что не реагировать. Ей, конечно, было страшно, но она старалась отогнать от себя этот неясный страх и не подавать вида, что ей страшно. Такое поведение безопасно. Она заметила, что все лампы в комнате украшены ленточками. На белом платье дамы тоже ленточки, ленточки на груди и ленточки на подоле. Есть ли в этом какая-то связь? Гретхен начала размышлять над этой проблемой, чтобы успокоиться, сдержаться, резко не повернуться и не убежать из этого притихшего дома, чтобы избавиться от неприятного ощущения, что где-то здесь прячутся люди, его бесплотные обитатели. Кажется, они, эти люди, неслышно передвигаются вверху в комнатах, где-то у нее над головой. Она понятия не имела, что от нее хотят, что она здесь увидит, что с ней здесь сделают. Бойлан держался непринужденно, легко.

— Уже почти все готово, дорогой, — сказала дама. — Подождем еще несколько минут. Может, пока что-нибудь выпьете?

— Что скажешь, лапочка моя? — Бойлан повернулся к Гретхен.

— Как скажешь, — произнесла она с большим трудом.

— Думаю, бокал шампанского не помешает.

— Сейчас принесу бутылку. — сказала дама. — Я охлаждаю шампанское, обложила бутылку льдом. Пойдемте со мной. — Она пошла впереди по коридору. Гретхен с Бойланом пошли за ней, поднялись по застеленной мягким ковром лестнице на второй этаж. Платье этой женщины неприятно громко хрустело на ходу, внушая Гретхен тревогу. Бойлан нес на руке свое пальто. Гретхен свое не сняла.

Женщина, щелкнув выключателем, открыла дверь в коридоре. Они вместе вошли в комнату. Гретхен увидела широкую кровать с шелковым балдахином над ней, громадный стул с бархатной обивкой красно-бордового цвета и три маленьких золоченых стульчика. Большой букет тюльпанов в центре стола выделялся ярким желтым пятном. Шторы были плотно задернуты, и через них вдруг донесся приглушенный гул проехавшего мимо автомобиля. Широкое зеркало закрывало всю стену. Убранство комнаты было похоже на номер чуть старомодного, когда-то фешенебельного отеля. Но теперь уже, к сожалению, низшего разряда.

— Горничная принесет шампанское через пару минут, — сказала женщина и, громко шурша платьем, вышла, плотно, без звука, прикрыв за собой дверь.

— Старая, добрая Нелли, — задумчиво произнес Бойлан, бросая свое пальто на обитую тканью скамью возле двери. — На нее всегда можно положиться. Она — человек здесь знаменитый. — Он, правда, не уточнил, чем же она так знаменита. — Может, снимешь пальто, детка?

— А разве нужно?

— Поступай как знаешь, — пожал он плечами.

Гретхен решила не снимать пальто, хотя в комнате было тепло. Она подошла к кровати, села на краешек, стала ждать, что же произойдет дальше. Бойлан, сев на стул и забросив ногу на ногу, зажег спичку. Он внимательно оглядывал ее, чуть улыбаясь, по-видимому, ситуация его забавляла, доставляла большое удовольствие.

— Это — бордель, — сообщил он ей деловым тоном. — Говорю на всякий случай, если ты еще до сих пор не догадалась. Тебе приходилось прежде бывать в таком заведении, детка?

Гретхен понимала, что он ее поддразнивает. Но она промолчала. Теперь она боялась говорить, не доверяла самой себе.

— Нет, не думаю, — ответил он за нее. — Но любая девушка, любая леди просто обязана хотя бы раз в жизни посетить публичный дом, посмотреть, чем занимаются конкурентки.

Раздался стук в дверь. Бойлан подошел, открыл. На пороге стояла хрупкая пожилая горничная в белом фартуке, в коротком черном платье, с подносом в руках. На нем — ведерко со льдом, из него торчало горлышко бутылки шампанского. Два бокала. Горничная поставила бокалы на стол рядом с букетом желтых тюльпанов. На ее бесстрастном лице не было абсолютно никакого выражения. Она начала открывать бутылку. На ногах у нее шлепанцы, отметила Гретхен.

Горничная долго боролась с пробкой, ее лицо покраснело от натуги, прядь седых волос упала на лоб. Она сейчас была похожа на одну из медленно передвигающихся пожилых женщин, с варикозом вен, которых всегда можно увидеть перед началом рабочего дня в церкви, на ранней мессе.

— Ладно, оставьте, — сказал Бойлан. — Я сам открою. — Он взял из ее рук бутылку.

— Простите, сэр, — виновато сказала горничная. Она не справилась со своими обязанностями и теперь, растерянная, беспомощно стояла перед ними, свидетелями ее провала.

Но и Бойлану не удалось вытащить пробку. Он, крепко зажав бутылку между ногами, давил, толкал эту проклятую пробку, напрасно — ничего не выходило. Он вспотел и покраснел как рак, а горничная с виноватым видом стояла рядом и следила за его тщетными усилиями. Какие у него тонкие, нежные руки — они пригодны только для легкой работы.

Гретхен надоело наблюдать за его действиями. Она встала с кровати, взяла у Бойлана из рук бутылку.

— Я сама открою! — заявила она.

— Ты что, открываешь бутылки шампанского у себя в офисе на кирпичном заводе?

Гретхен не обратила внимания на его иронию. Крепко сжав краешек пробки своими ловкими сильными пальцами, она изо всех сил принялась вращать и крутить. Пробка выскользнула из ее рук и, хлопнув, вылетела из бутылки и ударилась в потолок. Шампанское, пузырясь, пролилось ей на руки. Она передала бутылку Бойлану. Еще одно очко в ее пользу. Нужно отметить там в ее протоколе, в голове. Тедди засмеялся.

— Рабочий класс демонстрирует, на что способен, — весело сказал он и разлил вино по бокалам. Горничная подала Гретхен полотенце, чтобы она вытерла руки, потом тихо вышла из комнаты в своих шлепанцах, беззвучно вливаясь в это беззвучное мышиное движение в коридорах.

Они пили шампанское. На бутылочной этикетке — красная диагональная линия. Бойлан одобрительно кивнул.

— У Нелли всегда подают все самое лучшее, можно не сомневаться. Если она узнает, что я назвал ее заведение борделем, то наверняка обидится. Она считает, что у нее салон, где она может на практике проявить свое безграничное гостеприимство, чтобы доставить удовольствие многим своим друзьям-мужчинам. Не думай, моя лапочка, что все проститутки такие. Придется сильно разочароваться. — Он постепенно приходил в себя, успокаивался — после борьбы с непокорной бутылкой. — Нелли — последняя отрыжка более галантной, более грациозной эпохи, существовавшей задолго до того, как наступил век посредственного Человека и посредственного Секса и все мы погрузились в эту пучину посредственности. Если у тебя вдруг появится вкус к борделям, обратись непременно ко мне, я дам тебе адреса самых лучших, детка. В противном случае ты рискуешь оказаться в мерзких местах, а для чего нам они, не правда ли? Тебе нравится шампанское?

— Вполне приличное, — сказала Гретхен. Она снова села на краешек кровати, стараясь не расслабляться.

Неожиданно без всякого предупреждения зеркало осветилось. Кто-то зажег свет в соседней комнате. Зеркало оказалось витриной, через которую можно было видеть все, что происходит в соседней комнате, но их оттуда никто не видел. Комнату освещала лампа, висевшая на потолке, за плотным шелковым абажуром, чтобы свет не был ярким.

Бойлан посмотрел в зеркало-стекло.

— Ах! — воскликнул он. — Оркестр уже настраивает инструменты. — Вытащив бутылку шампанского из ведерка со льдом, он подошел к Гретхен, сел рядом с ней на кровати. Поставил бутылку на пол, у ног. В комнате была высокая молодая девушка с длинными белокурыми волосами. Красивое лицо, надутые губки, желчное выражение на нем — жадное, алчное выражение испорченного ребенка, подрастающей «звезды». Сбросив с себя розовый с оборочками пеньюар, она продемонстрировала свою великолепную фигуру, длинные, превосходные ноги. Она ни разу даже не взглянула на зеркало, хотя эта процедура была ей, несомненно, хорошо знакома и она знала, что из соседней комнаты за ней наблюдают зрители. Откинув на край кровати одеяло с простыней, она с размаху бросилась на нее спиной, и все ее гармоничные, без всякой аффектации движения, конечно, были давно и тщательно продуманы. Она лежала, лениво развалившись на постели и, по-видимому, весьма довольная собой. Наверное, она могла лежать в такой томной позе часами, а то и днями, и ей, конечно, нравилось что ею, ее дивным телом, любуются зрители по ту сторону зеркала. Весь спектакль проходил в мертвой тишине. Со стороны зеркала до них не долетало ни малейшего звука.

— Может, еще шампанского, детка? — спросил Бойлан. Он поднял с пола бутылку.

— Нет, спасибо. — Гретхен чувствовала, что ей по-прежнему трудно говорить.

Дверь отворилась, и в комнату за зеркалом вошел молодой негр.

Ах, какой негодяй! — с возмущением подумала о Бойлане Гретхен. Какой больной, мстительный негодяй. Но она не шевельнулась.

Негр что-то сказал лежавшей на кровати девушке. Она лениво в знак приветствия махнула ему рукой и улыбнулась улыбкой победительницы детского конкурса красоты. Все, что происходило в комнате за зеркалом, было похоже на пантомиму, что придавало всему спектаклю определенную отстраненность, и эти две фигуры за стеклом казались бесплотными, нереальными. Актеры словно хотели всех убедить, что на их сцене ничего страшного не случится.

На чернокожем — светло-голубой, элегантный костюм, белая рубашка и красная бабочка в горошек. На ногах — легкие коричневые туфли с острыми носами. Молодое, приятное, подобострастное лицо, улыбчивое, словно в любую секунду он был готов произнести: «Да, сэр!»

— У Нелли полно связей в ночных клубах Гарлема, — пояснил Бойлан. В эту минуту негр начал раздеваться, прежде аккуратно повесив свой пиджак на спинку стула. — Вероятно, он играет на трубе или на каком-то другом инструменте в этих джаз-бандах, — продолжал Бойлан, — и не прочь подработать, срубить пару сотен баксов за вечер и одновременно позабавить белых людей. Он — нам, мы — ему. — Бойлан фыркнул, довольный собственной остротой. Тело у негра было бронзового цвета, блестящая, с отливом, кожа, широкие мускулистые плечи, конусообразная талия, как у спортсмена в самой лучшей физической форме. Разве можно сравнить его с фигурой этого сидевшего рядом с ней на кровати человека? От такого сравнения Гретхен от ярости чуть не заскрежетала зубами.

Негр прошел через всю комнату к кровати. Девушка широко развела руки, чтобы принять его. Легко, пружинисто, словно кошка, он опустился на белое тело девушки. Они поцеловались. Ее руки крепко сжимали его ягодицы. Потом он оказался на спине, а девушка начала страстно целовать его, сначала в шею, потом соски, одновременно медленными движениями настоящей профессионалки рукой энергично ласкала его восстающий пенис. Склонившись над ним, она языком принялась лизать блестящую, кофейного цвета кожу негра на его плоском животе с проступившими на нем напрягшимися мышцами, и от щекочущего прикосновения к нему ее густых белокурых волос тело негра вздрагивало, как в конвульсиях.

Гретхен жадно наблюдала за парой. Они были прекрасны. Это представление казалось ей великолепным, оно вселяло в нее какую-то надежду, что-то обещало ей, но что, этого она не могла пока понять и выразить словами. Но ей мешал наслаждаться этим зрелищем сидевший рядом Бойлан. Как все же несправедливо, как грязно, отвратительно несправедливо! Потрясающие, совершенные формы — два человеческих тела покупаются на час, как лошади из конюшни, чтобы доставить удовольствие таким богачам, как Бойлан, чтобы еще больше утончить его развращенность или удовлетворить каприз, а возможно и месть.

Гретхен встала, повернулась к зеркалу-стеклу спиной.

— Я подожду тебя в машине, — сказала она.

— Но ведь все только начинается, — тихо возразил Бойлан. — Ты только посмотри, что она сейчас вытворяет. В конце концов, я привез тебя сюда ради тебя самой, для твоего же обучения. Ты станешь такой популярной, если…

— Увидимся в машине, — отрезала она, выбегая из комнаты. Стремительно, чуть не кубарем, сбежала с лестницы.

Женщина в белом платье стояла внизу, в холле, у выхода. Она ничего не сказала, с язвительной улыбкой открывая перед ней дверь.

Гретхен подошла к машине, села на переднее сиденье. Бойлан пришел минут через пятнадцать. Он шел к ней от двери спокойно, не торопясь. Сев в машину, он завел мотор.

— Жаль, что ты не осталась, — сказал он. — Они честно заработали свои двести долларов.

Когда она отпирала дверь, то услыхала, как его машина сделала резкий разворот. Осторожно поднимаясь по лестнице, стараясь не делать шума, она вдруг увидела свет из открытой двери спальни родителей, которая была напротив ее комнаты. Мать, строго выпрямившись, сидела на деревянном стуле, уставившись тяжелым взглядом в коридор. Гретхен остановилась, посмотрела на мать. У нее были такие странные глаза, как у помешанной. Но теперь уже ничего не исправишь. Мать с дочерью долго глядели в упор друг на дружку.

— Иди спать, — сказала мать. — Я позвоню на завод и скажу мистеру Хатченсу, что ты заболела.

Гретхен вошла в свою комнату, закрыла за собой дверь. Запираться она не стала. Ни на одной двери в доме замков не было. Подошла к полке и взяла в руки томик Шекспира. Но восьмисот долларов между вторым и третьим актами «Как вам это понравится» не оказалось. Деньги, все так же аккуратно сложенные в конверт, лежали посередине пятого акта «Макбета».

ГЛАВА ПЯТАЯ

I
В доме Бойлана не светилось ни одного окна. Жители Порт-Филипа в центре города праздновали День победы. Томас и Клод видели, как ракеты и фейерверки освещают ночное небо над рекой, был слышен грохот маленькой пушки, из которой в обычное время палили каждый раз, когда местные футболисты забивали соперникам гол на школьных междугородных матчах. Ночь была ясная, теплая. С вершины холма Порт-Филип казался мерцающим ковром из ярких переливающихся огней: повсюду в домах, на улицах был зажжен электрический свет.

Утром германская армия капитулировала.

Томас с Клодом бродили по городу вместе с толпами людей. Они видели, как обнимаются солдаты и матросы, как все выносят из баров и магазинчиков бутылки с виски. Весь день Томас давал волю своему раздражению. Как все же противно! — думал он. Парни, которые всеми силами избегали долгих четыре года воинского призыва, клерки, напялившие форму, никогда не выезжавшие из дома дальше сотни миль, торговцы, составившие себе целые состояния на «черном» рынке, — все они теперь безудержно целовались, радостно орали, напивались до чертиков, как будто это они, сами, расправились с ненавистным Гитлером.

— Скоты, — презрительно бросил он Клоду, наблюдая за бьющим через край торжеством. — Ах, как мне хочется проучить их всех!

— Да-а, ты прав, — протянул Клод. — Но ничего. У нас тоже будет свой праздник, только наш с тобой. И личный фейерверк.

После этих слов он вдруг впал в задумчивость, и больше не произнес ни слова, наблюдая, как скачут от радости, словно козлы, взрослые люди. Сняв очки, он подергивал себя за мочку уха — верный признак, что близка вспышка агрессии. Наметанным взглядом заметил это и Том, давно знавший эту его привычку, и сейчас твердо решил не совершать ничего безрассудного. Не время задирать солдат, нарываться на драку, даже с гражданскими, — это будет дурной поступок.

Но неожиданно Клод разродился планом, посвященным Дню победы, и Томас с готовностью согласился с ним: да, действительно, это достойно такого важного события.

Они поднялись на холм неподалеку от усадьбы Бойлана. Томас нес канистру с бензином, а Клод — мешочек с гвоздями, молоток и узел с тряпьем. Они осторожно пробрались через густой подлесок к похожему на склад заброшенному строению, стоявшему на голом пригорке приблизительно в пятистах ярдах от главного особняка. Друзья пришли сюда не по обычной дороге, а по другой, узкой и грязной, начинавшейся в глубине округи, довольно далеко от Порт-Филипа, ведущей к задней стороне дома. Проехав через ворота садовника, они оставили мотоцикл возле небольшой, засыпанной гравием ямы, сразу за стеной, окружавшей поместье.

Они подошли к строению на пригорке. Разбитые, покрытые толстым слоем пыли провалы, полуобвалившиеся стены и завалы из кирпичей — сразу видно: здесь давно никто не живет. Прогорклый запах гниющих овощей ударил им в нос. С одной стороны этой покосившейся халупы они увидели несколько длинных, сухих досок, а ржавую лопату заметили, когда раньше приходили сюда и ползали на коленях по мокрой земле. Томас взял в руки лопату и начал копать, а Клод, оторвав две большие доски, стал вколачивать в них гвозди, делая что-то вроде креста. Они еще раз уточнили все детали своего плана сегодня днем, и поэтому им не нужно было разговаривать.

Как только крест был сколочен, Клод обильно полил доски бензином. Потом вместе, подняв крест, поставили его в вырытую Томом яму. Привалив земли к основанию, они старательно утоптали ее ногами и лопатой, чтобы крест не упал. Клод облил бензином тряпье. Теперь все готово. До них донеслось глухое, гудящее эхо от выстрела пушки на лужайке возле школы, и высоко в небо впились в ночное небо яркие, рассыпающиеся снопами сверкающих брызг ракеты.

Томас действовал спокойно, нарочито медленно. По его твердому убеждению, важно было не то, что они сейчас делали, важно другое. Он по-своему показывал кукиш всем этим взрослым притворщикам, веселившимся там, внизу под холмом. И особое удовольствие ему доставляло то, что он это делал на территории, принадлежащей Бойлану, собственности этого мудака с маленьким членом. Пусть они хоть над чем-то задумаются в перерывах между слюнявыми поцелуями и пьяным исполнением американского гимна «Усеянное звездами знамя»1. Клод, однако, кажется, уже выдохся. Он тяжело дышал, хватал открытым ртом воздух, словно никак не мог протолкнуть его к легким, изо рта у него, пузырясь, текли слюни, и он постоянно вытирал свои очки носовым платком, так как стекла запотевали и он ничего перед собой не видел.

Клод считал, что их акт имеет огромное значение, ведь его дядя был священником, а отец заставлял ходить каждое воскресенье в церковь слушать мессу и к тому же ежедневно читал ему нотации по поводу смертных грехов, чтобы он держался подальше от этих распутных женщин-протестанток и всегда оставался чистым и праведным в глазах Иисуcа.

Клод чиркнул спичкой и, наклонившись, поднес трепещущий язычок пламени к пропитанному бензином тряпью, разложенному вокруг креста. Тряпки тут же вспыхнули, и неожиданно огонь перекинулся на его рукав. Заорав, Клод бросился со всех ног прочь. Словно слепой, он бежал наугад и орал благим матом. Томас побежал за ним, крича ему, чтобы тот остановился, но Клод, словно обезумев, все бежал не останавливаясь. Догнав его, Томас бросился на него и повалил на землю.

Все было кончено через несколько мгновений. Огонь погас, Клод лежал на спине, держа себя за обожженную руку, и стонал. Он хныкал и не мог произнести ни одного вразумительного слова.

Томас поднялся и посмотрел на своего друга. В свете полыхающего креста ясно была видна каждая выступившая у него на лбу капелька пота. Нужно убираться отсюда как можно скорее. В любую минуту сюда могли прибежать люди.

— Вставай! — приказал Том. Но Клод не шевелился.

— Вставай, ты, глупец, сукин сын! — Томас тряс его за плечо. Но он лишь перекатывался с боку на бок, бессмысленными глазами глядя на Тома.

Его лицо, казалось, окаменело от страха. Выбора не было. Томас, наклонившись, схватил его, поднял на плечи и побежал со своей тяжелой ношей вниз по пригорку к воротам садовника, продираясь через густой подлесок, стараясь не слышать скорбных завываний Клода: «О, Иисус, о, Иисус Христос, о, славная Дева Мария, мать наша!»

Томас, спотыкаясь бежал вниз по холму. Вдруг он почувствовал какой-то странный запах, приторно-сладкий. Это же запах паленого мяса, вдруг с ужасом осознал он.

А пушечка на школьном дворе все палила и палила.

II
Аксель Джордах медленно выгребал на середину реки, чувствуя, как его сносит мощное течение. Сегодня он взялся за весла не ради тренировки. Он пришел на реку, чтобы побыть одному, подальше от людей. Сегодня он решил, что возьмет ночной выходной, первый с двадцать четвертого года. Пусть его клиенты завтра пожуют хлеб фабричной выпечки. В конце концов, германская армия впервые за двадцать семь лет понесла поражение.

На реке было холодно, но ему было тепло в толстом вязаном свитере-«водолазке», который он сохранил еще с той поры, когда работал матросом на прогулочных пароходах на Великих озерах. К тому же у него была бутылка для согрева, чтобы его не так пробирал холодный воздух и чтобы выпить за здоровье тех идиотов, которые снова привели Германию к гибели. Джордах, нужно сказать, никогда не был патриотом. Наоборот, он питал сильнейшую ненависть к стране, где родился. Из-за нее он охромел, охромел до конца жизни, из-за нее он так и не завершил своего образования, из-за нее он отправился в добровольную ссылку, из-за нее он теперь с величайшим презрением относился к любой политике, к любым политиканам, ко всем генералам, священникам, министрам, президентам, королям, диктаторам, ко всем на свете завоеваниям и поражениям, ко всем кандидатам, ко всем партиям. Он был очень доволен, что Германия проиграла войну, но при этом не испытывал и никакой радости от того, что Америка ее выиграла. Оставалось только надеяться, что он проживет еще двадцать семь лет, чтобы увидеть собственными глазами, как Германия проиграет очередную войну.

Аксель вспоминал отца, этого маленького, богобоязненного тиранчика, простого клерка в фабричной конторе, которому нравилось маршировать, распевать бравурные песни, с букетиком цветов, торчащих из ствола его ружья, — этакая счастливая овечка для заклания. Его убили в сражении под Танненбергом, и он, умирая, вероятно, был горд, что оставляет на этой земле двух своих сыновей, которые будут, как и он, драться за свой «фатерланд» и за свою жену, которая оставалась вдовой всего меньше года. Потом, проявив свою женскую мудрость, она вышла замуж за адвоката, который всю войну совершал сделки по имуществу в своей конторе за Александерплац в Берлине.

«Deutschland, Deutschland, uber alles»1, — насмешливо затянул Джордах, бросая весла. Пусть воды Гудзона сами несут его вперед. Он поднес бутылку с бурбоном к губам. Он пил за свою юношескую ненависть, которую вызывала в нем Германия уже тогда, когда калека демобилизовался, среди многих других калек, ненависть, которая погнала его через океан. Америка — такое же посмешище, но, по крайней мере, он жив, живы его сыновья, и дом его стоит на своем месте, не разрушенный.

До него донесся гул маленькой стреляющей пушки на школьном дворе, а в темной воде отражались отблески взмывших в небо ракет. Какие они все дураки, подумал Джордах. Чему радуются, что празднуют? Ведь через пять лет они будут продавать яблоки на углу улицы, разрывать друг друга на куски, стоя в длиннющих очередях перед фабриками, чтобы перехватить друг у дружки освободившуюся вакансию. Если бы у них еще были мозги, то они все сейчас торчали бы в церквах и возносили бы молитвы, чтобы япошки продержались на этой войне еще лет десять.

Вдруг он увидел, как на холме вспыхнул костер. Небольшое яркое пламя, которое вскоре приобрело определенную конфигурацию на фоне темного неба. Горел большой крест. Он засмеялся. Бизнес как всегда. Забудьте о победе. Смерть католикам, неграм, евреям, и никогда не забывайте об этом лозунге. Танцуйте же сегодня, ладно, но завтра должны полыхать костры инквизиции. Америка остается Америкой. Мы здесь, мы никуда не ушли, и мы говорим вам, каков реальный счет игры. Джордах хлебнул еще из бутылки, наслаждаясь этой прекрасной картиной — горящий высоко над городом крест, заранее предвкушая сладкоречивые ламентации, которые завтра утром появятся в двух городских газетах по поводу оскорбления, нанесенного памяти храбрым солдатам всех рас и всех верований, которые отдали свою жизнь, защищая те высокие идеалы, на которых основана Америка. Ну а воскресные проповеди в церквах! Какое удовольствие заглянуть в одну-две церквушки, чтобы послушать стенания этих подонков святош!

Если мне когда-нибудь повезет и я встречусь с теми, кто воздвиг там, на холме, этот горящий крест, я искренне пожму им руки.

Джордах все смотрел не отрываясь на полыхающий огненный крест. Вероятно, там поблизости находилось большое ветхое строение, потому что через несколько секунд от большого пожара на холме осветилось полнеба.

Вскоре послышался колокольный трезвон пожарных машин, несущихся по городским улицам к холму.

Неплохая выдалась ночь, подумал Джордах.

Сделав последний глоток из бутылки, он лениво погреб назад, к берегу.

III
Рудольф стоял на школьном крыльце и ждал, когда ребята, суетившиеся возле пушечки, произведут очередной выстрел. На лужайке перед школой собрались сотни мальчиков и девочек. Они громко кричали, пели, целовались. Если исключить поцелуи, то все очень похоже на субботний вечер, когда их команда выиграла матч у сильной приезжей команды.

Пушечка выстрелила. Все радостно завопили. Рудольф, поднеся мундштук трубы к губам, начал играть «Америку»1. Вначале толпа вдруг замолкла и лилась только одна торжественная мелодия над головами. Потом кто-то запел, и сразу же к нему присоединился звонкий многоголосый хор:

Америка, Америка,

Благословенный край,

Где друг и брат,

Здесь настоящий рай…

Когда песня закончилась, повсюду раздались радостные, взволнованные голоса. Он заиграл другую мелодию: «Звездно-полосатый флаг навек». Он не мог спокойно стоять при исполнении этого возвышенного гимна и пошел, играя, по лужайке. Все пристраивались за ним сзади, и очень скоро он уже шел впереди целого парада мальчиков и девочек. Вначале все они маршировали по зеленой лужайке, потом вышли на улицу и там продолжили свой марш под его ритмические трубные звуки. Орудийная прислуга потащила за собой свою пушечку, и теперь катили ее в голове торжественной процессии, сразу за ним. И на каждом углу пушка останавливалась и палила, и все снова радостно кричали, и взрослые и дети, а все прохожие им аплодировали, и размахивали флагами, и присоединялись к шествию.

Рудольф шел большими шагами впереди своей армии, как военачальник, и играл все новые и новые мелодии: «Когда наступает артиллерия», «Колумбия, жемчужина океана», школьный гимн, «Вперед, христианские воины», а парад прокладывал свой торжествующий путь по улицам города. Он довел их до Вандерхоф-стрит, остановился перед своей пекарней и исполнил для матери «Когда ирландские глазки смеются». Мать открыла окно на втором этаже, помахала ему рукой, и он видел, как она промокает платочком льющиеся из глаз слезы. Он приказал орудийной прислуге выстрелить в честь своей матери, и они по его приказу пальнули, а все мальчишки и девчонки просто взревели от восторга, и мать расплакалась теперь в открытую. Правда, неплохо было бы ей причесаться как следует, прежде чем появиться в окне. И почему она никогда не расстается с этой сигаретой, вечно торчащей у нее в зубах? Очень плохо. Портит всю картину.

В подвале не было света. Рудольф знал, что сегодня ночью отец не работает. Очень хорошо. Он не знал бы, что для него сыграть. Трудно сделать правильный выбор, найти такую песню, которая вполне могла бы устроить ветерана германской армии в такую особую, радостную для всех ночь.

Ему хотелось пойти к госпиталю и там сыграть серенаду для сестры и раненых, но слишком далеко. Помахав на прощание матери, он повел свой парад дальше к центру города, играя на трубе «Була-Була», популярную песенку йельских студентов. Может, на следующий год, после окончания школы, он поедет поступать в Йель. Сегодня все места доступны, абсолютно все.

Рудольф совсем не хотел этого, нужно честно признаться, но вдруг он очутился на улице, на которой жила мисс Лено. Как часто приходилось ему стоять напротив, на той стороне улицы, в тени деревьев, напряженно вглядываться в освещенное окно на втором этаже дома, ее окно. Там сейчас горел свет.

Он остановился посередине улицы, посмотрел вверх, на окно. Узкая улочка со скромными двухэтажными, на одну семью, домиками и крошечными лужайками была запружена толпой. Как ему сейчас было жаль мисс Лено, ведь она одна, так далеко от родного дома, вероятно, с горечью вспоминает о своих друзьях и родственниках, которые заполнили сейчас все парижские улицы. Как ему хотелось загладить свою вину перед ней, продемонстрировать, что он ее прощает, показать, что в душе у него такие глубины, о которых она и не подозревает, что он не грязный маленький мальчишка, специализирующийся на порнографической живописи, а его отец-немец — не любитель крепкого, бранного словца.

Он поднес трубу к губам и заиграл «Марсельезу». Зазвучала эта сложная, торжественная мелодия; поплыли картины кровавых сражений. Мальчики и девочки хором затянули этот революционный гимн Франции об отчаянии и героизме, затянули без слов, потому что они их не знали. Боже, подумал Рудольф, ни одна учительница в Порт-Филипе никогда ничего подобного не слыхала перед своим домом. Он сыграл всю мелодию гимна до конца, но мисс Лено так и не выглянула в окно. Белокурая девочка с косичками вышла из соседнего дома, подошла к Рудольфу и стала слушать, как он играет, надувая щеки. Рудольф начал снова, но теперь он исполнял виртуозное соло, меняя ритм, импровизируя, то громче, то тише, то вкрадчиво, то нахально. Наконец, заветное окошко открылось. В нем он увидел мисс Лено в домашнем халате. Она посмотрела вниз, на улицу. Он не мог разглядеть выражения на ее лице. Рудольф сделал шаг вперед, чтобы его поярче освещал свет от уличного фонаря, и он, направив свою трубу прямо на учительницу, дул в нее что было сил, заиграл громко и звонко. Мисс Лено, конечно, не могла не узнать его. Она, немного послушав его игру, резко захлопнула окно и опустила ставни.

Французская шлюха, подумал он и закончил исполнение «Марсельезы» на насмешнически фальшивой ноте. Оторвал мундштук от губ. Девочка из соседнего дома все не отходила от него. Вдруг она обняла его своими ручками и поцеловала. Все мальчишки и девчонки громко завопили, и пушка громко выстрелила. Какой восхитительный поцелуй! — подумал он. Ну, теперь он знает адрес девушки. Снова поднеся к губам трубу, он заиграл «Не дразните тигра!» и, раскачиваясь в такт мелодии, пошел вниз по улице. За ним устремилась громадная, кружащаяся словно в водовороте, подвижная толпа. Все они шли к центральной улице…

Победа! Победа повсюду.

IV
Мэри Джордах закурила очередную сигарету. Ну вот, одна, в пустом доме, Она плотно закрыла все окна, чтобы заглушить любой шум, доносившийся с улицы: радостные вопли, треск фейерверка, обрывки музыки. Ей-то что праздновать? Что отмечать? В эту ночь мужья возвращались к женам, дети — к родителям, друзья посещали друзей, на всех углах обнимались даже совсем незнакомые люди. Но никто не повернулся к ней, никто не заключил в объятия.

Мэри пошла в комнату дочери, включила свет. Там было очень чисто: ни соринки, простыни на кровати без складок, будто только что выглаженные, надраенная до блеска бронзовая лампа для чтения, ярко окрашенный ночной столик с набором баночек, флакончиков, разных инструментов для наведения красоты. Вот все ее ухищрения, требуемые профессией! — с горечью подумала Мэри Джордах.

Она подошла к небольшой книжной полке из красного дерева. Все книжки аккуратно расставлены по местам, в определенном порядке. Вытащила пухлый том сочинений Шекспира и раскрыла его на том месте, где между страницами «Макбета» лежал конверт. Внимательно его осмотрела.

Деньги все еще лежали там, на месте. Ее дочь даже не удосужилась перепрятать их, хотя знала, что ей известно о их местонахождении. Она взяла конверт, захлопнула Шекспира и небрежно засунула книгу на прежнее место на полке. Вытащила другую, наугад. Это оказалась антология английской поэзии, которой Гретхен пользовалась, когда в прошлом году заканчивала школу. Вот изысканная пища для ее изощренного ума. Раскрыв томик, она положила конверт с деньгами между страницами. Если бы отец нечаянно обнаружил восемьсот долларов в доме, ей их больше никогда бы не найти, сколько бы ни шарила по своим полкам.

Несколько строк привлекли ее внимание на открытой странице:

Бейтесь, бейтесь, бейтесь,

Волны, о серые скалы,

Вейтесь, вейтесь, вейтесь,

Думы, в главе усталой1.

Как прекрасно сказано. Просто чудесно…

Она поставила книгу на место. И даже не подумала выключить свет, выходя из спальни дочери.

Мэри пошла на кухню. Кастрюльки, тарелки, которыми она пользовалась, чтобы приготовить себе обед и потом съесть его в одиночестве, в раковине. Она затушила сигарету в грязной сковороде, наполовину наполненной жирной водой. Сегодня на обед была свиная отбивная. Грубая пища. Посмотрев на плиту, включила газ. Пододвинув к ней стул, открыла дверцу и сунула голову в духовку. Какой все же неприятный запах! Некоторое время она сидела в такой неудобной позе. Звуки всеобщего веселья в городе все же проникали через плотно закрытое окно на кухне. Когда-то она прочитала, что в праздники совершается гораздо больше самоубийств, чем в любые другие дни. Особенно на Рождество, на Новый год. Ну, какого же еще другого, лучшего, чем этот, праздника ей ждать? Она встала и пошла в гостиную, хозяйка дома. В маленькой комнатке уже чувствовался запах газа. Четыре деревянных стула, геометрически расставленных вокруг четырехугольного дубового стола в центре красноватого ковра. Сев за стол, она вытащила карандаш из кармана и стала озираться в поисках листка бумаги, но нигде ничего не видела, кроме ученической тетрадки, в которую заносила все ежедневные расчеты в пекарне. Мэри так построила свою жизнь, что никогда сама не писала писем и никогда не получала. Вырвав несколько листочков из тетрадки, она начала писать. Давно продуманные строки легко ложились на бумагу:

«Дорогая Гретхен, я решила покончить с собой. Я знаю, что это смертный грех, но я больше не могу жить. Вот я пишу это письмо от одной грешницы к другой. Для чего мне тебе все подробнее объяснять? Ты и так все хорошо знаешь.

На нашей семье висит проклятие. На всех нас: на тебе, на мне, на твоем отце, на твоем брате Томе. Может, пока лишь Рудольфу удалось избежать злого рока, но он обязательно тоже это почувствует, только в конце. Как я счастлива, что не увижу этого дня. Это проклятие секса. Теперь я расскажу тебе то, что я скрывала от тебя всю жизнь. Я была незаконнорожденным ребенком. Никогда не знала ни отца, ни матери. И не осмеливаюсь даже представить себе, какой образ жизни вела моя мать и до какой степени нравственного разложения она дошла. Меня совсем не удивляет, что ты идешь по ее стопам и закончишь свою жизнь в сточной яме. Твой отец — настоящий зверь. Ты спишь в комнате рядом с нашей, поэтому догадываешься, что я имею в виду. Ради удовлетворения своей мерзкой похоти он распинал меня двадцать лет. Он — настоящий дикий, впадающий в неистовство зверь, и в нашей жизни бывали такие моменты, когда я думала, что он непременно меня убьет. Я сама видела, собственными глазами, как он чуть ли не до смерти избил одного человека за выставленный ему в пекарне счет на восемь долларов, а тот отказался платить. Твой брат Том все перенимает у отца, все самое его худшее, и если он вдруг очутится в тюрьме или еще где похуже, я нисколько не удивлюсь. Я живу в клетке с тиграми.

Конечно, я тоже виновата. Я проявила слабость, позволила твоему отцу изгнать меня из лона Церкви и превратить в злобных язычников моих детей. Я была слишком слабой, слишком замордованной и не могла любить тебя, защищать от отца, противостоять его влиянию. Ты мне казалась всегда такой аккуратной, такой чистенькой, твое поведение — безупречным, и в результате все мои страхи, все опасения притихли. И что из тебя получилось, ты знаешь очень хорошо».

Она остановилась, прочла написанное, осталась им довольна. Когда Гретхен увидит, что мать умерла, и прочтет это послание из могилы, то, может, это испортит ей все пагубные удовольствия шлюхи. Всякий раз, когда мужчина станет обнимать ее за талию, она будет вспоминать последние слова матери.

«Кровь твоя испорчена, заражена, — продолжала писать Мэри, — и теперь мне ясно, что испорчен и твой характер. В твоей комнате свежо и чисто, а в душе у тебя грязь и говно, как в конюшне. Твоему отцу следовало бы жениться на такой же шлюхе, как и ты. Такие, как вы, стали бы отличными партнерами друг для друга. Вот мое последнее посмертное желание: уезжай поскорее из дома, уезжай подальше, чтобы ты не развратила своего брата Рудольфа. Если хотя бы один приличный человек выйдет из нашей ужасной семьи, то, может, Господь нас простит и все зачтет».

Вдруг до нее донеслись звуки музыки, радостные крики толпы, которые становились все громче, все отчетливее. Потом она услыхала, как заиграла труба под окном. Она встала из-за стола, подошла к окну, открыла его. Выглянула. Там, внизу, как она и думала, стоял ее сын Рудольф, играя «Когда ирландские глазки смеются», а рядом с ним толпа девочек и мальчиков, никак не меньше тысячи детских головок.

Мэри Джордах приветливо помахала ему, чувствуя, как у нее на глаза навернулись слезы. Рудольф приказал орудийной прислуге открыть огонь, салютовать его матери, и гулкое эхо выстрелов разнеслось по узкой улочке. Махнув ей в последний раз на прощание, Рудольф повел свою восторженную толпу вниз по улице, и его громогласная труба заглушала их веселые вопли.

Она вернулась к столу и села, не сдерживая рыданий. Он спас мне жизнь, подумала она, мой замечательный сын спас мне жизнь.

Разорвав на мелкие клочки письмо, она пошла на кухню и сожгла их в кастрюльке для супа.

V
Почти все раненые напились. Все ходячие, которые могли сами влезть в форму, убежали из госпиталя без всяких увольнительных, как только услыхали по радио радостную весть о немецкой капитуляции. Кое-кто из них вернулся с изрядным запасом бутылок, и теперь в комнате отдыха стоял запах алкоголя почище, чем в любом салоне бара, а раненые на костылях ковыляли кругами по комнате. Те, кто на колясках, разъезжали на них, и все они орали и пели песни пьяными, хриплыми голосами. Постепенно всеобщее веселье перешло в вандализм, и после ужина бывшие солдаты разбивали своими костылями окна, срывали со стен плакаты, разрывали книжки и журналы на мелкие конфетти, которыми посыпали друг друга, как в последний день карнавала перед постом там, во Франции, где они вели тяжелые бои. Теперь вот повторяли этот ритуал здесь, в госпитале, сопровождая его громкими взрывами хмельного смеха.

— Я — генерал Джордж Паттон1, — орал какой-то мальчишка, не обращаясь ни к кому, просто так. На плечах у него было какое-то металлическое устройство, из которого торчала его разбитая пулей рука. — А где твой галстук, солдатик? Ты — тридцатилетний кавалер ордена святого Патрика? — Схватив Гретхен за талию здоровой рукой, он заставил ее танцевать с ним посередине зала под мелодию «Хвали Господа и передавай патроны!», которую специально для него старательно напевали его товарищи по несчастью. Гретхен пришлось силой удерживать его, чтобы, не дай бог, он не упал.

— Я величайший из одноруких танцоров в мире, мастер бальных танцев и завтра же уезжаю в Голливуд, чтобы станцевать вальс с Джинджер Роджерс2. Выходи за меня, крошка, и мы с тобой заживем, как короли, на мою пенсию по утрате трудоспособности. Мы выиграли войну, крошка. Мы спасли мир от тотальной утраты трудоспособности. — Он наконец сел, потому что больше не мог стоять, ноги у него гнулись в коленях. Он сел прямо на пол и, зажав голову между колен, запел куплет из «Лили Марлен».

Ну, что могла поделать сегодня несчастная Гретхен? Она старалась все время улыбаться, вмешивалась в стычки с конфетти, когда участники забывались и эти потешные потасовки могли запросто перейти в жестокие драки. В дверях комнаты отдыха появилась нянечка. Она поманила к себе Гретхен. Та подошла.

— Лучше вам отсюда все же уйти, — предостерегла она ее низким, тревожным голосом. — Скоро тут заварится каша.

— Нельзя же винить их за это, я просто не могу, — ответила Гретхен. — А вы?

— Я тоже, — сказала нянечка, — но все же сейчас лучше держаться от них подальше.

Раздался звон разбитого стекла. Это какой-то раненый швырнул пустую бутылку из-под виски в окно.

— Грохот для большего эффекта, — объяснил он. Схватив железное мусорное ведро, он его с такой же силой выбросил в другое окно. — Ну-ка, пусть заработают гаубицы, откроют ураганный огонь по этим скотам. Лейтенант! Огонь по холмам.

— Как хорошо, что у них отобрали личное оружие при поступлении сюда, — сказала нянечка. — Сейчас здесь было бы похуже, чем там, в Нормандии.

— Ну-ка тащите сюда япошек, — орал кто-то. — Я их сейчас всех изобью до смерти своей аптечкой первой помощи! Банзай!

Нянечка потянула Гретхен за рукав.

— Ступайте домой, — сказала она. — Здесь такой молодой девушке, как вы, не место. Приходите завтра пораньше, поможете нам убрать осколки, навести здесь порядок.

Гретхен, кивнув, направилась к раздевалке. Но заметив, что нянечка ушла, она остановилась. Пошла по коридору мимо дверей палат. Вошла в ту, где лежали раненые с тяжелыми ранениями в грудь и в голову. Здесь было полутемно и тихо. Большинство коек пустовало, но то тут то там кто-то все же лежал под одеялом. Она подошла к последней койке в углу, на которой лежал Хьюз Тэлбот. Рядом с ним стояла капельница с бутылочкой раствора. Он лежал с открытыми глазами, такими громадными, с лихорадочным блеском, на усталом изможденном лице, но как только он узнал ее, сразу улыбнулся. Доносившиеся сюда из комнаты отдыха крики и пение были похожи на невразумительный рев на футбольном стадионе. Она, улыбнувшись, села на краешек кровати. Хотя она навестила его вчера вечером, он, казалось, всего за одни сутки ужасно похудел. Только бинты на шее оставались все такими же. Лечащий врач сказал, что Тэлбот умрет, умрет через неделю. Однако никаких показаний для летального исхода не наблюдалось. Напротив, рана его затягивалась, но, по словам доктора, говорить, конечно, он больше никогда не будет. К этому времени он уже должен был начать принимать сам пищу и даже понемногу выходить на прогулки. Но, несмотря на все надежды, он просто угасал, угасал день ото дня. Он вежливо уступал настырной смерти, без всякой суеты, никому вокруг не причиняя никакого беспокойства.

— Может, вам почитать на сон грядущий? — спросила Гретхен. Он покачал лежащей на подушке головой. И вдруг протянул к ней руку. Сжав ее, она чувствовала его мелкие, невесомые, как у воробушка, косточки. Снова улыбнувшись, Тэлбот закрыл глаза. Она сидела молча, сжимая его вялую руку, и тут заметила, что он спит. Она осторожно убрала свою руку, встала и вышла из палаты. Завтра она обязательно спросит у доктора, когда, по его мнению, Хью Тэлбот, этот дождавшийся победы герой, покинет этот мир. Теперь она будет приходить к нему каждый вечер и держать его руку, как скорбящая представительница его родины, чтобы он не чувствовал себя одиноким, когда придет время умирать, ему, двадцатилетнему юноше, и они будут молчать, так как словами уже ничего не выразить.

Гретхен быстро переоделась в раздевалке и поспешила из корпуса на улицу. Когда она выходила через переднюю дверь, то увидела рядом с ней Арнольда Симмса. Он, прислонившись к стене, курил. Впервые она встретилась с ним после того позднего вечера в комнате отдыха. Она мгновение поколебалась, но потом, пересиливая себя, решительно направилась к автобусной остановке.

— Добрый вечер, мисс Джордах. — Она сразу вспомнила его голос, такой вежливый, спокойный, доверительный.

Гретхен заставила себя остановиться.

— Добрый вечер, Арнольд, — ответила она на приветствие. У него мягкое доброе лицо, на нем ни следа болезненных для них обоих воспоминаний.

— Мне кажется, парни сегодня могли поорать, подрать глотку. Есть причина, как вы думаете? — Арнольд кивнул в сторону крыла, где находилась комната отдыха.

— Да уж, они постарались, — сказала Гретхен. Она хотела было уйти, но ведь у него в таком случае сложится впечатление, что она его боится. Ну уж нет!

— Эти старые, маленькие Соединенные Штаты выступили и показали, на что они способны, предприняли мощные военные усилия, что вы скажете на сей счет?

Теперь он явно над ней подшучивал.

— Мы все в нашей стране должны чувствовать себя очень и очень счастливыми. — У этого негра удивительная способность заводить ее, заставлять говорить так напыщенно. Как глупо.

— Да, я счастлив, — сказал он. — На самом деле. Чудовищно счастлив. Еще и потому, что сегодня получил хорошее известие. Особое, радостное известие. Вот почему я ждал вас здесь, у выхода. Хотел с вами поделиться.

— Что же это за известие, Арнольд?

— Завтра меня демобилизуют.

— Это действительно хорошая новость. Примите мои поздравления.

— Да-а, — опять насмешливо сказал он. — Официально, по заключению военно-медицинского корпуса Соединенных Штатов, я — ходячий больной. Отдан приказ о моей доставке к ближайшему призывному пункту для медицинского освидетельствования, за ним — обычная процедура увольнения из армии. На следующей неделе я уже буду в Сент-Луисе. Я, Арнольд Симмс, гражданское лицо.

— Надеюсь, вы будете…— она осеклась. Она хотела сказать — счастливы, но это наверняка прозвучит глупо в такой ситуации. — Везучим, — добавила она. Ну вот, еще хуже.

— Да, я везучий парень, — подхватил он. — Никто не должен беспокоиться о старине Арнольде. Но на этой неделе я получил еще одну радостную весть. Какая счастливая неделя для меня, подумать только! Гигантская неделя! Знаете, я получил письмо из Корнуолла.

— Ну вот видите, как замечательно! — воскликнула она. Поменьше эмоций, Гретхен. — Это от той девушки, о которой вы мне рассказывали? Пальмы в курортном городке. Адам и Ева в райском саду.

— Да-а, — он выбросил выкуренную сигаретку. — Она узнала, что ее муж убит в Италии, и подумала, что, может, мне интересно будет узнать об этом…

Что она могла ему сказать на это? Она решила промолчать.

— Ну, мисс Джордах, наверное, мы с вами больше никогда не увидимся. Разве только вы как-нибудь не будете проезжать через Сент-Луис. Вы найдете мой адрес в телефонном справочнике. Я поселюсь исключительно в жилом районе. Не стану вас больше задерживать. Уверен, что вы собираетесь на бал по случаю Дня победы или на танцы в сельский клуб. Просто хотел поблагодарить вас за то, что вы сделали для наших войск, мисс Джордах.

— Удачи вам, Арнольд! — вежливо сказала Гретхен.

— Плохо, конечно, очень плохо, что вы не смогли выкроить время и приехать в ту субботу в Лэндинг, — сказал он, манерно растягивая слова, ровным тоном. — Мы купили двух прекрасных цыплят, сами зажарили их и устроили себе настоящий пикник вдвоем. Но нам так вас не хватало!

— Я думала, Арнольд, что вы не заведете об этом разговор, — холодно сказала Гретхен. Ах, какая все же ты лицемерка, лицемерка!

— Ах, боже мой, — сказал он, — как же вы красивы. Хоть плачь!

Отвернувшись, он открыл дверь и захромал в свою палату.

Гретхен долго стояла под уличным фонарем, поглядывая на часы, и только удивлялась, почему нет автобуса. Может, сегодня загуляли и все водители? В тени дерева она увидела припаркованный автомобиль. Вдруг мотор заработал, и машина медленно покатила к ней. Это был «бьюик» Бойлана. У нее в голове мелькнула мысль: нужно немедленно, бегом, вернуться в госпиталь.

Бойлан, остановив «бьюик» перед ней, открыл дверцу.

— Не могу ли я вас подвезти, мэм?

— Благодарю вас, не нужно. — Она не видела его уже больше месяца, с той ночи, когда он привез ее в бордель в Нью-Йорке.

— А мне казалось, что мы сможем вместе поблагодарить Господа за то, что Он ниспослал нам эту блестящую победу над врагом!

— Нет, я подожду автобус, — настаивала на своем Гретхен.

— Ты получила мои письма?

— Да, получила. — В офисе у нее на столе лежали два его письма, в которых он приглашал ее встретиться с ним у универсального магазина Бернстайна. Она на свидание не пошла и на письма не ответила.

— Ну что же, твои ответы, вероятно, затерялись на почте, — сказал он. — Почтовая служба в наши дни работает из рук вон плохо, не находишь?

Гретхен отошла от его автомобиля. Бойлан вышел из машины, подошел к ней, взял за руку.

— Поехали ко мне. Поехали, прямо сейчас, — хрипло сказал он.

Его прикосновение внезапно успокоило ее растревоженные нервы. Гретхен ненавидела его, но ей так захотелось сейчас оказаться в его кровати.

— Отпусти мою руку, — нервно сказала она, выдергивая свою руку из его крепкой руки. Она быстрым шагом пошла к автобусной остановке, но он не отставал.

— Хорошо, — сказал Бойлан. — Тогда я здесь скажу то, ради чего я сюда приехал. Я хочу на тебе жениться.

Гретхен засмеялась. Она не знала, почему ее разобрал смех. Какой-то сюрприз.

— Я сказал, что хочу на тебе жениться, — отчаянно повторил он.

— Вот что я скажу тебе: поезжай-ка ты на Ямайку, как и собирался, и я напишу тебе туда. Оставь свой адрес у моего секретаря. Извини, мне надо ехать — мой автобус!

Автобус подкатил к тротуару, и, как только двери перед ней раздвинулись, она ловко вскочила на подножку. Отдав билет водителю, прошла в салон и села. Она сидела одна, рядом никого не было, и чувствовала, как дрожит всем телом. Если бы не подошел сейчас автобус, она сказала бы ему «да» и вышла бы за него замуж.

Когда автобус подъезжал к Порт-Филипу, она услыхала вой и трезвон пожарных машин. Она посмотрела на знакомый холм. Там полыхал большой пожар. По-видимому, горел особняк Тедда Бойлана. Как сейчас хотелось, чтобы он сгорел дотла.

VI
Клод сидел на заднем сиденье и здоровой рукой держался за Тома. Они ехали по узкой дорожке с другой стороны поместья Бойлана. Том не был опытным мотоциклистом и ехал медленно, а Клод за его спиной громко стонал, когда их заносило или они попадали на ухаб. Том не знал, в каком состоянии рука его приятеля, но, как бы там ни было, нужно что-то предпринимать. Если отвезти Клода в больницу, там начнут расспрашивать, что случилось, почему у него так сильно обожжена рука, и не нужно быть великим Шерлоком Холмсом, чтобы увязать его ожог с пожаром на холме, в поместье Бойлана. А Клод никогда не возьмет на себя вину целиком, в этом он был уверен. Его никак не причислишь к героям. Он никогда не умрет под пыткой, чтобы и тайна умерла вместе с ним, это точно.

— Послушай, — сказал Том, снижая до минимума скорость, так что теперь казалось, они не ехали а едва тащились по дороге. — У вас есть семейный врач?

— Да, — ответил Клод. — Мой дядя.

Ну и семейка! Священники, доктора, может, даже среди них найдется адвокат, который весьма будет кстати, потом, когда их обоих арестуют.

— Где он живет?

Клод несвязно пробормотал адрес дяди-врача. Он был так перепуган, что не мог даже вразумительно говорить. Том крутанул ручку газа, и вскоре они уже были возле небольшого домика на окраине города с вывеской на лужайке: «Доктор Роберт Тинкер, кандидат медицинских наук».

Том остановился, помог Клоду слезть с сиденья.

— Значит, так, слушай, — сказал он. — Пойдешь к нему один и, что бы ты ни наплел своему дядюшке, помни: мое имя не вспоминай! И скажи отцу, чтобы он отправил тебя куда-нибудь подальше из города. Сегодня же ночью. Завтра в городе начнется суматоха, и если кто-нибудь вдруг увидит тебя с обожженной рукой, то ему хватит и десяти секунд, чтобы сообразить, в чем тут дело, и тебе точно не поздоровится.

Клод лишь простонал в ответ и еще крепче уцепился за плечо Тома. Тот его оттолкнул.

— Стой на своих двоих, парень, — недовольно сказал он. — Теперь ступай в дом, да смотри, чтобы тебя видел только один дядя и больше никто, понял? Не дай бог, я узнаю, что ты меня предал, тебе конец. Я тебя убью.

— Том…— прошептал Клод.

— Ты слышал, что я сказал? Я убью тебя. И ты понимаешь, что это — серьезно. — Он подтолкнул его к двери.

Клод, пошатываясь, подошел к ней. Здоровой рукой нащупал звонок и позвонил. Том не стал ждать, когда Клод войдет. Он поспешил вниз по улице. Над городом все еще полыхал пожар, ярко освещая почти все небо.

Томас пошел к реке, к заброшенному складу, где отец хранил свою гоночную лодку. На берегу было темно, хоть глаз выколи, и чувствовался резкий запах ржавого металла. Он снял свитер. От него пахло паленой шерстью. Найдя камень, завернул его в свитер и бросил узелок в воду. Послышался негромкий всплеск. На темной водной поверхности он увидел белые пузырьки — это шел на дно его свитер. Этот свитер всегда приносил ему удачу. Сколько раз в нем он выходил победителем в драках. Но наступает время, когда нужно избавляться от ненужных вещей. Такое время пришло.

Он пошел домой, чувствуя, как холод проникает через тонкую рубашку. Он размышлял о том, придется ли ему на самом деле прикончить Клода.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I
Ну вот, явился со своей немецкой жратвой, подумала Мэри Джордах, когда муж вошел в столовую с подносом в руках, на котором лежал жареный гусь с красной капустой и яблоками, запеченными в тесте. Чертов иммигрант!

Она никак не могла вспомнить, когда она в последний раз видела Джордаха в таком приподнятом настроении. Капитуляция третьего рейха на этой неделе изменила его. Он стал таким веселым, таким экспансивным. Теперь он просто пожирал глазами газеты, довольно фыркал над фотографиями немецких генералов, подписывающих документы в Реймсе. Более того. В воскресенье был день рождения у Рудольфа, ему исполнилось семнадцать, и Джордах объявил этот день семейным праздником. Никаких дней рождения в семье никогда не отмечали. На любое предложение он отвечал недовольным ворчанием. Он купил Рудольфу подарок — потрясающую удочку, и только одному Богу было известно, сколько он на нее ухлопал денег. На радостях он сказал Гретхен, что теперь она может оставлять себе половину жалованья, а не четверть, как прежде. Даже дал денег Тому на новый свитер, так как этот болван потерял старый. Если бы немцы капитулировали каждую неделю, то жизнь в доме Акселя Джордаха могла стать вполне сносной.

— С сегодняшнего дня, — торжественно вещал он, — мы все вместе обедаем по воскресеньям. — Пролитая его народом кровь, понесенное поражение, по-видимому, пробудили в нем интерес к кровным, родственным узам.

Они расселись за столом, и Рудольф, естественно, невольно оказался в центре всеобщего внимания. В белой рубашке с накладным воротничком, в галстуке, он сидел выпрямившись, как кадет, сидящий за своим столом в Вест-Пойнте; Гретхен, эта шлюха, в английской кружевной блузке с длинными рукавами, такая слащавая, — гляди, как бы совсем не растаяла; Томас, умытый и причесанный, со своей хитроватой улыбочкой азартного игрока. Том совершенно необъяснимым образом тоже изменился после Дня победы. Он теперь вовремя приходил домой из школы. По вечерам делал уроки в своей комнате и даже вызвался помочь в лавке, кажется, впервые в своей жизни. У Мэри появилась робкая надежда. Может, по какому-то волшебству, после того как смолкли пушки в Европе и установилась полная тишина, в их семье начнется нормальная жизнь.

Представления Мэри Джордах о нормальной американской семье сложились под влиянием назидательных нравоучений монашек в популярных журналах, которые она с увлечением разглядывала. Там, на этих глянцевых страницах, американские семьи всегда выглядели такими опрятными, чистыми, и все домочадцы всегда мило улыбались друг другу. Они делали щедрые подарки друг другу на Рождество, дни рождения, свадьбы, различные семейные годовщины и в День матери. Подарки сыпались как из рога изобилия. У них были бодрые старики родители, живущие на ферме, и, по крайней мере, один автомобиль. Сыновья обращались к отцу вежливо — «сэр, сэр»; дочери играли на пианино и рассказывали матерям о своих свиданиях; и все глотали витамины. Они вместе завтракали, обедали, включая и ланч по воскресеньям, дружно ходили в церковь той конфессии, которую предпочитали, и все толпой уезжали отдыхать на берег океана. Отец, как правило, успешно занимался бизнесом, в обязательном черном костюме, и у него всегда было полно полисов на страхование всех случаев в жизни. Все это до конца не укладывалось в голове Мэри, но все же для нее это был стандарт, довольно, правда, расплывчатый, с которым она постоянно сравнивала образ жизни своей семьи. Она была одновременно и слишком застенчивой, и слишком высокомерной. Это не позволяло ей более тесно общаться с соседями, а потому реальная жизнь других американских семей, по существу, была ей незнакома. Богатые семьи были для нее недосягаемы, а бедняков она считала конечно же ниже ее, и она их всех презирала. По ее довольно туманным, нестойким, лишенным прочной системы представлениям, она сама, ее муж, Томас и Гретхен не могли считаться полноценной семьей, и в таком виде она не могла ее воспринимать как семью, в которой хотелось бы жить. Она всех воспринимала как разнородную группу притершихся друг к другу людей, собравшихся вместе совершенно случайно для путешествия, которое никто из них для себя не выбирал, и поэтому в лучшем случае в такой ситуации можно было надеяться, что враждебные боевые действия будут сведены к минимуму.

Рудольф, само собой, был исключением.

II
Аксель Джордах торжественно поставил поднос с жареным гусем на стол. Он потратил все утро на приготовление обеда, не пускал жену на кухню и воздерживался от обычной уничижительной, на грани оскорбления, оценки ее кулинарного искусства. Он со знанием дела, без особых церемоний, разрубил ножом птицу и положил всем большие порции. Первую тарелку, к великому удивлению, он поставил перед женой. Он купил две бутылки калифорнийского рислинга и с торжественным видом разлил вино по бокалам. Подняв свой бокал, сиплым голосом произнес тост:

— За здоровье моего сына! Поздравляю его с днем рождения! Пусть оправдает наши надежды, пусть доберется до самой вершины, а когда окажется там, наверху, пусть не забывает о нас с вами!

Все с серьезным видом выпили за здоровье Рудольфа, хотя Томас не удержался и скорчил кислую гримасу, и Мэри это заметила, но, может, виновато кислое вино?

Джордах не уточнил, на какую вершину он пожелал сыну карабкаться. Для чего конкретизация? Такая вершина существовала, со своими границами, со своими кланами, привилегиями. Как только туда доберешься, то все сам поймешь, и твое появление там будет встречено громкими возгласами «Осанна!» и отмечено подарком от тех, кто добрался до нее раньше тебя, — красивым «кадиллаком».

III
Рудольф аккуратно ел свою порцию гуся. На его вкус, он был жирноват, а от жира появляются прыщи, он знал об этом. И он не сильно налегал на красную капусту. Сегодня у него свидание с той белокурой девушкой с косичками, которая поцеловала его перед домом мисс Лено, и ему не нужно, чтобы изо рта пахло кислой капустой. Медленно потягивая вино, он принял твердое решение: никогда в жизни не напиваться, всегда контролировать разум и тело. Рудольф также принял и еще одно важное решение. Глядя на семейную жизнь отца с матерью, он пришел к выводу, что никогда не женится.

На следующий день Рудольф пришел к дому мисс Лено и бесцельно слонялся там по улице. Однако не совсем бесцельно. Как он и рассчитывал, минут через десять эта девушка вышла из дома, в голубых джинсах и свитере. Она помахала ему рукой. Наверное, его сверстница, с блестящими голубыми глазами, открытой дружелюбной улыбкой: веселая и беззаботная, словно с ней никогда ничего дурного не приключалось. Они вместе пошли вниз по улице, и уже полчаса спустя Рудольфу казалось, что они знают друг друга долгие годы. Она только что приехала в Порт-Филип из Коннектикута. Ее звали Джулия, а отец ее, кажется, работал в электрической компании. У нее был старший брат, который служил в армии во Франции, и вот, собственно, поэтому она его поцеловала тогда вечером, чтобы порадоваться тому, что он жив и что война наконец кончилась. Какой бы ни была причина, Рудольфу все равно было приятно, что она его поцеловала, хотя при воспоминании о первом легком прикосновении губ совершенно незнакомой девчонки он смущался и чувствовал себя неловко.

Джулия была помешана на музыке, любила петь и считала, что он здорово играет на трубе. Он дал ей не слишком твердое обещание уговорить музыкантов своего оркестра, чтобы разрешили ей спеть вместе с ними на следующей встрече в их клубе.

Ей нравятся серьезные мальчики, говорила Джулия, а Рудольф разве не серьезный парень? Он уже рассказал Гретхен о Джулии. Как ему нравилось произносить это певучее имя: «Джулия! Джулия!» Гретхен только улыбалась: она была уже искушенной, не разделяла его пылких мальчишеских вкусов и относилась к нему слегка покровительственно. Она подарила ему на день рождения фланелевый блейзер.

Рудольф знал, что обидит мать, если не пойдет сегодня днем погулять с ней, как обычно, но, учитывая такую разительную перемену, произошедшую с отцом, он надеялся на чудо: оно может произойти — отец сам пригласит мать на прогулку.

Он хотел быть так же уверенным в своем успехе, как его отец и мать в том, что он окажется на вершине. Он был парнем умным, очень умным и, конечно, понимал, что на одном интеллекте далеко не уедешь и многого не достигнешь, он не давал никаких гарантий будущего успеха. Чтобы оправдать ожидания матери с отцом, ему требовалось еще нечто особенное: удача, происхождение, природный дар. Рудольф пока не знал, удачлив он или нет. Само собой разумеется, он никак не мог рассчитывать на свое благородное происхождение, которое могло подтолкнуть его к карьере, и сильно сомневался в своей природной одаренности. Он умел ценить по достоинству таланты у других и старательно оценивал свои, но в самом себе пока еще не мог разобраться. Вот, к примеру, Ральф Стивенс, мальчишка из его класса, — он с трудом вытягивал в общем подсчете баллов на троечку, но он был чистый гений в математике и уже решал дифференциалы и задачки по физике, щелкал их как орешки, для собственного удовольствия, в то время как другие корпели над элементарной алгеброй. У Ральфа был талант, который вел его, как магнитная стрелка ведет корабль в море. Он знал, куда идет, так как перед ним открывался только один путь.

У Рудольфа было множество маленьких талантов, но у него не было твердого, определенного направления. Да, он неплохо играл на трубе, но он никогда не льстил себе, никогда не считал себя вторым Бенни Гудманом или Луисом Армстронгом, он не такой дурак. Из четырех друзей, которые играли вместе с ним в джаз-банде, два были куда более талантливыми музыкантами, а два такими же, как и он, не лучше и не хуже. Рудольф слышал, как он играет, и, давая своему искусству должную, трезвую и холодную оценку, все больше убеждался, что его исполнение ничего особенного из себя не представляет. И ему не добиться прогресса, сколько ни старайся. Как спортсмен он был лучшим в школе в беге с низкими барьерами на двести метров, но он понимал, что в большом городе, в другой школе, он навряд ли попал бы в сборную и ему никогда не сравниться с О’Брайаном, защитником футбольной команды. Он постоянно рассчитывал на снисходительное отношение учителей, которые выставляли ему положительные оценки, чтобы за плохую успеваемость его не отчислили из команды. Но на футбольном поле О’Брайан творил чудеса, он был одним из самых сильных игроков. Такого, как он, не было во всем штате. Как ловко он финтил, как за доли секунды находил малейшие просветы в защите противника, как здорово оценивал игру, как продумывал досконально каждый свой шаг, каждое перемещение по площадке. У него было тонкое чутье великого спортсмена, и с ним не сравнится никакой холодный интеллект. Стэна О’Брайана засыпали предложениями из многих колледжей, даже из Калифорнии, и если бы только не тяжелая травма, он наверняка вошел бы в сборную Америки и обеспечил бы себя на всю жизнь. Рудольф в школе справлялся с тестами по английской литературе куда лучше, чем Сэнди Хоупвуд, редактор школьной газеты, который постоянно прогуливал уроки по всем точным предметам, но стоило прочитать одну написанную им статью, как становилось сразу ясно: Сэнди обязательно станет писателем, несмотря ни на какие преграды.

У Рудольфа был природный дар — умение нравиться. Он знал, что только поэтому его избирали три раза подряд президентом класса. Но ведь это не настоящий природный дар, — он-то хорошо это понимал. Чтобы нравится, ему приходилось действовать по плану. Всячески стараться быть приятным окружающим, всегда выражать к ним притворный интерес, с веселым видом брать на себя скучные, неблагодарные обязанности, например распорядителя танцев на школьных балах или главы отдела реклам в журнале, и добиваться успеха на этих скромных постах, чтобы окружающие тебя зауважали и оценили по достоинству. Нет, умение нравиться никак не назовешь природным даром, размышлял Рудольф, потому что у него не было близких друзей и, по сути дела, он не очень-то любил людей. Даже его обычай целовать мать по утрам и вечерам, совместные с ней прогулки по воскресеньям были частью разработанного им плана. И только ради одного — благодарности от нее, чтобы не поколебать тех представлений, которые у нее сложились о нем, — любящего, вдумчивого, ласкового сына. Он все это прекрасно знал. Эти воскресные прогулки наводили на него скуку, и он с трудом выносил ее объятия, когда утром и вечером целовал ее, но, конечно, он никогда не подавал и вида.

Рудольф чувствовал, что состоит как бы из двух слоев: того, который известен только ему одному, и того, который он демонстрировал окружающим, всему миру. Ему очень хотелось быть таким на самом деле, без всякой показухи, но сомневался, что когда-нибудь ему удастся таким стать. Нет, ему это не под силу. Хотя и мать, и сестра, и даже учителя в один голос утверждали, что он — красивый юноша, он не был до конца уверен в привлекательности своей внешности. Ему казалось, что он слишком смуглый, у него слишком длинный нос, жесткие ровные скулы, его белесые глаза слишком легковесны и слишком маленькие и не соответствуют оливковому оттенку его кожи, его волосы слишком безрадостно черны, как у мальчишки из низов. Рудольф старательно разглядывал в газетах и журналах фотографии учеников таких привилегированных школ, как Экзетер и Сент-Пол, как они выглядят, во что одеты, что носят студенты в таких знаменитых ученых центрах, как Гарвардский и Принстонский университеты, и во всем старался подражать их стилю в собственной одежде, насколько ему позволял это его бюджет.

Рудольф носил потертые белые ботинки из оленьей кожи с резиновыми подметками, и теперь у него появился красивый блейзер, но все равно он никак не мог избавиться от портящего настроение ощущения, что если его пригласят на светскую вечеринку, то гости сразу же его вычислят, тут же поймут, кто он, в сущности, такой, — парень из захолустного городка, пыжащийся показать себя таким, каким он никогда не был.

Рудольф робел с девушками и никогда не влюблялся, если только не называть высоким словом «любовь» те глупые чувства, которые он испытывал к мисс Лено. Он старался сделать вид, что его не интересуют девочки, потому что он занят куда более важными делами, чем весь этот детский вздор с назначением свиданий, флиртом, целованиями и обниманиями. Но на самом деле он избегал девушек только потому, что боялся их: вдруг кто-нибудь раскусит, поймет, что за его высокомерным манерничаньем скрывается неопытный паяц?!

Рудольф в какой-то мере завидовал брату. У того был особый природный дар — звериная жестокость. Его боялись, даже ненавидели, во всяком случае никто его не любил, но он никогда не переживал из-за того, какой галстук ему к лицу или что сказать на уроке английского языка. Он весь такой цельный, как бы слеплен из одного куска, и если собирался что-то сделать, то не тратил зря время на мучительные колебания, чтобы выбрать верную позицию, перед тем как приступить к выполнению задуманного.

Что касается сестры, то она — настоящая красотка. Этого у нее не отнимешь. Она гораздо красивее некоторых «кинозвезд» на экране, и одного такого дара с лихвой хватило бы любому человеку.

— Да, папа, гусь просто потрясающий! — сказал Рудольф, зная, что отец ждет комплимента за свое кулинарное искусство. — Это на самом деле — нечто! — Он уже ел через силу, но все равно протянул свою тарелку за второй порцией. Увидев, каких размеров кусок щедро положил в тарелку отец, он невольно скривился.

IV
Гретхен ела молча. Когда же им сказать об этом, лихорадочно думала она, когда наступит подходящий момент? В пятницу она получила уведомление о своем увольнении. Предстояло отработать две недели — и все. Ее вызвал в свой кабинет мистер Хатченс и после небольшой рассеянной вступительной речи, в которой безудержно хвалил ее, говорил, как добросовестно, честно она работает и он очень рад, что у него в отделе есть такая надежная сотрудница, и все такое прочее, а потом неожиданно огорошил. По его словам, утром он получил распоряжение от начальства: уволить в течение двух недель ее и еще одну сотрудницу. Он, конечно, сразу же побежал к менеджеру, хотел отстоять ее, рассказывал мистер Хатченс, и в сухом тоне его голоса проскальзывали нотки искреннего сожаления, но его попытка оказалась напрасной. Война в Европе кончилась, начались резкие сокращения правительственных военных контрактов. Такой спад деловой активности они, конечно, предвидели и предприняли ряд мер, но они оказались недостаточными и теперь выход один: экономить на всем, в том числе и сокращать персонал. Гретхен и эта вторая девушка были приняты в отдел мистера Хатченса последними, поэтому их первыми и увольняли. Мистер Хатченс был так расстроен предстоящим расставанием с ней! Он даже несколько раз вытаскивал из кармана свой носовой платок и громко вытирал нос, чтобы тем самым показать, что инициатива ее увольнения исходит не от него. Тридцать лет работы с бумагами, несомненно, сказались на мистере Хатченсе, он и сам стал похож на бумажку, на оплаченный счет, который пролежал в ящике стола, пожелтевший, мятый, ломкий, потрескавшийся по краям, и вот неожиданно его снова извлекли на свет божий. Якобы переживаемые им в эту минуту эмоции были неуместны, как неуместны слезы в отделе кадров.

Гретхен пришлось самой утешать мистера Хатченса. У нее не было никакого желания работать до пенсии на кирпичном заводе Бойлана, сказала она ему, и она вполне понимает его: последняя принятая на работу сотрудница должна уйти первой. Она, конечно, не сказала ему об истинной причине своего увольнения и чувствовала себя виноватой перед этой несчастной девочкой, которую приносили в жертву, чтобы как-то завуалировать позорный акт мести со стороны Тедди Бойлана.

Гретхен не знала, что будет делать. Ей оставалось только надеяться на то, что она что-нибудь придумает, что все образуется до того, как отец узнает о ее увольнении. Само собой, скандала не избежать, и ей нужно как следует подготовить свою оборону. Сегодня, на ее взгляд, отец впервые в жизни вел себя как нормальный человек, и, может, в конце обеда, разомлевший от вина и гордости за одного своего ребенка, он станет более снисходительным и к другому. Ладно, подожду до десерта, решила Гретхен.

V
Джордах сам испек по такому случаю пирог и внес его с кухни с торжественным, сияющим видом. На сахарной глазури горело восемнадцать свечей — семнадцать за прожитые годы и одна — за год грядущий. Они все увлеченно пели «Счастливого дня рождения тебе, наш дорогой, дорогой Рудольф!», когда раздался звонок в дверь, оборвавший песню на полуслове. Дверной звонок никогда не трезвонил в доме Джордахов, потому что к ним никто не ходил, а почтальон бросал письма в щель.

— Кого там, черт подери, принесло! — возмутился Джордах. Он обычно своеобразно реагировал на подобные сюрпризы: инстинктивно сжимал кулаки, словно ничего другого не ожидал, кроме нападения на себя.

— Пойду посмотрю, — сказала Гретхен. Ей вдруг на какое-то мгновение пришла мысль, что там внизу, у двери, стоит Бойлан, а его «бьюик» припаркован перед их лавкой. Да, он вполне способен на такое безумство. Она побежала вниз по лестнице, а Рудольф тем временем задул свечи. Как хорошо, что она так чудесно выглядит: принарядилась, сделала прическу. Пусть этот Бойлан плачет и рыдает, потому что больше ему ничего не обломится.

Она открыла дверь. За ней стояли двое мужчин. Она их знала обоих: мистер Тинкер со своим братом Джоном Тинкером — священником. Она знала мистера Тинкера по работе на кирпичном заводе. Все знали отца Джона Тинкера — крупного, похожего на неуклюжего медведя, краснорожего мужчину, который смахивал больше на портового грузчика, чем на священника. По-видимому, он сильно ошибся при выборе профессии.

— Добрый день, мисс Джордах, — сказал Джон Тинкер, снимая шляпу. Голос у него был тихий, а на его продолговатом дряблом лице такое выражение, словно он только что нашел в церковной книге ужасную, непростительную ошибку.

— Хелло, отец Тинкер, — отозвалась Гретхен.

— Надеюсь, мы вам не помешали, — церемонно сказал мистер Тинкер еще более церковным голосом, чем у своего рукоположенного братца. — Нам нужно поговорить с вашим отцом. Он, надеюсь, дома?

— Да, дома, — ответила Гретхен. — Не угодно ли войти… подняться к нам… мы, правда, сейчас обедаем… но…

— Может, лучше вы попросите его спуститься к нам, дитя мое, — сказал священник. У него был приятный, густой голос, который наверняка вызывал доверие к нему со стороны женщин. — Нам необходимо с ним наедине обсудить одно очень важное дело.

— Сейчас позову его, — сказала Гретхен.

Мужчины вошли в темный коридор, закрыв за собой дверь, словно не хотели, чтобы их кто-то увидел с улицы. Гретхен щелкнула включателем — неудобно оставлять джентльменов в темноте.

Она торопливо стала подниматься по лестнице, уверенная в том, что братья Тинкеры сейчас не отрывают взора от ее стройных ног.

Гретхен вошла в гостиную. Рудольф резал ножом испеченный отцом пирог. Все испытующе посмотрели на нее.

— Что, черт подери, все это значит? — возмущался Джордах.

— Там, внизу, мистер Тинкер, — сказала Гретхен. — Со своим братом, священником Джоном Тинкером. Они хотят поговорить с тобой, па.

— Ну, почему ты их не пригласила сюда? — Джордах, взяв из рук Рудольфа тарелочку с большим куском пирога, впился в него зубами, откусив сразу чуть ли не половину.

— Они отказались. Говорят, им нужно обсудить с тобой какое-то очень важное дело наедине.

Том, облизывая языком зубы, издал чмокающий звук, словно пытался извлечь застрявшую там крошку.

Джордах отодвинул свой стул.

— Боже праведный, — вздохнул он. — Еще и священник! Неужели эти негодяи не могут оставить в покое человека даже в воскресенье? — Он, встал, вышел из комнаты. Все слышали, как он, прихрамывая, тяжело спускался по лестнице к непрошеным гостям.

Джордах даже не поздоровался с джентльменами, ждавшими его в тускло освещенном коридоре.

— Что, черт подери, может быть настолько серьезным, чтобы отрывать рабочего человека от воскресного обеда? О чем это вы хотите поговорить?

— Мистер Джордах, — сказал Тинкер. — Нельзя ли нам поговорить в таком месте, где бы нас не слышали?

— А чем вас не устраивает коридор? — загремел Джордах, стоя на последней ступеньке лестницы, все еще пережевывая громадный кус. В коридоре пахло гусятиной.

Тинкер посмотрел вверх:

— Не хотелось, чтобы нас кто-нибудь услышал.

— Насколько я понимаю, — сказал Джордах, — нам нечего сказать друг другу такого, чего не может слышать весь этот проклятый город. Я вам ничего не должен, вы мне — тоже. — Но все же сошел с последней ступеньки и вывел их на улицу, открыл входную дверь в пекарню ключом, с которым никогда не расставался.

Все трое вошли в пекарню, где единственное большое окно было закрыто брезентовой шторкой по случаю воскресенья.

VI
Наверху Мэри Джордах ждала, когда закипит кофейник. Рудольф беспокойно поглядывал на часы: как бы не опоздать на свидание с Джули. Томас развалился на стуле, напевая что-то неразборчивое себе под нос и отбивая ритм вилкой по своему бокалу.

— Прекрати, прошу тебя, — попросила мать. — У меня заболит голова.

— Извини, — сказал Томас. — В следующий раз для своего концерта приготовлю трубу.

Никакого сладу с ним, с раздражением подумала Мэри Джордах, не может быть вежливым ни секунды.

— Ну что они там делают? — недовольно ворчала она. — В кои веки у нас семейный обед. — Она с выражением обвинителя резко повернулась к Гретхен. — Ты работаешь вместе с мистером Тинкером, — сказала она. — Может, ты там чем-то отличилась?

— Может, они обнаружили, что я стащила кирпич? — насмешливо предположила Гретхен.

— Ну ни одного дня в этой семье никто не может продемонстрировать свою вежливость! — обиделась мать. Она пошла на кухню за кофе. По ее опущенной, сутулой спине казалось, что вот идет воплощение женского мученичества.

На лестнице послышались тяжелые шаги Джордаха. Он вошел в гостиную с абсолютно ничего не выражающим лицом.

— Том, — сказал он, — спустись в пекарню.

— Мне не о чем говорить с Тинкерами, — возразил Томас.

— Они хотят что-то тебе сказать. — Джордах повернулся и снова стал спускаться с лестницы. Томас недоуменно пожал плечами. Он то одной, то другой рукой вытягивал себе пальцы. Обычный его жест перед дракой. Встал, пошел вслед за отцом.

Гретхен нахмурилась.

— Не знаешь, что все это значит? — спросила она Рудольфа.

— Должно быть, какая-то неприятность, — мрачно ответил он.

Он понимал, что на свидание к Джулии теперь обязательно опоздает.

VII
В пекарне на фоне голых пустых полок и прилавка с мраморной крышкой черного цвета оба Тинкера — один в темно-синем костюме, а второй в блестящей черной сутане священника — были похожи на двух воронов, принесших с собой беду.

Все же я его убью, это точно, подумал Томас.

— Добрый день, мистер Тинкер, — сказал он, одаривая его своей невинной детской улыбочкой. — Добрый день, отец!

— Сын мой, — напыщенно, с важным видом произнес священник.

— Вот скажите ему сами, скажите то, что рассказали мне, — вмешался Джордах.

— Нам все известно, — сказал священник. — Клод признался во всем своему дяде, что вполне естественно, на мой взгляд, и верно. Признания влекут за собой покаяние, а покаяние — прощение.

— Поберегите этот ваш вздор для воскресной школы, — раздраженно бросил Джордах. Он прижался спиной к двери, словно намеревался никого не выпускать из пекарни.

Томас молчал. На его лице появилась едва заметная вызывающая улыбочка, такая, которая играла у него на губах всякий раз перед дракой.

— Надо же! Зажечь на холме крест, — возмущался священник, — в такой день, день, который посвящен памяти наших славных парней, павших в боях, в такой день, когда я читал торжественную мессу за упокой их душ у алтаря в своей церкви, и это несмотря на все испытания, нетерпимость, через которые пришлось пройти нам, католикам, несмотря на постоянно предпринимаемые нами усилия, чтобы к нам достойно, как к таким же людям, относились наши заблудшие соотечественники, и вот вам, пожалуйте, такой подлый акт, совершенный кем бы вы думали? Двумя католиками! — Он печально покачал головой.

— Мой сын не католик, — поправил его Джордах.

— Но его отец и мать рождены в лоне католической церкви, — возразил священнослужитель. — Я навел предварительно справки.

— Ты это сделал или не ты? Признавайся! — взорвался Джордах.

— Я, — признался Том. Ах, этот сукин сын, трус с желтой кожей, этот негодяй Клод!

— Ты отдаешь себе отчет, сын мой, в том, — продолжал священник, — что случится с твоей семьей и семьей Клода, если только кто-нибудь узнает, кто поставил на горе этот крест и кто его зажег?

— Нас изгонят из города, — сказал взволнованный мистер Тинкер, — вот что произойдет с нами. В этом не может быть никаких сомнений. Твой отец не сможет продать ни одной буханки хлеба в этом городе, понимаешь? Население все припомнит: что вы — иностранцы, немцы по происхождению, даже если бы вам и очень хотелось, чтобы они забыли сей прискорбный факт.

— Ах, ради бога! — воскликнул Джордах. — Опять все эти красные, белые, голубые, серо-буро-малиновые…

— Против фактов не попрешь, — грубо сказал мистер Тинкер. — Нужно смотреть фактам в лицо, не увиливать. Могу представить вам еще один. Если только Бойлан узнает, кто устроил пожар на территории его поместья, кто сжег его сарай, то он нас затаскает по судам, будет нас постоянно преследовать, до конца жизни. Он наймет такого ловкого адвоката, такого опытного сутягу, который представит этот заброшенный сарай как великую ценность, какой больше нет нигде по всей стране, от Порт-Филипа до Нью-Йорка! — Он погрозил кулаком Тому. — И у твоего отца в кармане не окажется ни одного завалящего цента. Вы с Клодом — несовершеннолетние. И ответственность за вас несем мы. На это дело можно ухлопать сбережения…

Том заметил, как стали сжиматься в кулаки ладони отца. Казалось, он испытывает непреодолимое желание схватить его, Тома, за горло и задушить здесь же при всех.

— Успокойся, Джон, — сказал священник, обращаясь к брату. — Не стоит так укорять парня, нельзя его злить, выводить из себя. Нужно собрать сейчас весь наш общий здравый смысл, что-то придумать, чтобы как-нибудь выкрутиться. — Он повернулся к Тому. — Я не стану спрашивать тебя и пытаться узнать, по чьему это дьявольскому наущению ты заставил Клода ввязаться в это ужасное дело, совершить такой чудовищный поступок…

— Клод сказал, что это моя идея? — спросил Том.

— Такому мальчику, как Клод, — заступился за него священнослужитель, — который вырос в христианской семье, который ходит к мессе по воскресеньям в церковь, никогда и в голову не могла прийти такая безумная затея.

— Ладно, — сказал Том. Он найдет этого негодяя Клода, найдет как пить дать!

— К счастью, — продолжал священник в своем размеренном григорианском тоне, — когда Клод пришел к своему дяде, доктору Роберту Тинклеру, тот был дома один, и их никто не видел. Дядя оказал мальчику первую помощь, заставил во всем признаться, а потом отвез домой на своем автомобиле. По Божьему соизволению, его не заметили. Но у Клода серьезные ожоги, и ему придется не снимать повязки недели три, никак не меньше. Нельзя было его прятать в доме, пока он окончательно не выздоровеет. Всякое могло случиться: могли возникнуть подозрения у горничной, мальчик-разносчик мог случайно увидеть его с перевязанной рукой, какой-то дружок из школы мог навестить его, посочувствовать…

— Боже праведный, Энтони! — взмолился Тинкер. — Да опустись ты на землю, сойди, наконец, с кафедры для проповедей. — Лицевые мышцы его конвульсивно дергались, глаза налились кровью, он сделал большой шаг к Тому. — Мы отвезли этого маленького негодяя в Нью-Йорк и там посадили на самолет, вылетающий в Калифорнию. В Сан-Франциско у него есть тетка, и он будет у нее, пока не заживут ожоги и не снимут бинты. Потом мы отправим его в военную школу. Он вряд ли вернется в наш город, пока ему не исполнится девятнадцать лет. И если твой отец понимает, что нужно предпринять ему в этом случае, то пусть не мешкая выпроваживает тебя из города, только так можно избежать серьезных неприятностей. Пусть отправляет тебя подальше из города, туда, где тебя никто не знает и никто не станет задавать провокационных вопросов.

— Не беспокойтесь, мистер Тинкер, — сказал Джордах. — К вечеру и духа его здесь не будет.

— Так-то оно лучше, — с угрозой в голосе проговорил Тинкер.

— Ну ладно, все. — Джордах открыл дверь. — Вы мне оба надоели уже до чертиков! Убирайтесь-ка отсюда!

— Теперь мы можем уйти, — сказал священник. — Думаю, мистер Джордах сделает все, что нужно. — Тинкеру не терпелось сказать последнее слово. — Вы еще легко отделались, все вы. — И вышел из лавки с недовольным видом.

Джордах закрыл дверь, посмотрел на Томаса в упор.

— Ты на волоске подвесил над моей несчастной головой острый меч, ты, говнюк! Думаю, ты кое-что заработал. — Одним прыжком добравшись до Томаса, он с размаха опустил на него свой тяжелый кулак. Томас зашатался. Потом инстинктивно, оттолкнувшись от пола, нанес ответный сильнейший удар правой прямо в красноватый висок отца. Такой сильный, что Том не помнил, чтобы когда-нибудь так сильно бил. Джордах все же устоял на ногах. Не упал, но лишь выбросил вперед обе руки и пошатнулся и, не веря собственным глазам, уставился на сына. В холодных голубых глазах Тома застыла ненависть. Он, улыбнувшись, опустил руки по швам.

— Ступай очухайся, — бросил Томас с презрением. — Твой сынок, твой мальчик больше не станет бить своего дорогого отважного папочку.

Джордах, размахнувшись, ударил сына еще раз. Левая щека Томаса сразу же раздулась. Лицо покраснело, стало злым, похожим на густое бордово-красное вино. Томас стоял перед отцом, ничего не предпринимая, только улыбался. Джордах опустил кулаки. Этот последний удар имел для него чисто символическое значение — ничего больше. Как глупо. Бессмысленно. Ну и сыновья у меня! — подумал он, чувствуя, что у него закружилась голова.

— Ладно, все кончено, — сказал он. — Твой брат отвезет тебя на автобусе в Крафтон. Оттуда первым же поездом поедешь в Олбани. В Олбани пересядешь на другой, в штат Огайо. Будешь жить у дяди. Он о тебе позаботится. Я позвоню ему сегодня. Пусть он встретит тебя. Не вздумай собирать вещички. Я не хочу, чтобы тебя увидели с чемоданом в руках. — Он отпер двери пекарни. Том вышел, щурясь на воскресное, веселое солнце.

— Подождешь здесь, — сказал Джордах. — Я пришлю к тебе брата. И прошу тебя, никаких сцен с матерью, понял? — Он, закрыв дверь на ключ, похромал домой.

Только после того как отец ушел, Томас ощупал опухшую щеку.

VIII
Минут через десять Джордах вернулся с Рудольфом. Томас наклонившись стоял у окна, спокойно разглядывая улицу. В руках Рудольф держал свой зеленого цвета в полоску пиджак от костюма, который ему купили года два назад и из которого он давно вырос. Пиджак был ему узок в плечах, а руки высовывались далеко из коротких рукавов.

Рудольф, заметив распухшую щеку Томаса, вытаращил глаза. Ну и приложил его отец! У Джордаха сейчас был вид нездорового человека. Его естественная смуглая кожа на лице позеленела, стала бледной, глаза отекли. Всего один удар, подумал Томас, и вот во что он превратился!

— Рудольф все знает, — сказал Джордах. — Я дал ему деньги. Он знает, что делать. Он купит тебе билет до Кливленда. Вот адрес твоего дяди. — Он протянул ему клочок бумажки.

Кажется, я пополз вверх по социальной лестнице, подумал Томас. У меня даже появился дядя на всякий пожарный случай. Не хуже, чем у Тинкеров.

— Ну, идите, — сказал Джордах. — Запомни, зря не разевай варежку!

Сыновья пошли вниз по улице. Джордах смотрел им вслед, чувствуя, как пульсирует кровь в вене на виске, по которому нанес удар Томас, и, кроме того, он сейчас видел предметы перед собой расплывчато, неясно.

Его сыновья шли по пустынной улице их квартала трущоб. Один высокий, стройный, в хороших брюках из серой фланели, а второй — почти такой же высокий, но куда шире в плечах, в кургузом узком пиджачке похожий на подростка. Когда они завернули за угол, Джордах, повернувшись, пошел в противоположную сторону, к реке. Сейчас ему хотелось побыть одному. Позвонит брату позже. Его брат с женой — оба недотепы, согласились принять у себя его сына, сына того человека, который когда-то выгнал их из своего дома и никогда не благодарил за рождественские открытки, которые регулярно присылали ему каждый год… Эти открытки были единственным свидетельством того, что когда-то они жили вместе, в одной семье в Кельне, и того, что они все же оставались братьями, хотя и жили в разных частях Америки. Он, казалось, слышит, как брат говорит своей толстушке жене с типично немецким акцентом: «Что, в конце концов, нам делать? Кровь людская — не водица!»

— Что там у вас случилось? — спросил Рудольф, когда они завернули за угол и их не мог больше видеть отец.

— Ничего.

— Но ведь он тебя ударил, — настаивал Рудольф. — Посмотри на свою щеку — как ее разнесло!

— Ужасный удар, — насмешливо сказал Томас. — Может выстраиваться в очередь за призом. Лихой боксер!

— Когда он поднялся наверх, я его не узнал. Мне показалось, что он заболел.

— Я ему тоже врезал, — признался Томас и широко, самодовольно улыбнулся, вспоминая обмен ударами.

— Неужели ты его ударил?

— А что, нельзя? Потому что он отец, да?

— Господи! И ты остался жив?

— Как видишь! — невозмутимо ответил Томас.

— Неудивительно, что он решил от тебя избавиться. — Рудольф неодобрительно покачал головой. Он сердился на Томаса и никак не мог этого скрыть. Из-за Тома он опаздывал на свидание к Джулии. Ему так хотелось пройти мимо ее дома, посмотреть на него. Он мог сделать небольшой крюк ради этого, всего пара кварталов, но он помнил слова отца: нужно как можно скорее отправить Томаса из города и сделать это так, чтобы никто их не видел.

— Что с тобой, черт подери, происходит?

— Ничего. Просто я нормальный, горячий американский парень, с такой же красной кровью, текущей в моих жилах, как и у всех.

— Мне кажется, ты его сильно достал, — сказал Рудольф. — Он дал на билет на поезд целых пятьдесят долларов. Если отец так расщедрился, отвалил пятьдесят баксов, тут дело нечисто. Должно произойти что-то невероятное, просто колоссальное!

— Меня застали на месте преступления, когда я шпионил на япошек, — спокойно ответил Томас.

— Да, ты на самом деле крутой, — заметил Рудольф. Дальше они шли молча до самой автостанции.

Они вышли на автобусной остановке в Крафтоне, возле железнодорожного вокзала. Томас остался в небольшом парке возле вокзала, а Рудольф пошел покупать билет… Поезд до Олбани отходил через пятнадцать минут. Рудольф купил брату билет в кассе у худого, морщинистого кассира с зеленоватыми синяками под глазами. Он не стал покупать билет для пересадки в Олбани. Отец строго предупредил: никто не должен знать, что он едет до Кливленда. На вокзале в Олбани Том сам купит себе билет.

Когда Рудольф пересчитывал сдачу, его так и подмывало купить и себе билет, только в противоположном направлении, до Нью-Йорка. Почему первым в их семье должен быть Томас, который спасается бегством? Но, конечно, он билет до Нью-Йорка не купил. Рудольф вышел из здания вокзала, прошел мимо поджидавших прибытия очередного поезда дремавших таксистов, сидевших в своих старых, тридцать девятого года выпуска машинах.

Том сидел в парке под деревом, скрестив ноги, впиваясь острыми каблуками ботинок в мягкую почву зеленой лужайки. Он был настроен мирно. Никуда не торопился. Как будто ничего особенного не происходило.

Рудольф осмотрелся по сторонам: не следует ли кто за ними?

— Вот твой билет, — сказал он, протягивая картонный прямоугольничек. Том бросил на него ленивый, неспешный взгляд.

— Спрячь билет, убери его подальше, — сказал Рудольф. — Вот сдача с пятидесяти долларов. Сорок два пятьдесят. Это на билет от Олбани. По-моему, у тебя куча денег!

Томас сунул деньги в карман, даже их не считая.

— Старик, наверное, писал кровью, когда вытаскивал их из своего загашника, — сказал Томас. — Ты знаешь, где он прячет деньги, а?

— Нет, не знаю.

— Плохо. Я мог бы как-нибудь заехать домой и украсть их. Но ты ведь не сказал бы мне, даже если бы и знал, где его тайник. Нет, мой братец Рудольф — не из таких.

Подъехала машина. Они наблюдали, как она остановилась. За рулем сидела девушка, рядом — лейтенант ВВС. Они вышли из машины, прошли в тень под кирпичный навес вокзала. На девушке было бледно-голубое платье. Летний шаловливый ветер играл ее подолом, который лип к ее ногам. Лейтенант — высокий, очень загорелый молодой человек, словно только что вернулся из жаркой пустыни. Они остановились, поцеловались. На его зеленой «куртке Эйзенхауэра»1 бренчали медали и был виден золоченый нагрудный знак с крыльями. В руках — авиасумка. Рудольф внезапно как бы услышал гул тысяч авиационных двигателей в чужом небе, когда, не отрывая глаз, смотрел на эту пару. Вновь ощутил глубокую глухую боль от того, что родился слишком поздно, так и не попал на войну.

— Поцелуй меня, дорогая, — захихикал Томас. — Ведь я бомбил Токио.

— Чего ты добиваешься? — попытался остановить его Рудольф. — Черт бы тебя побрал!

— Ты когда-нибудь трахался? — поинтересовался Томас.

Этот вопрос он уже слышал от отца в тот день, когда он влепил затрещину мисс Лено.

— Тебе-то что?

Томас пожал плечами, наблюдая за молодой парой, входящей в вокзал.

— Ничего. Просто я могу уехать надолго, было бы неплохо и поговорить напоследок друг с другом по душам.

— Ну, если тебе так интересно, то нет, если тебе так хочется знать именно это, — признался Рудольф.

— Я и не сомневался, — сказал Томас. — Есть в городе один дом, называется «У Алисы», на Маккинли-стрит. Там всегда можно получить кое-кого в юбке всего за пять баксов. Скажи им, что это я прислал тебя, твой брат.

— Я смогу и сам о себе позаботиться, — сказал Рудольф. Он ведь на год старше Томаса, а брат задается, словно перед ним какой-то пацан.

— Наша дорогая сестрица получает свою порцию секса регулярно. Ты знаешь об этом?

— Это ее дело, — сказал Рудольф, приходя в ужас от откровенных слов брата. Гретхен! Такая чистая, такая аккуратная девушка, такая вежливая. Он никак не мог представить ее с кем-нибудь в кровати; их потные сплетенные тела.

— Хочешь знать, с кем она трахается? А может, сам догадаешься?

— Нет, не знаю.

— С Теодором Бойланом, вот с кем. Ну, как тебе это нравится?

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво переспросил Рудольф. Он был уверен, что Томас лжет.

— Я выследил их и наблюдал за ними через окно, — равнодушно говорил Томас. — Он спустился в гостиную с голой жопой, а его хрен свисал чуть ли не до колен, ну как у жеребца-производителя, налил в два стакана виски и пошел по лестнице к ней наверх. «Гретхен, тебе принести виски наверх, или ты сама спустишься вниз?» — Томас передразнил Бойлана.

— Ну, она спустилась? — спросил Рудольф, хотя ему не хотелось слышать конец этой истории.

— Нет, и полагаю, ей было неплохо там, в постели.

— Значит, ты не видел, кто там был? — задал Рудольф вполне логичный вопрос, вступаясь за честь сестры. — Там, наверху, в кровати могла лежать любая девушка.

— Послушай, скольких девиц по имени Гретхен ты знаешь в Порт-Филипе? — спросил его Томас. — Во всяком случае, Клод Тинкер видел их вместе, когда она с Бойланом ехала к нему в машине. Она встречалась с ним у магазина Бернстайна в то время, когда должна была дежурить в своем госпитале. Может, и Бойлана тоже ранило? Во время испанско-американской войны1? Что скажешь?

— Боже мой, — вздохнул огорченный Рудольф. — С кем! С этим ублюдком Бойланом! — Но даже если бы она переспала вот с этим лейтенантом, который только что вошел в здание вокзала, он все равно защищал бы ее.

— Она, по-видимому, кое-что получает от Бойлана, — небрежно сказал Томас. — Можешь сам спросить у нее.

— Ты когда-нибудь говорил ей об этом? Намекал, что тебе все известно?

— Нет. Пусть себе наслаждается. Тихо-мирно. В любом случае, это же не мой хрен. Я просто отправился туда, на холм, чтобы немного позабавиться и как следует посмеяться. Кто она такая для меня? Ла-ди-да, ла-ди-да, откуда появляются детишки, мамочка?

Рудольф удивлялся, как мог его брат в таком юном возрасте испытывать в такой мере ненависть к окружающим.

— Если бы мы были итальянцами или джентльменами-южанами, — продолжал кривляться Томас, — то мы отправились бы на этот холм, в поместье, и отомстили бы за поруганную честь семьи. Отрезали бы ему яйца или просто пристрелили бы. В этом году я слишком занят, но если тебе угодно сделать это самому, то я даю тебе карт-бланш. Действуй!

— Ты, наверное, страшно удивишься, — сказал Рудольф, — но я могу и предпринять кое-что, если хочешь знать.

— Могу побиться об заклад, — сказал Томас. — Но в любом случае лично я уже кое-что предпринял. Так, просто информация для тебя.

— Что же?

Томас в упор посмотрел на Рудольфа.

— Спроси у отца. Он знает. — Томас встал. — Ну, ладно, мне пора. Поезд не будет ждать.

Братья вышли на перрон. Лейтенант с девушкой целовались. Может, он уже больше никогда к ней не вернется, и это — его последние поцелуи, подумал Рудольф. Что ни говори, но Америка все еще вела войну в Тихоокеанском регионе, дралась с япошками. Девушка плакала, целуя его, а он, пытаясь утешить, нежно гладил ее по спине. Рудольф подумал, а появится ли когда-нибудь у него девушка, которая, стоя на перроне и провожая его навсегда, будет плакать.

Наконец подошел поезд, покрытый густым слоем сельской пыли. Томас вскочил на подножку.

— Послушай, — сказал Рудольф, — если тебе понадобится моя помощь или что-нибудь из дома, напиши, я все сделаю.

— Мне ничего больше не нужно от вашего дома, — резко оборвал его Томас. Он доводил свой мятеж до конца. На его плохо развитом, детском лице была маска веселья, словно сейчас он ехал на забавное представление в цирк.

— Ну что же, — неловко сказал Рудольф. — Желаю удачи! — Все же Томас — его брат, и теперь только одному Богу известно, когда они увидятся снова.

— Могу тебя поздравить! Теперь вся кровать будет принадлежать только одному тебе. И тебе не придется переносить мою вонь, как у дикого зверя. Не забывай надевать на ночь пижаму.

До последнего мгновения не выдавая себя ничем, Том вошел в тамбур и из него в вагон, даже не оглянувшись на брата. Поезд тронулся. Рудольф увидел молодого лейтенанта. Он стоял в коридоре у открытого окна, махая на прощание своей девушке. Девушка бежала по платформе рядом с вагоном. Поезд набирал скорость. Девушка отстала от него. Остановилась на перроне. Она заметила взгляд Рудольфа, и ее лицо тут же помрачнело, стало сразу замкнутым: с него исчезли следы скорбной печали на людях, печальной любви у всех на глазах.

Рудольф вернулся в парк. Посидел немного на скамейке, ожидая автобус от вокзала назад, в Порт-Филип.

IX
Гретхен укладывала сумку. Большую, потертую квадратную сумку с картонным дном, с желтыми пятнами, с бронзовыми заклепками. В ней когда-то ее мать привезла свое девичье приданое в Порт-Филип. Гретхен еще ни разу, ни одной ночи не ночевала вне дома, поэтому у нее не было собственного чемодана. Она приняла окончательное решение уехать из дома, когда отец вернулся после разговора с братьями Тинкерами и Томом и заявил, что Том надолго уезжает. Гретхен тут же поднялась на небольшой чердак, где хранились собранные семьей Джордахов ненужные вещи. Отыскала там среди хлама эту большую сумку и принесла в спальню. Мать увидела ее с сумкой в руках и наверняка догадалась, для чего она понадобилась дочери, но промолчала. Вот уже несколько недель мать с ней не разговаривала. С той памятной ночи, когда Гретхен вернулась домой из Нью-Йорка на рассвете с Бойланом. Она, очевидно, полагала, что такая беседа с Гретхен может заразить ее, Мэри Джордах, явным неприкрытым развратом, в который пустилась ее дочь.

Атмосфера переживаемого в доме кризиса, скрытый конфликт, странный взгляд отца, когда он позвал к себе Рудольфа, чтобы сказать ему что-то важное, наконец подтолкнули Гретхен к решительным действиям. Нужно уехать в это воскресенье — лучшего дня для отъезда и не придумаешь.

Гретхен очень продуманно собирала и укладывала свои вещи. Сумка, конечно, была мала для того, чтобы вместить все, что ей нужно. Ей пришлось выбирать, и она вытаскивала одни вещи, потом возвращала их обратно, снова вытаскивала, а на их место складывала более необходимые. Она рассчитывала уйти из дома еще до прихода отца, но была готова и на столкновение с ним. Она не испугается и все расскажет ему. Скажет, что потеряла работу и что уезжает в Нью-Йорк, чтобы поискать там другую работу. У отца на лице было такое странное выражение, когда они с Рудольфом спускались по лестнице. Брат тоже вел себя как-то странно и был, по-видимому, чем-то сильно ошарашен, — вот почему, решила она, сегодня как раз самый удобный день, чтобы уехать из дома и сделать это без ненужной стычки с отцом.

Ей пришлось перерыть все книги, пока она не нашла в одной из них конверт с деньгами. И для чего эта безмолвная дурацкая игра матери с ней? Ума не приложу. Можно смело предположить, что у матушки есть шансы оказаться в психушке: пятьдесят на пятьдесят. В таком случае она наверняка быстро научится с жалостью относиться к ней. Гретхен очень не хотелось уезжать, не увидевшись с Рудольфом и не попрощавшись. Но уже темнело. Никто не рискнет приезжать в Нью-Йорк в полночь. Она понятия не имела, к кому обратиться в Нью-Йорке. Но в конце концов можно обратиться в Ассоциацию молодых христианок1. Девушки проводили свою первую ночь в этом громадном незнакомом городе и в местах похуже.

Гретхен быстро оглядела свою голую теперь комнату, стараясь не затягивать прощание с ней. Достала деньги из конверта и положила конверт на середину своей узкой кровати. Потом вытащила чемодан в коридор. Мать сидела за столом. Курила. Остатки их праздничного обеда — скелет гуся, холодная красная капуста, печеные яблоки в склизком желе, покрытые жирными пятнами салфетки — оставались на столе уже несколько часов. Мать сидела за столом молча, вперив взгляд в стену.

— Ма, — сказала Гретхен, — по-моему, сегодня самый подходящий день для отъезда. Так что я собрала вещички и уезжаю.

Мать, заморгав, медленно повернула к ней голову.

— Поезжай, поезжай к своему любовнику, — глухо ответила она. Мэри усвоила свой оскорбительный словарный запас еще в начале века. Она допила все вино и теперь, кажется, опьянела.

Гретхен впервые видела мать пьяной, и от вида пьяной матери ей почему-то хотелось рассмеяться.

— Я ни к какому любовнику не еду. Меня уволили, я лишилась работы в этом городе и теперь еду в Нью-Йорк искать себе другую. Когда там устроюсь, то сообщу тебе все подробно.

— Проститутка, — отрезала мать.

Ну кто, скажите на милость, употребляет такое старомодное слово, как «проститутка», в сорок пятом году? Гретхен скривилась. Такое бранное слово придавало Мэри только больше комичности, несерьезности. Но Гретхен все же, сделав над собой усилие, подошла к матери и заставила себя поцеловать ее в щеку. Кожа у нее была такой грубой, высохшей, с сеточкой ломких капилляров.

— Притворные лобызания, — сказала мать, не спуская с нее взгляда. — Кинжал в букете роз! — Она откинула со лба прядь волос тыльной стороной руки. Этот усталый жест знаком ей с той поры, когда ей исполнился двадцать один год. Гретхен вдруг показалось, что мать уже родилась такой уставшей, измученной, и за это ей многое можно простить. Несколько мгновений Гретхен колебалась, выискивая проблески любви в лице этой охмелевшей женщины, сидевшей за неубранным столом с сигареткой в руках.

— Гусь, — с отвращением произнесла мать. — Ну кто ест гуся?

Гретхен покачала головой, потеряв всякую надежду. Она вышла в коридор и, подхватив сумку, пошла со своей ношей вниз по лестнице. Отперев внизу двери, выпихнула ногой тяжелую сумку на порог. Солнце уже садилось, и тени на улице были фиолетового цвета, цвета индиго. Когда она подняла сумку, включили уличные фонари бледно-лимонного цвета.

И тут она увидела Рудольфа. Он шел один, возвращаясь домой. Гретхен, поставив сумку на тротуар, стала его ждать. Когда он подходил к ней, она подумала, как ему к лицу новый блейзер! Какой он в нем красивый, аккуратный, и она порадовалась, что не зря потратила деньги. Увидев ее, он ускорил шаги.

— Куда это ты собралась? — Он подбежал к ней.

— В Нью-Йорк, — весело и беззаботно ответила Гретхен. — Может, присоединишься?

— Я бы рад, да…

— Может, посадишь леди в такси?

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал Рудольф.

— Только не здесь, — ответила она, оглянувшись на окна пекарни. — Отойдем отсюда куда-нибудь.

— Пошли, — сказал Рудольф, поднимая ее сумку. — Конечно, здесь не место для беседы.

Они пошли вниз по улице, выискивая глазами такси. «Гуд-бай! — напевала про себя Гретхен, когда они проходили мимо знакомых вывесок. — Гуд-бай, „Гараж Клэнси“, гуд-бай, „Мастерская по производству кузовов“, гуд-бай, прачечная „Сориано“, гуд-бай, лавка „Скобяные изделия и краска“ Уортона, гуд-бай, мясная лавка Фенелли „Первосортная телятина“, гуд-бай, аптека Болтона, гуд-бай, „Овощи и фрукты“ Джардино». Песня звенела у нее в голове, когда она бодро шагала рядом с братом, но в ее тональность уже вкрались жалостливые нотки. Нельзя уезжать без грусти с места, где прожил девятнадцать лет.

Через пару кварталов они взяли такси и доехали до вокзала. Гретхен пошла в кассу за билетом, а Рудольф, сидя на старом потрепанном чемодане, размышлял о превратностях судьбы в день своего семнадцатилетия: ему приходится прощаться со своими родными на вокзалах нью-йоркской железной дороги. Рудольф, конечно, не мог не чувствовать внутренней боли от легких и беззаботных движений сестры, от светящихся искорок радости у нее в глазах. В конце концов, она покидает не только родной дом, она покидает еще и его, Рудольфа. Он чувствовал себя с ней неловко, так как сегодня он знал, что она занималась любовью с мужчиной. «Пусть потрахается тихо-мирно», — вспомнил он слова Томаса. Нет, такие слова не годятся, нужно подобрать другие, более звучные, более мелодичные.

Сестра потянула его за рукав.

— Поезд придет через полчаса, — сообщила она. — Боже, я словно пьяная. Нужно все же обмыть мой отъезд. Давай сдадим сумку в камеру хранения, перейдем через улицу и зайдем в бар «Порт-Филипского дома».

Рудольф поднял сумку.

— Нет, я понесу ее. За камеру хранения нужно заплатить десять центов.

— Ну, давай хоть раз кутнем по-крупному, — засмеялась Гретхен. — Разбазарим свое наследство! Пусть текут рекой даймы, один за другим!

Когда она получала квитанцию за хранение сумки, ей показалось, что она сегодня пила целый день напролет.

В баре «Порт-Филипского дома» никого не было, кроме двух солдат. Они, сидя у самого входа, мрачно разглядывали в кружках военного времени свое пиво. Там было довольно тусклое освещение, почти темно и прохладно, но из окна был отлично виден железнодорожный вокзал. Огни его ярко горели в наступающих сумерках. Брат с сестрой сели за столик в глубине, и когда к ним, вытирая руки о фартук, подошел бармен, Гретхен твердым голосом сделала заказ:

— Два виски с содовой, пожалуйста!

Бармен не спросил, есть ли им восемнадцать лет. Гретхен таким безапелляционным тоном заказала виски, словно пила его всю свою жизнь. Рудольф предпочел бы просто коку, но сегодня столько событий, столько поводов для тоста.

Гретхен коснулась его щеки двумя пальчиками.

— Ну, нечего кукситься, — весело сказала она. — Как-никак сегодня у тебя день рождения!

— Да, конечно, — согласился он с ней.

— Почему папа отправил из города Томаса?

— Не знаю. Оба молчат, не говорят. Что-то стряслось с Тинкерами. Томми ударил отца. Вот это я знаю точно.

— Ну…— неуверенно, тихо протянула Гретхен. — Ничего себе денек, а?

— Да, денек что надо! — отозвался Рудольф. Она даже себе и представить не может, какой это был день для него, если принять во внимание то, что ему рассказал о ней Томас. Подошел бармен с сифоном в руках.

— Содовой не очень много, будьте любезны, — предупредила Гретхен.

Бармен надавил на собачку. Струя газировки ударила ей в стакан.

— А вам сколько? — спросил он Рудольфа, держа сифон над его стаканом.

— Столько же, — ответил он, всем своим видом показывая, что ему уже восемнадцать.

Гретхен подняла свой стакан:

— Выпьем за это славное украшение порт-филипского общества, за семейку Джордахов!

Они выпили. Рудольфу вкус виски не очень нравился. Гретхен выпила жадно, словно ее мучила жажда, будто она хотела пропустить еще по стаканчику до прихода своего поезда.

— Ну и семейка! — продолжала она, качая головой. — Прямо-таки собрание античных мумий. Почему бы тебе не сесть вместе со мной на поезд и не уехать в Нью-Йорк?

— Ты же знаешь, что пока я не могу.

— Мне тоже казалось, что мне никогда на такое не решиться. Но вот видишь, все же решилась, и вот сейчас уезжаю.

— Почему?

— Что значит — почему?

— Почему ты уезжаешь? Что случилось?

— Очень многое, — рассеянно ответила сестра. Она сделала большой глоток виски. — Из-за одного человека. Прежде всего. Он хочет на мне жениться.

— Кто? Бойлан?

Глаза Гретхен вдруг расширились и стали почти черными в темном салоне бара.

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказал Томми.

— А он-то откуда знает?

Ну, почему бы и нет, подумал он про себя. Она сама этого захотела, так что поделом. Ревность к сестре, чувство стыда заставляли его сделать ей больно.

— Он следил за вами, отправился на холм и все видел через окно.

— И что же он видел?

— Бойлана. Голого. В чем мать родила.

— Несчастный Томми! Зрелище явно не захватывающее, должна признаться. — Она засмеялась, но смех у нее получился невеселым, глухим, с какими-то металлическими нотками. — На него не так уже приятно глядеть, на Тедди Бойлана. Может, ему повезло, и он видел и меня голую, а?

— Нет, не видел.

— Плохо, — сказала она, — просто отвратительно. Ради чего он перся в такую даль? — Рудольф заметил у сестры твердое стремление унизить себя, причинить себе как можно больше боли, а этого он прежде в ней не замечал.

— Откуда ему известно, что именно я была у него в доме?

— Бойлан крикнул тебе снизу, принести ли тебе выпивку наверх.

— Ах, в ту ночь, — вздохнула она. — В ту ночь. Это была потрясающая ночь, скажу тебе. Когда-нибудь расскажу тебе подробнее. — Она внимательно посмотрела ему в лицо. — Нечего зря злиться, у сестер есть дурная привычка вырастать и гулять с парнями.

— Но не с Бойланом же, — горько заметил Рудольф. — С этим тщедушным мерзким человеком, стариком.

— Не такой он и старый, — ответила она. — И не такой уж тщедушный.

— Выходит, он тебе понравился? — с обвиняющим видом упрекнул он ее.

— Мне понравился секс, — возразила она. Ее лицо внезапно посерьезнело. — Мне понравилось заниматься любовью больше всего на свете. Такого я прежде никогда не испытывала.

— В таком случае почему же ты убегаешь?

— Потому что я давно уже здесь живу и если останусь еще, то все кончится браком с ним, понимаешь? А Тедди Бойлан не пара для твоей чистой, красивой сестренки. Не ему на ней жениться. Довольно сложно, не так ли? Тебе это трудно понять? А разве твоя собственная жизнь не такая сложная? Разве тебя не снедает, не изводит греховная, темная страсть? Женщина, которая старше тебя, которую ты регулярно навещаешь, когда ее мужа нет дома, а?

— Нечего насмехаться надо мной, — оборвал он ее.

— Прости меня, прошу тебя, — сказала она и, похлопав его по руке, подозвала бармена. Когда он подошел, она сказала: — Еще одно виски. — Тот пошел выполнять заказ, а она продолжала: — Мать напилась, когда я уходила. Она была пьяна, одна допила все вино, купленное на твой день рождения. Кровь агнца. Только это и требуется нашей семье. — Гретхен говорила о семье так, словно речь шла о чужаках, незнакомцах. — Захмелевшая чокнутая старуха, обозвала меня проституткой. — Гретхен недовольно фыркнула. — Вот тебе милое прощание с дочерью, уезжающей жить в большой чужой город. Уезжай отсюда и ты, — хрипло сказала она. — Уезжай, пока они не искалечили тебе жизнь. Уезжай из дома, в котором ни у кого нет друзей, где дверной звонок никогда не звенит.

— Никто меня не калечит, — возразил Рудольф.

— Не морочь мне голову, братец, — сказала Гретхен. — Война идет в открытую. Тебе меня не одурачить. Всеобщий любимчик, и тебе абсолютно наплевать на весь окружающий мир, наплевать тебе, живут люди вокруг тебя или уже все вымерли. Если ты не считаешь, что такой человек не калека, то можешь посадить меня в инвалидную коляску в любую минуту. — К ним подошел бармен, поставил стакан с виски перед ней, добавил из сифона содовой.

— Что ты мелешь, черт тебя подери, — воскликнул Рудольф, резко вставая. — Если у тебя такое обо мне мнение, то для чего я здесь? Я ведь тебе не нужен!

— Нет, не нужен, — подтвердила она.

— Вот, держи квитанцию за багаж, — сказал он, протягивая бумажку.

— Спасибо, — медленно произнесла она, словно оцепенев. — Ты сегодня сделал свое доброе дело. Я — свое.

Рудольф оставил ее одну за столом в баре. Гретхен допивала второй стакан виски — красивая девушка с привлекательным овальным, покрасневшим на скулах лицом, с блестящими глазами, с широко открытым жадным, чувственным ртом, с горечью в сердце, но уже такая далекая, уехавшая за тысячу миль от своей уютной комнатки над пекарней, от отца с матерью, от братьев, от любовника, на пути к громадному городу, который ежегодно поглощал в своей пучине миллион таких девушек, как она!

Рудольф медленно шел домой. Слезы выступили у него на глазах. Он плакал из-за себя, только из-за себя. Его брат, его сестра — правы. Ах как правы! Их суждения о нем верны, справедливы. Ему нужно меняться. Но как? Что требует в нем перемен? Его гены, его хромосомы, его знак зодиака?

Приближаясь к Вандерхоф-стрит, он остановился. Ему противна сама мысль о возвращении сейчас домой. Ему совсем не хотелось увидеть свою мать пьяной, ему не хотелось увидеть поразительный, ненавистный взгляд отца, превратившийся в недомогание, в болезнь. Рудольф пошел к реке. На поверхности водной глади пылал закат, и вода была похожа на расплавленную сталь. До него доносился прохладный спертый запах, запах холодного погреба. Сев на прогнившую скамейку возле заброшенного склада, в котором отец хранил свою гоночную лодку, Рудольф смотрел на противоположный берег. Там, вдали, что-то двигалось. Это была лодка его отца. Он неистово работал веслами, свирепо, ритмично, взрывая лопатками весел тихую воду, он греб вверх по течению. Внезапно вспомнил, что отец убил двоих человек: одного заколол штыком, другого — ножом. Он чувствовал внутри жуткую, гулкую пустоту. Выпитое виски обжигало грудь, и он чувствовал горький противный вкус во рту.

Он навсегда запомнит свой день рождения, подумал он.

Х
Мэри Пиз сидела в темноте в гостиной, в облаке дыма. Она не реагировала на смрад от жареного гуся, на кислый аромат красной капусты, в беспорядке лежавшей на разделочной доске. Ну вот, оба уехали: и хулиган, и проститутка. Теперь у меня остался только один Рудольф, ликовала пьяная Мэри Пиз. Ах, если бы только сейчас разразилась на реке буря, там, вдали, на этой холодной реке, и поглотила лодку, каким прекрасным стал бы для меня этот день!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I
Прозвучал автомобильный гудок, и Том выбрался из грязной ямы из-под «форда», который ремонтировал. Вытирая на ходу руки ветошью, подошел к «олдсмобилю», остановившемуся у одной из бензоколонок.

— Полный, — сказал мистер Герберт, их постоянный клиент — агент по продаже недвижимости, который скупал земельную собственность вокруг гаражей по низким, военного времени ценам, а сам терпеливо ждал наступления послевоенного бума. Теперь, когда капитулировали и японцы, его машина все чаще стала появляться у гаража. Он покупал бензин на заправочной станции Джордаха за талоны, приобретенные на черном рынке, которые продавал ему Гарольд Джордах.

Томас, отвинтив крышку бака, вставил в него пистолет, нажал на спусковой крючок. День был жаркий. Запах от бензина поднимался невидимыми волнами вверх от бензобака. Томас вертел головой, стараясь не дышать бензиновыми парами. Из-за этой работы у него теперь каждый день болела голова. Эти немцы травят меня, объявили мне химическую войну, думал он, особенно теперь, когда война закончилась. Он считал своего дядю стопроцентным немцем, но относился к нему не так, как к своему отцу, тоже немцу. Естественно, у него был заметный немецкий акцент, а его две бледнолицые, белокурые дочки выходили по праздникам в своих платьицах, сшитых по баварской моде. Вся семья пожирала кучу сосисок, копченой ветчины с острым немецким соусом. В доме целыми днями звучали песни Вагнера и Шуберта, которые без устали, постоянно крутили на проигрывателе, так как миссис Джордах обожала музыку. Она просила Томаса называть ее тетей Эльзой.

Томас работал в гараже один. Его напарник, механик Койн, болел всю неделю, а второй механик уехал по вызову. Было два часа дня, и Гарольд Джордах все еще торчал дома, расправляясь со своим традиционным ланчем: Sauerbraten mit Spazle1 и тремя бутылками светлого вина Миллера… После этого обычно следовал приятный краткий сон наверху, на большой кровати рядом с его толстушкой женой, чтобы, не дай бог, не переработать и не нажить преждевременный сердечный приступ. Томаса вполне устраивало, что горничная дала ему пару бутербродов и немного фруктов в мешочке, чтобы он подкрепился на работе, в гараже. Чем меньше он видел домочадцев своего дяди, тем больше они ему нравились. Их общества ему вполне доставало, так как он жил в их доме. Ему выделили крохотную комнатушку на чердаке, где он лежал по ночам, потея от жары, ибо железная крыша дома ужасно накалялась за день от палящего солнца, особенно летом. Ему платили пятнадцать долларов в неделю. Его дядюшке Гарольду повезло. То, что произошло с этим сгоревшим крестом на холме в Порт-Филипе, было ему на руку.

Бак он залил под завязку, повесил пистолет, надел картуз и вытер бензин, разбрызганный на заднем крыле. Протер тряпкой ветровое стекло, взял у мистера Герберта четыре доллара тридцать центов, плюс еще чаевые от него — десять центов, щедрая душа.

— Большое спасибо, — бросил он заученную фразу благодарности, глядя, как «олдсмобиль» выезжает с заправки в сторону города. Гараж Джордахов стоял на окраине, и поэтому к ним постоянно заезжали транзитные машины. Томас вошел в контору, пробил чек на кассе, положил деньги в нижний ящик. Он закончил грязную работу под «фордом», и теперь делать ему было решительно нечего, хотя, конечно, если бы дядя оказался сейчас рядом, он наверняка нашел бы для него чем заняться. Мог заставить мыть туалеты или надраивать хромированные, сияющие кузова выставленных на площадке для продажи подержанных автомобилей. Томас лениво подумал, не взять ли ему деньги из кассы и не податься отсюда куда-нибудь подальше. Он нажал клавишу «нет продажи» и заглянул в ящичек кассы внизу. Вместе с четырьмя долларами и тридцатью центами Герберта там лежало десять долларов и тридцать центов. Когда дядя Гарольд уходил на ланч, он забрал с собой все выбитые чеки, оставив в кассе пять однодолларовых бумажек и один серебряный доллар монетой, если вдруг придется давать сдачу. Дядя никогда не стал бы владельцем гаража, площадки для продажи подержанных автомобилей и бензозаправочной станции, не считая каждый цент. Деньги, как известно, любят счет.

Томас сегодня еще ничего не ел. Взяв свой пакет с едой, он сел на кривоногий деревянный стул в тени у стены гаража, наблюдая за бойкой торговлей. Нельзя сказать, что эта картина оставляла его абсолютно равнодушным. Автомобили на площадке — длинные, с диагональными боками — очень похожи на большие морские корабли. Весело трепещущие флажки над ними были знаком о заключенных сделках. За дровяным складом, по диагонали через дорогу, начиналась чересполосица земельных, словно смазанных охрой, участков фермеров. Если сидеть спокойно, не делать лишних движений, то жара становится вполне сносной, а отсутствие поблизости дяди Гарольда создавало ощущение полного благополучия.

На самом деле никак нельзя сказать, что он несчастен в этом городе. Нельзя грешить против истины. Городок Элизиум в штате Огайо был, конечно, меньше по размерам его родного Порт-Филипа, но зато куда более процветающим, и в нем полностью отсутствовали трущобы, не было никаких признаков всеобщего запустения и тлена, которыми отличалась окружающая среда его родного города куда ни кинь взгляд. Рядом находилось небольшое озерцо с двумя отелями, открытыми летом; сельские коттеджи, которыми владели состоятельные люди, приезжавшие сюда из Кливленда. Поэтому у этого городка был всегда свежий, празднично-курортный вид. Это впечатление усиливали красивые, модные магазинчики, рестораны и разные зрелища, такие, как выставки племенных лошадей и регаты, устраиваемые для небольших лодок на местном озере. У всех жителей Элизиума, казалось, водятся деньжата, и этим он сильно отличался в лучшую сторону от Порт-Филипа.

Томас, порывшись в пакете, вытащил из него бутерброд, аккуратно завернутый в вощеную бумагу. Бутерброд с ветчиной, салатом и помидором, с толстым слоем майонеза, на очень свежем куске ржаного хлеба. С некоторых пор горничная Джордахов, Клотильда, начала вдруг подавать ему вкусные сэндвичи, причем каждый день разные, заменив ему порядком надоевшую диету из копченой болонской колбасы на толстых кусках хлеба, с которой ему приходилось мириться первое время. Тому стало чуть стыдно за свои грязные, все в масляных пятнах руки с грязными, черными ногтями на этом тщательно упакованном санитарно-чистом бутерброде. Вот почему Клотильда не могла выносить такую неприглядную картину, когда Томас уплетал ее бутерброды. Клотильда была приятной, милой женщиной лет двадцати четырех из французской части Канады. Она работала с семи утра до девяти вечера и раз в две недели по воскресеньям получала выходной. У нее были большие, печальные черные глаза и черные волосы. Ее смуглый цвет кожи на фоне белоснежной формы служанки ставил ее значительно ниже на социальной лестнице по сравнению с агрессивно-белокурыми Джордахами, будто она родилась на этот свет только для того, чтобы быть их служанкой.

Она также неизменно оставляла для него кусок пирога на кухонном столе, когда после обеда он выходил побродить по городу. Дядя Гарольд с тетей Эльзой не могли долго выносить его присутствия в своем доме, в общем так же, как и его, Тома, родители. Поэтому ему приходилось часто уходить из дома, бродить по улицам. Вечерами нечем было заняться. Он мог сыграть за какую-то команду в футбол при искусственном свете в парке, сходить в кино, выпить после сеанса содовой, а также искать встреч с девушками. У него не было друзей, которые могли бы задать ему неприятные вопросы по поводу его жизни в Порт-Филипе. Он старался быть со всеми окружающими подчеркнуто вежливым. Он даже ни разу не подрался с того времени, как приехал в этот город. Пока ему с лихвой хватало своих неприятностей. Но, несмотря ни на что, он совсем не считал себя несчастливым человеком. Теперь он был далеко от родительской опеки. Такую разлуку с ними считал он благословением божьим для себя. К тому же теперь у него была собственная кровать и не было никакой необходимости делить свою лежанку с братом Рудольфом, — это обстоятельство действовало весьма благоприятно на состояние его нервов. Отпала необходимость ходить в школу. Какое счастье! Он был не прочь поработать в гараже, хотя дядя Гарольд был ужасным занудой, постоянно суетился и о чем-то беспокоился. Тетя Эльза, как заботливая квочка, постоянно угощала его стаканами апельсинового сока, считая, что его худоба — это следствие плохого питания. В общем они были неплохие люди, хотя, конечно, недотепы. Их дочери, по сути дела, никогда с ним не сталкивались.

Никто из старших Джордахов толком не знал, почему его отослали прочь из дома. Дядя Гарольд как-то попытался выяснить, в чем дело, но Томас объяснил ему все очень расплывчато, в конце концов признавшись, что во всем виноваты его более чем скромные успехи в школе, что, конечно, не было прегрешением против истины, и, по его словам, отец хотел как можно быстрее от него избавиться, хотел, чтобы он сам, своими руками стал зарабатывать себе на жизнь. Дядя Гарольд был не против. Он считал делом высоконравственным, если родители посылают своего ребенка в другой город, подальше от себя, чтобы он сам научился зарабатывать деньги. Однако его удивляло, что Томас вообще не получал писем от родителей. После того короткого разговора по телефону, когда Аксель днем в воскресенье внезапно позвонил ему и сообщил, что к нему едет Томас, больше никаких звонков из Порт-Филипа не раздавалось. Гарольд Джордах был человеком семейным. Очень сильно, сверх меры любил своих дочурок, никогда не скупился на подарки жене, чьи деньги, прежде всего, позволяли ему вести безбедное существование в Элизиуме. Беседуя с Томом об Акселе Джордахе, дядя Гарольд обычно тяжело вздыхал, сетуя на разные темпераменты братьев.

— Мне кажется, Том, — говорил он, — что все дело в его ранении. Он очень трудно, болезненно переживал свое увечье. И оно лишь высветило темную сторону его характера. Как будто, кроме него, никто и никогда не получал такой раны!

Но с Акселем Джордахом он всецело разделял одну идею. Немецкий народ, по его твердому убеждению, сильно страдает от своего ребячества, и развязать войну ему ничего не стоит. «Как только заиграет военный оркестр, они начинают маршировать. Что привлекательного в этом? — искренне удивлялся он. — Ползать по грязи, когда фельдфебель орет на тебя как безумный, спать под холодным дождем, вместо удобной теплой кровати с женой, допускать, чтобы по тебе палили из ружей совершенно чужие люди, и потом считать себя счастливыми, если доживут в своем поношенном мундире до старости, когда под рукой не окажется даже ночного горшка, чтобы помочиться? Ну, война хороша для крупных промышленников, таких, как Крупп, которые делают пушки и спускают на воду военные корабли, но маленькому человеку что она, такая война, дает? — Он пожимал плечами. — Возьмите Сталинград, на кой черт он кому сдался? — Несмотря на то что дядя Гарольд был немцем, немцем до мозга костей, он старался избегать всех немецко-американских движений. — У меня нет ни на кого зуба! — убеждал он всех. Ему нравилось быть таким, каким он был, и его нельзя было ничем заманить в любую ассоциацию, которая могла, по его мнению, лишь скомпрометировать его. — У меня нет ни на кого зуба, — убеждал он всех. — Ни на поляков, ни на французов, ни на англичан, ни на евреев, ни на кого, даже на русских. Любой желающий может прийти ко мне и купить автомобиль или десять галлонов бензина на моей бензоколонке и если к тому же он платит мне настоящими американскими долларами, то такой человек — мой друг».

Томас тихо и безмятежно жил в доме дяди Гарольда, строго соблюдая все установленные в нем правила, но жил так, как ему хотелось. Иногда его раздражали придирки главы семьи, которому не нравилось, если Томасу вдруг приходила в голову мысль отдохнуть несколько минут на работе, расслабиться. Но он, конечно, был ему очень благодарен за священное убежище, предоставленное ему. Убежище, правда, временное. Том знал, что рано или поздно он покинет этот гостеприимный дом. Но пока спешить было некуда.

Он хотел было уже запустить руку в пакет за вторым сэндвичем, как вдруг увидел «шеви» 1938 года выпуска, принадлежащий двум девочкам-близнецам. Машина приближалась. Она, сделав поворот, подкатила к бензоколонке. Томас увидел, что в ней сидит только одна из двойняшек. Он так и не мог разобрать, кто именно: то ли Этель, то ли Эдна. Он их трахнул обеих, как и большинство его сверстников в городке, но до сих пор их постоянно путал.

«Шеви», чихая мотором и ужасно скрипя, остановился. Родители девочек просто купались в деньгах, но они твердо считали, что старый автомобиль вполне подходит двум шестнадцатилетним девчонкам, которые пока за всю свою недолгую жизнь еще не заработали ни цента сами.

— Привет, близняшка, — сказал Том, чтобы не ошибиться и не попасть впросак.

— Привет, Том!

Двойняшки — привлекательные, отлично загоревшие шатенки с прямыми волосами и маленькими, пухленькими, плотно обтянутыми узкими брючками попками. Если бы только не знать, что они переспали со всеми парнями в городе, то можно было бы с удовольствием появиться с ними где угодно.

— Ну-ка назови меня по имени, — сказала, поддразнивая его, девушка.

— Ах, да ладно тебе, — лениво ответил Том.

— Если не назовешь меня по имени, — настаивала на своем девочка, — то я поеду на другую бензоколонку, заправлюсь там.

— Можешь ехать, подумаешь! — равнодушно сказал Том. — Деньги все равно не мои, дядюшки.

— А я хотела пригласить тебя на вечеринку, — сказала близняшка. — Сегодня вечером мы собираемся поехать на озеро, приготовили хот-доги на всю компанию, купили три ящика пива. Но никуда я не стану тебя приглашать, если не скажешь, как меня зовут.

Том широко улыбался, стараясь выиграть время. Он смотрел на «шеви» с открытым верхом. Судя по всему, девушка ехала купаться. На сиденье лежал белый купальник.

— Я просто подтрунивал над тобой, Этель, — сказал он, быстро сообразив, что перед ним именно она, так как у Этель белый купальник, а у Эдны, насколько он помнил, голубой. — Я отлично знал, что это ты.

— Ладно, налей три галлона, — сказала Этель. — За то, что верно догадался.

— Я и не догадывался, для чего мне это? — сказал он, снимая пистолет с крючка. — Твой образ навечно отложился у меня в памяти!

— Что-то не верится, — сказала Этель. Она, разглядывая гараж, недовольно сморщила носик. — В какой ветхой развалюхе тебе приходится работать, — пожалела она его. — Могу поспорить: такой, как ты, парень вполне может найти для себя работу получше. Стоит только поискать. Например, в офисе.

Когда он познакомился с ней, он рассказал, что ему девятнадцать, что он закончил среднюю школу. Однажды в воскресенье вечером она сама подошла к нему на берегу озера, после того как минут пятнадцать он выкаблучивался на трамплине для прыжков в воду. Они разговорились.

— Мне здесь очень нравится, — сказал он тогда. — Я такой человек, большой любитель природы. Терпеть не могу сидеть дома.

— Разве я этого не вижу? — фыркнула она. Они трахнулись в лесу, прямо на земле, на одеяле, которое она всегда возила с собой в багажнике. Он так же трахнул ее сестру Эдну, на том же месте и на том же одеяле, хотя свои сексуальные подвиги он совершал в разные вечера. Близняшки, как и все в их семье, были пропитаны духом дележа, причем дележа равного, чтобы никого не обидеть. Конечно, в основном только из-за них, этих смазливых девочек, Том торчал в этом Элизиуме и работал в ветхом гараже своего дяди. Интересно, что же он будет делать зимой, когда все леса в округе будут завалены глубоким снегом?

Он завернул крышку бензобака, повесил на крючок пистолет. Этель протянула ему доллар, но талонов на бензин у нее не оказалось.

— А где же талоны?

— Ты удивлен, конечно, удивлен, — сказала она, улыбаясь. — Все вышли!

— Нет, они должны быть у тебя.

Этель обиженно надула губки:

— И это после того, что мы сделали друг для друга? Неужели ты думаешь, что Клеопатра требовала за свои услуги от Антония талоны на бензин?

— Но она не покупала у него бензин, — возразил Том.

— Какая разница? — не унималась обиженная Этель. — Мой старик приобретает талоны у твоего дяди. Из одного кармана — в другой. К тому же не забывай, идет война!

— Война закончилась.

— Да, но только что.

— Ладно, прощаю, — сказал Том. — Только потому, что ты красивая девушка.

— Ты считаешь, что я красивее Эдны? — спросила она.

— На все сто процентов!

— Я передам ей твои слова.

— Для чего? Для чего обижать людей, какой смысл? — возразил он. Ему совсем не нравилась идея сократить свой гарем наполовину из-за такого абсолютно ненужного обмена информацией.

Этель заглянула в пустой гараж.

— Как ты думаешь, люди могут заниматься любовью вон там, в этом гараже?

— Возьми на заметку сегодня на вечер, — посоветовал ей Том.

Она хихикнула.

— Очень приятно испробовать все на свете. Хоть раз, — заявила она. — У тебя есть ключ?

— Найду. — Теперь он знал, чем он будет заниматься холодной зимой и где именно.

— Ты не хочешь бросить эту развалюху и поехать со мной на озеро? Я знаю там одно местечко, где можно купаться голыми, как дикари. — И она соблазнительно заерзала на скрипучем кожаном сиденье. Две девушки из одной семьи, и обе такие сладострастные. Просто забавно! Интересно, что думают о них отец с матерью, когда вместе с дочерьми идут в церковь в воскресенье утром?

— Не забывай, я — работяга, — ответил Том. — Поэтому я просто необходим промышленности. Вот почему я не в армии.

— Очень хотелось бы, чтобы ты был капитаном, — сказала Этель. — Ужасно люблю раздевать капитанов в постели. Одну латунную пуговичку за другой. Одно удовольствие! Я бы расстегнула с большим удовольствием и твою ширинку, чтобы выпростать твой кинжал.

— Убирайся отсюда, — сказал Том, — пока сюда не пришел мой дядя и не спросил меня, взял ли я у тебя талоны на бензин.

— Где мы встретимся вечером? — спросила она, заводя мотор.

— Перед библиотекой. В восемь тридцать. Идет?

— Восемь тридцать, мальчик-любовник, — сказала она. — Я буду лежать на жарком солнце весь день, думая о тебе и страстно вздыхая. — Помахав ему на прощание, нажала на педаль газа, и машина рванула с места.

Том сидел в тени на сломанном стуле. Интересно, размышлял он, разговаривает ли его сестра Гретхен в таком игривом тоне с Теодором Бойланом? Сунув руку в пакет, извлек оттуда второй сэндвич, развернул его. Он был завернут в сложенный вдвое лист бумаги. Том развернул обертку. На ней увидел написанную карандашом аккуратным почерком старательной школьницы фразу: «Я люблю тебя». Том разглядывал признание. Он сразу узнал, чей это почерк. Клотильда всегда предварительно составляла список всего, что ей нужно заказать по телефону, и хранила этот список на полке в одном и том же месте на кухне.

Том тихо присвистнул и громко прочитал фразу: «Я люблю тебя».

Ему совсем недавно перевалило за шестнадцать, но голос у него по-прежнему оставался высоким, как у мальчишки. Ничего себе: двадцатипятилетняя женщина, с которой он, по сути дела, и парой слов не обмолвился! Осторожно сложив оберточную бумагу, он сунул ее в карман. Долго смотрел на поток машин, едущих быстро по дороге к Кливленду. Потом неторопливо стал есть сэндвич с беконом, с веточкой зеленого салата, помидорными кругляшками, обильно политыми острым майонезом.

Он знал, что сегодня вечером он на озеро не поедет ни за какие копченые жареные сосиски.

II
«Пятеро с реки» играли мелодию из «Твое время — мое время», а Рудольф исполнял на трубе соло, вкладывая все свои чувства в исполнение. Еще бы! В зале за столиком сидела Джулия. Она, не спуская с него своих красивых глаз, увлеченно слушала его игру. «Пятеро с реки» — так назывался джаз-банд Рудольфа. Он играл на трубе, Кесслер — на контрабасе, Уэстерман — на саксофоне, Дейли — на ударных и Фланнери — на кларнете. Это он, Рудольф, придумал название для своей группы. «Пятеро с реки», потому что все они жили в Порт-Филипе, на реке Гудзон, и потому что, как ему казалось, в таком названии есть что-то и профессиональное, и артистическое.

Они заключили контракт на три недели и играли по шесть вечеров в неделю в придорожном ресторане неподалеку от города. Он назывался «Джек и Джилл» и представлял из себя громадную, обшитую досками развалюху, которая вся сотрясалась до основания от топота ног танцующих. В ресторане был и бар с длинной стойкой, маленькие столики для посетителей. Большинство клиентов здесь пили только пиво. Вечерами по воскресеньям требования к их внешнему виду со стороны владельцев ресторана не были столь строгими, как обычно. Ребята надевали рубашки с открытым воротничком, а девушки — узкие обтягивающие брючки. Сюда приходили стайками девушки, обычно без кавалеров, в надежде, что кто-нибудь пригласит их на танец, а тем временем танцевали с подругой. Конечно, этот ресторанчик не сравнить с «Плазой» на Пятьдесят второй улице в Нью-Йорке, но все же здесь платили музыкантам неплохие бабки. Рудольф играл на своей трубе, и ему было очень приятно видеть, как Джулия покачала головой, отказывая какому-то мальчишке в пиджаке с галстуком, явно из младших классов. Он подошел к ее столику и пригласил ее на танец.

Родители Джулии разрешали дочери оставаться с Рудольфом допоздна по вечерам в воскресенье. Потому что они ему, несомненно, доверяли. Рудольф всегда нравился всем родителям — этого у него не отнимешь. И у них были все основания для такого доверия. Если бы она только попала в жесткие объятия крепко выпившего парня, которые целовались и обнимались здесь со всеми подряд, демонстрируя свое превосходство аффектированной манерой говорить, то Бог ведает, в какой переплет она могла бы попасть. Этот ее жест — отрицательное покачивание головой — сулил ему обещание, он свидетельствовал о возникшей симпатии между ними.

Рудольф исполнил три замысловатых такта обычной концовки джаз-банда перед пятнадцатиминутным перерывом, отложил в сторону трубу и помахал Джулии, приглашая ее выйти вместе с ним на улицу — подышать свежим воздухом. В этой развалюхе, несмотря на то что все окна были распахнуты настежь, в зале было душно и жарко, как в низовьях реки Конго в Африке.

Джулия взяла его за руку, и они пошли к деревьям, где стояли припаркованные автомобили. Какая у нее сухая, теплая, мягкая ручка, такая дорогая ему, желанная. Трудно поверить, что лишь одно прикосновение к руке девушки может вызвать столько сложнейших, запутанных эмоций!

— Когда ты играл соло, — говорила ему Джулия, — я сидела и не могла унять охватившую меня дрожь. Я сжалась, съежилась, стала как бы меньше в размерах, словно устрица, на которую выдавливают лимонный сок.

Рудольф фыркнул. Ему очень понравилось такое неожиданное сравнение. Джулия тоже засмеялась. У нее в голове всегда был, казалось, целый список необычных, неожиданных фраз, чтобы передать различные состояния ее души. «Я чувствую себя гоночной лодкой», — сказала она, когда гонялась за ним в городском плавательном бассейне. «Мне казалось, что я стала темной, обратной стороной Луны», — сказала она, когда однажды родители заставили ее мыть посуду, и она не смогла прийти на свидание с ним. Они прошли до конца автостоянки, чтобы уйти подальше от крыльца ресторана, на которое высыпали почти все танцующие пары, чтобы подышать свежим воздухом. Они подошли к какой-то машине, Рудольф открыл перед ней дверцу. Джулия проскользнула в темный салон. Он забрался за ней и захлопнул дверцу. Они, крепко обнявшись, слились в поцелуе — этому способствовала темнота в машине. Они целовались и целовались, все крепче прижимаясь друг к другу. Ее рот, ее губы казались ему то благоухающим пионом, то пушистым, нежным котенком, то мятным леденцом, а кожа на шее напоминала легкие крылышки бабочки. Они целовались жадно, беспрерывно, но больше ничего себе не позволяли.

Плавая в неизъяснимом блаженстве, Рудольф, как ему казалось, скользил куда-то в неведомое; глубоко нырял; плыл через истоки рек; проникал через завесу тумана; перелетал с одного облака на другое. Сейчас он сам превратился в свою трубу, которая сама исполняла берущую за душу мелодию. Он перестал чувствовать отдельные части своего тела, он превратился в нечто единое целое, неразделимое, нечто, изнывающее от любви, дарящее любовь… Он, с трудом оторвав свои губы от нежных губ Джулии, скользнул на нежную шею, а она, откинув голову, оперлась рукой о сиденье.

— Я люблю тебя, — сказал он, и его сразу же окатило потоком неизведанной прежде радости — ведь он впервые произнес эти колдовские слова. Она порывисто прижала его голову к своей груди, и от ее удивительно крепких, сильных, гладких рук изумительно пахло абрикосами.

Вдруг неожиданно кто-то резко рванул на себя дверцу. Раздался грубый мужской голос:

— Какого черта вы здесь делаете?

Рудольф резко выпрямился на сиденье, обняв рукой Джулию за плечи, чтобы не дать ее в обиду.

— Обсуждаем проблему атомной бомбы, — спокойным тоном сказал он. — Ну, как по-вашему, чем мы здесь занимаемся? — Сейчас он был готов умереть, умереть на месте, только не подать вида перед Джулией, что он смущен, что он стушевался.

Какой-то мужчина стоял у дверцы автомобиля с его стороны. Было темно, и Рудольф сразу не мог разглядеть, кто это. И вдруг этот человек рассмеялся.

— Ну вот, — сказал он, — задай глупый вопрос и получишь глупый ответ! — Он шагнул в сторону, и бледный луч от гирлянды лампочек под деревьями осветил его лицо. Рудольф сразу же его узнал. Желтоватые, тщательно зачесанные волосы, густые кустики белесых бровей.

— Прошу меня простить, Джордах, — сказал Бойлан. Это был он. По голосу чувствовалось, что такая неожиданная встреча его позабавила.

Он знает меня, подумал Рудольф. Интересно, откуда?

— Между прочим, этот автомобиль принадлежит мне, но ничего страшного, располагайтесь поудобнее, чувствуйте себя как дома, — продолжал Бойлан. — Я вовсе не намерен мешать артисту в короткие минуты его досуга. Я всегда знал, что юные леди отдают предпочтение трубачам.

Рудольфу, конечно, было бы приятно услышать такие слова, но только в другой ситуации и из другого источника.

— В любом случае я не собирался уезжать так рано, — продолжал Бойлан. — Вообще-то я хотел еще выпить. Когда освободитесь, то не окажете ли мне честь, не присоединитесь ли ко мне — выпьем в баре на посошок. — Он, чуть заметно поклонившись, захлопнул дверцу и, повернувшись, торопливо зашагал прочь.

Джулия сидела с другой стороны, сидела выпрямившись, собравшись, по-видимому, ей было стыдно.

— Он нас знает, — сказала она чуть слышно.

— Меня, — поправил ее Рудольф.

— Кто это?

— Его фамилия Бойлан, — сказал Рудольф. — Представитель святого семейства.

— Ах, вон оно что! — воскликнула Джулия.

— Да, вот так. Послушай, может, ты хочешь домой? — Через несколько минут отходил автобус. Ему хотелось защитить Джулию, защитить до конца, хотя он не мог точно определить, от чего ее защищать.

— Нет, я не поеду, — с вызовом, твердо ответила Джулия. — Что мне скрывать, скажи на милость? А тебе?

— Нечего!

— В таком случае, еще один поцелуй, напоследок! — Она пододвинулась к нему, раскрыв для объятий руки. Но поцелуя не получилось. Он уже не чувствовал той радости, что прежде: никакого порхания с одного облака на другое.

Выйдя из машины, они вернулись в ресторан. Открыв двери, они сразу же увидели Бойлана. Он сидел в самом конце зала у стойки бара, повернувшись к ней спиной и облокотившись на нее. Он внимательно посмотрел на них, потом сделал знак, что он видит их.

Рудольф проводил Джулию до ее столика, заказал для нее имбирное пиво, а сам взошел на площадку и начал отбирать ноты для следующей части программы.

В два часа ночи они в заключение вечера сыграли «Спокойной ночи, дамы!». Музыканты принялись укладывать в футляры свои инструменты. Последняя пара танцующих сошла с площадки. Бойлан сидел в баре на том же месте. Уверенный в себе человек среднего роста, в серых узких фланелевых брюках, в хрустящем матерчатом пиджаке. Когда Рудольф с Джулией сошли с площадки, он небрежно пошел к ним навстречу. Бойлан, конечно, выделялся внешним видом среди остальных посетителей — молодых людей в рубашках с открытым воротником, загорелых военнослужащих и молодых работяг, вырядившихся по случаю субботы в голубые костюмы.

— У вас, дети мои, есть на чем доехать домой? — спросил он, подойдя к ним.

— Видите ли, — сказал Рудольф, поморщившись от неприятных для него слов «дети мои», — у нас в группе у одного парня есть машина. Мы все набиваемся в нее, и он развозит нас по домам. — Отец Бадди Уэстермана обычно отдавал им свой семейный автомобиль, когда они выступали в клубе, и они нагромождали на его крышу контрабас и ударные. Если кто-то из ребят был с девушкой, то они вначале развозили по домам их, а потом сами заезжали в круглосуточный вагон-ресторан «Эйс», чтобы съесть пару гамбургеров, и вечер на этом завершался.

— Вам будет удобнее поехать в моей машине, — сказал Бойлан.

Он взял Джулию под руку и повел ее к выходу. Бадди Уэстерман вопросительно вскинул брови, глядя вслед этой паре.

— Нас подвезут до города, — поспешил объяснить ему Рудольф. — Твой автобус, по-моему, переполнен.

Вот с чего начинается предательство.

Джулия сидела на переднем сиденье «бьюика». Бойлан, нажав на газ, выехал со стоянки на дорогу, ведущую в Порт-Филип. Рудольф знал, что сейчас он прижимает ногу к ноге Джулии. Тело этого человека вот так же прижималось к обнаженному телу его сестры. Рудольфу в машине стало как-то не по себе, и ему это не нравилось. Вот они втроем сидят в машине, в которой пару часов назад они с Джулией так мило обнимались и целовались. Рудольф решительно отогнал от себя эти мысли. Для чего зря мудрить?

Настроение немного улучшилось, когда Бойлан, узнав, где живет Джулия, сказал, что вначале отвезет домой ее. Ну, слава богу! Теперь он избавлен от душераздирающей сцены, когда пришлось бы наотрез отказываться оставлять свою девушку наедине с Бойланом. Джулия была не такой, как всегда, казалась какой-то подавленной, глядя вперед на летевшую под колеса «бьюика» асфальтовую дорогу, освещаемую фарами автомобиля. Бойлан ехал быстро, он вел машину умело, как заправский гонщик, резкими рывками обгоняя другие машины, в то время как его руки спокойно лежали на руле. Рудольфу понравилась стремительность, но от искусства Бойлана ему почему-то стало не по себе. Выходит, он все же кривит душой.

— У вас приятный оркестр, удачное сочетание музыкантов, — сказал Бойлан.

— Благодарю вас за комплимент, — ответил Рудольф. — Но нам пока еще не хватает практики и новых аранжировок.

— Вам удается держать ритм. Приходится лишь сожалеть, что я давно завязал с танцульками.

Рудольфу понравились его слова. Конечно, думал он, мужчины, которым за тридцать, не должны танцевать с молодыми девушками, это смешно и даже неприлично. И Рудольф снова почувствовал раскаяние в том, что частично оправдывает поведение Теодора Бойлана. Он должен быть ему благодарен хотя бы за то, что он не танцевал на публике с Гретхен и не делал их обоих дураками в ее глазах. Ведь если с молодыми девушками танцуют мужчины, которые намного их старше, такое представление хуже некуда.

— Ну а вы, мисс…— Он ждал, кто из них первым подскажет ее имя.

— Джулия, — сказала она.

— Джулия, а дальше?

— Джулия Хорнберг, — сказала она, занимая сразу же оборонительную позицию. Она очень ревниво относилась к своему имени.

— Хорнберг? — повторил Бойлан. — Я случайно не знаком с вашим отцом?

— Нет, мы совсем недавно приехали в этот город.

— Он не работает на моем заводе?

— Нет, не работает.

Вот он, долгожданный момент триумфа! Какой позор, какое унижение, если бы ее отец оказался еще одним бессловесным вассалом Бойлана. Да, конечно, он — Бойлан, но есть все же такие вещи, которые недоступны даже ему.

— А вы, Джулия, тоже любите музыку? — спросил Бойлан.

— Нет, не люблю, — к удивлению Рудольфа, резко сказала девушка. Она сражалась, как могла, хотела осадить высокомерного Бойлана, была с ним как можно холоднее. Но он, казалось, этого не замечал.

— Вы очень привлекательная девушка, Джулия, — сказал он. — И, глядя на вас, я счастлив констатировать, что дни моих поцелуев еще не ушли в прошлое, как время танцев.

Грязный, старый развратник, подумал Рудольф. Он нервно царапал ногтями футляр своей трубы, напряженно раздумывая, не попросить ли Бойлана остановиться, чтобы высадить Джулию. Но в этом случае придется добираться до города пешком, и он доставит Джулию родителям не раньше четырех утра. Как это ни печально, но очко не в его пользу. Рудольф умел оставаться человеком практичным даже тогда, когда задевали его честь.

— Рудольф! Я не ошибаюсь, вы — Рудольф, так?

— Да. Я — Рудольф, — ответил он. Должно быть, его сестрица не удержалась, открыла рот, как водопроводный кран.

— Рудольф, вы собираетесь стать музыкантом-профессионалом? — Теперь Бойлан создавал впечатление доброго советника по вопросам выбора профессии.

— Нет, я не столь хорошо владею музыкальным инструментом, — признался Рудольф.

— Очень мудрое суждение, — заметил Бойлан. — Ничего хорошего профессия музыканта в будущем не сулит. Собачья жизнь. К тому же придется общаться со всяким сбродом.

— Мне ничего об этом не известно. — Нельзя же безнаказанно потакать этому Бойлану во всем! — И я никогда не думал, что такие музыканты, как Бенни Гудман, Пол Уайтмэн или Луис Армстронг, — сброд.

— Кто же точно знает? — спросил Бойлан.

— Они — артисты, — через силу вымолвила Джулия.

— Одно не исключает другого, дитя, — мягко рассмеялся Бойлан. — Рудольф, — сказал он, стараясь не обращать особого внимания на ее раздражение, — что вы собираетесь делать?

— Когда? Сегодня ночью? — Он, конечно, понимал, что Бойлан имеет в виду его будущую карьеру, но ему совсем не хотелось открывать перед этим типом свою душу нараспашку. Он имел весьма смутное представление о том, что интеллект любого человека может быть использован против него самого.

— Сегодня ночью, как я смею надеяться, вы поедете домой, чтобы как следует выспаться, и вы вполне заслужили такой сон своей выдающейся игрой на трубе, своей трудной вечерней работой, — сказал Бойлан. Рудольфа передернуло от его язвительных слов. Все его слова рассчитаны на то, чтобы оскорбить, обидеть его. — Нет, я имею в виду вашу будущую карьеру, — серьезно сказал Бойлан.

— Пока еще не знаю. Прежде нужно закончить колледж.

— Ах, так вы собираетесь поступать в колледж? — Искусственное удивление в голосе Бойлана — это, конечно, очередной укол в его адрес.

— Почему бы Рудольфу не поступить в колледж? — вмешалась в разговор Джулия. — Он — хороший ученик, круглый отличник. Только что вступил в «Аристу».

— На самом деле? Простите меня за невежество, а что такое эта «Ариста»?

— Почетное школьное общество, — объяснил Рудольф, придя на выручку Джулии. Для чего ему защита со стороны такой девчонки? — Ничего особенного, — продолжал он. — Если вы умеете читать, писать, то практически…

— Не выдумывай, все значительно сложнее, — оборвала его Джулия. Она скорчила недовольную гримасу из-за этого самоуничижения. — Туда поступают самые лучшие ученики школы. Если бы я поступила в «Аристу», то не стала бы на нее брызгать слюной.

Боже мой, «брызгать слюной»! Где это она подцепила такое выражение? По-видимому, гуляла с каким-то парнем с юга, из штата Коннектикут. Червь сомнения зашевелился.

— Я уверен, Джулия, что это величайшая заслуга, — миролюбиво заметил Бойлан.

— Ну а вы думали…— упрямилась Джулия.

— Просто Рудольф — юноша скромный, — сказал Бойлан. — Обычное качество любого мужчины.

Атмосфера в салоне автомобиля начинала накаляться. Джулия теперь обижалась и на Бойлана и на Рудольфа. Бойлан наклонился к панели и включил радиоприемник. И из него из летевшей мимо темной ночи до них донесся умиротворяющий, спокойный голос диктора, читающего последние известия. Где-то произошло землетрясение. К сожалению, они включили радио поздно, и теперь они не знали, где, в какой стране, в каком месте. Сотни убитых, тысячи людей остались без крова, — до них доносились резкий свист, помехи из этого темного, непроглядного радиомира, в котором волны распространялись с сумасшедшей скоростью сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду.

— Казалось, теперь, когда война закончилась, — сказала Джулия, — Бог мог бы и отдохнуть немного, не подвергать испытаниям весь мир.

Бойлан, бросив на нее быстрый удивленный взгляд, выключил приемник.

— Бог никогда не отдыхает от трудов своих, — сказал он.

Старый лицемер! — подумал Рудольф, говорит о Боге. После того, что натворил.

— В какой колледж вы собираетесь поступать, Рудольф? — Бойлан обращался к нему, скосив глаза на высокую, но небольшую грудь Джулии.

— Пока не решил.

— Вам предстоит принять весьма серьезное решение. Те, кого вы там встретите, скорее всего захотят изменить, перекорежить всю вашу жизнь. Если вам понадобится помощь, то я могу замолвить о вас словечко в своей альма-матер. Сейчас, когда с фронта возвращаются наши прославленные герои, молодым неслужившим ребятам, таким, как вы, будет нелегко поступить в колледж.

— Благодарю вас. — Только этого ему не хватало. Никогда в жизни! — У меня еще есть время серьезно подготовиться. Несколько месяцев до подачи заявления. А в каком колледже вы учились?

— В Вирджинском, — ответил Бойлан.

Тоже мне, колледж, презрительно подумал Рудольф. Да в Вирджинский может поступить любой. Почему только он говорит о нем, словно это — Гарвард, или Принстон, или, по крайней мере, Амхерст?

Они подъехали к дому Джулии. Машинально Рудольф бросил взгляд на окно мисс Лено в соседнем доме. Свет там не горел.

— Ну вот, приехали, — сказал Бойлан, когда Рудольф, открыв дверцу со своей стороны, вылез из машины. — Как было приятно доставить вас сюда…

— Благодарю вас за то, что подвезли, — сказала Джулия. Она вылезла из машины и быстро, вприпрыжку, мимо Рудольфа направилась к подъезду. Рудольф пошел за ней следом.

В конце концов, он мог поцеловать ее на крыльце, пожелать спокойной ночи. Джулия сосредоточенно рылась в своей сумочке, пытаясь отыскать ключ, рылась, низко наклонив голову, и хвостик ее волос, как у пони, упал сверху ей на лицо. Рудольф пытался приподнять ее подбородок, чтобы поцеловать ее, но она резко отстранилась от него, словно дикарка.

— Лизоблюд! — бросила она ему. Она зло повторила, копируя: — «Ничего особенного. Если умеешь читать, писать, то практически…»

— Джулия…

— Лижешь зад богачам. — Рудольф еще никогда не видел у нее такого озлобленного, такого безжалостного лица, такого бледного, абсолютно закрытого, непроницаемого. — Ты только посмотри на этого замшелого старика! Он же красит волосы. И даже брови. Но некоторые люди готовы отдать все на свете за то, что кто-то подвезет их до дому на автомобиле, не так ли?

— Джулия, ты ведешь себя безрассудно, — упрекнул он ее. Если бы она только знала всю правду об этом Бойлане, то тогда он мог бы понять причину ее приступа гнева. Но вдруг неожиданно так взбелениться, и только потому, что он старался быть вежливым с этим человеком…

— Ну-ка убери свои лапы. — Она наконец достала ключ из сумочки и теперь, склонившись над замочной скважиной, вставляла в нее ключ. От нее по-прежнему исходил сладкий запах абрикосов.

— Завтра я зайду, часа в четыре…

— Это ты так решил? Нет уж, погоди, когда я приобрету «бьюик», и тогда милости прошу! Тебя больше устраивает его скорость. — Джулия, открыв замок, стремительно проскользнула в дверь шуршащей, ароматной, разгневанной тенью. Мгновение — и она исчезла, громко хлопнув за собой дверями.

Рудольф медленно вернулся к машине. Ну, если любовь вот такая, то ну ее к черту! Он сел в машину, захлопнув дверцу.

— Что-то вы слишком быстро попрощались, — заметил Бойлан, заводя мотор. — Когда я был молод, мы всегда старались оттянуть время, отведенное для прощания.

— Ее родители требуют, чтобы она не очень поздно возвращалась домой.

Бойлан гнал машину в направлении Вандерхоф-стрит. Он знает, где я живу, подумал Рудольф. И, главное, даже этого не скрывает.

— Очаровательная девушка, эта маленькая Джулия, — сказал Бойлан.

— Да…

— Надеюсь, вы с ней не только целуетесь?

— Не ваше дело, сэр, — резко ответил Рудольф. Но даже сейчас, когда его охватил гнев, он не мог сдержать своего восхищения от того, как говорил этот человек. Слог Бойлана был отточенным, холодным, равнодушным. Рудольф Джордах никогда не был хамом, и он не позволит подобным образом относиться к себе никому.

— Конечно, это ваше дело, — сказал Бойлан. — Но соблазн слишком велик. Когда я был в вашем возрасте…— Он, осекшись, тяжело вздохнул. По-видимому, вспомнил о целой толпе девственниц, которых он лишил этой добродетели.

— Кстати, — спохватившись, поинтересовался он обычным деловым тоном, — вам что-нибудь сообщает о себе сестра?

— Время от времени, — осторожно ответил Рудольф. Она писала ему через Бадди Уэстермана, так как не хотела, чтобы мать читала ее письма. Она жила в общежитии Ассоциации молодых христианок, в Даунтауне, в Нью-Йорке. Ходила от одной театральной конторы до другой, пыталась найти работу актрисы, но продюсеры что-то не сбивались с ног, чтобы заключить контракт с девушкой, игравшей в средней школе роль Розалинды. Пока она не нашла никакой работы, но ей очень нравился Нью-Йорк. В первом же письме она попросила у него прощения за свое грубое поведение, когда они сидели на вокзале за столиком в баре «Порт-Филипский дом». В общем, она была тогда сильно расстроена и потому не осознавала толком, какую чушь несла. Но она все равно по-прежнему убеждена, что ему нечего надолго задерживаться в их доме. Прочность дома Джордахов, писала она, зиждется на зыбучем песке. И ничто на свете не могло поколебать ее твердого мнения.

— Как она поживает? — осведомился Бойлан.

— Все в порядке!

— Знаете, я ведь с ней знаком, — сказал Бойлан, не повышая голоса, лишенного всяких эмоций.

— Да, знаю.

— Она рассказывала вам обо мне?

— Нет, насколько я помню.

— Ага. — Трудно сказать, что хотел выразить Бойлан этим междометием. — У вас есть ее адрес? Время от времени я бываю в Нью-Йорке и мог бы выкроить пару часов, чтобы угостить ребенка хорошим обедом.

— Нет, у меня ее адреса нет, — отрезал Рудольф. — К тому же она постоянно переезжает.

— Понятно. — Бойлан, конечно, видел его насквозь, но не стал настаивать на своей просьбе. — Ну, если узнаете, то прошу сообщить мне. У меня сохранилось кое-что для нее, и, насколько мне известно, она не прочь это получить.

— Д-а-а, — протянул Рудольф.

Бойлан, повернув на Вандерхоф-стрит, остановился перед пекарней.

— Ну вот, приехали, — сказал он. — Вот он, дом честного тяжкого труда. — В его голосе явственно чувствовалась насмешка. — Ну, молодой человек, желаю вам спокойной ночи. По-моему, мы провели вместе очень приятный вечер.

— Спокойной ночи, — сказал Рудольф. Он вылез из машины. — Большое вам спасибо.

— Да, ваша сестра говорила мне, что вы любите удить рыбу, — сказал Бойлан. — Через мое поместье протекает вполне чистая речка. Там полно рыбы. Не знаю, право, почему. Может, потому, что к ней никто близко не подходит? Если хотите попытать рыбацкое счастье, в любое время приезжайте.

— Благодарю вас, — сказал Рудольф. Ну вот, взятка. Но ведь он же заранее знал, что Бойлан постарается его подкупить. Ах, невинная, скользкая форель! — Я приеду.

— Отлично, — обрадовался Бойлан. — Я попрошу своего повара приготовить нам пойманную рыбу, и мы славно вдвоем пообедаем. Вы — очень интересный парнишка, и мне с вами приятно разговаривать. Может, к тому времени у вас будет новый адрес вашей сестры.

— Может быть. Еще раз большое спасибо.

Бойлан, помахав рукой на прощанье, уехал.

Рудольф вошел в дом, не зажигая света, поднялся к себе. Он слышал, как храпит отец. Сегодня суббота. А ночью по субботам отец не работал. Он прошел мимо двери спальни родителей, осторожно ступая, чтобы не разбудить их, поднялся к себе в комнату. Он не хотел разговаривать с матерью.

III
— Отныне я собираюсь торговать своим телом и торжественно заявляю об этом, — сказала Мэри-Джейн Хэкетт. Она приехала в Нью-Йорк из штата Кентукки. — Им не нужен никакой талант, им подавай только голую, пышную женскую плоть. В следующий раз, как только кому-то понадобятся девушки для «секс-шоу», я скажу: «Пока, Станиславский» — и буду вилять своим старым южным задом для увеселения публики, лишь бы платили.

Гретхен, Мэри-Джейн Хэкетт и группа молодых девушек и парней сидели в тесной, увешанной афишами приемной театральной конторы Николса на Сорок шестой улице, ожидая встречи с Байардом Николсом. В приемной было всего три стула, и кандидатов на роли от секретарши отделяла только тонкая перегородка. Она печатала, с каким-то остервенением вонзая свои острые, словно маленькие кинжалы, пальцы в клавиши, будто английский язык — ее самый злейший враг, и чем скорее разделаешься с ним, тем лучше.

На третьем стуле сидела какая-то характерная актриса в меховом боа, хотя даже в тени на улице было не менее восьмидесяти восьми градусов по Фаренгейту.

Не пропуская ни одной буковки на своей машинке, секретарша автоматически говорила «хелло, дорогуша!» каждый раз, когда двери в контору открывались и на пороге появлялся новый кандидат. Пролетел слушок, что Николс набирает актеров для новой пьесы — шесть человек: четверых мужчин и двух женщин.

Мэри-Джейн Хэкетт, высокая, стройная блондинка, плоская, как доска, почти без грудей, зарабатывала деньги, в основном работая моделью. Гретхен не могла стать моделью — у нее оказалась фигура не модели. Мэри-Джейн Хэкетт уже поучаствовала в двух спектаклях на Бродвее, которые закончились полным провалом, поиграла полсезона в летней театральной труппе и теперь судила о театре со знанием дела, как настоящий ветеран сцены.

Она изучающе-внимательным взглядом смотрела на актеров, стоявших прижавшись спинами к афишам, рассказывающих о славном театральном прошлом Бейарда Николса и о его театральных постановках.

— Подумать только, — возмущалась Мэри-Джейн, — со всеми этими хитами, которые гремели в самые темные времена, начиная с 1935 года, Николс мог позволить себе что-то более солидное, чем эта крысиная нора, по крайней мере, хотя бы установить здесь кондиционер. У него должен ведь остаться хотя бы тот первый никель, который он когда-то, лет сто назад, заработал. Сомневаюсь, что он заплатит кому-то чуть больше минимума, но даже если и заплатит, то небось не преминет прочитать вам длинную лекцию на тему, почему, на его взгляд, Франклин Д. Рузвельт угробил нашу страну.

Гретхен то и дело нетерпеливо поглядывала на секретаршу. Офис был таким крошечным, что она волей-неволей должна была выслушивать стенания Мэри-Джейн. Но секретарша, не проявляя к ним никакого интереса, упорно продолжала бороться с машинкой, наносить ей ощутимое поражение.

— Ты только посмотри на их габариты, — Мэри возмущенно кивала в сторону стоявших у стен молодых людей, — они ниже моего плеча! Если бы драматурги писали сценарии, в которых в течение всех трех актов актрисы играли бы, стоя на коленях, то мне наверняка перепала бы хорошая роль. У меня был бы шанс. Американский театр, боже мой! Не мужчины, а какие-то карлики, а если встретишь такого, рост у которого выше пяти футов, то он — точно педик!

— Нехорошо так говорить, Мэри-Джейн, это гадко! — упрекнул ее какой-то высокий юноша.

— Когда в последний раз ты целовал девчонку? — огрызнулась Мэри-Джейн.

— В двадцать восьмом году, — ответил парень. — В честь выборов президента Герберта Гувера.

Все в офисе добродушно рассмеялись. Все, кроме секретарши. Она продолжала борьбу с печатной машинкой.

Хотя Гретхен еще предстояло получить первую свою работу, ей нравилась атмосфера этого нового мира, в который она была вброшена центробежными силами. Все разговаривали друг с другом на «ты», без церемоний, обращались сразу же по имени. Альфред Лант1 становился сразу же Альфредом для всех, кто играл на сцене вместе с ним в пьесе, даже если актер произносил всего пару строчек, да и то в начале первого акта. Если какая-то девушка узнавала, что будет происходить набор актеров, она немедленно оповещала об этом всех своих друзей и знакомых и запросто могла предложить кому-то свое платье для собеседования. Все они, казалось, были членами какого-то богатого клуба, условия вступления в который определялись не происхождением или большими деньгами, а молодостью, амбициями и горячей верой в талант друг друга.

В подвале аптеки Уолгрина1, где они всегда собирались и вели бесконечные разговоры за чашечкой кофе, сверяли свои записи, праздновали чей-то успех, язвительно копировали идолов утренних спектаклей, оплакивали гибель «Группового театра»2, Гретхен принимали на равных, и она теперь так же легко и свободно пускалась в рассуждения об этих идиотах — театральных критиках, о том, как нужно по-настоящему играть роль Тригорина в «Чайке», о том, что никто по своей игре не мог сравниться с Лореттой Тейлор3, о том, что ни один продюсер не пропустит ни одну появившуюся в его кабинете смазливую девушку, не отпустит, не трахнув ее. Всего за два месяца в этом потоке молодых, звонких голосов, в котором смешивались акценты таких разных штатов, как Джорджия, Мэн, Техас, Оклахома, утонули очертания Порт-Филипа, он превращался в неясную точку на новом горизонте памяти.

По утрам без угрызений совести она спала до десяти часов. Она запросто приходила к молодым людям в их квартиры и оставалась там до любого часа, репетируя роли, и ей было абсолютно наплевать, что о ней могут подумать. Одна лесбиянка в общежитии Ассоциации молодых христианок, где жила Гретхен, пока не нашла работу, попыталась поприставать к ней, и, хотя у нее ничего не вышло, они оставались с ней подругами, иногда вместе обедали и ходили в кино.

Гретхен посещала балетный класс, где занималась по три часа в неделю. Ее учили грациозно передвигаться по сцене, и она совершенно изменила свою обычную походку. Теперь она ходила, высоко подняв голову, так что могла пронести на ней стакан с водой вниз или вверх по лестнице и не расплескать ни капли. «Непринужденная безмятежность» — так называла эту манеру бывшая балерина, у которой брала уроки Гретхен.

По взглядам окружающих она чувствовала, что ее принимают за уроженку этого громадного города. С прежней робостью, застенчивостью давно было покончено. Она ходила обедать с молодыми актерами и будущими режиссерами, с которыми познакомилась в подвале аптеки Уолгрина, запросто появлялась в офисах продюсеров, в репетиционных залах и сама платила за еду. Теперь ей нравился сигаретный дым, и она не протестовала против его запаха. У нее не было любовников. Она решила с этим повременить: не все сразу, сначала надо найти работу. Нужно все проблемы решать вовремя, одну за другой.

Однажды она даже решилась написать Тедди Бойлану с просьбой прислать ее красное платье, которое он купил для нее. Но она, конечно, не знала, когда ее пригласят на такую вечеринку, где она наконец сможет надеть это дорогое, сногсшибательное платье.

Дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышел Бейард Николс с коротеньким, худеньким офицером в коричневой форме капитана ВВС.

— Ну, если что-то появится, Вилли, — говорил Николс, — я обязательно дам тебе знать. — У него был голос печального, покорившегося своей судьбе человека, помнящего только о своих театральных провалах. Его глаза обшаривали ожидающих его приема кандидатов, словно невидящие огни маяка.

— Я зайду на следующей неделе, и ты угостишь меня обедом, — сказал капитан. Какой у него приятный, низкий баритон, который никак не вязался с его худощавой фигурой. Он весил никак не более ста тридцати фунтов, и рост у него не выше пяти футов и шести дюймов. Он держался свободно, очень прямо, словно до сих пор учился в летной школе для кадетов. Отнюдь не военное лицо, непослушные волосы, слишком длинные для простого солдата, что порождало сомнение в принадлежности ему этой капитанской формы. Высокий, чуть выпуклый лоб, с отдаленным сходством с бетховенским лицом, мрачным, крупным и мясистым, с глазами небесной голубизны.

— Тебе пока все еще платит Дядюшка Сэм1, — говорил Николс капитану. — Из моих налогов. Так что тебе придется угощать меня обедом.

Он производил впечатление человека, прокормить которого — не такая уж непосильная обуза. Каждый вечер в его пищеварительном тракте разыгрывалась трагедия елизаветинской эпохи. Острые кинжалы убийц кололи его двенадцатиперстную кишку. Язвы, как привидения, то возникали, то пропадали. Он всегда, каждый понедельник давал твердое обещание бросить пить. Теперь ему могли реально помочь только новая молодая жена или врач-психиатр.

— Мистер Николс, — высокий молодой человек, обменявшийся острыми репликами с Мэри-Джейн, отделился от стены.

— На следующей неделе, Берни, — осадил его Николс. Он снова обвел глазами кандидатов, ожидавших аудиенции, пустыми безжизненными глазами. — Мисс Сандерс, — обратился он к секретарше, — зайдите ко мне на минутку. — Махнув безразлично рукой, жестом страдальца, мучимого диспепсией, он исчез за дверью своего кабинета. Секретарша сделала последний смертоносный залп по клавиатуре машинки, обстреляв нестройные ряды американской Гильдии драматургов1, которой был адресован печатавшийся материал, живо поднявшись с места, последовала за шефом, зажав стенографический блокнот в руке. Дверь за ней закрылась.

— Леди и джентльмены, — обратился капитан к присутствующим в приемной, не выбирая никакого особого объекта для своего списка. — По-моему, все мы с вами выбрали не тот бизнес. Предлагаю заняться излишками военного имущества. Потрясающий спрос на подержанные базуки. Хелло, крошка!

Последние слова предназначались Мэри-Джейн. Она сразу же встала со своего стула и, маяча над ним, словно каланча, наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Как я рада, что ты вернулся живым и здоровым с той вечеринки, Вилли, — сказала Мэри-Джейн.

— Думаю, пьянка сильно затянулась, — ответил капитан. — Мы занимались большой стиркой — смывали мрачные воспоминания о боях из нашей памяти, лечили наши больные души.

— Вы их топили в виски, смею доложить, — сказала Мэри-Джейн.

— Для чего упрекать всех нас за маленькие шалости, связанные с развлечениями? И не забывай, когда ты здесь демонстрировала модные пояса, мы продирались через плотный огонь зениток в этом ужасном берлинском небе.

— Неужели ты летал в берлинском небе, Вилли? — спросила Мэри-Джейн.

— Конечно нет, — широко улыбаясь, признался он, разглядывая Гретхен. — Крошка, разве ты не видишь, что я теряю терпение?

— Ах, — спохватилась Мэри-Джейн. — Позвольте вас представить друг другу. Гретхен Джордах — Вилли Эбботт.

— Как мне повезло, что я сегодня утром решил прогуляться по Сорок второй улице!

— Хелло, — поздоровалась Гретхен. Она начала подниматься со стула. Как-никак перед ней капитан.

— Мне кажется, вы — актриса, — сказал Эбботт.

— Пытаюсь ею стать.

— Какая ужасная профессия, — заметил Эбботт. — Может, процитировать Шекспира по поводу…

— Не выпендривайся, Вилли, — одернула его Мэри-Джейн.

— Вы, мисс Джордах, обязательно осчастливите какого-нибудь мужчину, станете образцовой женой и превосходной матерью. Помяните мои слова. Почему я вас прежде не видел?

— Потому что она недавно приехала в город, — поспешила объяснить Мэри-Джейн, не давая Гретхен раскрыть рта. Что это, предостережение или знак не форсировать события? Может, ревность?

— Ах, эти милые девушки, которые недавно приехали в наш город, — продолжал в том же духе Эбботт. — Нельзя ли посидеть у вас на коленях?

— Вилли! — снова одернула капитана Мэри-Джейн.

Гретхен засмеялась, вместе с ней за компанию и Эбботт. Какие у него ровные, маленькие зубки.

— Когда я был мальчиком, мне так не хватало материнской ласки.

Дверь кабинета вновь отворилась, вышла мисс Сандерс.

— Мисс Джордах, мистер Николс примет вас сейчас.

Гретхен встала, удивившись, как это секретарша запомнила ее фамилию. Она в офисе Николса всего третий раз. А с самим Бейардом Николсом вообще никогда не разговаривала. Она нервно расправила морщинки на платье. Мисс Сандерс придержала перед ней вращающуюся низкую дверь перегородки.

— Просите тысячу долларов в неделю и плюс десять процентов от общей прибыли, — напутствовал ее Эбботт.

Гретхен направилась к двери кабинета Николса.

— Все остальные свободны, — громко объявила мисс Сандерс. — У мистера Николса деловое свидание за ланчем. Через пятнадцать минут.

— Скотина! — взорвалась характерная актриса в меховом боа.

— Ну а я тут при чем? — возмутилась секретарша. — Я просто здесь работаю, вот и все.

Гретхен испытывала наплыв смешанных чувств. Удовольствие, страх. Сейчас перед ней открывалась реальная перспектива получить наконец работу. Пройти тест. Чувство вины. Всех отправили по домам, выбрали почему-то одну ее. Еще чувство утраты. Ведь Мэри-Джейн наверняка сейчас уйдет и уведет с собой этого привлекательного Вилли Эбботта, летавшего под зенитным огнем Берлина.

— Увидимся позже, — бросила ей Мэри-Джейн. Но не уточнила когда. Эбботт промолчал.

Кабинет Николса оказался чуть побольше приемной. Голые стены, на письменном столе — горы рукописей пьес в кожаных переплетах.

Три деревянных пожелтевших кресла, на стеклах окон — слой пыли. Его кабинет производил впечатление офиса бизнесмена, не очень твердо стоявшего на ногах и который постоянно в первых числах сталкивается с одной и той же проблемой — чем заплатить за аренду.

Когда Гретхен вошла, он поднялся навстречу ей.

— Как хорошо, что вы дождались и не ушли, мисс Джордах. — Он жестом указал на стул, стоявший рядом с его столом, подождал, когда она сядет, потом сел сам. Долго и молча разглядывал ее с таким кислым выражением на лице, словно покупатель, которому собирались всучить картину с весьма сомнительной подписью автора. Гретхен чувствовала, как волнуется, как нервничает, ей казалось, что у нее дрожат колени, и это не ускользнуло от взгляда Николса.

— Насколько я понимаю, — взяла она на себя инициативу, — вы хотите узнать о моем предыдущем опыте. Но, к сожалению, мне нечем особо…

— Нет, — наконец вымолвил он. — Сейчас мы не станем обращать на это особого внимания. Мисс Джордах, та роль, которую я хочу предложить вам, откровенно говоря, весьма абсурдная. — Он печально покачал головой, словно жалея самого себя за то, что ему приходится волей-неволей совершать такие гротескные, из ряда вон выходящие поступки, ибо их ему навязывает его профессия. — Скажите, скажите мне откровенно, вы согласитесь играть на сцене в купальнике? Вернее, если быть точным, в трех купальниках.

— Ну…— она засмеялась, хотя сейчас ей было не до смеха. — Полагаю, все зависит…— Идиотка! От чего все зависит? От размера купальника? От объема роли? От размера ее лифчика? Она вдруг вспомнила мать. Она никогда не была в театре. Какая счастливица!

— Боюсь, что это роль без текста, — продолжал Николс. — Девушка просто проходит трижды по сцене, по разу в каждом акте, и каждый раз в другом купальнике. Действие пьесы разворачивается в пляжном клубе.

— Понятно, — сказала Гретхен. Как она сейчас сердилась на этого Николса. Из-за него Мэри-Джейн увела у нее из-под носа Вилли Эбботта, пошла с ним гулять по городу. Капитан, капитан… В городе Нью-Йорке — шесть миллионов жителей. Стоит сесть в лифт, и ты пропадаешь навсегда. И всего из-за того, чтобы трижды пройтись молча по цене. Практически обнаженной.

— Эта девушка является определенным символом. По крайней мере, в этом меня убеждает драматург, — говорил Николс. Сколько же долгих часов приходилось ему проводить, чтобы преодолеть казуистику артистов, звучащую как погребальный звон по погибшим в кораблекрушении, когда он приводил им фразы автора. — «Молодая. Разрывающая на части сердце эфемерность плоти!» Я цитирую автора. «Чувственная красота. Женщина-тайна. Каждый сидящий в зале мужчина должен непременно что-то почувствовать особое в себе, когда она идет по сцене. Боже, для чего я женился?» Я опять цитирую автора. Скажите, у вас есть купальник?

— Думаю… думаю, что есть. — Она покачала головой. Теперь она злилась на саму себя. — Конечно есть.

— Не могли бы вы прийти в театр «Беласко»1 в пять часов, захватив с собой купальник? Там будут и автор и режиссер.

— Значит, в пять? — Она кивнула головой. Ну все, прощай Станиславский! Она чувствовала, как краска стыда заливает ей лицо. Что за ханжество. Работа есть работа!

— Вы очень любезны, мисс Джордах. — Николс с мрачным видом поднялся. Она встала вместе с ним. Он проводил ее до двери, распахнул ее перед ней. В приемной никого не было, кроме мисс Сандерс, которая успокаивалась, отходя от битвы с пишущей машинкой.

— Прошу меня простить, — прошептал чуть слышно Николс, возвращаясь в свой кабинет.

— Пока! — сказала Гретхен, проходя мимо мисс Сандерс.

— Гуд-бай, дорогуша, — отозвалась секретарша, не поднимая головы. От нее разило потом. «Вот вам и эфемерность плоти». Я цитирую автора.

Гретхен вышла в коридор. Она не торопилась нажимать кнопку вызова лифта. Пусть сойдет краска с лица.

Наконец кабина пришла, в ней стоял молодой человек с формой конфедерата в руках и кавалерийской саблей в ножнах… На голове у него была шляпа для этой униформы — необычная, с широкими полями, с большим пером. Под ней его остроносое, жесткое лицо, такой тип постоянно встречался в Нью-Йорке в 1945 году. По-видимому, он напялил ее по ошибке.

— Скажите, войны когда-нибудь закончатся, мисс? Как вы думаете? — любезно обратился он к ней, когда она сделала шаг в кабину. В этом небольшом лифте с решетками было душно, и Гретхен почувствовала, как у нее на лбу выступили капли пота. Она промокнула его салфеткой «клинекса».

Она вышла на улицу, к этим геометрически расчерченным, накаленным солнцем блокам из светлого стекла и темного, покрытого тенями бетона. Эбботт с Мэри-Джейн ждали ее возле одного из высотных зданий. Она улыбнулась. Шесть миллионов жителей в этом громадном городе. Ну и пусть спокойно живут. Главное, что вот эти двое дождались ее.

— Вы знаете, о чем я здесь думал? — спросил Вилли. — О ланче, о чем же еще, — сказал он, не дождавшись от нее ответа.

— Я просто умираю от голода, — призналась Гретхен.

Они пошли вместе по теневой стороне улицы туда, где могли им предложить вкусный ланч, — две высокие девушки и стройный, низенький военный между ними, веселый и бойкий, который, может, в эту минуту вспоминал, что и другие отважные воины были коротышками — Наполеон, Троцкий, Цезарь и даже, может быть, Тамерлан.

Гретхен стояла обнаженная, глядя на себя в зеркало в артистической гримуборной. Они с Мэри-Джейн и с двумя парнями съездили в прошлое воскресенье на пляж Джоунз-Бич, и теперь ее кожа на плечах, руках и ногах слегка порозовела от солнца.

Она больше не носила пояс с резинками и вообще летом не надевала чулки, чтобы наконец избавиться от таких малопривлекательных, прозаических белых полосок от эластика на своих выпуклых, гладких бедрах.

Гретхен внимательно разглядывала свои груди. «Хочу узнать вкус твоей груди, когда на ней виски». За ланчем с Мэри-Джейн и Вилли она выпила две «кровавых Мэри», потом они еще «раздавили» бутылку вина. Вилли нравилось пить. Она натянула на себя черный купальник. В нижней части купальника еще остались песчинки. Отошла от зеркала, потом снова подошла к нему поближе, окидывая себя оценивающим, критическим взглядом. Да… Женщина-тайна. Нет, она ходит как очень скромная девушка. Непринужденная безмятежность.

Вилли и Мэри-Джейн ждали ее в баре «Алгонкин» — им не терпелось узнать, чем у нее все закончится. В дверь постучали.

— Мисс Джордах, — раздался голос менеджера, — если вы готовы, мы вас ждем.

Когда он открыл двери, краска бросилась ей в лицо. К счастью для нее, в тусклом рабочем свете на сцене никто ее смущения не заметит.

Она пошла следом за менеджером.

— Ничего особенного, — пытался ободрить он ее. — Нужно всего пройти пару раз туда-сюда по сцене, вот и все!

Гретхен видела темные фигуры людей, сидящих до десятого приблизительно ряда в темном зале. Сцену никто не подмел, а неоштукатуренные кирпичи задника казались ей развалинами Древнего Рима. Она сейчас была уверена, что ее покрасневшее, пунцовое лицо видят не только зрители, но и прохожие на улице…

— Мисс Гретхен Джордах, — крикнул менеджер в пустоту похожего на темную пещеру зала.

Словно бросил бутылку с запиской на охваченные непроглядной теменью вздымающиеся волны заходивших ходуном кресел. Боже, кажется, меня куда-то несет по течению. Может, убежать?

Гретхен, преодолев свое желание сбежать, пошла по сцене. Ей казалось, что, спотыкаясь и пошатываясь, она взбирается на высокую гору. Зомби в купальнике.

Из зала до нее не доносилось ни звука. Она пошла назад. Тишина. Она прошлась туда-обратно еще пару раз, опасаясь, как бы не занозить голые ступни.

— Замечательно! Зайдите завтра ко мне в офис, мы обговорим с вами условия контракта.

Ну вот. Все так просто. И вдруг краска отлила у нее от лица.

В маленьком баре «Алгонкин» Вилли сидел один, держа в руке стаканчик с виски. В баре царили зеленоватые, словно на морской глубине, сумерки, и, когда она вошла с небольшой сумочкой с купальником в ней, Вилли повернулся на вращающемся стуле.

— Эта красивая девушка выглядит, как и подобает красивой девушке, только что получившей роль женщины-тайны в театре «Беласко», — сказал он. — Я цитирую. — Как они здорово посмеялись, когда Гретхен рассказала им о собеседовании с Николсом.

Она взобралась на высокий стул рядом с ним.

— Да, ты прав. Перед тобой новая Сара Бернар.

— Нет, Саре Бернар такая роль не по зубам, — заверил ее Вилли. — У нее была вместо правой ноги деревяшка. Ну что, по шампанскому?

— А где Мэри-Джейн?

— Ушла. На свидание.

— Ладно, ударим по шампанскому. — Оба они рассмеялись.

Подошел бармен, поставил бокалы перед ними. Они выпили за здоровье Мэри-Джейн. Как хорошо, что ее нет, просто восхитительно! Гретхен пила шампанское второй раз в жизни. Первый раз — в аляповатой комнате в четырехэтажном доме на боковой улочке, с большим, во всю стену зеркалом-стеклом, через которое можно было наблюдать, что происходит в соседней комнате. Великолепная, красивая проститутка с великолепным телом и лицом ребенка, с торжествующим видом раскинувшаяся на широкой кровати.

— Предлагаю на выбор, — сказал Вилли. — Можем остаться здесь и пить всю ночь шампанское. Можем поехать пообедать. Можем заняться любовью. Можно отправиться на вечеринку на Пятьдесят шестую улицу. Тебе нравятся вечеринки?

— Да, хотелось бы побывать на вечеринке, — ответила Гретхен, проигнорировав его предложение «заняться любовью». По-видимому, он пошутил. Вилли, человек веселый, постоянно шутил надо всем. Ей казалось, что он даже на войне, в дни самых трудных испытаний, откалывал шутки по поводу разрывающихся перед носом снарядов, уходящих в пике самолетов, объятых пламенем стальных крыльев. Все это — кадры из кинохроники «Новостей дня», картин на военную тему «Старина Джонни сегодня сделал свой прикуп, ребята. Теперь — моя очередь». Что эта фраза означает? Нужно будет узнать у него, только потом, когда она лучше его узнает.

— Вечеринка так вечеринка, — сказал он. — Но спешить некуда. Они будут веселиться там всю ночь. А теперь, прежде чем мы окунемся в безумный водоворот удовольствий, не расскажешь ли немного о себе? Я ведь должен это знать. — Он налил себе еще один бокал шампанского. Рука у него слегка дрожала, и бутылка мелодично постукивала о стеклянный край.

— Что тебя интересует?

— Начни с самого начала, — предложил он. — Где ты живешь?

— В общежитии Ассоциации молодых христианок.

— О боже, — застонал он. — Если я наряжусь в платье со шлейфом, то смогу ли сойти за молодую христианку и снять комнатку рядом с твоей? Ростом я не вышел, да и бороды у меня, по сути дела, нет, так, пушок. Могу взять напрокат парик. К тому же мой отец всегда хотел иметь дочь.

— Думаю, ничего не получится, — разочаровала его Гретхен. — Эта старуха, которая сидит у входа за столом, запросто отличит мужчину от женщины на расстоянии ста ярдов.

— Выкладывай другие факты. Парни есть?

— В данный момент нет, — сказала она, чуть поколебавшись.

— Ну а что скажешь о себе? Согласно Женевской конвенции, военнопленный должен назвать противнику свое имя, звание и номер личного жетона. — Он, широко улыбнувшись, положил свою руку на ее ладони. — У меня тоже никого нет, — сказал он. — Хорошо, я расскажу тебе все. Обнажу перед тобой свою душу. Я расскажу тебе, правда не сразу, а постепенно, о том, как замышлял убить родного отца, когда был младенцем и лежал в колыбели, расскажу о том, как я не хотел отрываться от сиськи матери до трехлетнего возраста, и о том, чем мы, мальчишки, занимались за амбаром с дочерью соседа в старые добрые времена летом. — Он вдруг посерьезнел, отбросил прядь волос со лба, и он у него стал еще более выпуклым. — Но об одном ты можешь узнать сейчас или потом, мне все равно, — сказал он. — Я женат.

Глоток шампанского обжег ей горло.

— Мне ты нравился больше, когда шутил, — сказала она.

— То же могу сказать и о тебе, — спокойно ответил он. — Но тем не менее в этом мрачном деле есть и своя светлая сторона. Я добиваюсь сейчас развода. Женушка нашла себе другие развлечения, когда ее муженек играл в солдатики в Европе.

— Где же сейчас она, твоя жена? — Слова с трудом вырывались у нее изо рта, словно налились свинцом. Чепуха, абсурд, подумала она. Ведь мы знакомы всего несколько часов.

— В Калифорнии, — сказал он. — В Голливуде. Кажется, я чокнулся на артистках.

Далеко, по существу, на другой планете. Там — раскаленные солнцем пустыни, непреодолимые пики высоких гор, пахнущие фруктами плодородные долины. Прекрасно. Ах, как все же необъятна эта Америка!

— Сколько лет ты женат?

— Пять.

— И сколько тебе все же лет?

— А ты обещаешь не бросать меня, если узнаешь правду?

— Не пори чушь! Ну, сколько же?

— Двадцать девять, черт бы их побрал! Боже!

— Тебе можно дать не больше двадцати трех. — Гретхен удивленно покачала головой. — В чем же секрет твоей молодости?

— В пьянке и безалаберной жизни, — пояснил Вилли. — Мое лицо — мое несчастье. Я выгляжу как мальчишка, рекламирующий детскую одежду в магазине «Сакс». Женщины, которым двадцать два, стыдятся показываться со мной на людях, в общественных местах. Когда я получал звание капитана, командующий нашей авиагруппой сказал: «Вилли, вот тебе золотые звезды за то, что ты весь этот месяц вел себя примерно в школе». Может, отрастить усы?

— Вилли Эбботт, — официально обратилась к нему Гретхен. Его притворная юность вселяла в нее уверенность. Она с отвращением сейчас вспоминала пожилую, доминирующую зрелость Тедди Бойлана. — Чем ты занимался до войны? — Ей хотелось знать всю его подноготную. — Откуда ты знаешь Бейарда Николса?

— Я работал на него в паре шоу. Я постоянно нахожусь под обстрелом зениток. Я занимаюсь самым отвратительным бизнесом в мире. Я — агент по рекламе. Хочешь, моя девочка, чтобы твоя рожица появилась в газете? — Она не испытывала к нему никакой неприязни. Если ему хотелось выглядеть старше своих лет, то вовсе не обязательно отращивать усы. Пусть почаще говорит о своей профессии. — Когда меня призвали в армию, мне казалось, что я наконец навсегда распрощался со своим ремеслом. Но они там, заглянув в мое личное дело, отправили меня в отдел по общественным связям. Меня нужно арестовать за то, что я работаю под офицера. Еще шампанского? — Он наполнил их бокалы, и его пальцы, пожелтевшие от никотина, мелко дрожали на стекле бутылки.

— Но ведь ты был в других странах. Ты летал, — сказала она. Во время их первого ланча он много рассказывал им об Англии.

— Всего несколько боевых вылетов. Их хватило, чтобы получить Авиационную медаль1, чтобы в Лондоне не чувствовать себя неуютно, словно голый на улице. По сути дела, я там был пассажиром. Я восхищался другими, теми, кто на самом деле умел воевать.

— Все равно, тебя ведь тоже могли убить. — Его мрачное настроение не нравилось Гретхен, и она пыталась вывести его из этого состояния.

— Я слишком молод, полковник, и мне еще рано умирать! — Широкая улыбка заиграла у него на губах. — Ладно, кончай с этими пузырьками. Нас уже ждут. А это далеко, на другом конце города.

— Когда ты демобилизуешься из ВВС?

— Сейчас я в бессрочном отпуске, — объяснил он. — Я ношу военную форму, потому что в ней меня бесплатно пропускают на представления. К тому же дважды в неделю я должен посещать госпиталь на Стейтен-Айленд, там я прохожу курс терапевтического лечения травмы позвоночника. И никто там не поверил бы, что я на самом деле капитан, не будь у меня на плечах погон.

— Курс лечения? Тебя что, ранили?

— Не совсем. Просто мы совершили безрассудную посадку, и нас несколько раз подбросило. Я перенес операцию на позвоночнике. Лет через двадцать буду всем говорить, что это шрам от немецкой шрапнели. Ну, ты все выпила, как и подобает хорошей, послушной девочке?

— Да, — ответила Гретхен, — все. — Где только нет этих раненых? Арнольд Симмс в своем бордово-красном халате сидит рядом с ней на столе в комнате отдыха и глядит на свою изуродованную ступню, понимая, что теперь он уже никогда не побегает. Тэлбот Хьюз, с изувеченным горлом, тихо, без слов, умирает на своей кровати в углу палаты. Ее отец, охромевший на другой, предыдущей войне.

Вилли заплатил за выпивку, и они вышли из бара. Гретхен только удивлялась, как это он может с больной спиной ходить и держаться как струна.

Они вышли на улицу. Густые, сиреневые сумерки, опустившиеся на Нью-Йорк, превратили город в нечто загадочное, расплывчатое. Невыносимая дневная жара спала, смягчилась пахучим, словно цветущий луг, бальзамом легкого бриза. Они шли, держась за руки. Воздух был похож на текущую потоком цветочную пыльцу. Луна в три четверти, бледная, как китайский фарфор, плыла над высокими зданиями офисов в теряющем окраску, линяющем небе.

— Знаешь, что мне в тебе понравилось? — спросил Вилли.

— Что же?

— Когда я предложил тебе пойти на вечеринку, ты не сказала, что тебе нужно поехать домой переодеться.

Нужно ли говорить ему, что на ней сейчас — ее лучшее платье и у нее нет другого, чтобы сменить наряд. Льняное платье василькового цвета, с пуговичками спереди, с короткими рукавами, перехваченное на талии крепко затянутым матерчатым красным поясом. Гретхен надела его, когда вернулась после ланча в общежитие, чтобы взять купальник. Она заплатила за него шесть долларов девяносто пять центов в магазине Орбаха. Это — единственное платье, которое она купила после приезда в Нью-Йорк.

— Ты думаешь, мое платье — слишком дешевый и простой наряд перед модными и дорогими нарядами твоих друзей?

— С дюжину моих разнаряженных друзей сегодня вечером станут приставать к тебе, просить номер твоего телефона, — ответил он.

— Так что же мне делать? Дать им телефон?

— Только под страхом смертной казни, — рассердился Вилли.

Они медленно шли по Пятой авеню, разглядывая на ходу витрины. «Финчли» демонстрировал набор спортивных твидовых пиджаков.

— Могу представить, как бы я выглядел в одном из них, — сказал задумчиво Вилли. — Он придаст мне веса. Эбботт, отвиденный эсквайр.

— Ты вовсе не такой шероховатый, как твид, ты такой гладкий, — заметила Гретхен.

— И таким буду всегда!

Они долго простояли перед витриной книжного магазина Брентано, разглядывая книги. Целый набор современных, написанных совсем недавно пьес: Одетс, Хеллман, Шервуд, Кауфман, Гарт1.

— Вот она, литературная жизнь, — сказал Вилли. — Хочу сделать тебе одно признание. Я сам пишу пьесу. Ну, как и любой другой агент по рекламе.

— Ее наверняка выставят в витрине.

— Если Богу будет угодно, то непременно выставят, — отозвался Вилли. — А ты сможешь сыграть в ней?

— Ты же знаешь, что я актриса, умеющая играть только одну роль. Женщины-тайны.

— Я цитирую, — подхватил он. Они рассмеялись. Они понимали, что, конечно, глупо смеяться, но как пропустить такой случай, ведь они смеялись над своей шуткой.

С Пятьдесят пятой улицы они свернули на Пятую авеню. Под навесом храма Сент-Риджиса из нескольких машин такси вышли новобрачные с многочисленной свитой. Невеста — молоденькая, стройная, с белым тюльпаном на груди. Жених — юный лейтенант-пехотинец, без следов шрамов на отлично выбритом, девственном лице, с розовыми, как персик, щечками, без орденских ленточек за боевую кампанию.

— Да благословит вас Бог, дети мои, — громко и торжественно произнес Вилли, когда они проходили мимо.

Невеста — воплощение радости, вся в белом, улыбнувшись, послала им воздушный поцелуй.

— Благодарю вас, сэр, — сказал жених, воздерживаясь от военного приветствия, как это и полагается в подобных случаях.

— Сегодня отличный вечер! Самый хороший для бракосочетания, — сказал Вилли, когда они прошли дальше. — Температура — ниже восьмидесяти, видимость — миллион на миллион — никакой войны в данный момент. Красота!

Вечеринка была где-то в районе между Сентрал-парком и Лексингтоном. Когда они вышли из Сентрал-парка на Пятьдесят пятой улице, из-за угла выскочило такси и пролетело мимо, дальше, по направлению к Лексингтону. В машине сидела Мэри-Джейн. Такси остановилось в самом конце улицы, из него выпорхнула Мэри-Джейн и стремительно вбежала в подъезд пятиэтажного дома.

— Мэри-Джейн, — сказал Вилли. — Ты видела?

— Угу. — Теперь они замедлили шаг и шли не торопясь.

Вилли то и дело поглядывал на Гретхен, словно изучая ее лицо.

— Послушай, у меня возникла идея, — наконец сказал он. — Давай организуем собственную вечеринку.

— Я давно жду такого предложения, — тут же откликнулась Гретхен.

— Я хочу избежать позора перед компанией, спасти свою репутацию, — отрывисто произнес он, словно пролаял. Он, щелкнув каблуками, сделал молодцеватый по-военному поворот. Они пошли обратно по Пятой авеню.

— Все эти ребята начнут приставать к тебе, клянчить номер телефона, и мысль об этом не дает мне покоя, — сказал он.

Гретхен крепко сжала его руку. Она теперь была абсолютно уверена, что он спал с Мэри-Джейн, но от этого ее рукопожатие не стало слабее.

Они зашли в бар отеля «Плаза», в дубовом зале заказали джулеп1. Им его принесли в холодных оловянных, покрытых изморозью снаружи кружках.

— Только ради штата Кентукки, — сказал Вилли. Он смешивал различные напитки и ничего не имел против таких смесей: шотландское виски, шампанское, бурбон. — Я против всяких легенд, я подрываю всякие мифы, — с гордостью сказал он.

Выпив виски, они сели на Пятой авеню в автобус, следующий до Даунтауна, заняв места на верхнем этаже. Там над головой не было никакой крыши. Вилли снял свою фуражку заморской армии с двумя серебряными нашивками и офицерским плетеным шнурком. Ветер, усиленный скоростью автобуса, взъерошил ему волосы, и от этого он казался еще моложе. Гретхен сейчас так хотелось притянуть руками его голову к себе, положить себе на грудь, поцеловать его в затылок, но вокруг сидело много пассажиров — она постеснялась и поэтому, взяв у него фуражку, стала поглаживать серебряные полоски и шнурок.

Они вышли из автобуса на Восьмой улице и отыскали свободный столик на тротуаре, в открытом кафе «Бревурт». Вилли заказал мартини.

— Это улучшает аппетит, — объяснил он. — Нужно позаботиться о правильном отделении желудочного сока. Он уже подает знак тревоги. Зажглась красная лампочка.

Сначала бар «Алгонкин», потом «Плаза», вот это кафе «Бревурт», контракт на работу, встреча с капитаном. Как много событий, и все за один день. Все впервые. Сегодня сыплется на нее как из рога изобилия. На обед они заказали дыню, жареного цыпленка и бутылку красного калифорнийского вина из долины Нейп.

— Из чувства патриотизма, — объяснил Вилли. — И еще потому, что мы выиграли войну. — Он сам выпил почти всю бутылку. Но глаза у него оставались такими же ясными, не затуманенными алкоголем, а речь — четкая.

Они больше ни о чем не говорили, просто сидели за столиком и смотрели друг на друга. Если она в самое ближайшее время его не поцелует, то ее отправят в психиатрическую больницу в Бельвью.

После кофе Вилли заказал им по бренди. Сколько же все это должно стоить? — подумала Гретхен. Если учесть сегодняшний ланч и потом всю эту выпивку и еду за целый день, то Вилли наверняка за все пришлось заплатить не меньше полсотни. Когда он рассчитывался с официантом, она спросила:

— Ты богач?

— Я богат только духом. — Он показал ей бумажник. На стол выпали шесть купюр. Две сотенные, а остальные по пять долларов. — Вот перед тобой все состояние Эбботта, до последнего цента, — сказал он. — Мне внести твое имя в завещание?

Двести двадцать долларов. Она поразилась, как это мало. Даже у нее на счету в банке лежало больше: остаток от восьмисот долларов, подаренных ей Бойланом. Она никогда не тратила на еду больше девяносто пяти центов за раз. Может, это в ней играет кровь ее отца-скряги? Ей стало не по себе от такой мысли.

Гретхен наблюдала за действиями Вилли, как он небрежно запихивал деньги обратно в бумажник.

— Война научила меня ценить деньги, — сказал он.

— Ты рос в богатой семье?

— Отец мой был таможенным инспектором, работал на канадской границе. К тому же еще и честным человеком. А в семье было нас шестеро. Но мы жили как короли. Мясо трижды в неделю на столе.

— Я всегда беспокоюсь из-за денег, — призналась она. — Я видела собственными глазами, во что превратила нищета мою мать.

— Выпей лучше, дорогая, — посоветовал ей Вилли. — Ты никогда не будешь дочерью своей матери. Очень скоро я возвращаюсь к своей пишущей машинке, к этой курице, несущей золотые яйца.

Они выпили бренди. Гретхен почувствовала воздушную легкость в голове, но не опьянела. Абсолютно точно.

— Подведем итог нашей встречи, — сказал Вилли, поднимаясь из-за столика, — что у нас с выпивкой? Все в порядке? — Они, минуя заросшие живыми изгородями кабинки на террасе, вышли на улицу.

— Я сегодня больше пить не буду, — сказала Гретхен.

— Вот, прислушивайтесь всегда к женщинам, если хотите почерпнуть мудрости. Женщина — это мать Земли. Жрица оракула. Дельфийские пророчества, истины, спрятанные в загадках. Сегодня больше не пьем, идет! Такси!

— Отсюда можно дойти и пешком до моего общежития, — заметила она. — Это займет не больше пятнадцати минут.

Такси резко затормозило перед ними. Вилли галантно открыл перед ней дверцу. Она села.

— Седьмая авеню, отель «Стэнли», — сказал Вилли, садясь рядом с ней.

Они поцеловались. Оазис благоухающих ароматов, слившихся в поцелуе губ: шампанского, шотландского виски, кентуккский бурбон с мятой, красное вино из долины Нейп в Калифорнии, бренди, дар Франции. Гретхен, притянув его голову к себе на грудь, уткнулась носом в его густые шелковистые волосы.

— Боже! Я мечтала об этом весь день! — прошептала она. Она все сильнее прижимала его голову к груди, гладила ее, как солдата-подростка. Вилли быстро расстегнул две верхние пуговички на ее платье, поцеловал ее в ложбинку между грудей. Через его лежавшую удобно, как в колыбели, голову она видела спину водителя. Он был занят своими красными, зелеными, желтыми светофорами, спешившими, как всегда, пешеходами, и что делают позади него пассажиры, ему было безразлично — это их личное дело. Он в упор смотрел на нее с фотографии освещенной таблички. Мужчина лет сорока, с блестящими, бросающими ей вызов глазами, наверняка с больными почками человек, видевший все на свете, знавший всех в этом громадном городе. Илай Лефкович — большими буквами написано на картонке, таково было распоряжение полиции. Гретхен никогда не забудет ни его имени, ни фамилии. Ах, Илай Лефкович, никогда не подглядывающий возничий любви. В этот час движение на улицах не было столь оживленным, и он на большой скорости гнал свою машину в верхнюю часть города. Еще один последний поцелуй ради Илая Лефковича, и она застегнула платье, вполне приличное, даже если она вдруг окажется в свите невесты.

Импозантный фасад отеля «Стэнли» производил ошеломляющее впечатление. Создавший его архитектор или побывал в Италии, или же по фотографиям изучал итальянское зодчество и создавал что-то среднее между дворцом дожей и аптекой Уолгрина. На Седьмой авеню повеяло морским воздухом Адриатического моря.

Гретхен стояла в сторонке в холле, а Вилли подошел к портье за ключом. Вокруг в бочках развесистые пальмы; темные деревянные стулья на итальянский манер, яркий свет. Женщины с лицами сержантов полиции, с курчавыми жесткими белокурыми волосами, как у дешевых кукол. Любители грубых развлечений расселись по углам. Солдаты с железнодорожными литерами в кармане, две девицы из варьете, с высоко задранными задницами, с длинными ресницами, старуха в мужских рабочих ботинках читает журнал «Семнадцатилетние», наверняка чья-то мать; коммивояжеры, недовольные неудачным днем, детективы, готовые сразу же пресечь порок и безнравственность.

Гретхен с безразличным видом направилась к лифту, будто она здесь одна, без сопровождающего чичероне, не оглядываясь на Вилли. Она даже не посмотрела на него, когда он подошел с ключами в руке. Такое притворство давалось ей легко. В кабине лифта они молчали.

— Седьмой, — сказал Вилли лифтеру.

На седьмом этаже не было и признаков итальянского антуража. Узкие коридоры, обшарпанные, облупившиеся металлические темно-коричневые двери, некогда бывшие белыми, не застланные коврами плиточные полы. Извините, ребята, больше не станем вас дурачить. Лучше, в конце концов, знать правду: вы — в Америке.

Они шли по узкому коридору; она постукивала своими каблучками, как пони, идущий трусцой. Тени их фигур волнами пробегали по потемневшим стенам — расплывчатые призраки, снующие здесь до сих пор после бума двадцать пятого года. Они остановились перед дверью, абсолютно похожей на все остальные. Номер 777. Седьмой этаж, Седьмая авеню. Магия чисел.

Вилли, повернув ключ в замочной скважине, вошел в номер 777 отеля «Стэнли» на Седьмой авеню.

— Думаю, не стоит включать свет, чтобы ты не расстроилась, — сказал Вилли. — Это — настоящая нора. Но я не мог снять ничего лучше. Даже здесь они позволили мне жить только пять дней. В городе полно приезжих.

Но свет ярко освещенного Нью-Йорка проникал сюда, через эти жестяные с зазубринами жалюзи, света было достаточно, чтобы разглядеть, что же представляла из себя эта комната. Небольшой подвальчик. Откидной столик возле одной-единственной кровати, один деревянный стул с высокой спинкой, умывальник, без ванной комнаты, на бюро — куча офицерских рубашек.

Со знанием дела, не торопясь, Вилли начал ее раздевать. Сначала снял красный пояс, потом расстегнул верхнюю пуговичку на платье, потом остальные, медленно, одну за другой. Он опускался перед ней на колени, а она мысленно считала: семь, восемь, девять, десять, одиннадцать. Все. Какие творческие замыслы дизайнеров и какие чувства обуревали портних, когда они приняли эту модель — одиннадцать пуговиц на платье, не десять и не двенадцать. ОДИННАДЦАТЬ!

— На это нужно затратить целый рабочий день, — вздохнул Вилли. Он снял с нее платье и аккуратно повесил его на спинку стула. Ну, настоящий офицер и джентльмен в придачу. Она повернулась к нему спиной, чтобы он расстегнул ей крючки на бюстгальтере. Школа Бойлана. Свет, льющийся в комнату через жалюзи, превратил ее тело в тело полосатого тигра. Вилли долго теребил пальцами крючочки на застежке лифчика.

— Нет, пора бы уже изобрести что-нибудь получше, — сказал он.

Рассмеявшись, она помогла ему справиться с лифчиком. Он упал на пол. Гретхен снова повернулась к нему, и он мягким жестом двумя руками опустил ей на лодыжки ее белые невинные хлопчатобумажные трусики. Она сбросила туфли с ног, потом, подойдя к кровати, одним движением руки сорвала покрывало, одеяло и верхнюю простыню. Постельное белье, конечно, оказалось не первой свежести. Может, в этой кровати с ним спала и Мэри-Джейн? Ну и ладно, плевать!

Гретхен вытянулась на кровати: ноги прямые, красивые выпуклые лодыжки, руки по швам. Он коснулся рукой ее бедер. Она затрепетала от его опытных движений.

— Долина восторга! — бросил он.

— Раздевайся!

Она смотрела на него пристально. Наблюдала, как он сорвал галстук, расстегнул рубашку, когда он ее снял, то она увидела, что он в медицинском корсете, с его шнурочками и металлическими крючками. Корсет вверх доходил чуть ли не до плеч, а снизу — до талии. Вот почему у него такая прямая походка! — догадалась она. «Мы просто совершили безрассудную посадку, и нас несколько раз подбросило», — вспомнила она его слова. Вот она, понесшая кару солдатская плоть.

— Неужели тебе никогда не приходилось заниматься любовью с мужчиной в корсете? — спросил Вилли, дергая его за шнурки.

— Нет, не приходилось, насколько я помню, — ответила она.

— Ну, это временное затруднение, — сказал он. Вилли явно был смущен сделанным ею открытием. — Еще пара месяцев, не больше. Так мне сказали в госпитале. Он по-прежнему пытался развязать шнурки. Но те путались, оказывали сопротивление.

— Может, включить свет?

— Нет, не выношу в такой ситуации света.

И в это время внезапно зазвонил телефон.

Они переглянулись. Никто из них не сдвинулся с места. Им казалось, что если они не шелохнутся, то телефон больше не зазвонит. Но он продолжал звонить.

— Наверное, все же лучше ответить, — сказал Вилли. — Думаю, что так будет лучше. — Он поднял трубку с телефонного аппарата, стоявшего на ночном столике рядом с кроватью.

— Слушаю.

— Капитан Эбботт? — Вилли держал трубку, не прижимая к уху, и Гретхен услышала сердитый мужской голос.

— Я слушаю, — повторил Вилли.

— Нам кажется, что в вашем номере находится молодая девушка. — Да, королевское «нам», донесшееся до них из тронного зала Средиземноморья.

— Кажется, находится, — ответил он. — Ну и что из этого?

— Вы сняли номер на одного человека, — продолжал сердитый голос, — и поэтому там может находиться только один человек.

— Хорошо, — сказал Вилли. — Дайте мне двухместный номер! Какой это номер?

— Сожалею, но все номера в отеле заняты, — продолжал сердитый голос, — у нас броня до ноября.

— Послушай, приятель, давай на минутку представим, что у меня двухместный номер, — сказал Вилли. — Соответствующую надбавку за эту услугу внесите в мой счет.

— Боюсь, мы не можем этого сделать, — ответил сердитый голос. — Номер 777 — это одноместный номер, и там может находиться только один постоялец. Вашей даме придется уйти.

— Но молодая дама здесь не живет, — не сдавался Вилли. — Она не занимает никакой площади. Она у меня в гостях. Вообще-то она — моя жена!

— У вас есть свидетельство о браке, капитан?

— Дорогая, — громко обратился к Гретхен Вилли, поднеся телефон ко рту Гретхен. — Ты захватила с собой свидетельство о браке?

— Оно дома, — ответила Гретхен почти в трубку.

— Ну, сколько раз я говорил тебе, что нельзя путешествовать, не имея такого документа при себе. — Он изображал из себя рассерженного супруга.

— Прости меня, дорогой, — робко сказала Гретхен.

— Вы слышали? Оно у нее дома, — повторил ее слова в трубку Вилли. — Мы предъявим его вам завтра.

— Капитан, в нашем отеле не разрешается находиться дамам, это противоречит правилам нашего отеля, — сказал сердитый голос.

— С каких это пор? — осведомился Вилли, закипая от охватывающей его злости. — Ваш притон славится повсюду, от Нью-Йорка до Бангкока, как пристанище сводников, букмекеров, карманников, мелких торговцев наркотиками и скупщиков краденого. Одного честного полицейского достаточно, чтобы вашими постояльцами заполнить все камеры городской тюрьмы.

— У нас сменилось руководство, — ответил сердитый голос. — Теперь мы входим в число респектабельных отелей. И заботимся о своей репутации. Если ваша дама не уйдет через пять минут, мне придется подняться к вам.

Гретхен, выпрыгнув из кровати, уже натягивала на себя трусики.

— Не нужно, прошу тебя, — умоляюще произнес Вилли.

Гретхен только нежно ему улыбнулась.

— Да пошел ты…— бросил Вилли в трубку. Он начал завязывать шнурки корсета, свирепо дергая их в стороны. — Вот, сражайся за этих подонков, — бормотал он. — В этот час нигде, ни за какие деньги, не найти другого номера, хоть тресни!

Вилли бросил на нее гневный взгляд, но тут же расхохотался.

— Ладно, — примирительно сказал он. — В другой раз. Но только в следующий раз, ради бога, не забудь захватить свое брачное свидетельство.

Они с высокомерным видом, держась за руки, прошли через весь холл, всем своим видом давая понять, что они не сломлены, не побеждены. Половина людей здесь была похожа на местных детективов, поди разберись, кто из них говорил с ними по телефону, чей это был голос.

Им не хотелось расставаться, и они пошли на Бродвей. У стойки бара «Недик» выпили по бутылочке оранжада, ощутив во рту слабый вкус тропиков здесь, в этих северных широтах, потом вышли на Сорок вторую улицу, вошли в круглосуточный кинотеатр, сели среди публики — уклоняющихся от призыва юнцов, стариков, страдающих бессонницей, развратников и солдат, коротающих время в ожидании своего автобуса, и стали смотреть Хамфри Богарта в роли герцога Манти в фильме «Окаменевший лес».

Картина закончилась, а им не хотелось расставаться, и они остались еще на один сеанс «Окаменевшего леса».

Когда они вышли из кинотеатра, то по-прежнему не испытывали ни малейшего желания расставаться и пошли пешком до общежития Ассоциации молодых христианок. Они шли мимо затихших, бурлящих жизнью только днем высотных зданий, которые казались им павшими крепостями. До их квартала было еще далеко.

Расстались они только на рассвете, поцеловавшись на прощанье у общежития Ассоциации молодых христианок. Вилли с отвращением взирал на массивное здание с единственной горевшей тусклой лампочкой над входом, бросавшей свет на молодых девушек, возвращающихся с прогулок из центра и мечтающих поскорее добраться до своей кровати.

— По-моему, за всю славную историю этой громадины, — сказал вдруг он, — здесь так никого и не трахнули. Как ты думаешь?

— Сильно в этом сомневаюсь.

— От одной такой мысли мурашки бегут по коже, — мрачно заметил он, покачав головой. — Ну а ты, Дон Жуан? Любовник в корсете. Ну-ка, назови меня дерьмом!

— Не принимай все так близко к сердцу, — сказала Гретхен. — У нас впереди не одна ночь.

— Когда, например?

— Да хоть сегодня, — насмешливо сказала она.

— Сегодня, — машинально, спокойно повторил он. — Ладно. Думаю, как-нибудь переживу денек. Займусь делом, затрачу на него несколько часов. Например, стану искать по городу номер в гостинице. Где угодно. Пусть на Кони-Айленде, в Вавилоне, Палм-Бей, но, черт подери, я найду такой номер. Для капитана Эбботта и миссис Эбботт. Захвати свой чемодан, чтобы не вызвать подозрения всяческих королев Викторий1. Набей его до отказа старыми номерами журнала «Тайм», если вдруг мы заскучаем и захотим что-то почитать.

Последний поцелуй, и он большими шагами пошел прочь: маленькая, понесшая поражение фигурка в белесом свете зарождающегося рассвета. Хорошо, что сегодня вечером он был в военной форме. Будь он в гражданской одежде, ни один портье в отеле никогда не поверил бы, что он уже достиг брачного возраста и мог жениться. Никаких сомнений.

Когда Вилли скрылся из виду, Гретхен поднялась на крыльцо, вошла в общежитие. Старуха, сидевшая за столом у двери, бросила на нее укоризненный, злой взгляд, словно говоря, что она в курсе дела, но Гретхен, взяв ключ, как ни в чем не бывало сказала:

— Спокойной ночи.

Пробивавшийся через окна слабый свет зари был всего лишь хитроумным оптическим обманом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
I
Томас сидел в большой ванне, в горячей воде, от которой шел пар, с закрытыми от блаженства глазами, словно кот, когда ему чешут за ухом. Клотильда мыла ему голову. Дядя Гарольд, тетя Эльза и обе их девочки уехали в Саратогу, где ежегодно проводили свой двухнедельный отдых, и теперь весь дом находился в полном распоряжении Тома и горничной Клотильды. Было воскресенье. Гараж не работал. Откуда-то издалека до его слуха донеслись глухие удары церковного колокола.

Ловкие, проворные пальчики девушки приятно массировали ему голову, нежно гладили по спине, погружаясь в высокую шапку пены. Клотильда даже купила специально для него в аптеке сандаловое мыло за свои деньги. Как только вернется из отпуска дядя Гарольд, Тому придется перейти на свое обычное мыло — «Слоновая кость», за пять центов кусок. Если дядя учует запах сандала, ему несдобровать.

— А теперь ополоснись, Томми, — приказала Клотильда.

Том немедленно погрузился под воду, а Клотильда принялась старательно своими пальчиками перебирать волосы на его голове, промывая их и удаляя пену. Он всплыл, отплевываясь.

— Ну, теперь руку, — сказала Клотильда. Опустившись на колени перед ванной, она стала обрабатывать специальной щеточкой черную, впившуюся в кожу грязь и темную полосочку под ногтями.

Клотильда стояла перед ним на коленях голая, с распущенными черными волосами, волнами спадавшими на ее большие, полные груди. Даже сейчас, в этой смиренной позе, она была совсем не похожа на служанку. Она мыла его своими розовыми ручками с розовыми ноготками, и ее обручальное колечко поблескивало в хлопьях пены. После тщательного осмотра она положила щетку на край ванны.

— Ну а теперь все остальное, — приказала она.

Томас встал в ванной. Клотильда поднялась с колен и начала его намыливать. Какие у нее крутые, крепкие бедра, какие сильные ноги. Смуглая, с плоским носиком, широкими скулами и длинными прямыми волосами, она была одной из тех девушек, которых он видел на картинке в учебнике по истории. На ней индейские девушки приветствуют первых белых переселенцев в густом первозданном лесу. На ее правой руке остался бледный шрам в виде зазубренного полумесяца — дело рук мужа, который ударил ее поленом. По ее словам, это случилось давно, когда она жила в Канаде.

Она не любила говорить о своем муже.

Стоило Тому поглядеть на нее, как в горле у него появлялся комок, и он не знал, чего хочет больше — смеяться или плакать.

Ее по-матерински нежные руки любовно скользили по его мокрому телу и совершали то, чего мать делать никак не должна. Ее пальцы спустились по ягодицам, вместе с душистой мыльной пеной проникли между ног. Когда она прикоснулась к его яичкам, то от охватившего восторга Тому показалось, что он слышит музыку. Звучало множество инструментов — духовые, пронзительные флейты. В доме тетки Эльзы проигрыватель гремел беспрерывно, тут Том впервые услышал и полюбил музыку Вагнера. «Наконец-то мы привели в цивилизованное состояние этого маленького дикаря», — говорила тетка, испытывая законную гордость за свою причастность к случившейся с ним метаморфозой.

— Теперь ступни, — сказала Клотильда.

Он послушно поставил ногу на край ванны, словно лошадь, которую требуется подковать. Наклонившись, не обращая внимание на мешающие ей волосы, она старательно и ревностно мыльной губкой терла его пальцы, как будто надраивала серебряную утварь в церкви. Теперь он понял, что можно получать удовольствие и от такой невинной процедуры.

Наконец она выпрямилась и посмотрела на его блестевшее в легких облаках пара крепкое тело. Она долго изучала его.

— Да, у тебя тело подростка, — изрекла она. — Ты похож на святого Себастьяна1. Правда, без пронзающих его стрел.

Клотильда не шутила. Она, нужно отдать ей справедливость, никогда не шутила. Ее слова стали первым для него интимным признанием того, что его тело годилось еще и на что-то другое, кроме отправления естественных физиологических функций. Он знал, что он силен и ловок, что его тело как нельзя лучше приспособлено для спортивных игр и для драк, но ему и в голову никогда не приходило, что им, его телом, кто-то может еще и любоваться. Просто смотреть на него. Он стыдился, что пока у него на груди нет волос и что внизу, на лобке, их тоже немного.

Быстрым, почти неуловимым движением рук Клотильда завязала узлом свои волосы на затылке. Потом влезла в ванну. Взяв кусок мыла, начала намыливаться, и вскоре густая пена заблестела на ее гладкой смуглой коже. Она мылась методично, не спеша, без тени кокетства. Потом они вместе соскользнули в горячую воду и лежали, обнявшись, рядом.

Если бы дядя Гарольд, тетя Эльза и их девочки вдруг заболели в Саратоге и там умерли, то он остался бы в этом доме навсегда.

Вода стала остывать, и они вылезли из ванны. Клотильда, взяв в руки большое махровое полотенце тети Эльзы, принялась вытирать его насухо. Когда она стала убирать в ванной комнате и скрести щеткой ванну, он пошел в спальню четы Джордахов и там разлегся на кровати, застеленной свежими, хрустящими простынями.

Пчелы жужжали за окнами с непроницаемой для них сеткой, зеленые ставни превращали спальню в таинственный прохладный грот, а стоявшее у стены бюро напоминало корабль, бороздящий зеленоватую поверхность моря. Ради такого дивного дня он был готов на все — сжечь не один, а тысячу крестов.

Она вошла к нему, шлепая босыми ногами, с распущенными волосами, теперь уже совершенно с другой целью. На лице ее было мягкое, отстраненное, сосредоточенное выражение, которое ему так нравилось и вызывало в нем томление. Ради него, наверное, он сюда и приехал.

Клотильда лежала рядом. От нее исходил аромат сандалового масла. Она осторожно, мягко дотронулась до Тома рукой. В этом прикосновении было столько искренней любви к нему, Томасу, что это легкое любящее движение он не мог сравнить ни с чем — так разительно оно отличалось от незрелой похоти хихикающих близнецов или возбуждения, которое с профессиональным мастерством вызывала у него та продажная женщина с Маккинли-стрит в Порт-Филипе. Он прежде никогда и не помышлял, просто не верил, что кто-то может прикасаться к нему так, как это делала Клотильда.

Нежно ее обнимая, Том проник в нее под беспокойное жужжание пчел у окна. Он терпеливо ждал, когда она достигнет пика наслаждения, — ведь теперь он был знатоком этого искусства. Этому она быстро научила его, научило ее дивное тело индианки. Когда после мощного взрыва все кончилось и они тихо лежали, отдыхая, рядышком, в эту минуту он знал, что сделает для этой девушки все на свете — пусть только она попросит.

— Полежи здесь. — Последовал поцелуй в шею под подбородком. — Я позову тебя, когда все будет готово.

Клотильда выскользнула из-под простыни, и он слышал, как она одевается в ванной комнате, затем тихо спускается по лестнице на кухню. Том лежал на широкой семейной кровати, уставившись в потолок; он испытывал одновременно чувство благодарности к ней и горечь. Как все же противно, когда тебе только шестнадцать. Он ведь ничего не мог для нее сделать. Он мог только принимать этот щедрый дар — ее прекрасное тело, мог незаметно проникать к ней в комнату по ночам, но ведь он не мог погулять с ней в парке, потому что всегда мог отыскаться злой язык, или подарить ей косынку без опасения, что острый глаз тети Эльзы заметит тряпку незнакомого ей цвета в ящике рассохшегося комода в комнате Клотильды за кухней. Разве мог он увезти ее из этого дома, где она находилась на положении рабыни? Ах, если бы ему было двадцать…

Святой Себастьян.

Она тихо вошла в спальню.

— Пойдем, поешь, — позвала она.

Том, не вставая с кровати, заявил:

— Как только мне исполнится двадцать, я вернусь и увезу тебя отсюда.

Она улыбнулась.

— Но у меня ведь есть муж, — сказала она, рассеянно теребя пальчиками обручальное кольцо. — Не тяни. Все уже на столе и может остыть.

Он пошел в ванную комнату, оделся и спустился на кухню.

На накрытом кухонном столе между двумя приборами стояли в вазочке цветы, темно-голубые флоксы. Клотильда занималась и садоводством, умела ухаживать за цветами и знала в этом толк. «Моя Клотильда, — говорила о ней тетя Эльза, — это просто сокровище. В этом году ее розы вдвое крупнее, чем в прошлом».

— У тебя должен быть свой собственный садик, — сказал Том, садясь на свое место. Все то, что он не мог дать ей в реальной жизни, он выдумывал, изобретал. Под своими голыми ступнями он чувствовал линолеум, такой холодный и гладкий. Он аккуратно причесал еще мокрые волосы, и его белокурые упругие кудри, темные от воды, тускло поблескивали. Клотильде нравилось, когда все вокруг было опрятным, ухоженным, чистым, когда все сияло и радовало глаз — кастрюли, сковороды, красное дерево, прихожие, ее ухажеры. По крайней мере, хоть это он мог для нее сделать.

Она поставила перед ним жирную, густую похлебку из рыбы с овощами.

— Я говорю, что тебе нужно завести свой собственный садик, — повторил он.

— Ешь свой суп, не разговаривай, — ответила Клотильда, усаживаясь напротив него.

За первым блюдом последовало второе — нежная нога ягненка, редкое угощение, с молодой картошкой, посыпанной укропом, пожаренной на одной сковороде с мясом. На столе стояла миска, полная молодых стручков бобов в масле, салат и блюдо с помидорами. На большой тарелке горкой лежало хрустящее, еще горячее печенье, а на другой — большой кусок масла, рядом с ней стоял запотевший кувшин холодного молока из погреба.

С серьезным видом Клотильда наблюдала за тем, как Том ест, и только довольно улыбалась, когда он протягивал ей тарелку за добавкой. Когда вся семья уезжала на отдых, она каждое утро садилась на автобус и ехала в соседний город за покупками, где тратила на них свои деньги. Здесь, в Элизиуме, этого делать было никак нельзя — владельцы лавок тут же донесли бы миссис Джордах о том, что ее горничная покупает деликатесы: первосортное мясо, отборные первые фрукты и овощи, чтобы потом у нее же на кухне в ее отсутствие устраивать свои пиры с Томасом.

На десерт Клотильда подала ванильное мороженое, которое готовила сегодня утром сама, и горячий жидкий шоколад. Она отлично знала, какой аппетит у ее любовника. Впервые она заявила о своей любви к нему двумя бутербродами с беконом и нарезанными помидорами. Но любовь разгоралась и требовала гораздо больших затрат.

— Клотильда, — спросил Том, — почему ты здесь работаешь?

— А где же мне работать? — с удивлением вопросом на вопрос ответила она. Она обычно говорила низким, монотонным голосом. В ее речи чувствовался слабый отголосок канадского французского.

— Да где угодно. В магазине. На фабрике. Но только не прислугой.

— Мне нравится работать в доме. Готовить еду, — сказала она. — Это ведь не так уж плохо. Твоя тетка неплохо ко мне относится. Ценит меня. Она была так добра ко мне, что взяла в свой дом. Я приехала сюда два года назад и не знала здесь ни души, а в кармане не было ни цента. Мне очень понравились ее малышки, они всегда такие опрятные, такие чистенькие. Ну что мне делать в магазине или на фабрике? Я не очень быстро соображаю, медленно складываю и вычитаю цифры и ужасно боюсь всяких машин. Нет, мне больше нравится работать в доме.

— Только не в этом доме, — сказал Том. Просто невыносимо видеть, как эти жирные тупицы помыкают ею. Клотильда была у них на побегушках.

— Всю эту неделю, — произнесла она, коснувшись его руки, — это наш дом.

— Но мы ведь не можем даже выйти погулять вместе, разве не так?

— Ну и что с того, — недоуменно пожала плечами Клотильда. — Что мы теряем?

— Нам приходиться таиться, будто мы воры, — закричал он, выходя из себя. Он уже сердился на нее.

— Ну что из этого? — снова пожала она плечами. — Существует множество приятных вещей, которые нужно скрывать. Таиться. Не всегда хорошо то, что происходит открыто, на глазах у всех. Может, я люблю секреты? — Ее лицо осветила одна из ее редких улыбок, мягкая, нежная.

— Сегодня…— упрямо твердил он, пытаясь зажечь в равнодушной душе искру мятежа и возмутить эту кротость, эту покорность, эту податливость. — После такого пира, как этот…— он обвел рукой выставленные на столе яства. — Нет, так не годится. Мы должны с тобой куда-нибудь пойти, что-то предпринять, а не сидеть сиднем дома.

— А что предпринять? — с самым серьезным видом, озабоченно спросила она.

— Ну, в парке выступает духовой оркестр, — ответил Том. — Можно пойти посмотреть бейсбольный матч.

— Мне вполне хватает проигрывателя тети Эльзы, — заявила она. — А если тебе хочется посмотреть бейсбольный матч, ступай посмотри, придешь и расскажешь мне, кто выиграл. Я буду тебя ждать, а тем временем все уберу и вычищу. Когда ты дома, мне больше ничего другого не надо, Томми, пойми меня.

— Сегодня я никуда без тебя не пойду, — решительно сказал он, отказываясь от дальнейших уговоров. Он встал. — Я вытру посуду.

— Зачем? Это от тебя не требуется.

— Нет, я все же вытру, — властным тоном повторил он.

— Мой дорогой мальчик, — сказала она и улыбнулась, снова не обнаруживая перед ним никаких амбиций, никакого честолюбия, обезоружив его своей простотой.

На следующий день вечером, после работы, по дороге из гаража домой Том проезжал на своем стареньком «Айвер Джонсоне» с вихляющими колесами мимо городской библиотеки. Вдруг, повинуясь какому-то внезапному импульсу, он остановился, слез с седла, прислонил велосипед к ограде и вошел в это хранилище знаний. Вообще-то он почти никогда ничего не читал, его не интересовали даже спортивные страницы газет, и его уж никак нельзя было назвать завсегдатаем библиотек. Может, это у него было своеобразной реакцией на сестру с братом, этих книгочеев, которые всегда и везде совали свой нос в книжки, и, очевидно, поэтому в их головах рождались самые нелепые фантазии, — просто смех!

Приглушенный шумок в зале, настороженное, отнюдь не радушное внимание пожилой библиотекарши, его одежда в масляных пятнах — все это отрицательно действовало на него, из-за этого он чувствовал себя не в своей тарелке. Он бесцельно бродил между полками, толком не зная, какую именно информацию он хочет получить из этих тысяч томов. Наконец, Том решил подойти к даме, сидевшей за столом, и навести справки, — другого выхода не было.

— Простите, — обратился он к ней. Она штемпелевала формуляры, будто вынося приговоры о разных сроках заключения для книг одним небрежным, порывистым движением тонкого запястья.

— Слушаю вас, — она подняла голову, бросив на него явно недружелюбный взгляд, казалось, за милю почуяв книгоненавистника.

— Мэм, мне хотелось бы найти что-нибудь о святом Себастьяне, — робея, попросил он.

— Что именно хотели бы вы узнать о нем?

— Что-нибудь, — ответил он, уже жалея о том, что пришел сюда.

— Начните с Британской энциклопедии, — сказала библиотекарша. — Она в справочном зале. Том от САРС до СОРК. — Она, конечно, знала библиотеку как свои пять пальцев.

— Большое вам спасибо, мэм. — Теперь он твердо решил перед выходом из гаража переодеваться и смывать мылом фирмы «Койн» хотя бы верхний слой грязи. Зачем давать повод окружающим относиться к тебе как к шелудивому псу, если этого можно избежать? Да и Клотильда будет довольна.

На поиски Британской энциклопедии у него ушло минут десять. Том вытащил из плотного ряда книг на полке том от САРС до СОРК, подошел с ним к столу, сел. Он с интересом перелистывал страницы, задерживаясь на несколько мгновений на привлекавших его внимание диковинных названиях: САРАЦИНЫ, САТИРЫ, СВИЩ, СЕБАСТЬЯНО ДЕЛЬ ПЬОМБО, СЕБОРЕЯ. Надо же, чем забивают головы нормальных людей.

Ну вот, он наконец нашел — СЕБАСТЬЯН, СВЯТОЙ, христианский мученик. День памяти — 20 января. Всего один абзац. Значит, он не такая уж важная фигура!

«После того как лучники оставили его умирать, — читал Том, — одна благочестивая вдова по имени Ирина ночью пришла на место казни, чтобы забрать его труп и предать земле. Обнаружив, что он еще жив, она принесла его в свой дом, где исцелила его раны. После своего окончательного выздоровления он отправился к императору Диоклетиану, чтобы выдвинуть обвинение за незаконную расправу над ним. Рассвирепевший римский император приказал его немедленно увести из дворца и забить до смерти палками».

Вот тебе и на, подумал Том. Дважды угрохали человека. Нет, эти католики на самом деле все спятили. Но он до сих пор не понимал, почему Клотильда назвала его святым Себастьяном, когда он стоял перед ней голый в ванне.

Он читал дальше: «К святому Себастьяну обращаются обычно, чтобы защитить себя от чумы. Молодой и красивый воин, он всегда был излюбленным персонажем религиозной живописи и, как правило, на полотнах изображался обнаженным, пронзенный стрелами; он истекает кровью от тяжелых, но не смертельных ран». Том задумчиво закрыл книгу. «Молодой и красивый воин, на полотнах изображался обнаженным…» Теперь все ясно. Клотильда. Его чудесная Клотильда! Она не говорит ему о любви, но выражает ее к нему так, как умеет: своей религией, приготовленной специально для него пищей, своим телом — в общем, всем на свете.

До сегодняшнего дня он считал себя забавным, нагловатым парнишкой с лицом простофили. И вот — святой Себастьян. В следующий раз, когда он увидит этих чистоплюев Рудольфа и Гретхен, он сможет не тушуясь смотреть им в глаза. «Зрелая, опытная женщина, старше меня, сравнила меня со святым Себастьяном, молодым и красивым воином». Вот так! Впервые после своего отъезда из дома он пожалел, что сегодня вечером не увидит ни сестру, ни брата.

Он встал, поставил книжку на место и хотел уже уйти, как вдруг его осенило: может, имя Клотильда тоже принадлежит святой?

Среди толстых томов нашел тот, на корешке которого значилось КАСТ — КОЛД.

Теперь, когда стал поопытнее в этом деле, Том довольно быстро нашел то, что искал. «КЛОТИЛЬДА, святая (ум. 544) — дочь бургундского короля Хильперика, супруга Хлодвига, короля франков».

Том представил себе, что вот сейчас его Клотильда хлопочет, вся в поту, над жаркой плитой на кухне Джордахов или стирает подштанники дяди Гарольда, и сразу помрачнел. Дочь бургундского короля, супруга Хлодвига, короля франков. Родители, по-видимому, никогда не задумываются, давая имена своим детям. Он дочитал абзац до конца. Судя по всему, Клотильда ничем особенно не отличилась: обратила в свою веру мужа, строила церкви, помогала людям — в общем, все такое, и поссорилась со своей семьей. В энциклопедии не уточнялось, за какие заслуги она была причислена к лику святых.

Том отложил книгу. Как ему сейчас захотелось пойти поскорее домой, к Клотильде. Но он все же остановился перед столом библиотекарши и сказал ей:

— Благодарю вас, мэм. — Он почувствовал приятный запах. На столе у нее стоял горшок с нарциссами, и эти зеленые стебли с белыми цветами на них были аккуратно обложены многоцветными камушками гальки. Под влиянием минуты, не подумав, он спросил: — Вы не могли бы выписать мне формуляр?

Строгая дама с удивлением посмотрела на него.

— У вас когда-нибудь был формуляр? — спросила она.

— Нет, мэм, не было. Прежде у меня не было времени на чтение.

Библиотекарша бросила на него любопытный взгляд, вытащила из ящика пустой формуляр, спросила, как его зовут, сколько ему лет и где он живет. Она как-то странно, задом наперед печатными буквами записала сведения о нем, стукнула штемпелем, ставя дату, и протянула формуляр ему.

— Можно мне взять книгу прямо сейчас?

— Пожалуйста, если хотите.

Том снова подошел к полке, где хранилась Британская энциклопедия, вытащил уже знакомый ему том САРС — СОРК. Ему хотелось еще раз повнимательнее прочесть абзац о святом Себастьяне, выучить его наизусть. Но когда он подошел к столу библиотекарши, чтобы расписаться за полученную книгу, она нервно затрясла головой.

— Немедленно положите ее обратно, — потребовала она. — Из справочного зала книги не выдаются.

Он вернулся в справочный зал, положил том на место. Все вокруг тявкают: «читай! читай!» — с отвращением размышлял он. И вот когда ты, наконец, соглашаешься, говоришь: «О’кей, буду читать!» — они тычут тебя носом в какие-то правила.

Тем не менее, выходя из библиотеки, он несколько раз с удовлетворением похлопал себя по карману, с удовольствием чувствуя под ладонью упругий картон формуляра.

На обед Клотильда приготовила жареного цыпленка под яблочным соусом с пюре и пирог на десерт. Они сидели за столом и ели, много не разговаривали.

Когда закончили и Клотильда убирала грязную посуду со стола, он, подойдя к ней, обнял ее и сказал:

— Клотильда, дочь бургундского короля Хильперика, супруга Хлодвига, короля франков.

Она от удивления вытаращила на него глаза.

— Что-что ты сказал?

— Мне захотелось выяснить происхождение твоего имени, — объяснил он. — Я сходил в библиотеку. Оказывается, ты — королевская дочь, и к тому же еще и жена короля.

Она долго смотрела на него, обнимая обеими руками за талию, потом поцеловала нежно в лоб в знак благодарности, словно он принес ей какой-то очень дорогой подарок.

II
В плетеной корзинке, выделявшейся белым пятном на зеленой влажной траве, уже барахтались две рыбины. В речке на самом деле было полно рыбы, как и говорил Бойлан. На границе его поместья, там, где втекала речка, стояла дамба. От нее речка, извиваясь, текла по территории, принадлежащей Бойлану, до другой дамбы, на противоположном краю его поместья. Оттуда она, разделяясь на несколько рукавов, низвергалась водопадами в Гудзон.

Рудольф в старых вельветовых бриджах, больших, не по ноге, резиновых сапогах пожарника, купленных на распродаже, шел по берегу, продираясь через колючие кусты и цеплявшиеся за него сплетенные ветви. От конечной остановки местного автобуса добираться было довольно далеко, приходилось взбираться вверх по крутому склону, но все же дело стоило того. Ничего себе, теперь у него есть личная речка, в которой видимо-невидимо форели. Он уже несколько раз приходил сюда, но никогда не видел ни Бойлана, ни кого-нибудь еще на этой территории — от реки в любом ее месте до главного особняка было не меньше пятисот ярдов.

Всю ночь шел дождь, и в сереющем вечернем воздухе висела дождевая изморось. Вода помутнела от грязи, и форели не было видно — где-то притаилась. Но какое все же удовольствие — спокойно, не торопясь, идти вверх по реке, забрасывать тихо-тихо блесну там, где хотелось, где не было ни души, слышать лишь умиротворяющее журчание воды, скатывающейся с валунов, — разве это не благодать? Занятия в школе начнутся через неделю, и он хотел использовать последние деньки каникул на всю катушку.

Он уже подходил к двум декоративным мостикам, переброшенным через речку, то и дело забрасывая наудачу блесну, когда услыхал звуки чьих-то шагов по гравию. К мостику вела узкая, заросшая сорняками тропинка. Быстро смотав леску, он стал ждать. Тедди Бойлан без головного убора, в замшевой куртке, с пестрым шотландским шарфом, намотанным на шее, в крагах для верховой езды шел по тропинке. Поднявшись на мостик, он остановился.

— Хелло, мистер Бойлан, — окликнул его Рудольф.

Когда он увидел хозяина, то немного сдрейфил: может, он уже забыл о своем приглашении приходить сюда порыбачить, а может, пригласил из вежливости, а на самом деле сам этого совсем не хотел?

— Ну как, клюет? — спросил Бойлан.

— Две уже в корзине.

— Неплохо для такого пасмурного дня, — сказал Бойлан, глядя на помутневшую от грязи воду. — Тем более на блесну.

— А вы удите? — Рудольф подошел ближе к мостику, чтобы говорить потише, не распугивая рыбу.

— Когда-то давно, — ответил Бойлан. — Не буду мешать. Я решил прогуляться. Возвращаться буду по этой тропинке. Если вы к тому времени не уйдете, то, может, составите мне компанию и выпьете со мной у меня дома?

— Благодарю вас, — сказал Рудольф. Он еще не знал, как долго он будет здесь.

Махнув ему на прощанье, Бойлан продолжил прогулку. Рудольф поменял блесну, вытащив новую из-за широкой черной ленты своей видавшей виды старой фетровой шляпы, которую он надевал во время дождя или когда удил рыбу. Не теряя зря времени, привязал леску, сделав несколько маленьких узелков. Может, когда-нибудь он станет хирургом и будет накладывать пострадавшим швы такой же прочной ниткой, как леска. «Думаю, сестра, пациент будет жить». Сколько же еще лет до этого? Три года в медучилище, потом четыре на медицинском факультете, потом два — стажировка студентом в больнице. Откуда взять на учебу деньги? Не морочь себе голову, Рудольф. Забудь об этом!

С третьей попытки рыбина заглотнула блесну. Послышался хлесткий удар по воде, и в мутной, сероватой ряби показалось грязное желтовато-белое пятно. Он чувствовал, что у него на крючке крупная добыча. Вел ее осторожно, подальше от острых камней и колючих кустов, вросших корнями в речку, словно на якоре. Дважды рыбина, казалось, была уже у него в руках и дважды срывалась, уходила вместе с леской. На третий раз она, должно быть, устала от борьбы. Он вошел в воду со своим бреднем. Холодная, ледяная вода хлынула через край его резиновых сапог пожарника. Ему все же удалось загнать рыбину в сеть, и в этот момент он внезапно почувствовал на себе пристальный взгляд Бойлана. Он вернулся и теперь стоял на мостике, не спуская с него глаз, с интересом наблюдая за его действиями.

— Браво! — одобрительно крикнул он, когда Рудольф вышел на берег с уловом, а вода фонтанчиками вырывалась из его сапог. — Отличная работа!

Рудольф ударил форель о камень, потом бросил тушку в корзинку к двум ее сородичам. К нему подошел Бойлан.

— Я бы никогда не смог этого сделать, — сказал Бойлан. — Убить кого-то собственными руками. — На руках у него были перчатки. — Они выглядят акулами в миниатюре, не находите?

Рудольф считал, что они выглядят так, как и должны, как форель.

— Я никогда в жизни не видел акулу, — признался он. Он сорвал несколько папоротников и обложил ими рыбу в корзинке. У отца теперь на завтрак будет форель. Он очень любил эту рыбу. В счет возврата вложенных им денег на покупку удочки с катушкой.

— Вам никогда не приходилось удить рыбу в Гудзоне? — спросил Бойлан.

— Довольно редко. Иногда в разгар рыболовного сезона в нее заходит алоза.

— Когда мой отец был еще мальчиком, то ловил даже семгу в Гудзоне. Можете себе представить, что в этой реке водилось в те времена, когда на ее берегах обитали индейцы? До прихода к власти этих Рузвельтов1. Медведи, рыси, лоси никого не боялись, подходили к самой воде.

— Да, лосей теперь приходится видеть крайне редко, — сказал Рудольф. Ему никогда и в голову не приходило вообразить себе, что представляла из себя эта широкая река Гудзон, когда по ней взад и вперед сновали каноэ племени ирокезов.

— Лоси наносят ущерб урожаю, большой ущерб.

Рудольфу хотелось сейчас сесть на землю, снять резиновые сапоги, вылить из них холодную воду. Но для чего? Все равно носки промокли насквозь. Ему не хотелось, чтобы Бойлан увидел заштопанные матерью носки, не хотелось унизиться перед ним.

Словно прочитав его мысли, Бойлан сказал:

— Нужно вылить воду из сапог. Она небось холодная?

— Да, не теплая, — сказал Рудольф, стаскивая с ноги один сапог, за ним второй. Бойлан не подал вида, будто ничего и не заметил. Он стоял, оглядывая заросшие леса, окружавшие владения его семьи со времен Гражданской войны.

— Мы привыкли отсюда смотреть на дом. Раньше здесь не было даже подлеска. Десять садовников обрабатывали землю, трудились не покладая рук, зимой и летом. А теперь сюда приходят только люди из рыболовного надзора штата, да и то раз в год. Больше я никого не пускаю. Какой смысл? — Он внимательно разглядывал густую листву дуба с подлеском, кусты кизила без цветочков, почерневшую ольху. — Жалкие остатки первозданного леса, — продолжал он. — «Где только не мерзок человек!» Кто это сказал?

— Лонгфелло, — ответил Рудольф. Он натянул сапоги на мокрые носки.

— Вы много читаете?

— Мы проходим это в школе, — объяснил Рудольф, не желая хвастаться своими знаниями перед Бойланом.

— Как приятно видеть, что наша система образования не относится пренебрежительно к нашим родным птичкам и нашей родной дикой природе, достойной возвышенного описания!

Опять эта заумная речь, подумал Рудольф. На кого он хочет произвести впечатление?

Рудольф очень не любил произведения Лонгфелло. Но что это Бойлан возомнил о себе, почему он чувствует над ним свое превосходство? Скажи-ка, приятель, какие стихи ты сам сочинил?

— Между прочим, кажется, в доме где-то лежат высокие болотные резиновые сапоги, до бедер. Бог ведает, по какой надобности я их купил. Если они вам подойдут, я вам их подарю. Может, пойдем примерим?

Рудольф собирался идти домой. Во-первых, до остановки автобуса — путь неблизкий, а во-вторых, он сегодня приглашен в дом Джулии на обед. После обеда они пойдут в кино. Но болотные резиновые сапоги… Они, если новые, стоят не меньше двадцати долларов.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он.

Они пошли к дому по заросшей тропинке.

— Давайте я понесу вашу корзину, — предложил Бойлан.

— Она не тяжелая, — отказался Рудольф.

— Прошу вас, уступите, — настаивал Бойлан. — Я таким образом почувствую, что сделал сегодня что-то полезное.

А он нерадостный, удивился Рудольф. Он такой же нерадостный, как и моя мать. Он отдал корзинку с рыбой Бойлану, и тот повесил ее на плечо.

Дом Бойлана возвышался на вершине холма: громадная бесполезная, никому не нужная крепость из готического камня, беспорядочно заросшая плющом, — крепость от натиска Биржи и рыцарей в латах и шлемах.

— Смешно выглядит, не правда ли? — пробормотал Бойлан.

— Да, — тихо отозвался Рудольф.

— А вы словоохотливый мальчик, — засмеялся Бойлан. — Входите же. — Он открыл перед ним массивную дубовую входную дверь.

Через нее входила и моя сестра, подумал Рудольф. Нужно повернуться и уйти.

Но он не ушел.

Они вошли в просторный темный холл с мраморным полом, с широкой винтовой лестницей, ведущей наверх. Тут же появился пожилой слуга в пиджаке из шерсти ламы альпаки и галстуком на шее, будто одно появление Бойлана вызывало невидимые могучие волны, выгонявшие его слуг из их нор.

— Добрый вечер, Перкинс, — сказал Бойлан. — Познакомьтесь, это мистер Джордах, молодой друг нашей семьи.

Перкинс вежливо поклонился. Он был похож на англичанина. И у него было такое самодовольное лицо, словно он — король этой страны. Он взял у Рудольфа затрепанную фетровую шляпу и торжественно положил ее на стол возле стены, словно возложил венок на королевскую усыпальницу.

— Перкинс, будь любезен, сходи в оружейную комнату, там должны быть мои старые высокие болотные сапоги. Мистер Джордах — рыбак, — пояснил он. Он открыл крышку корзины. — Вот, посмотри!

Перкинс посмотрел рыбу.

— Довольно крупные, сэр. Истинный поставщик короне его величества.

— На самом деле? — Они оба играли перед ним в какую-то непонятную игру, правила которой были незнакомы Рудольфу. — Отнеси их нашему повару. Узнай, не приготовит ли он нам ее на обед. Вы, надеюсь, останетесь с нами на обед, Рудольф?

Рудольф колебался, не зная, что ответить. Ему придется отказаться от свидания с Джулией. Но, с другой стороны, он ловил рыбу в речке, принадлежащей ему, Бойлану, и, возможно, получит болотные сапоги.

— Вы не разрешите мне от вас позвонить? — спросил он.

— Пожалуйста! — Повернувшись к Перкинсу, Бойлан добавил: — Скажи повару, что за обедом нас будет двое.

Все, Аксель Джордах, не будет тебе на завтрак форели.

— Принесите пару шерстяных носков для мистера Джордаха и чистое полотенце. Он промочил ноги. Конечно, он пока по молодости на это не обращает внимания, но лет этак через сорок, когда он, страдая от ревматизма, будет подходить к пылающему камину, как мы сейчас, Перкинс, тогда он вспомнит этот день.

— Да, сэр, — согласился с ним Перкинс, отправляясь то ли на кухню, то ли в оружейную.

— Думаю, лучше всего снять ваши сапоги прямо здесь, так будет удобнее, — сказал Бойлан. Таким образом он вежливо давал Рудольфу понять, что ему не хочется, чтобы он оставлял за собой мокрые следы по всему дому. Рудольф покорно стащил с себя сапоги, снова продемонстрировав штопаные носки. Еще один немой укор!

— А теперь прошу сюда, — сказал Бойлан, толкнув высокие створки деревянных дверей, ведущих из холла. — Надеюсь, что Перкинс догадался развести огонь в камине. Знаете, в доме прохладно даже в самые солнечные дни. В лучшем случае здесь постоянно царит ноябрьская осенняя погода. Но в такой день, как сегодняшний, когда идет дождь, можно просто окоченеть от холода. — Рудольф в носках прошел через дверь. Бойлан любезно придержал ее.

Комната, в которую они вошли, оказалась самой большой из всех, которые Рудольфу приходилось когда-либо видеть. Холодной ноябрьской погоды здесь не чувствовалось. Темно-бордовые тяжелые бархатные шторы, задернутые на высоких окнах, аккуратно расставленные книги на полках вдоль стен и везде картины — портреты напомаженных светских дам в дорогих туалетах девятнадцатого века, солидных стареющих джентльменов с бородками, написанные маслом потрескавшиеся холсты пейзажей соседней с Гудзоном долины, которую рисовали, когда на этом месте была фермерская земля и рос густой лес. Рояль с множеством разбросанных на его крышке музыкальных альбомов в кожаных переплетах, стол у стены, заставленный бутылками с напитками. Большая кушетка, несколько глубоких кожаных кресел, маленький журнальный столик с кипой разных журналов. Громадный выцветший персидский ковер, которому было, как минимум, несколько сот лет, показался неискушенному глазу Рудольфа просто потрепанным и выцветшим. Перкинс и в самом деле разжег огонь в камине. Три полена потрескивали на железной решетке в камине, а шесть или даже семь зажженных лампочек давали комнате приятное, мягкое вечернее освещение. Рудольф тут же решил, что в один прекрасный день он будет жить вот в такой просторной, уютной комнате, как эта. Обязательно будет.

— Какая чудесная комната, — искренне вырвалось у него.

— Слишком большая для одинокого человека, — отозвался Бойлан. — Ходишь по ней, словно в колокол гремишь. Сейчас я налью нам с вами виски.

— Спасибо, — поблагодарил его Рудольф. Он вспомнил, как заказывала виски его сестра в баре, в Порт-Филипе, перед своим отъездом. Теперь она в Нью-Йорке, и все из-за этого человека. Хорошо это или плохо? У нее теперь есть работа, писала она. Пока репетирует роль в одной пьесе, даст ему знать, когда состоится премьера. Теперь у нее — другой адрес. Она выехала из общежития Ассоциации молодых христианок. Просила не говорить об этом ни слова ни матери, ни отцу. Ей платили по шестьдесят долларов в неделю.

— Вы хотели позвонить, — сказал Бойлан, разливая по стаканам виски. — Телефон на столе, у окна.

Рудольф поднял трубку, подождал ответа на коммутаторе. Красивая блондинка с давно вышедшей из моды прической улыбалась ему с фотографии в серебряной рамке, стоящей на рояле.

— Номер, пожалуйста, — сказала телефонистка.

Рудольф назвал номер телефона Джулии. Он рассчитывал, что ее не будет дома, и он оставит сообщение для нее. Какая трусость. Еще одно очко против него в его книге о нем самом.

Раздалось всего два гудка, и он услыхал голос Джулии.

— Джулия…— начал он.

— Руди! Ты? — Ей явно было приятно слышать его голос, и это еще один горький ему упрек. Хорошо, если бы этот Бойлан не торчал в эту минуту в комнате. — Джулия, — сказал он, — я по поводу сегодняшнего вечера. Тут кое-что произошло… непредвиденное…

— Что произошло? — сказала она безжизненным, холодным тоном. Просто поразительно, как это у такой красивой, молодой девушки, умеющей нежно, словно соловей, петь, голос вдруг становился холодным, безжизненным, металлическим, похожим на глухой стук тюремных ворот, захлопывающихся за спиной нового заключенного.

— Сейчас я тебе этого сказать не могу, но…

— Почему ты мне не можешь объяснить все сейчас?

Рудольф обернулся, посмотрел на спину Бойлана.

— Просто не могу и все. В конце концов, разве нельзя перенести наш выход в кино на завтра? Там крутят тот же фильм и…

— Пошел к черту!.. — Она повесила трубку.

Он, потрясенный ее поступком, немного подождал. Как же девушка могла быть… могла быть такой… дерзкой, такой решительной?

— Ладно, Джулия, — сказал он в молчавшую трубку. — Увидимся завтра. Гуд-бай! — Неплохое представление он разыграл, нужно сказать. Он положил трубку на рычаг.

— Вот ваше виски, — крикнул ему с другого конца комнаты Бойлан. Он не сказал ни слова по поводу телефонного звонка.

Рудольф подошел, взял свой стакан.

— Будем здоровы, — сказал Бойлан, выпивая виски до дна.

Рудольф заставил себя сказать:

— Будем здоровы!

От виски ему стало тепло, да и на вкус этот крепкий напиток не так уж плох.

— Первый за весь день, — сказал Бойлан, погремев кубиками льда в стакане. — Благодарю вас за то, что присоединились. Я ведь не пьяница-одиночка, и мне просто необходима сегодня ваша компания. Весь день заедала тоска. Да вы садитесь, садитесь. — Он рукой указал на одно из кресел возле камина. Рудольф сел, а он стоял с другой стороны его, опершись на каминную доску. На ней стояла глиняная китайская лошадка, упитанная, со свирепым, воинственным видом.

— Весь день меня терзали эти агенты из страховой компании, — продолжал Бойлан. — Ну, по поводу того глупого пожара, который произошел здесь, в моем поместье, в День победы, вернее, в ночь победы. Вы видели, как горел здесь, на холме, большой крест?

— Слышал об этом, — ответил Рудольф.

— Интересно, почему поджигатели облюбовали мое поместье? — притворно удивлялся Бойлан. — Я не католик, и, само собой, не черный, и не еврей… По-видимому, ку-клукс-клан в наших краях очень плохо обо всем осведомлен. Агенты из страховой компании неоднократно спрашивали меня, нет ли у меня каких личных врагов. Может, вы слышали что-нибудь об этом в городе?

— Нет, — старательно избегая смотреть ему в глаза, сказал Рудольф.

— Конечно есть, как не быть, враги, я имею в виду. Но ведь они себя не рекламируют, — убежденно сказал Бойлан. — Жалко одного: крест был далеко от дома. Я был бы рад, если бы все здесь сгорело… Почему вы не пьете?

— Я пью, я люблю пить медленно.

— Мой дед строил дом на века. Я живу здесь в одиночестве. Эти века, видимо, закончатся вместе со мной, — сказал Бойлан и рассмеялся. — Извините, если слишком много болтаю. У меня так мало возможностей поговорить с людьми вокруг. Они ведь не имеют ни малейшего представления о том, о чем ты им говоришь.

— Почему же в таком случае вы здесь живете? — с максималистски юношеской логикой напрямик спросил Рудольф.

— Потому что я обречен, — ответил Бойлан, разыгрывая перед ним смешную мелодраму. — Я прикован к скале, и жадный орел выклевывает мою печень. Вы знаете, о ком идет речь?

— О Прометее.

— Только подумайте! Мифологию тоже изучают в школе?

— Да, изучают.

«Я очень много знаю, мистер Бойлан» — так и подмывало его добавить.

— Бойтесь семьи. Это страшно — постоянно жить с ощущением, что нужно платить за их возлагаемые на тебя надежды. — Он быстро опорожнил свой стакан и отошел от каминной доски к столу у стены, чтобы налить себе второй. — Вы привязаны к семье, Рудольф? У вас есть такие предки, которых вам не хотелось бы разочаровывать?

— У меня нет никаких предков, — мрачно ответил Рудольф.

— Вот истинный американец, — похвалил его Бойлан. — А, вот и сапоги.

В комнату вошел Перкинс. В руках он держал высокие, до бедер, болотные резиновые сапоги и пару шерстяных носков голубого цвета.

— Положите все там, пожалуйста, Перкинс, — сказал Бойлан.

— Слушаюсь, сэр. — Перкинс поставил сапоги рядом с Рудольфом и повесил полотенце на спинку кресла. Носки положил на край стола рядом с креслом. Рудольф снял мокрые носки. Он хотел было засунуть их в карман, но Перкинс вежливо взял их у него. Интересно, для чего ему пара мокрых штопаных носков в таком богатом доме? — подумал Рудольф. Он вытер влажные ноги пахнущим лавандой полотенцем. Натянул сухие и такие мягкие шерстяные носки. Встав с кресла, обул высокие болотные сапоги. На колене одного из них увидел треугольную дырку. Он не стал привлекать к ней внимание хозяина, — это невежливо.

— Они мне как раз впору, — радостно сказал Рудольф. Пятьдесят долларов! Самое меньшее, подумал он. В этих сапогах он чувствовал себя д’Артаньяном.

— Кажется, я купил их еще до войны, — сказал Бойлан. — Когда жена ушла от меня. Тогда мне казалось, что следует заняться рыбной ловлей, чтобы успокоить нервы.

Рудольф бросил на него быстрый взгляд, чтобы удостовериться, уж не шутит ли он. Но в глазах этого серьезного человека не было ни искорки смеха.

— Тогда же я завел себе пса. Для компании. Чтобы не скучать. Громадного ирландского волкодава. Его звали Брут. Очаровательное животное. Он жил у меня пять лет. Мы так трогательно привязались друг к другу. Но потом кто-то отравил собаку. Кто-то из моих вассалов. — Он, фыркнув, засмеялся. — Вы, Рудольф, знаете, что означает слово «вассал», не так ли?

Эти школьные вопросики начинали уже его раздражать.

— Представьте себе, знаю.

— Само собой, — подхватил Бойлан. Он не стал просить Рудольфа объяснить значение этого иностранного заимствования. — Да, у меня, несомненно, есть враги, должны быть. А может, он просто гонял чьих-то кур?

Рудольф, стащив сапоги, держал их в руках, не зная куда девать.

— Поставьте их куда-нибудь, — сказал Бойлан. — Перкинс отнесет их в машину, когда я повезу вас домой. А это что? — Он увидел дырку на сапоге.

— Пустяки. Эту дырку можно легко заклеить, — поспешил сказать Рудольф.

— Нет, нет. Этим займется Перкинс. Ему нравится все чинить. — Бойлан говорил это с таким видом, словно если Рудольф починит рваный сапог сам, то тем самым лишит несчастного слугу одного из его самых приятных удовольствий. Бойлан снова стоял у стола-бара. Этот напиток, казалось, не был для него слишком крепким. Он плеснул себе в стакан еще виски. — Не хотите ли осмотреть дом, Рудольф? — Он все время называл его только по имени.

— Охотно. — Рудольфу не терпелось узнать, что представляет из себя оружейная. Единственную подобную комнату он видел когда-то в Бруклине, куда ездил на легкоатлетический матч.

— Очень хорошо. Это может оказаться вам весьма полезным, когда вы и сами обзаведетесь потомством. У вас будет в голове ясная идея о том, в каком духе следует воспитывать своих потомков. Берите свой стакан и пойдемте.

В холле стояла громадная бронзовая статуя, изображающая тигра, когтями разрывающего спину плавающего индийского буйвола.

— Вот вам произведение искусства, — сказал Бойлан насмешливо. — Если бы я был патриотом, то велел бы ее переплавить на пушку. — Он открыл перед ним две створки громадных дверей, украшенные резными купидончиками и гирляндами цветов. — Это бальный зал, — сказал он, включая свет.

Зал был почти таких же размеров, как их школьный спортзал. Задрапированная простынями громадная стеклянная люстра свешивалась с потолка с высоты двухэтажного дома. На ней горело всего несколько лампочек, и через грязные запыленные простыни пробивался тусклый свет. У обитых деревом покрашенных стен стояло много, несколько дюжин, накрытых чехлами стульев.

— Отец мне рассказывал, что однажды на бал мать пригласила семьсот человек. Оркестр играл вальсы. Двадцать пять вальсов подряд. Неплохо? Почище любого клубного сборища, да? Что скажете, Рудольф? Кстати, вы еще играете в ресторанчике «Джек и Джилл»?

— Нет, наш трехнедельный контракт истек.

— Какая очаровательная девушка. Эта малышка… как ее зовут?

— Джулия.

— Ах, да, Джулия. По-моему, я ей не понравился, так?

— Она мне ничего не говорила.

— В таком случае скажите ей, что я нахожу ее просто очаровательной. Передадите? Она этого вполне достойна.

— Скажу непременно.

— Можете себе представить, семьсот гостей. — Он, подняв руку, словно обнимая за талию партнершу, сделал несколько вальсовых па. Виски от его резкого движения выплеснулось ему на руку. Вытащив из кармана носовой платок, он вытер вязкую жидкость. — Знаете, на меня был большой спрос на вечеринках дебютанток. Может, я сам как-нибудь дам бал. Накануне годовщины сражения при Ватерлоо. Вам, конечно, об этом тоже известно?

— Да, известно, — невольно повторил за ним Рудольф. — Храбрые офицеры Веллингтона. Я ходил на «Бекки Шарп»1 несколько раз. — Он хотел сказать, что читал и Байрона, но не хотел показывать этого перед ним.

— А вы читали «Пармскую обитель»?

— Нет.

— Почитайте, только когда станете немного старше, — посоветовал Бойлан, бросая прощальный взгляд на сумрачный бальный зал.

— Ах, бедняга Стендаль, гнить заживо в захолустном итальянском городке Чивитавеккья, умирать в безвестности, чтобы быть признанным последующим поколением.

Хватит тебе, подумал Рудольф, вижу, что ты читал книгу. Но одновременно с этим Рудольф был, конечно, и польщен. Ведь они не просто болтали, а вели ученую литературную беседу.

— Порт-Филип — вот моя Чивитавеккья, — сказал Бойлан. Они снова вернулись в холл, и Бойлан выключил люстру. Он вглядывался в темноту с белеющими простынями. — Приют ночных сов, — мрачно прокомментировал он. Не закрывая двери, он повел Рудольфа в глубь дома.

— А это — библиотека, — он приоткрыл дверь. Рудольф заглянул внутрь. Еще одна громадная комната, вдоль стен которой уставлены полки с книгами. Чувствовался запах кожи и пыли.

Бойлан закрыл дверь.

— Целые собрания в кожаных переплетах. Весь Вольтер. Ну и все в этом роде. Киплинг.

Он открыл перед ним еще одну дверь.

— Оружейная. — Включил свет. — Кто-нибудь другой назвал бы это собрание арсеналом, но мой дедушка был человеком широкой души.

Комната с блестящими панелями из красного дерева, полки с пистолетами, охотничьими ружьями за стеклом под замком, охотничьи трофеи, выстроившиеся рядами на стенах, оленьи рога, чучела фазанов с длинными блестящими хвостами. Оружие поблескивало свежей смазкой. Нигде ни пылинки. Шкафы из красного дерева с надраенными до блеска бронзовыми круглыми ручками, очень похожие на каюту на большом корабле.

— Вы умеете стрелять, Рудольф? — спросил Бойлан, усаживаясь верхом на кожаный стул, сделанный в виде седла.

— Нет, — признался Рудольф. У него чесались руки — так ему хотелось прикоснуться ко всем этим прекрасным ружьям, пощупать их.

— Я научу вас, если пожелаете, — пообещал Бойлан. — На участке есть тир. Правда, живности в этих местах осталось мало — кролики, изредка попадаются лоси, олень. Когда наступает охотничий сезон, я то и дело слышу ружейную пальбу возле дома. Браконьеры, конечно, но что прикажете с ними делать? — Он обвел долгим взглядом оружейную. — Очень удобно для самоубийства, — мрачно произнес он. — Да, в этих местах когда-то было полно самой разнообразной дичи: перепела, куропатки, дикие голуби, лоси. Сколько лет я не держал в руках ружье, уже и не припомню. Может, если стану обучать вас, и возродится угасший интерес. Мужественный спорт, спорт для настоящих мужчин. Мужчина, извечный охотник! — Тон, которым он произносил эти высокие слова, показывал, что он прежде всего имеет в виду себя. — Когда вы будете прокладывать в обществе свой путь наверх, то вам совсем не помешает репутация отличного стрелка. Я знал в колледже одного молодого человека, который удачно женился на громадном состоянии в Северной Каролине только потому, что у него был зоркий глаз и твердая рука. Ему достались заводы по переработке хлопка. Отсюда и деньги. Его фамилия — Ривз. Из бедной семьи, но он обладал обходительными манерами, и это ему сильно помогло. Вы хотите стать богатым, Рудольф?

— Да, несомненно.

— Чем же вы собираетесь заняться после окончания колледжа?

— Пока не знаю, — ответил Рудольф. — Все зависит от того, что подвернется в будущем.

— Я бы посоветовал вам заняться юриспруденцией. Наша страна — страна адвокатов. И с каждым годом это становится все заметнее. Ваша сестра как-то говорила, что вы были президентом школьного дискуссионного клуба.

— Я и сейчас его президент. — При упоминании имени сестры он насторожился.

— Может, я отвезу вас как-нибудь в Нью-Йорк и мы там вместе навестим ее, — предложил Бойлан.

Выходя из оружейной, Бойлан сказал:

— Я прикажу Перкинсу, пусть приведет в порядок тир, закажет несколько мишеней. Как только все будет готово, я вам позвоню.

— У нас нет телефона.

— Да, как же я мог забыть, — спохватился Бойлан. — Как-то раз я пытался найти ваш номер в телефонном справочнике. Напрасный труд. В таком случае, я передам вам записку. Кажется, я запомнил ваш адрес. — Он рассеянно поглядел на мраморную лестницу. — Там, наверху, ничего интересного. Одни спальни. Большинство закрыто. Гостиная матери, где она любила посидеть. Сейчас там уже никто не сидит. Прошу меня простить. Я пойду наверх, переоденусь к обеду. Это займет несколько минут. А вы не скучайте один. Чувствуйте себя как дома. Налейте себе еще виски. — Он казался таким тщедушным, таким хрупким, когда поднимался по крутой лестнице, ведущей на верхние этажи, которые, конечно, не вызывали у его юного гостя абсолютно никакого интереса, если только этот юный гость не интересовался кроватью, на которой его родная сестра лишилась невинности.

III
Рудольф вернулся в гостиную. Перкинс накрывал обеденный стол перед камином. Жестами священнослужителя он передвигал бокалы и фужеры. Торжественно, как в Вестминстерском аббатстве. Там, где покоятся в могилах великие английские поэты. Бутылка вина высовывается из серебряного ведерка со льдом.

— Я позвонил в мастерскую, сэр, — сообщил ему Перкинс. — Сапоги будут готовы к следующей среде.

— Благодарю вас, Перкинс, — сказал Рудольф.

— Очень рад вам услужить, сэр

Дважды он назвал его «сэром» за какие-то двадцать секунд. Перкинс вернулся к своим священным дарам.

Рудольфу очень хотелось в туалет, но он не осмеливался обратиться с прозаическим вопросом к такому важному человеку, как Перкинс. Он неслышно выскользнул из комнаты, не человек, а роскошный «роллс-ройс». Рудольф подошел к окну, чуть отдернул штору, выглянул в окно. Со стороны долины из густеющей темноты надвигались на особняк клубы густого тумана. Вдруг он вспомнил своего брата Тома, как тот подглядывал в щелку на голого Бойлана с двумя стаканами виски в руках.

Рудольф потягивал виски. Этот крепкий шотландский напиток постепенно действовал на него. Может, в один прекрасный день он вернется сюда и купит этот особняк, все это поместье, вместе с Перкинсом и всем остальным в придачу. Это ведь Америка!

В гостиную вернулся Бойлан. Он лишь сменил замшевую куртку на вельветовый пиджак. На нем по-прежнему шерстяная рубашка в клетку, шотландский теплый шарф на шее.

— У меня, к сожалению, не было времени, чтобы принять ванну, — извинился он. — Не хотелось заставлять вас ждать. — Он снова подошел к своему бару. От него исходил запах дорогого одеколона.

— В столовой ужасно холодно, — сказал Бойлан, поглядывая на стол перед камином. Он налил себе еще виски. — Там когда-то обедал президент Тафт1. Обед для шестидесяти важных персон. — Бойлан подошел к роялю, сел на скамеечку, поставив стакан рядом с собой. Взял наобум несколько аккордов. — Вы случайно не играете на скрипке, Рудольф?

— Нет, к сожалению, не умею.

— Может, еще на каком-нибудь музыкальном инструменте, кроме трубы?

— Нет, вряд ли. Могу сыграть какую-нибудь простенькую мелодию на пианино, да и то фальшиво.

— Жаль, конечно. А то могли бы сыграть дуэтом. Но, по-моему, никаких дуэтов для фортепиано и трубы не существует. — Бойлан заиграл. Рудольф был вынужден признать, что играл он хорошо. — Иногда устаешь от этой музыки в консервной банке, — пожаловался он. — Узнаете, Рудольф? — Он продолжал играть. — Что это?

— Нет, не узнаю.

— Шопен, ноктюрн ре-бемоль мажор. А знаете, как называл музыку Шопена Шуман?

— Нет, откуда? — Рудольфу так хотелось, чтобы он только играл и закрыл рот. Ему эта музыка очень нравилась.

— «Пушка, перелитая в цветы», что-то в этом роде. Надеюсь, я не ошибаюсь, это слова Шумана. Если приходится каким-то образом описывать музыку, то почему бы и не так оригинально?

Вошел Перкинс.

— Кушать подано, сэр, — объявил он.

Бойлан оборвал музыку, встал со скамеечки.

— Рудольф, не хотите ли в туалет, да и помыть руки?

Наконец-то.

— Да, конечно, благодарю вас.

— Перкинс, проводите мистера Джордаха, покажите, где у нас все это находится.

— Прошу за мной, сэр, — пригласил его Перкинс. Когда они с Перкинсом вышли из гостиной, Бойлан снова сел за рояль и продолжил играть с того места, где остановился.

Ванная комната помещалась возле входной двери и представляла собой большую просторную комнату с окном из витражного стекла, что придавало ей какую-то религиозную атмосферу. Унитаз, похожий на трон. Краны умывальника, казалось, были сделаны из чистого золота. Рудольф мочился под звуки ноктюрна Шопена. Он уже сожалел, что согласился остаться на обед. У него сложилось такое ощущение, что Бойлан пытается заманить его в ловушку. Этот человек непрост, ах как непрост, думал он. Все эти его ухищрения, игра на рояле, высокие болотные сапоги, виски, поэзия, оружие, сгоревший крест, отравленная собака. Рудольф чувствовал себя пока неспособным до конца раскусить его. Но сейчас он вполне понимал, почему его сестра решила бежать от этого человека.

Когда он возвращался в гостиную через холл, ему с трудом удалось подавить в себе порыв немедленно убежать отсюда, открыть входную дверь и убежать. Он, конечно, пошел бы на это, если бы мог незаметно забрать свои сапоги. Но нельзя же идти на автобусную остановку в носках и ехать в таком виде домой. Причем не в своих носках, а в носках, подаренных Бойланом. Пришлось вернуться в гостиную, и он стоял, наслаждаясь музыкой Шопена. Бойлан, закончив играть, встал и, слегка коснувшись локтя Рудольфа, подвел его к столу, где уже Перкинс разливал по бокалам белое вино. Форель лежала в глубоком медном блюде в густом бульоне. Рудольф сразу огорчился: ему нравилась жареная форель.

Они сели напротив друг друга. Перед каждым стояло по три высоких стакана и множество самых разнообразных ножей. Перкинс переложил рыбину на серебряный поднос с маленькими вареными картофелинами. Он стоял за спиной Рудольфа, и тот старался обслуживать себя очень осторожно, так как терялся от обилия всех этих приспособлений на столе, хотя и старался вовсю, чтобы показать, что не тушуется, что все это ему хорошо знакомо. Форель была ярко-голубой.

— «Tluite au bleu», — сказал по-французски Бойлан.

Рудольф с удовлетворением заметил, какой у него сильный акцент, сколь разительно его французский отличается от того, который он слышал от мисс Лено.

— Мой повар умеет готовить рыбу.

— Голубая форель, — перевел Рудольф. — Так они готовят такую рыбу во Франции. — Ему не терпелось утереть нос Бойлану, коли тот затронул эту тему, наказать его за его отвратительный акцент.

— Откуда вы знаете? — Бойлан бросил на него испытующий взгляд. — Вы когда-нибудь были во Франции?

— Нет, не был. Выучил в школе. Мы издаем небольшую газету на французском языке, она выходит каждую неделю для наших учеников, и там есть рубрика, посвященная кулинарии.

Бойлан щедрой рукой накладывал себе еду на тарелку. Он явно не страдал отсутствием аппетита.

— Tu parles francais?

Рудольф сразу заметил, что Бойлан употребил местоимение «tu», перешел с ним на «ты». В какой-то старинной французской грамматике он вычитал, как одному ученику преподавательница вдалбливала в голову, что, мол, форма местоимения «tu» второго лица единственного числа употребляется только в разговоре с прислугой, детьми, младшими офицерами и выходцами из социальных низов.

— Un petit peu1.

— Moi… j’еtais en France quand j’еtais jeune, — сказал Бойлан с режущим ухо акцентом. — Аvec mes parents. J’ai vеcu mon premier amour a Paris. Quand c’иtait? Mille neuf cent Vingt-huit Vingt-neuf. Comment s’appelait-elle? Anne? Annette? Elle иtait dеlicieuse1.

Она, конечно, могла быть восхитительной, эта первая любовь, думал Рудольф, испытывая ужасную радость от собственного снобизма, но ей явно не удалось избавить этого человека от ужасного акцента.

— Tu as l’envie d’y aller? En France?2 — спросил Бойлан, явно проверяя его. Он ведь сказал, что немного говорит по-французски, и Бойлан не хотел дать ему возможность улизнуть, не ответив на брошенный ему вызов.

— J’irai, je suis sыr3, — продолжал Рудольф, стараясь говорить так, как мисс Лено произнесла бы эту фразу.

— Боже, — удивился Бойлан. — Да вы говорите как настоящий француз.

— У нас хорошая учительница. — Последний букет, брошенный в сторону мисс Лено, этой французской шлюхи…

— Может, стоить попытать счастья на дипломатической службе? — рассуждал Бойлан. — Там вы сможете воспользоваться связями светских молодых людей. Только будьте осторожны и не женитесь прежде на богатой девушке. В таком случае придется заплатить за это дорогую цену. — Он сделал глоток вина из бокала. — Я хотел жить в Париже, очень хотел. Но у моих родителей было другое мнение на сей счет. Скажите, мой акцент на самом деле режет ухо?

— Он просто чудовищен, — не пожалел его самолюбия Рудольф.

— Ах, эта честность молодости, — засмеялся Бойлан. Но тут же стал серьезен. — Может, в этом отличительная особенность всей вашей семьи? Ваша сестра под стать вам, Рудольф.

Они посидели молча. Рудольф наблюдал, как ловко орудует Бойлан вилкой и ножом. Важная персона с прекрасными, отточенными манерами.

Перкинс убрал грязные тарелки с рыбными костями и поставил на стол второе блюдо — отбивные с тушеной картошкой и зеленым горошком. Рудольф подумал, что неплохо было бы привести на кухню Бойлана его мать — поучиться, как нужно готовить.

Перкинс, можно сказать, не разливал по бокалам красное вино, он священнодействовал на этой торжественной церемонии. Интересно, подумал Рудольф, что Бойлану известно о его сестре Гретхен? Вероятно, все. А кто застилает кровати наверху?

— Твоя сестра уже нашла работу или еще нет? — спросил Бойлан, словно их беседа текла, как и прежде, без пауз. — Она мне говорила, что хочет стать актрисой.

— Не знаю, — уклончиво ответил Рудольф, не собираясь говорить ничего о сестре. — От нее давно не было известий.

— Будет ли ей сопутствовать успех, как вы думаете? — спросил Бойлан. — Вы видели, как она играет?

— Только раз. На школьной сцене. — Изуродованный, нещадно искалеченный Шекспир в костюмах, сшитых своими руками. Человек семи пядей во лбу. Тот мальчик, который играл роль Жака1, постоянно нервно теребил себя за усы, словно желая удостовериться, крепко ли они приклеены. Необычная, странная, очень красивая Гретхен была совсем не пара своему партнеру, которого она страстно сжимала в своих объятиях и говорила красивые слова о любви.

— У нее есть талант?

— Думаю, что да. У нее действительно что-то есть. Когда она выходила на сцену, все в зале тут же прекращали кашлять и чихать.

Бойлан засмеялся. Рудольф понял, что сейчас он похож на маленького мальчишку.

— Ну, я хотел сказать…— Он попытался вернуть свои утраченные позиции. — То есть можно было сразу почувствовать перемену атмосферы в зале. Публика сосредоточивала все свое внимание на ней, чувствовалось, что зрители только на ее стороне и что для них, зрителей, другие актеры на сцене рядом с ней попросту не существуют. Мне кажется, такое можно объяснить только талантом.

— Да, вы, конечно, правы, — кивнул Бойлан. — Она потрясающе красивая девушка. Но, конечно, братья обычно не замечают красоты сестры.

— Ну почему же? — возразил Рудольф.

— Выходит, вы заметили? — рассеянно спросил Бойлан. Казалось, он уже утратил всякий интерес к затронутой теме. Он сделал знак Перкинсу, чтобы тот убрал со стола грязную посуду, а сам подошел к проигрывателю и поставил Второй фортепьянный концерт Брамса, причем на полную громкость. Им стало трудно говорить, и они промолчали до окончания трапезы. Пять сортов сыра на деревянном блюде. Салат. Пирог со сливами. Стоит ли удивляться, что у Бойлана «животик».

Рудольф украдкой посмотрел на часы. Если ему удастся смыться отсюда пораньше, то, может, он еще успеет на свидание к Джулии. Конечно, идти в кино уже поздно, но он хотя бы сможет загладить свою вину перед ней, доказать, что умеет держать данное слово.

После обеда Бойлан налил себе бренди и, поставив рядом маленькую чашечку кофе, завел какую-то симфонию. Рудольф чувствовал, что очень устал после целого дня рыбной ловли. После двух стаканов виски все расплывалось у него перед глазами и очень хотелось спать. Громкая музыка его подавляла. Бойлан по-прежнему был отменно вежлив, но не больше. По-видимому, он разочаровался во мне из-за того, что я ничего не рассказал ему о Гретхен, сделал вывод Рудольф.

Бойлан сидел в глубоком кресле, с закрытыми глазами, сконцентрировавшись на музыке, и время от времени подносил к губам стаканчик с бренди. Он мог прекрасно обойтись и без него, Рудольфа, подумал он с отвращением, или довольствоваться компанией своего ирландского волкодава. По-видимому, они вместе провели не один приятный вечер наедине друг с другом, пока злобные соседи не отравили пса. Может, он хочет предложить мне место своей подохшей собаки?

Игла проигрывателя попала в поцарапанную бороздку пластинки и теперь надоедливо щелкала. Бойлан, сделав нетерпеливый, раздраженный жест, встал, выключил проигрыватель.

— Прошу меня простить, — извинился он перед Рудольфом. — Вот вам месть нашего века машин несчастному Брамсу. Может, отвезти вас в город?

— Благодарю вас. — Рудольф встал, всем своим видом давая ему понять, как он ему признателен за такое предложение.

Бойлан посмотрел на ноги Рудольфа в носках.

— Ах, — воскликнул он, — как же вы выйдете на улицу в носках?

— Ну, если вы отдадите мне мои сапоги.

— По-моему, они еще не высохли. Минутку. Посмотрю, что можно для вас подыскать. — Он вышел из комнаты, поднялся к себе наверх.

Рудольф долгим, внимательным взглядом обвел комнату. Как замечательно быть богатым! Интересно, попаду ли я сюда еще раз, увижу ли эту громадную комнату? — подумал он. Томас однажды тоже видел ее, но его сюда не пригласили. Богач Бойлан спустился в гостиную с голой жопой, и эта штуковина у него свисала чуть ли не до колен, ну, как у жеребца-производителя, налил в два стакана виски и пошел к ней наверх по лестнице. «Гретхен, тебе принести выпивку наверх или ты спустишься вниз?»

Теперь, когда у него появилась возможность видеть и слушать Бойлана, он понял, что кривляния Тома, его карикатурное изображение этого человека, имитируемый им его голос — все точно соответствовало действительности. Вопросы, которые он задает, совсем, по сути дела, не вопросы.

Рудольф покачал головой. Интересно, что думает себе Гретхен? «Мне это понравилось» — снова слышал он ее голос, когда они вдвоем сидели в баре «Порт-Филипского дома». «Мне это понравилось больше всего на свете. Такого я прежде никогда не испытывала».

Рудольф, не находя себе места, нервно заходил по комнате. Посмотрел на название симфонии, которую только что выключил Бойлан. Шуман. Третья (Рейнская) симфония. Ну вот, по крайней мере, он сегодня узнал что-то полезное. Теперь он непременно вспомнит эту музыку, если снова услышит. Он взял со столика серебряную зажигалку длиной с целый фут, долго ее разглядывал. На ней — монограмма: «Т. Б.» Он с умыслом приобретал такие дорогие вещицы для всяких пустяков, для чего бедным служат гораздо более дешевые приспособления. Подумаешь, зажечь сигаретку! Он, щелкнув, открыл ее. Она плюнула в него струйкой пламени. Горящий крест на холме. Враги повсюду. Он услыхал шаги Бойлана по мраморному полу в холле. Торопливо погасив зажигалку, положил ее на место.

Вошел Бойлан. В руках у него была небольшая сумка и пара мокасин цвета красного дерева.

— Вот, Рудольф, примерьте! — сказал он.

Мокасины были старые, но надраенные до блеска, с толстыми подошвами и кожаными шнурками. Они ему отлично подошли. В самый раз.

— Эй, — удивленно сказал Бойлан, — да у вас такая же узкая ступня, как и у меня. Подарок одного аристократа другому.

— Я верну вам их через пару дней, — сказал Рудольф, когда они отъезжали от дома.

— Не беспокойтесь, — снисходительно ответил Бойлан. — Мокасины старые, как этот мир. Я их не ношу.

Аккуратно сложенная удочка, корзинка для рыбы и его бредень лежали на заднем сиденье «бьюика». Резиновые сапоги пожарника, действительно еще мокрые внутри, — на полу за передним сиденьем. Бойлан забросил сумку на заднее сиденье. Рудольф забрал и свою поношенную фетровую шляпу со стола, но не осмелился надеть ее на голову — очень стеснялся в упор глядевшего на него Перкинса. Бойлан включил радиоприемник, поймал джаз из Нью-Йорка. Поэтому они не разговаривали дорогой, до самой Вандерхоф-стрит. Когда подъехали к их пекарне, Бойлан приемник выключил.

— Ну, вот вы и дома, — сказал он.

— Большое вам спасибо, спасибо за все, — сказал Рудольф.

— Это вам спасибо, Рудольф, — ответил Бойлан. — Это был такой приятный день для меня, словно свежий глоток воздуха. — Заметив, что Рудольф положил ладонь на ручку дверцы, он, наклонившись к нему, мягко ее сжал. — Да, не могли бы вы сделать для меня одно одолжение?

— Само собой.

— Вот в этой сумке…— Бойлан, не отнимая рук от руля, чуть повернулся назад, чтобы показать ему, что кожаная сумка лежит там, на заднем сиденье. — Тут кое-что для вашей сестры, она очень хотела ее иметь. Не могли бы вы передать ее ей?

— Ну, — неуверенно сказал Рудольф. — Не знаю, когда я ее увижу.

— Это не к спеху, — сказал Бойлан. — Это то, что ей очень нужно, я знаю. Но спешить некуда.

— О’кей, — согласился Рудольф. Он твердо решил не давать Бойлану адрес Гретхен и не собирался ничего рассказывать о сестре. — Передам, когда ее увижу.

— Вы очень любезны, Рудольф. — Он посмотрел на часы. — Еще не поздно. Не хотите ли поехать со мной, выпить где-нибудь? Так не хочется возвращаться в свой постылый дом и коротать там время в одиночестве.

— Знаете, мне приходится ужасно рано вставать по утрам, — объяснил Рудольф. Ему, как раз наоборот, сейчас очень хотелось побыть одному, чтобы проанализировать свои впечатления о Бойлане, верно оценить все таящиеся опасности и возможные преимущества от знакомства с этим человеком. Ему сейчас не требовалось никаких новых впечатлений — для чего ему лишняя ноша? Пьяный Бойлан, Бойлан несет какую-то чушь в незнакомой компании в баре. Бойлан напропалую флиртует с женщиной или пристает с непристойным предложением к матросу. Вдруг его осенило: а не педик ли он, этот Бойлан? Может, он незаметно пристает к нему самому? Эти тонкие, холеные руки на клавиатуре рояля, эти подарки, его одежда, смахивающая на броский наряд, ненавязчивые легкие прикосновения.

— Что значит «рано»? — спросил Бойлан.

— Я встаю в пять утра.

— Боже мой! — удивился Бойлан. — Чем же может заниматься человек, встающий в пять утра, ума не приложу.

— Я развожу на велосипеде клиентам отца свежие булочки, — объяснил Рудольф.

— Ах вон оно что! — протянул Бойлан. — Я, конечно, понимаю, что кто-то должен развозить клиентам булочки. Но вам, Рудольф, не очень-то подходит занятие поставщика булочек.

— Но это не самое главное в моей жизни, — возразил он.

— Ну а что для вас главное в жизни, Рудольф?

Бойлан рассеянно выключил передние фары. В салоне было темно, так как они стояли прямо под уличным фонарем. В подвале не было света. Отец еще не приступил к ночной смене. А если задать такой вопрос его отцу, то скажет ли он, что главное в его жизни — это выпекать булочки?

— Пока не знаю. — И, не сдержавшись, спросил: — А ваше?

— Тоже не знаю, — загадочно ответил Бойлан. — Пока не знаю. Может, у вас возникла какая-то идея?

— Нет, ничего. — Этот человек рассыпался у него на глазах, на миллион мелких осколков. Рудольф чувствовал, будь он постарше, то, вероятно, мог бы собрать все эти осколки в одно целое, единое.

— Как жаль, — покачал головой Бойлан. — А я-то думал, что зоркие глаза молодости способны увидать во мне то, что я сам не замечаю.

— А кстати, сколько вам лет? — спросил Рудольф.

Бойлан все время разглагольствует о прошлом, о далеком прошлом, словно он жил во времена индейцев, президента Тафта, когда наша планета была более зеленой. Вдруг Рудольфу показалось, что Бойлан не столько стар, сколько старомоден.

— Догадайтесь! — сказал Бойлан веселым тоном.

— Не знаю. — Рудольф колебался.

Все мужчины, которым за тридцать пять, для Рудольфа выглядели на одно лицо, были одного возраста, ну, конечно, за исключением седобородых стариков, которые передвигались, тяжело опираясь на трость. Он уже давно перестал удивляться, когда читал в некрологе, что несчастный отправился на тот свет в возрасте тридцати пяти лет.

— Пятьдесят? — сказал он наобум.

Бойлан засмеялся:

— Ваша сестра была куда добрее по отношению ко мне. Значительно добрее.

Опять все возвращается к Гретхен, с раздражением подумал Рудольф.

— Ну так сколько же вам?

— Сорок. Мне сорок. Только что исполнилось. И вся моя жизнь — еще впереди, — не скрывая иронии, сказал Бойлан. — Увы! Скажите, Рудольф, а как вы будете выглядеть, когда вам стукнет сорок, не пробовали себе представить? — спросил он беззаботно, легко, словно шутя. — Ну, как мне сейчас?

— Нет, не пробовал, — ответил Рудольф.

— Мудрый молодой человек. Вам конечно же не хочется быть таким, как я. Я вас правильно понял?

— Да, — искренне ответил Рудольф. Сам напросился, кто его тянул за язык. Ну вот — получай!

— Почему же? Я вам не нравлюсь? Да?

— Немного, — сказал Рудольф. — Но только не поэтому.

— Почему же вы не хотите быть таким, как я, смею вас спросить?

— Мне хотелось бы иметь такой же большой дом, как у вас. Столько же денег, как у вас, ваши книги, вашу машину. Мне хотелось бы научиться так разговаривать, как разговариваете вы, — только не все время, само собой разумеется, знать столько, сколько знаете вы, ездить в Европу, как путешествуете вы…

— Но…

— Но, несмотря на все это, вы ведь очень одиноки, — продолжал Рудольф. — Всегда грустны, печальны, всегда чем-то огорчены. Жизнь вам не доставляет радости.

— Ну а когда вам исполнится сорок, вы не будете таким, не будете печальным, огорченным, безрадостным?

— Нет, конечно.

— У вас наверняка будет красивая, любящая жена, — продолжал Бойлан, словно читал сказочку на ночь малышу, — она будет всегда ожидать вас на вокзале, когда вы будете возвращаться с работы в городе, у вас будут очаровательные детишки, которых вы будете крепко любить и в порыве патриотизма провожать на фронт, когда начнется следующая война.

— Я не собираюсь жениться, — отрезал Рудольф.

— Ах вон оно что! — протянул Бойлан. — Вы изучили этот институт брака, знаете, что это значит на самом деле, без прикрас. Я был другим человеком. Мечтал о женитьбе. И я на самом деле женился. Я рассчитывал, что в этом моем дворце, расположенном на высоком холме, будут радостно звенеть детские голоса. Как видите, я не женат, и в моем доме не звенят детские веселые голоса, вообще ничьи голоса не звучат. Но все равно, еще не поздно…— Из золотого портсигара он вытащил сигарету, из кармана — зажигалку, щелкнул ею. Она осветила его волосы, показавшиеся Рудольфу седыми, морщинистое лицо с глубокими бороздками, скрытыми тенями.

— Сестра вам говорила, что я сделал ей предложение?

— Да.

— Она объяснила, почему она мне отказала?

— Нет.

— Она вам сказала, что была моей любовницей?

Это слово обидело Рудольфа, оно показалось ему очень грязным. Если бы он прямо сказал: «Я ее трахнул», то в этом случае Бойлан был бы менее неприятен, а Гретхен в таком случае не казалась бы одним из предметов собственности Теодора Бойлана.

— Да.

— Вы меня осуждаете? — спросил Бойлан охрипшим, суровым тоном.

— Да, не одобряю.

— Почему же?

— Потому что для нее вы очень старый.

— Да, в этом моя беда, — сказал Бойлан. — Не ее беда. Моя. Увидите ее, передайте, пожалуйста, что мое предложение остается в силе.

— Нет.

Бойлан сделал вид, что не расслышал его резкого ответа.

— Скажите ей, — продолжал он, — что я не могу ложиться в постель без нее. Это просто невыносимо. Хочу вам признаться, Рудольф. В тот вечер в ресторанчике «Джек и Джилл» я оказался совершенно не случайно. Я не посещаю подобные заведения, думаю, вам это известно. Я решил разыскать вас. Я стал бывать в тех местах, где вы играли на трубе. Я следил за вами. Я искал Гретхен. В голове у меня мелькнула дурацкая мысль, что в брате я найду хоть что-нибудь от сестры.

— Мне пора спать, — грубо оборвал его откровения Рудольф. Он, открыв дверцу, вылез из машины. Взял с заднего сиденья свою удочку, корзинку для рыбы, бредень, резиновые пожарные сапоги. Напялил на голову свою смешную фетровую шляпу. Бойлан сидел на своем сиденье и курил, разглядывая сквозь облачко дыма ровную линию фонарных огней Вандерхоф-стрит, словно на практике проверял верность теории перспективы, сказанную однажды учителем рисования: параллельные линии не пересекаются в бесконечности или, может быть, все-таки пересекаются.

— Прошу вас, не забудьте сумочку, — напомнил ему Бойлан.

Рудольф взял сумку. Легкую, будто она пустая и внутри ничего нет. Какая-то новая научно разработанная «адская машинка».

— Благодарю вас за ваш такой приятный для меня визит. Кажется, я получил от него все, что можно. И всего-то ценой пары старых болотных сапог, которые я больше не ношу. Я сообщу вам, когда будет готов тир. Ступайте, ступайте, юный неженатый разносчик булочек. Я буду думать о вас на заре, часов в пять утра. — Бойлан завел мотор и резко сорвал машину с места.

Рудольф смотрел вслед автомобилю, на красные задние огни, стремительно удалявшиеся в бесконечность, эти два огонька-близнеца, два сигнала, предупреждающие об опасности. Рудольф отворил дверь рядом с пекарней, занес сумки в прихожую. Включил свет, посмотрел на сумку. Замочек открыт. Кожаный ремешок свисал с ручки. Он открыл сумку, надеясь, что мать не слышит его возни. Там находилось, небрежно брошенное на дно, ярко-красное платье. Рудольф вытащил его, поднес поближе к лицу. Кружева. Глубокое декольте. Он представил, как сестра наденет его и всем открыто продемонстрирует свои женские прелести.

— Рудольф, это ты? — раздался сверху тревожный голос матери.

— Да, мам, я. — Он торопливо щелкнул выключателем. — Я сейчас вернусь. Забыл взять вечерние газеты. — Подняв сумку с пола, он торопливо вышел из прихожей: обязательно нужно опередить мать. Он побежал в соседний дом, к Бадди Уэстерману. Дом у Уэстерманов большой, просторный. Мать Бадди позволяла их группе «Пятеро с реки» репетировать в подвале дома. Рудольф свистнул. Мать у Бадди веселая, радушная женщина, любила их компанию и всегда угощала ребят то молоком, то чашечкой кофе после репетиций. Но сегодня Рудольфу не хотелось встретиться с ней. Он запер замочек, свешивающийся с ремешка ручки, положил ключик в карман.

Бадди сразу же отозвался на свист, вышел из дома.

— В чем дело? Уже так поздно!

— Послушай, Бадди, — сказал Рудольф, — не сможешь ли подержать эту сумку для меня пару дней, а? — Он протянул Бадди сумку. — Купил подарок для Джулии и не хочу, чтобы увидела мать. — Заведомая ложь: в квартале было известно, какие скупердяи все Джордахи, и к тому же Бадди знал, что мать Рудольфа не одобряла встреч сына с девушками.

— Ладно, сохраню, — беззаботно пообещал Бадди. Он взял из его рук сумку.

— Я тоже тебя когда-нибудь выручу!

— Мне от тебя ничего не нужно, кроме одного — не фальшивь, когда играешь «Звездную пыль». — Бадди считался лучшим музыкантом в их джазе и поэтому позволял себе делать иногда подобные критические замечания. — Что-нибудь еще?

— Нет, это все.

— Между прочим, я видел сегодня Джулию, — бросил Бадди. — Проходил мимо кинотеатра. А она входила. С каким-то незнакомым парнем. Он старше тебя. Приблизительно года двадцать два. Я спросил: «Где же Рудольф?», она ответила, что не знает и знать не хочет.

— Не может быть! — обиделся Рудольф.

— Нельзя же быть постоянно в полном неведении, вот что я скажу тебе, Рудольф. Ладно, до завтра!

Рудольф пошел к вагону-ресторану «Эйс», чтобы купить там вечернюю газету. Он сидел за столиком со стаканом молока и двумя земляными орешками, читал спортивный раздел. Накануне днем «Гиганты» выиграли. Если не считать этого важного спортивного события, каким был для него этот день? Удачным или несчастливым? Он этого не мог сказать.

IV
Том поцеловал Клотильду и пожелал ей спокойной ночи. Она, проведя теплой ладонью по его щеке, нежно ему улыбнулась. Она лежала в кровати под одеялом, волосы разметались на подушке. На ночном столике горела лампа, чтобы он вышел из ее комнаты, не расквасив себе нос, или не налетел на кого-нибудь из домочадцев. Том бесшумно затворил за собой дверь. Полоска света в щели двери пропала — Клотильда выключила лампу.

Он, пройдя через кухню, вышел в коридор и стал медленно подниматься по темным ступенькам, держа в руках свитер. Из спальни дяди Гарольда и тети Эльзы не доносилось ни звука. Обычно там стоит такой храп, что сотрясается весь дом. По-видимому, сегодня дядя Гарольд уютно спал на боку. Никто из их родственников в Саратоге не умер. Дядюшка потерял три фунта веса и ничего там не пил, кроме воды.

Томас по узенькой лестнице прошел на самый верх, к себе на чердак, открыл дверь, включил свет. На его кровати в своей полосатой пижаме сидел дядюшка Гарольд собственной персоной.

Моргая на свет, он ласково улыбнулся. Во рту его зияла большая дыра: четырех передних зубов не было, а мост он снимал на ночь.

— Добрый вечер, Томас, — сказал дядя. Без переднего моста речь дяди была невнятной, он шепелявил.

— Привет, дядя Гарольд, — поздоровался Томас. Он, конечно, понимал, что волосы у него взъерошены и от него пахнет духами Клотильды. Интересно, что дяде понадобилось в его комнате в столь поздний час? Прежде он к нему никогда не поднимался. Том понимал, что сейчас ему нужно быть очень осторожным, подбирать правильный ответ и нужную интонацию.

— Уже довольно поздно, ты не находишь, Томми? — сказал дядя Гарольд низким голосом.

— На самом деле? — переспросил Том. — Знаете, не посмотрел даже на часы. — Он стоял возле двери, стараясь держаться подальше от дяди. Почти голая комната. У него немного личных вещей. На комоде — книжка из библиотеки «Всадники из Перпл-Сейджа»1. Ее ему посоветовала почитать библиотекарша. Роман непременно понравится, заверила она его.

— Уже довольно поздно, ты не находишь, Томми? — Массивный дядя Гарольд, казалось, заполнял собой всю маленькую комнатку. Он сидел в своей полосатой пижаме посередине кровати, и от его веса она сильно прогнулась. — Почти час ночи, — продолжал дядя Гарольд. Из его рта вылетали мелкие капельки слюны: так проявлялось отсутствие верхних зубов. — Поздно, нужно заметить, тем более для такого парня, как ты, с молодым, растущим организмом, которому приходится вставать очень рано и трудиться целый день. Развивающемуся организму, Томми, требуется полноценный, продолжительный сон.

— Я не знал, который сейчас час, — оправдывался Томми.

— Чем же ты занимался в час ночи, Томми, какие нашел для себя развлечения?

— Бродил по городу, — отважно соврал он.

— Ах, эти яркие огни, — сказал дядя Гарольд. — Яркие огни городка Элизиума, штат Огайо!

Том притворился, что хочет спать, зевнул, потянулся. Бросил свитер на спинку стула.

— Как хочется спать! Скорее бы в постель!

— Томми, тебе нравится у нас в доме? — зашепелявил дядя Гарольд, брызгая слюной.

— Конечно, нравится, а почему вы об этом спрашиваете?

— Тебя здесь вкусно кормят, так же, как и всех членов нашей семьи, не так ли?

— С едой у вас все в порядке, — согласился Том.

— Хороший дом, прочная крыша над головой, — из-за дырки во рту у дяди получилось не «крыша», а «срыша».

— Жаловаться не на что, — понизил голос Томас, чтобы, не дай бог, не приперлась сюда еще и тетушка Эльза и не приняла участие в ночной беседе.

— Ты живешь в приятном, чистом доме, — продолжал нудеть дядя Гарольд, — все здесь относятся к тебе, как к родному, как члену нашей семьи. У тебя даже есть свой велосипед.

— Жаловаться не на что, — повторил Том.

— У тебя хорошая работа. Ты получаешь хорошую зарплату, как взрослый мужчина. А кругом всем грозит безработица. К нам приезжают миллионы людей, не имеющих работы, но ты механик, и тебе работа гарантирована всегда.

— Да, я могу сам о себе позаботиться, — сказал Томас.

— Ты, конечно, можешь позаботиться о себе самом, кто говорит другое? Но ты ведь плоть от моей плоти, кровь от моей крови. Я принял тебя безропотно, без возражений, когда твой отец попросил меня приютить тебя. Там, в Порт-Филипе, ты попал в беду, и я, твой дядюшка, ни о чем тебя не спрашивал, не задавал лишних вопросов. Разве не так? Тетя Эльза тоже радушно приняла тебя.

— Там, дома, действительно был небольшой шум, — объяснил Томас, — но вообще-то ерунда, ничего серьезного.

— Я сказал, что не задавал лишних вопросов, — повторил дядя Гарольд, великодушно отбрасывая от себя всякую мысль о допросе с пристрастием. Его пижамная куртка расстегнулась. Теперь вперед выкатился круглый животик, обнажив несколько слоев складок — вместилище не одного десятка кружек пива и толстых сосисок под резиновыми подтяжками брюк.

— И что я требую взамен этому? Чего-то невозможного? Недостижимого? Благодарности? Ничего подобного. Только одного — крошечный пустяк. Чтобы молодой парнишка вел себя прилично, не задерживался нигде допоздна, ложился спать в положенное время. В постель, в свою постель, Томми.

Ах, вон оно в чем дело! Этот сукин сын наверняка пронюхал о них с Клотильдой. Но он промолчал.

— У нас чистый, порядочный дом, Томми, — продолжал свою нотацию дядя Гарольд. — Нашу семью повсюду уважают. Твою тетку принимают в самых лучших семьях. Ты ужасно удивишься, когда узнаешь, каким доверием я пользуюсь в банке, мне всегда готовы там предоставить любой кредит. Мне предлагали баллотироваться в законодательное собрание штата Огайо от республиканцев, хотя я не коренной житель этой страны. У моих дочерей — прекрасные, изысканные наряды, вряд ли кто одевается лучше, чем они. Они учатся. Хотят стать топ-моделями. Поинтересуйся, так, между прочим, попроси, и я покажу тебе табели их успеваемости, ты узнаешь, какого высокого мнения об их успехах преподаватели. По выходным они ходят в воскресную школу. Я сам их туда отвожу. Нежные, юные, чистые души, и они, как ангелочки, спят в комнате прямо под твоей, Томми.

— Я все понимаю, — сказал Томас. Пусть этот старый идиот выговорится.

— Ты не гулял по городу до часа ночи, не надо мне лгать. Я знаю, где ты был, — с печальным укором в голосе сказал дядя. — Мне захотелось чего-нибудь выпить. Я решил взять бутылочку холодного пива из холодильника. На кухне я услыхал шум. Томми, мне даже стыдно говорить, какой шум я услыхал. Мальчик твоего возраста! Присутствие в доме моих дочерей, этих ангелочков! Немыслимо!

— Ну и что из этого следует? — грубо спросил Томми. Его затошнило от мысли, что дядя подслушивал, как они занимались любовью с Клотильдой!

— Ну и что из этого следует? — возмутился дядя Гарольд. — Больше тебе сказать мне нечего? Что из этого следует? А?

— А что вы хотите от меня услышать? — Тому так хотелось сказать дяде, что он любит Клотильду, что в его гнусной жизни с ним никогда не происходило ничего подобного, что Клотильда тоже его любит и что если бы он, Том, был сейчас старше, он сбежал бы из этого чистого, проклятого дома с их уважаемыми всеми домочадцами, с его бледными, худосочными девицами, будущими топ-моделями. Но конечно же он не мог ничего такого сказать. Он вообще ничего не мог сказать. Кажется, у него отсох язык.

— Я хочу услышать от тебя, что сделала с тобой эта грязная, невежественная, но себе на уме девка? — прошипел дядя Гарольд. — Ты должен пообещать мне никогда к ней не прикасаться. Ни в моем доме, ни где-нибудь еще. Понял?

— Я не собираюсь вам ничего обещать, — упрямо возразил Томас.

— Как видишь, я с тобой предельно вежлив, — сказал дядя Гарольд. — Я с пониманием отношусь к этой щекотливой теме, говорю тебе тихо, как здравый, умеющий понимать и прощать мужчина, Томми. Нам не нужен скандал. Я не желаю, чтобы тетя Эльза узнала о том, что ты осквернил наш чистый дом, какой страшной опасности подвергались здесь ее дочери… Ах, мне трудно подыскать нужные слова, Томми.

— Я не собираюсь ничего вам обещать, — твердо повторил Томас.

— О’кей, ты не собираешься мне ничего обещать, — отозвался дядя Гарольд, но уже гневным тоном. — Можешь мне ничего не обещать. Вот что я тебе скажу. Сейчас я выйду из твоей комнаты и немедленно зайду в комнатку за кухней. Она-то уж мне все пообещает; все, смею тебя в этом заверить!

— Вы так думаете? — спросил Томас, и его голос ему самому показался каким-то высоким, почти детским.

— Да, я так думаю, Томми, — повторил его дядя шепотом. — Она пообещает мне все на свете. Ей ничего другого не остается. Если я ее выгоню, куда она пойдет? Вернется в Канаду к своему мужу-пьянице, который вот уже два года ищет ее, чтобы избить до смерти?

— Повсюду полно работы. Для чего ей возвращаться в Канаду?

— Ты так думаешь? Тоже мне нашелся авторитет по международному праву, — упрекнул его дядя Гарольд. — Ты считаешь, что все так просто? Ты думаешь, что я не обращусь в полицию? Так?

— Какое отношение ко всему этому имеет полиция?

— Томми, ты уже не маленький ребенок, — ответил, едва сдерживая ярость, дядя Гарольд. — Ты раздвигаешь ноги замужней женщине, как взрослый мужчина, но на плечах у тебя голова ребенка. Она развратила несовершеннолетнего, погубила его нравственность. Не забывай, Томми, что ты еще пока несовершеннолетний. Тебе только шестнадцать лет. А это — преступление, Томми. Серьезное преступление. Даже если они не отправят ее в тюрьму, ее вышлют из страны как нежелательную иностранку, которая занимается развращением несовершеннолетних детей. Клотильда не гражданка Америки. Ей придется вернуться в Канаду. Об этом напишут в газетах. А там ее будет ждать муженек. Да, да, — повторил дядя Гарольд. — Клотильда мне пообещает все. Все, понимаешь? — Он встал. — Мне, конечно, жаль, Томас. Это не твоя вина. Весь этот разврат у тебя в крови. Твой отец был большой охотник до шлюх. Его знал весь город. Мне было стыдно здороваться с ним на улице. А твоя мать, чтобы ты знал, была незаконнорожденным ребенком. Ее воспитали монахини. Поинтересуйся как-нибудь, кем был ее отец. Или мать. Ну а теперь ложись, Томми. Тебе нужно поспать. — Он снисходительно похлопал его по плечу. — Ты мне нравишься. И я хочу, чтобы из тебя получился настоящий мужчина. Ты — надежда нашей семьи. Я забочусь только о тебе, все это в твоих интересах. А теперь давай ложись спать.

Дядя Гарольд прошлепал босыми ногами к двери — настоящий уродливый великан, любитель пива, в пижаме в полоску. Он был уверен, что сейчас все на его стороне и он может испробовать любое оружие.

Томас выключил свет. Упал лицом вниз на кровать. Изо всех сил ударил кулаком по подушке.

На следующее утро он спустился пораньше, чтобы поговорить с Клотильдой до завтрака. Но дядя Гарольд был уже в столовой, сидел, читал газету.

— Доброе утро, — поднял он на мгновение на него глаза. Зубной мост у него был на месте. Он шумно втягивал в себя кофе из чашки.

Вошла Клотильда с апельсиновым соком для Томаса. Она на него даже не смотрела. Смуглое, замкнутое лицо. Дядя Гарольд не глядел в ее сторону.

— Просто ужас, что там происходит в Германии, — возмущался дядя. — Они, эти русские, насилуют немок прямо на берлинских улицах. Сто лет они ждали такого подходящего случая. Люди живут в подвалах. Если бы я не встретил твою тетю Эльзу и мы не приехали сюда, в эту страну, то не знаю, что со мной произошло бы, где бы я находился сейчас. Только один Бог ведает.

Снова вошла Клотильда, принесла яичницу с беконом для Тома. Он внимательно посмотрел ей в лицо: не появится ли на нем какой условный знак. Нет, ничего.

Закончив завтракать, Томас встал из-за стола. Он вернется сюда попозже, когда никого в доме, кроме Клотильды, не будет… Дядя Гарольд оторвался от газеты.

— Скажи Коэну, что я буду в девять тридцать, — сказал он. — Мне нужно сходить в банк. И передай, что я пообещал мистеру Данкану, что его машина будет готова днем, вымытая и протертая.

Томас кивнул, вышел из столовой. Навстречу ему вошли с лестницы две дочери, бледнолицые, пышные девицы.

— Мои ангелочки, — ласково обратился к ним дядя Гарольд. Они поцеловали отца.

— Доброе утро, папочка!

Шанс встретиться с Клотильдой появится у него часам к четырем. В этот день дочери дяди Гарольда обычно посещали зубного врача, чтобы проверить состояние зубов, и тетя Эльза возила их на прием на втором семейном автомобиле. Дядя Гарольд сейчас наверняка торчит в демонстрационном зале. Клотильда будет одна.

— Вернусь через полчаса, — предупредил он Коэна. — Нужно кое с кем встретиться.

Коэну это не понравилось, он бросил на него подозрительный взгляд.

Клотильда поливала лужайку, когда он, вертя педали велосипеда, подъехал к ней. Был яркий, солнечный день, и вокруг шланга то и дело вспыхивали разноцветные маленькие радуги. Небольшая лужайка с большой тенистой липой. На Клотильде белый халат. Тете Эльзе ужасно нравилось наряжать в белые халаты своих слуг, как нянечек в больнице. Живая реклама царящей в доме чистоты. У нее всегда такая чистота, хвасталась тетка, что можно есть прямо с пола!

Клотильда, бросив на Томаса осторожный взгляд, продолжала заниматься своим делом — поливать лужайку.

— Клотильда, пошли в дом, — сказал Томас, — нам нужно поговорить.

— Разве ты не видишь, что я поливаю лужайку? — Повернув рукав, она направила струю на клумбу с красивыми петуниями перед самым домом.

— Да ты хоть посмотри на меня, — сказал он.

— По-моему, сейчас ты должен быть на работе, — отвернулась Клотильда в сторону.

— Он приходил к тебе сегодня ночью? Мой дядюшка?

— Ну и что?

— Почему ты его впустила?

— Это его дом, разве у меня есть право не впускать его? — с мрачным видом ответила девушка.

— Ты что-нибудь ему пообещала? — Голос у Томаса вдруг сорвался, и он пронзительно закричал, но ничего не мог с собой поделать.

— Какая разница? Возвращайся на работу. Нас могут увидеть.

— Ты что-нибудь ему пообещала? — повторил свой вопрос Томми.

— Я сказала ему, что больше не стану с тобой встречаться, — тихо, равнодушно сказала Клотильда.

— Ты не могла это ему сказать. — Томас бросил на нее умоляющий взгляд.

— Нет, сказала, — настаивала она на своем. Клотильда вертела в руках шланг с бьющей струей. На пальце поблескивало обручальное кольцо. — Между нами все кончено.

— Нет, не кончено! Кто тебе это сказал? — Ему хотелось схватить ее в объятия, сильно встряхнуть. — Уходи к чертовой матери из этого дома. Найди себе другую работу. Я тоже уйду, и мы…

— Не неси вздор, — резко оборвала она его. — Он рассказал тебе о совершенном мной преступлении. — В голосе ее прозвучала издевка. — Он добьется моей депортации из страны. Мы ведь с тобой не Ромео с Джульеттой. Ты — простой мальчишка, я — повариха! Возвращайся на работу, кому я говорю?

— Неужели ты не могла ему возразить? — Томас пришел в полное отчаяние. Как бы сейчас не сорваться, не расплакаться перед ней, Клотильдой, вот здесь, прямо на лужайке перед домом.

— Нечего с ним разговаривать. Он ведь настоящий дикарь, — объяснила ему Клотильда. — Он ревнует. Ну а когда в человеке дает о себе знать ревность, то с таким же успехом можно говорить со стеной, с деревом. Результат один и тот же.

— Ревнует? — ничего не понял Томас. — Что ты имеешь в виду?

— Он два года пытается влезть в мою кровать, — спокойно сказала Клотильда. — Ночью, когда его жена крепко спит, он спускается ко мне и начинает царапаться в дверь, как котенок.

— Ах он жирный негодяй! — возмутился Том. — В следующий раз я его буду поджидать у твоей двери.

— Ничего ты не сделаешь. В следующий раз он опять придет, вот увидишь. И ты прекрасно об этом знаешь.

— И ты его впустишь?

— Я только служанка, — ответила она. — И моя жизнь — это жизнь служанки. Я не хочу терять свою работу, не хочу возвращаться в Канаду. Забудь об этом. Alles kaput*1. Как нам было хорошо эти две недели. Ты очень хороший парнишка. И мне жаль, что у тебя из-за меня такие серьезные неприятности.

— Ладно, ладно, — закричал он. — Я и пальцем больше не коснусь ни до одной женщины, если только ты…— Он вдруг стал задыхаться, слова не вылетали у него из глотки. Подбежав к своему велосипеду, он вспрыгнул на седло, помчался назад. Клотильда осталась на лужайке. Она теперь поливала розы. Он ехал не оглядываясь. Он не видел слез отчаяния на ее смуглом лице.

Святой Себастьян, пронзенный множеством стрел, ехал к гаражу. Палки лучников он испробует позже.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Выйдя из станции метро на Восьмой улице, Гретхен купила полдюжины бутылок пива и забрала из химчистки костюм Вилли. Смеркалось, опускались ранние ноябрьские сумерки, холодный воздух пощипывал лицо. Прохожие, в пальто, шли быстро, нигде не задерживаясь. Впереди, ссутулясь, шла девушка в брюках и теплой полушинели, на голове шерстяной шарф. У нее был такой заспанный вид, словно она только что вылезла из постели, хотя было уже пять часов дня. Но здесь, в Гринвич-Вилледже, люди могли вставать в любое время суток: и днем и ночью. В этом и заключается одна из прелестей этого городка, как и то, что почти все население — сплошь молодые люди. Иногда, когда Гретхен смешивалась на улице с толпой, то с удовлетворением думала: «И я тоже теперь чувствую себя как на родине».

Девушка в теплой полушинели вошла в гриль-бар «Коркоран». Гретхен хорошо знала этот бар. Ее тоже знали во многих барах в этом квартале. Теперь она проводила в них большую часть жизни. Она торопливо шла по направлению к Одиннадцатой улице. Тяжелые бутылки с пивом постукивали в пакете из плотной коричневой оберточной бумаги, а костюм Вилли, аккуратно отглаженный, она несла на руке. Может, Вилли окажется сейчас дома. Хочется надеяться. Никто никогда не мог точно сказать, когда он будет дома. Гретхен возвращалась с репетиции, и ей еще предстояло успеть к своему восьмичасовому выходу на сцену. Николс с режиссером заставили ее читать пьесу и сказали, что у нее неплохо все получается, что у нее — несомненный талант. Пьеса шла с умеренным успехом. Наверняка продержится до июля, это точно. Она трижды за один вечер выходила на сцену в одном купальнике. Зрители каждый раз после ее выхода смеялись, но это был какой-то нервный смех. Автор пришел в ярость, когда услыхал первые взрывы хохота, и на прогоне даже хотел вообще выбросить ее роль, но Николс с режиссером все же сумели переубедить его, сказать, что чем больше смеха, тем лучше для успеха пьесы. Гретхен приносили за кулисы адресованные ей письма и телеграммы, в которых поклонники выражали желание поужинать вместе с ней, и пару раз ей даже прислали розы. Она никому не отвечала. Вилли всегда после шоу сидел у нее в гримуборной. Ему нравилось наблюдать, как она смывает грим и краску, как переодевается в свою обычную одежду. Иногда ему приходила охота немного подтрунить над ней, и он обычно говорил:

— О боже, для чего я только женился? Цитирую!

По его словам, дело его с разводом затягивалось.

Гретхен вошла в коридор, подошла к почтовому ящику: нет ли какой почты для них двоих — Эбботта и Джордах. Она своей рукой надписала их фамилии на ящике.

Открыв дверь внизу своим ключом, взбежала по трем пролетам лестницы. Когда она входила домой, то всегда почему-то торопилась. Она открыла дверь квартиры, чуть запыхавшись после стремительного подъема по лестнице. Дверь открывалась сразу в гостиную.

— Вилли! — позвала она. У них были лишь две небольшие комнатки, и орать в общем-то незачем. Но Гретхен всегда выдумывала для себя различные предлоги только ради удовольствия лишний раз произнести вслух его имя.

На ободранной кушетке сидел Рудольф со стаканом пива в руке.

— Ах, это ты! — сказала Гретхен. — Никак не ожидала!

Рудольф, увидев ее, встал.

— Хелло, Гретхен! — поздоровался он с ней. Поставив на стол стакан, поцеловал ее в щеку, дотянувшись до нее над пакетом с тяжелыми пивными бутылками и костюмом Вилли.

— Руди, — сказала она, освобождаясь от своей ноши. Положила пакет на стол, бросила костюм Вилли на спинку стула. — Что ты здесь делаешь?

— Я позвонил в дверь, — объяснил Рудольф, — и твой друг мне открыл.

— Твой друг переодевается, — донесся из другой комнаты голос Вилли. Он довольно часто весь день сидел в халате. Квартирка была такой маленькой, что в ней было слышно все, что происходит в любом углу. Небольшую кухоньку от гостиной отделял экран.

— Сейчас приду, — крикнул он из спальни. — Посылаю тебе воздушный поцелуй.

— Как я рада видеть тебя! — Гретхен, сняв пальто, обняла Рудольфа. Сделала пару шагов назад, чтобы лучше его разглядеть. Когда там, дома, она его видела каждый день, она не отдавала себе отчет, какой ее брат красивый юноша, смуглый, прямой, в голубой рубашке с пуговичками и блейзере, который она подарила ему на день рождения. Какие у него задумчивые, чистые, зеленоватые глаза.

— Да-а, ты наконец вырос! Всего за пару месяцев? Что скажешь?

— Прошло почти полгода, — напомнил он ей. Может, она его осуждала?

— Давай, ну-ка сядь, — она усадила его рядом на кушетку. Возле двери стояла небольшая кожаная сумочка. Она, конечно, не собственность Вилли, в этом нет никаких сомнений, но она уже где-то ее видела, эту сумочку. В этом не было никаких сомнений.

— Ну, рассказывай, рассказывай все поподробнее, — сказала она. — Что там у нас происходит дома? О боже, как все же приятно видеть тебя, Руди. — Ей показалось, что голос ее звучит неестественно. Если бы она знала о его приезде, то непременно предупредила бы Вилли. В конце концов, Руди всего семнадцать, мальчишка приезжает к сестре и вдруг узнает, что она живет с мужиком… Эбботт-Джордах.

— В доме все по-прежнему, ничего особенного не происходит, — начал Рудольф. Какая все же у него выдержка, можно даже поучиться у него! Он спокойно поцеживал пиво. Если он и чувствовал себя не в своей тарелке, то не подавал вида. — Теперь, оставшись один, я несу на своих плечах весь груз любви всех домочадцев.

Гретхен засмеялась. Глупо сейчас волноваться. Она и не представляла, что ее брат так повзрослел.

— Ну, как там мама? — спросила Гретхен.

— По-прежнему читает «Унесенных ветром», — сказал Рудольф. — Болела. Доктора говорят, что это флебит.

Как приятны эти весточки от семьи, такие веселые, радостные, от семейного очага, подумала Гретхен.

— Кто же теперь занимается лавкой?

— Миссис Кудахи. Она — вдова, отец платит ей тридцать долларов в неделю.

— Должно быть, папе это нравится?

— Я бы не сказал, что он счастлив.

— Ну, как он там?

— По правде говоря, — сказал Рудольф, — нисколько не удивлюсь, если состояние его здоровья окажется хуже, чем у матери. Он уже несколько месяцев не выходит во двор, чтобы вытрясти мешок с мукой, и, по-моему, не ходит на реку с того времени, как ты уехала.

— Что же с ним происходит? — Гретхен вдруг почувствовала, что этот вопрос ее и в самом деле волнует.

— Не знаю, — ответил Рудольф. — Он всегда такой. Ты что, не знаешь папу? Он никогда ничего не скажет.

— Вы говорите с ним обо мне? — спросила Гретхен.

— Ни слова!

— Ну а как там Том?

— Уехал и забыт навсегда, — сказал Рудольф. — Мне так и не удалось выяснить, что тогда произошло. А сам он ведь никогда не напишет.

— Да, узнаю свою семейку, — призналась Гретхен. Они посидели немного молча, воздавая должное клану Джордахов. — Ну…— Гретхен приободрилась. — Ну как тебе нравится наша квартирка?

Она жестом руки обвела квартиру, они с Вилли сняли ее вместе с мебелью. Мебель, правда, была такой, словно долго провалялась на чьем-то пыльном чердаке, но Гретхен купила несколько горшков с цветами, развесила по стенам гравюры и рекламные афиши туристических агентств. «Индеец в сомбреро стоит перед своей деревней»; «Посетите Нью-Мексико!».

— У тебя здесь очень приятно, — с серьезным видом озирался по сторонам Рудольф.

— Здесь, конечно, так и разит дурным вкусом, — возразила Гретхен. — Но у этой квартиры есть одно бесспорное преимущество. Она не в Порт-Филипе!

— Понятно, что ты имеешь в виду, — вздохнул Рудольф.

Почему он такой серьезный? — удивилась Гретхен. Интересно, что привело его сюда, в Нью-Йорк, почему ему вдруг понадобилось повидаться с нею?

— Ну а как поживает твоя красавица? — Ей было отнюдь не весело, но она старалась этого не показать. — Как ее? Кажется, Джулия?

— Да, Джулия, — сказал Рудольф. — С ней у меня тоже не все гладко.

В комнату вошел Вилли, без пиджака, причесываясь на ходу. Они расстались всего несколько часов назад, но окажись они в эту минуту наедине, Гретхен бросилась бы к нему в объятия, словно они не видели друг друга долгие годы. Он, наклонившись над кушеткой, быстро ее поцеловал в щеку. Рудольф вежливо встал.

— Сидите, сидите, Руди, — спохватился Вилли. — Я ведь не ваш старший офицер!

Гретхен в глубине души пожалела, что Вилли уделил ей так мало внимания.

— Ах, вижу, все в порядке! — воскликнул он, увидав бутылки с пивом и отутюженный костюм на спинке стула. — Правду я говорил ей, когда мы впервые встретились, из нее выйдет образцовая жена и прекрасная мать. Холодно на улице?

— Угу.

Вилли сразу занялся бутылкой. Откупоривая, спросил:

— А вам, Руди?

— Мне пока достаточно, — ответил тот, снова усаживаясь на кушетку рядом с Гретхен. Вилли налил себе пива в уже использованный стакан: на его ободке была заметна пивная пена. Он много пил пива, этот Вилли. — Думаю, нам следует откровенно объясниться, — сказал он, широко улыбаясь и поворачиваясь к Руди. — Я сказал ему, что мы только формально живем в грехе. Сообщил, что просил твоей руки, но ты мне отказала, правда, смею надеяться, не окончательно!

Вилли не лгал. Он и в самом деле то и дело просил Гретхен выйти за него замуж. Ей казалось, что он говорит серьезно.

— Разве ты не сказал ему, что женат, Вилли? — спросила она. Пусть у Руди не останется ни одного вопроса, на которые он не получил ясного ответа. Это беспокоило Гретхен.

— Конечно, — отозвался тут же Вилли. — Какие у меня могут быть секреты от братьев любимой женщины? Мой прежний брак был, по существу, ошибкой молодости, мимолетный как облачко. Руди — человек умный, он все поймет. Но, надеюсь, этим не ограничится. Вот увидишь, он будет отплясывать на нашей свадьбе и окажет нам поддержку в глубокой старости.

Сейчас от шуток Вилли Гретхен стало не по себе. Она, конечно, рассказывала ему о своих родителях, о братьях Рудольфе и Томе, но только сейчас один из членов ее семьи присутствовал здесь, и эта ситуация действовала ей на нервы.

Рудольф промолчал.

— А что ты делаешь здесь, в Нью-Йорке, Руди? — спросила она, стараясь отвлечь внимание гостя от шутовства Вилли.

— Вот решил прокатиться, — ответил он. Он явно хотел сказать ей что-то важное, но ему не хватало духа сделать это в присутствии Вилли. — У нас короткие каникулы.

— Ну а как дела в школе? — Эти слова вырвались у нее невольно, и она почувствовала, что они звучали в ее устах слишком снисходительно — так разговаривают с чужими детишками, когда больше говорить с ними не о чем.

— Все в порядке, — неохотно ответил Рудольф, давая ей понять, что эта тема ему не нравится.

— Руди, — вмешался в разговор Вилли, — как я тебе в качестве твоего шурина?

Рудольф бросил на него спокойный взгляд зеленых глаз.

— Я вас совсем не знаю, — буркнул он.

— Верно говоришь, Руди! Так держать! Никогда не выдавай своих чувств сразу. Вот в чем моя беда. Я слишком искренний, слишком открытый человек. Что у меня на сердце, то и на языке. — Вилли налил себе еще пива. Он был оживлен и не находил, казалось, себе места. Руди, в отличие от него, был собран, уверен в себе, мог судить обо всем вполне здраво. — Я предложил Руди сходить на твое шоу, — сказал Вилли. — Хит Нью-Йорка. Важное событие, достойное тоста!

— Глупый спектакль, — оборвала его Гретхен. Что за дурацкая идея, привести ее брата в театр, чтобы он видел, как она разгуливает почти голая по сцене на глазах у тысяч зрителей.

— Придется подождать, когда я буду играть другую роль, роль святой Иоанны.

— Я сегодня занят и не могу никуда пойти!

— Еще я пригласил его и на ужин после шоу, — добавил Вилли. — Но он тоже отказался, ссылаясь на ранее сделанное ему предложение. Может, ты сможешь повлиять на него? Руди мне нравится. К тому же, я связан с ним тесными родственными узами.

— Как-нибудь в другой раз, спасибо, — снова отказался Рудольф. Он кивнул в сторону стоявшей на полу кожаной сумки. — Меня попросили передать тебе вот это.

— И кто же? — спросила Гретхен. — Кто просил тебя передать мне это?

— Один человек по имени Бойлан, — ответил Рудольф.

— Ах вон оно что! — Она коснулась руки Вилли. — Налей-ка и мне пива, Вилли! — Она встала, подошла к сумке. — Подарок! Разве не приятно? — Подняв сумку с пола, она поставила ее на стол и открыла. Увидев, что внутри лежит, вдруг осознала, что уже догадалась об этом. Она приложила платье к себе. — Я и забыла, что оно такое ярко-красное! — спокойно, без всякого волнения, сказала она.

— Боже праведный! — вырвалось у Вилли.

Рудольф с интересом наблюдал за ними обоими. Сначала за ней, потом перевел взгляд на Вилли.

— Да, воспоминание о моей развратной молодости, — сказала Гретхен, похлопав Руди по руке. — Не смущайся, Руди. Все в порядке. Вилли все знает о мистере Бойлане. Все!

— Я пристрелю его как собаку! — воскликнул Вилли. — Как жаль, что я сдал свой пистолет.

— Так мне взять платье? Что скажешь, Вилли? — с сомнением в голосе спросила Гретхен.

— Конечно, какие дела? Если только оно не подходит больше Бойлану, чем тебе!

Гретхен надела платье.

— Как же он тебе доверил такую важную миссию — доставить его мне?

— Случайно встретились с ним, — ответил Рудольф. — Время от времени мы видимся. Я, правда, не дал ему твоего адреса. Он попросил у меня…

— Передай ему, что я ему весьма благодарна за подарок, — сказала Гретхен. — Скажи, что, когда буду надевать платье, буду вспоминать о нем.

— Можешь сказать это ему сама, если есть желание, — мрачно признался Рудольф. — Он привез меня сюда на своей машине. Сейчас он сидит в баре на Восьмой улице и ждет, когда я вернусь.

— Почему бы нам всем не пойти туда и не выпить с этим типом? — предложил Вилли.

— Я не хочу с ним пить! — наотрез отказалась Гретхен.

— Передать ему об этом? — спросил Рудольф.

— Да, прошу тебя.

— Думаю, мне пора, — Рудольф поднялся с кушетки. — Я сказал ему, что долго не задержусь, скоро вернусь.

Гретхен тоже встала.

— Не забудь сумку.

— Но он передал это для тебя.

— Мне не нужно от него подарков! — резко ответила Гретхен, передавая кожаную сумку брату. Тот колебался, не зная, брать ее или нет.

— Руди, — спросила сестра, — скажи, вы часто встречаетесь с Бойланом?

— Пару раз в неделю.

— Он тебе нравится?

— Пока точно не знаю, — ответил Руди. — Он многому меня учит.

— Поосторожнее с ним, — предупредила его Гретхен.

— Не волнуйся!

Рудольф протянул руку Вилли.

— До свидания, — сказал он. — Благодарю за пиво.

Вилли радушно ее потряс.

— Теперь вы знаете, где нас найти, — сказал он на прощанье. — Приходите, навещайте нас, когда захотите. Я действительно буду рад!

— Ладно, приду, — пообещал Рудольф. Гретхен поцеловала его.

— Мне очень жаль, что ты вот так быстро убегаешь.

— Я скоро снова буду в Нью-Йорке, — сказал Рудольф. — Обязательно приду к вам, твердо обещаю.

Гретхен открыла перед ним дверь. Казалось, он хотел сказать ей что-то еще, но, передумав, только махнул рукой на прощанье и стал спускаться по лестнице со злосчастной сумкой в руках. Гретхен медленно закрыла за ним дверь.

— Какой славный парень твой брат, — сказал Вилли. — Мне бы его внешность!

— Но ты тоже пока еще вполне привлекательный мужчина, — успокоила его Гретхен и поцеловала. — По-моему, я не целовала тебя целую вечность!

— Целых нудных шесть часов, — уточнил Вилли. Они еще раз поцеловались

— Целых нудных шесть часов, — повторила за ним она, улыбаясь.

— Прошу тебя, постарайся приходить домой, когда я здесь.

— Постараюсь, постараюсь, непременно, — заверил он ее. Взяв платье, он поднес его поближе к глазам, внимательно, критически разглядывая. — Мне кажется, твой брат слишком взрослый для своих лет парень, не находишь?

— Может быть.

— Почему ты говоришь так неопределенно?

— Потому что не знаю. — Она сделала маленький глоток из стакана. — Он слишком расчетлив. — Гретхен сейчас вспоминала неоправданную щедрость отца по отношению к Рудольфу, мать, склонившуюся по ночам над гладильной доской с кучей его выстиранных рубашек. — Он во всем полагается только на свой интеллект.

— Что же здесь плохого? — удивился Вилли. — Я тоже хотел бы полагаться на свой разум.

— О чем вы говорили до моего прихода?

— Хвалили тебя на все лады.

— Ладно, ладно, ну а кроме похвал?

— Он расспрашивал меня о моей работе. По-моему, ему хотелось узнать, почему это ухажер его сестры сидит дома в разгар дня, а она в это время вкалывает, зарабатывая для обоих хлеб насущный. Надеюсь, мне удалось развеять все его опасения.

Вилли работал в новом журнале, который только начал выпускать его приятель. Это издание освещало работу радио, и Вилли приходилось большую часть своего рабочего времени тратить на прослушивание дневных радиопередач, поэтому он предпочитал делать это дома, а не в тесной маленькой редакционной комнате. Он получал девяносто долларов в неделю, и с ее шестьюдесятью они жили довольно неплохо, хотя в конце недели деньги, как правило, кончались, и у них частенько в кармане не оставалось ни цента, потому что Вилли нравилось обедать в ресторанах и засиживаться допоздна в барах.

— Сказал ему, что ты — драматург? — спросила Гретхен.

— Нет. Пусть сам обо всем узнает. В один прекрасный день. Так будет лучше.

Вилли пока не показал ей свою пьесу. Он написал всего полтора акта, да и эти собирался кардинально переделать.

Вилли, приложив к себе платье, стал расхаживать по комнате, как настоящая модель, отчаянно виляя бедрами.

— Иногда я задумываюсь, какая бы из меня вышла девушка. Что скажешь по этому поводу?

— Ничего, — сказала она.

— Ну-ка примерь платье. Посмотрим, как оно на тебе сидит. — Он протянул ей платье.

Гретхен, взяв платье, пошла в спальню. Там на стене висело большое, в рост человека, зеркало. Перед уходом из дома Гретхен аккуратно заправила постель, но сейчас заметила, что покрывало смято. Вилли после ланча любил вздремнуть. Они жили вместе чуть больше двух месяцев, но она уже знала все привычки Вилли. Ее вещи разбросаны по всей комнате, корсет — на полу возле окна. Снимая с себя юбку со свитером, Гретхен улыбалась. Такой детский беспорядок в спальне был ей по душе. Ей нравилось убирать за ним.

Гретхен с трудом удалось справиться с «молнией». Она надевала это платье лишь два раза до этого: один раз в магазине и второй — в спальне Бойлана, когда ему захотелось взглянуть, как оно сидит на ней. Пришлось превратиться в модель для него. То есть фактически она это платье никогда не носила. Она критически оглядела себя в зеркале. Ей показалось, что кружевное декольте слишком низкое и открывает большую часть ее груди. Сейчас, в этом нарядном красном платье, Гретхен выглядела старше своего возраста, прямо-таки настоящая жительница Нью-Йорка, уверенная в себе, в силе своего обаяния, привлекательности; такая всегда готова пойти в любую компанию, не боясь конкуренции со стороны других женщин. Она распустила волосы, и их черный плавный поток мягко коснулся ее плеч. На работе Гретхен появлялась с волосами, уложенными на голове узлом, — так было куда удобнее. Бросив на себя последний взгляд, она вошла в гостиную. Вилли открывал очередную бутылку. Увидев ее, присвистнул от удивления.

— Послушай, ты меня сразила!

Гретхен сделала пируэт, раскрутив юбку платья.

— Как ты считаешь, я достойна такого платья? Может, в нем я несколько обнажена? Не находишь?

— Ты просто боже-ствен-на! — протянул потрясенный Вилли. — Превосходное платье, отличный дизайн. Оно так сшито, что любой мужчина, увидев тебя в нем, тут же захочет его с тебя снять! — Он подошел к ней. — Эта мысль требует немедленного воплощения, — сказал он. — Джентльмен расстегивает «молнию» женского платья. — Вилли, расстегнув «молнию», через голову стащил с нее платье. Руки у него были холодные, он только что держал бутылку с охлажденным пивом, и Гретхен сразу задрожала всем телом. — Что это мы делаем в гостиной? — задал он провокационный вопрос.

Они пошли в спальню, быстро разделись. То, чем занимались они с Бойланом тогда, когда она примеряла для него это платье, повторили, на сей раз они с Вилли.

Вилли занимался любовью осторожно, нежно, без азарта, словно Гретхен — очень хрупкое создание и может разбиться в любую секунду. Даже уважительно — такое слово промелькнуло у нее в голове в самый разгар акта, и она неожиданно фыркнула. Она не призналась Вилли почему. С Вилли все было по-другому, не так, как с Бойланом. Бойлан доминировал над ней, старался унизить ее, уничтожить. Вся его любовь в постели была яростным, беспощадным актом разрушения: поединком, в котором есть победитель и побежденный. После расставания с Бойланом она снова стала сама собой, пришла в себя, — так обычно возвращаются из продолжительного путешествия, с отвращением переживая совершенное над твоей личностью позорное насилие. Но близость с Вилли отличалась нежностью, он был ей так приятен, так дорог, и в нем она не видела никакого греха. Их совместная повседневная жизнь текла естественно, плавно, как и подобает. Теперь у нее больше не было ощущения переламывания костей, злого, безудержного разврата, к которому Бойлан принуждал ее силой, и, как это ни странно, она люто желала этого, как оголодавший человек желает пищи. Довольно часто она не испытывала оргазма, но это ее не особенно тревожило. Какая разница?

— Потрясающе, — прошептала она, и они оба затихли.

Вилли, полежав немного, перевернулся на спину, и теперь они лежали рядом, не прикасаясь друг к другу, только по-детски переплетенные руки соединяли их.

— Как я рада, что ты оказался дома, — призналась она.

— Теперь я всегда буду торчать дома, — ответил он.

Она сжала его руку.

Другой рукой Вилли потянулся у ночному столику за пачкой сигарет. Гретхен высвободила пальцы, чтобы он смог прикурить. Он лежал, вытянувшись на кровати, его голова покоилась на плоской подушке. Курил. В комнате было темно, — сюда проникал лишь слабый свет через открытую в гостиную дверь. Сейчас он был похож на мальчишку, который ужасно боится наказания, если взрослые вдруг застукают его с сигареткой.

— Ну теперь, когда ты добилась своего, — сказал он, — можно и поговорить. Как прошел день?

Гретхен колебалась, не зная, что ему ответить. Позже он все равно узнает, подумала она.

— Как обычно. Гаспар снова приставал ко мне, делал намеки.

Гаспар — ведущий актер их шоу. Во время перерыва в репетиции он пригласил ее к себе в гримерную под предлогом, что ему необходимо отработать с ней кое-какие реплики, и там фактически уложил ее на кушетку.

— Да, у этого Гаспара губа не дура, он сразу видит, что почем! — сказал довольный Вилли.

— Не мог бы ты поговорить с ним, пусть он отвяжется от твоей женщины, оставит ее в покое? Или, может, дать ему по морде?

— Да он меня убьет, — ответил Вилли, не испытывая никакой мужской гордости. — Он вдвое больше меня.

— Выходит, я влюблена в труса? — спросила Гретхен, целуя его в ухо.

— Такое всегда происходит с молодыми девушками из провинции. — Он с удовольствием затянулся сигаретой. — Как бы там ни было, в этой области девушка предоставлена сама себе. Ты уже не молоденькая девочка и можешь смело выходить на улицу в этом Большом городе. Сама сумеешь постоять за себя!

— Что до меня, — сказала Гретхен, — то я готова набить физиономию любой, если только она вздумает приставать к тебе.

— Не думаю, — засмеялся Вилли. — Могу даже побиться об заклад.

— Сегодня в театр приходил Николс. После репетиции он сказал мне, что хочет предложить мне роль в новой пьесе в следующем году. Большую роль.

— Да, ты станешь звездой. Твое имя будет сиять на ярких афишах, — задумчиво произнес Вилли. — И ты выбросишь меня на свалку, как старый башмак!

Ладно, придется все же сказать, подумала она. Какая в конце концов разница, сейчас или потом?

— Следующий театральный сезон я не смогу работать на сцене.

— Почему же?

Опершись на локоть, он с любопытством смотрел на нее.

— Сегодня утром я была у врача. Я беременна.

Вилли смотрел на нее в упор, внимательно изучая выражение ее лица. Потом сел, загасил сигарету.

— Что-то хочется пить, — произнес он. Неловко вылез из кровати. Она увидела потемневший большой шрам у него на спине. Набросив старый хлопчатобумажный халат, он вышел из спальни. Гретхен слышала, как он наливает в стакан пиво из бутылки. Она лежала в темноте, чувствуя себя одинокой, покинутой. Не стоило ему говорить, подумала она. Теперь все испорчено.

Она вспомнила ту ночь, когда это случилось. Они долго, почти до четырех утра, сидели в чьем-то доме, и там у них возник жаркий спор. Об императоре Хирохито, обо всем на свете. Все порядком выпили. Она опьянела и не стала предохраняться. Обычно они возвращались домой сильно усталые и все равно занимались любовью. Но в эту треклятую ночь они не чувствовали никакой усталости. Ну вот, в честь японского императора. Если он будет возражать, скажу, что сделаю аборт. Гретхен знала, что никогда на это не пойдет, но все равно так ему скажет.

Вилли вернулся в спальню. Она включила лампу на столике у кровати. Такой разговор нельзя вести в темноте. Только при ярком свете. Ей сейчас было важно увидеть лицо Вилли, оно скажет ей больше, чем все его слова. Гретхен набросила на себя простыню. Полы старого халата хлопали его по ногам, халат был слишком велик для его тщедушной фигуры, к тому же сильно полинял от стирок.

— Послушай, — сказал Вилли, усаживаясь на краешек кровати. — Слушай меня внимательно. Я намерен во что бы то ни стало получить развод, или мне придется прибить эту суку. После этого мы поженимся, и я пойду на курсы ухода за ребенком. Вы понимаете меня, мисс Джордах?

Она не отрывала взгляда от его лица. Он не шутил.

— Понимаю, — мягко ответила она.

Он, наклонившись над ней, поцеловал ее в щеку. Гретхен уцепилась за рукав халата. На Рождество, подумала она, я обязательно куплю ему новый халат. Шелковый.

II
Рудольф спустился в бар на Восьмой улице с сумкой в руках. Бойлан в своем твидовом пальто стоял у стойки, сосредоточенно глядя в стакан. Рядом с ним были только мужчины, большинство из которых — явные педики.

— Ты, я вижу, принес сумку назад? — сказал Бойлан.

— Она не захотела ее взять.

— А платье?

— Платье взяла.

— Что будешь пить?

— Пива, пожалуйста.

— Одно пиво, — заказал Бойлан бармену. — А я еще выпью виски.

Бойлан посматривал на себя в зеркало за стойкой. Его брови по сравнению с прошлой неделей стали еще более светлыми, лицо — более загорелым. Можно было подумать, что он несколько месяцев провалялся на пляже где-нибудь на юге. Два-три педика у стойки тоже демонстрировали свой загар. Рудольф уже знал, что Бойлан загорает под кварцевой лампой. Я хочу всегда выглядеть здоровым и привлекательным, объяснил он как-то Рудольфу. Даже если не встречаюсь ни с кем по нескольку недель. Такое отношение к себе — это форма проявления самоуважения.

Рудольф, смуглый от рождения, считал, что он вполне способен сохранить самоуважение и без помощи лампы.

Бармен поставил перед ними стакан и кружку. Пальцы у Бойлана немного дрожали, когда он поднял свой стакан. Сколько же виски он сегодня выпил? — спрашивал себя Рудольф.

— Ты сказал ей, что я здесь? — спросил Бойлан.

— Конечно, сказал.

— Она придет?

— Не думаю. Там с ней мужчина. Он хотел прийти, познакомиться с вами, но она ему не разрешила. — Руди не видел никакой причины лгать ему, утаивать правду.

— Ах, с ней был мужчина, — повторил Бойлан.

— Да, она с ним живет.

— Понятно, — спокойно воспринял это сообщение Бойлан. — Не долго раздумывала, не правда ли?

Рудольф потягивал пиво.

— Твоя сестра — очень своеобразная женщина, и непредсказуемая, в этом ее экстравагантность, — сказал Бойлан. — Но боюсь, что это не доведет ее до добра.

Рудольф налегал на пиво.

— Они, случайно, не женаты?

— Нет, он женат на другой женщине.

Бойлан снова посмотрел на себя в зеркало. Крепко сбитый молодой человек в черном свитере-«водолазке», сидевший в дальнем конце бара, перехватив его взгляд, улыбнулся.

— Что он из себя представляет? — Бойлан чуть повернулся к Рудольфу. — Тебе понравился этот парень?

— Молодой, — сказал Рудольф. — Кажется, вполне мил. Большой шутник, судя по всему.

— Большой шутник, — повторил Бойлан. — Почему бы ему и не пошутить? В какой квартире они живут?

— В двухкомнатной квартире в доме без лифта.

— У вашей сестры романтическое пренебрежение к богатству, — сказал Бойлан. — Она, конечно, позже пожалеет об этом. Как и о многом другом.

— Судя по всему, она счастлива. — Рудольфу показались предсказания Бойлана проявлением злости. Почему Гретхен должна сожалеть о чем-то? Он, Рудольф, этого сестре не желал.

— Чем занимается этот молодой человек? Чем зарабатывает на жизнь? Вам удалось это выяснить?

— Он пишет какие-то обзоры для радиожурнала.

— Ах, один из этих, — ухмыльнулся Бойлан.

— Тедди, — сказал Рудольф, — если хотите услышать мой совет, то вам лучше забыть о ней.

— Значит, основываясь на своем богатом опыте, — заключил с иронией Бойлан, — ты пришел к выводу, что мне нужно обязательно забыть о твоей сестре?

— Да ладно вам, — произнес с обидой в голосе Рудольф. — Я видел ее. Видел, какими глазами она смотрела на этого мужчину.

— Ты передал ей, что я по-прежнему хочу жениться на ней?

— Нет. Думаю, что это лучше сделать вам самому. Во всяком случае, я не мог сказать ей об этом в присутствии ее друга. Вам бы это явно не понравилось, не так ли?

— Почему же?

— Тедди, вы слишком много пьете.

— В самом деле? — спросил Бойлан. — Может, ты и прав. А не вернуться ли тебе к ним вместе со мной, подняться наверх и нанести им, так сказать, дружеский визит? — неожиданно предложил Тедди.

— Нет, я не сделаю этого, вы же знаете.

— Конечно, не сделаешь, — с горечью сказал Бойлан. — Ты такой же, как и вся ваша семейка. Ты ничего не хочешь сделать для другого человека. Ни одного гребаного пустяка!

— Послушайте, — возмутился Рудольф. — Выбирайте выражения. Ведь я могу сесть на поезд и уехать домой. Сию минуту!

— Прости меня, Рудольф! — Бойлан коснулся его руки. — Понимаешь, я очень расстроен. Я стоял вот здесь, в этом баре, и все время, каждую минуту, ждал, что вот-вот дверь распахнется и сюда войдешь ты с ней. Разочарование заставило забыть о вежливых манерах. Вот почему, на мой взгляд, нужно всегда стараться избегать таких ситуаций, когда тебя постигает разочарование. Прошу меня извинить. Конечно, никуда ты не поедешь. Домой еще рано. Сегодня мы до конца воспользуемся нашей свободой и вовсю повеселимся ночью в городе. В нескольких кварталах от бара есть приличный ресторан, вот с него и начнем. Бармен, могу ли я получить счет? Прошу вас!

Он положил несколько банкнот на стойку. Молодой, грузный человек в свитере-«водолазке» подошел к ним.

— Нельзя ли пригласить вас, джентльмены, вместе выпить? — Он не спускал глаз с Рудольфа, мило ему улыбаясь.

— Какой же ты дурак, — беззлобно заметил Бойлан.

— Ах, охота тебе выступать, дорогуша, — упрекнул его тот.

Без дальнейшего промедления Бойлан, размахнувшись, кулаком ударил его по лицу. Тот опрокинулся на стойку спиной, из носа потекла кровь.

— Пошли отсюда, Рудольф, — спокойно сказал Бойлан.

Они вышли из бара так стремительно, что ни бармен, ни кто-либо из посетителей не успел опомниться.

— Я был здесь в последний раз еще до войны, — говорил Бойлан, когда они быстро шли к Шестой улице. — Клиентура уже не та.

Если бы в бар пришла Гретхен, почему-то подумал Рудольф, то в Нью-Йорке одним расквашенным носом было бы меньше.

После обеда в ресторане, за который, как заметил Рудольф, Бойлан выложил двадцатидолларовую бумажку, они пошли в ночной клуб, который располагался в подвале и почему-то назывался кафе «Светское общество».

— Можете услышать там что-то новенькое, перенять для своего оркестра кое-какие мелодии, — сказал ему Бойлан. — Там играет один из лучших джазовых оркестров в городе. К тому же каждый вечер там новая певица из цветных.

В заведении было полно народа, в основном молодые люди, большинство негры, но Бойлан за приличные чаевые сумел достать столик рядом с танцевальной площадкой. Музыка оглушительно гремела, и она на самом деле была замечательной. Если его группе «Пятеро с реки» что-то перенять у этих музыкантов, то прежде всего им придется выбросить в Гудзон все их инструменты. Так играл джаз в кафе «Светское общество».

Рудольф сидел, напряженно подавшись вперед всем телом, ошеломленный этой прекрасной музыкой; его глаза просто прилипли к фигуре негра-трубача. Бойлан сидел расслабившись, откинувшись на спинку стула, попивая виски. Рудольф тоже заказал виски — нужно было что-то заказать, — но даже не притронулся к своему стакану. Бойлан сегодня выпил так много, что, по-видимому, в таком состоянии не сможет сесть за руль своего «бьюика», и Рудольфу придется вести машину. Ему нужно оставаться трезвым. Бойлан научил его неплохо водить машину на окраинных дорогах вокруг Порт-Филипа.

— Тедди! — Перед их столиком возникла женщина в коротком летнем платье с обнаженными руками и плечами. — Тедди Бойлан, неужели это ты? А я-то думала, что тебя уже давно нет в живых!

— Хелло, Сисси! — узнал ее Бойлан. Он встал со стула. — Как видишь, я все еще жив.

Она, обняв его, крепко поцеловала в губы. Бойлану, повидимому такая фамильярность не понравилась, и он с раздражением отвернулся. Рудольф неуверенно поднялся.

— Где, черт подери, ты все это время скрывался? — Женщина чуть отошла от него, не выпуская, правда, его рукав. Она была вся увешана драгоценностями, которые сверкали и переливались, когда на них падали блики от надраенной трубы. Трудно сказать, настоящие у нее камушки или фальшивые. Она была превосходно сложена, глаза и губы были сильно накрашены; не отрывая от Рудольфа глаз, все время ему улыбалась. Бойлан, судя по всему, не собирался представлять их друг другу, и Рудольф не знал, что ему делать: то ли садиться на место, то ли стоять перед ней столбом. — По-моему, прошла целая вечность, — тарахтела она, не ожидая ответов на свои вопросы, бросая откровенные взгляды на Рудольфа. — До меня доходили самые дикие слухи. Просто ужасно, когда твои самые близкие и дорогие люди внезапно исчезают из поля зрения в наши дни. Это же смертный грех! Пошли к нашему столу. Вся наша компания здесь в сборе: Сузи, Джек, Карен… Как они хотят тебя видеть! Как они соскучились по тебе! Ты, дорогой, просто чудесно выглядишь! Нет, возраст на тебя никак не влияет. Только подумать, встретить тебя в таком заведении, каково! По-моему, ты просто заново воскрес! — Она все еще широко улыбалась, глядя на Рудольфа. — Пойдем же к нашему столу, бери с собой твоего красивого юного приятеля. Правда, я не расслышала его имя.

— Позвольте мне представить вас друг другу, — наконец сказал Бойлан. — Мистер Рудольф Джордах. Миссис Альфред Сайкс.

— Просто Сисси для друзей, — поправила она его. — Он очарователен. Не стану бранить тебя за смену ориентации, дорогой.

— Прошу тебя, Сисси, не становись большей идиоткой, чем тебя создал Бог.

Она засмеялась.

— По-моему, ты остался таким же дерьмом, как и был, Тедди! — обиженно заявила женщина. — Так пошли к нашему столу. Поздоровайся с нашей компанией. — Махнув ему рукой, приглашая следовать за собой, она повернулась и стала неуверенно прокладывать путь назад через скопление столиков.

Бойлан сел на место, жестом приказав Рудольфу последовать его примеру. Рудольф почувствовал, что покраснел. Слава богу, здесь довольно темно и никто этого не заметил. Бойлан продолжал пить виски.

— Глупая баба, — прокомментировал он. — У меня была с ней связь еще до войны. Она всегда безвкусно одевалась. — Бойлан почему-то не смотрел на Рудольфа. — Знаешь что? Пошли-ка отсюда! Здесь чертовски шумно. К тому же слишком много наших цветных собратьев. Атмосфера такая, будто ты попал на корабль с рабами после успешного мятежа.

Он помахал официанту. Тот принес счет, Бойлан заплатил, и они, взяв свои пальто у гардеробщицы, вышли на улицу. Миссис Сайкс, просто Сисси для друзей, была первой знакомой Бойлана, которую он представил Руди, не считая, разумеется, Перкинса. Если у Бойлана вот такие друзья, то стоит ли удивляться тому, что он живет в одиночестве на своем высоком холме? Рудольф сожалел о том, что эта развязная женщина подошла к их столику. Залившая ему лицо краска все еще напоминала, насколько он юн и как не приспособлен для светских развлечений. К тому же ему хотелось еще посидеть в баре, чтобы послушать этого виртуоза-трубача. Он готов был слушать его всю ночь напролет.

Они подошли к восточной части города, к Четвертой улице, где был припаркован их автомобиль, проходя мимо витрин и баров, откуда до их слуха долетали взрывы смеха, обрывки музыки и громких разговоров.

— Нью-Йорк похож на истеричку, — сказал Бойлан. — На неудовлетворенную психопатку. Это город стареющих нимфоманок. Боже, сколько же я загубил здесь времени. — Неожиданная встреча в баре явно вывела его из себя. — Мне жаль, что все так вышло, из-за этой шлюхи!

— Да наплевать, — успокоил его Рудольф. Конечно, то, что произошло в баре, было ему далеко не безразлично, но для чего зря волновать Бойлана, заводить его?

— Все это грязные люди, — продолжал Бойлан. — Злобный, хитрый взгляд — вот стандартное выражение любого американского лица. В следующий раз, когда приедем сюда, возьми с собой свою девушку. Ты — слишком приличный молодой человек и не должен общаться с такой дрянью.

— Хорошо, я приглашу ее, — согласился с ним Рудольф. Он был, конечно, уверен, более чем уверен, что Джулия с ними не поедет. Ей совсем не нравились его дружеские отношения с Бойланом. «Хищник!» — так называла его она и придумала еще одно унизительное для него прозвище — Пергидролевый человек, так как Бойлан красил этим составом волосы.

— Может, пригласим Гретхен с ее другом? Я пороюсь в своих старых записных книжках, отыщу адреса знакомых девушек, если они еще живы, и мы устроим вместе со всеми вечеринку. Как тебе эта идея?

— Да, веселая будет компания, — съехидничал Рудольф. — Вечеринка, напоминающая гибель «Титаника».

Бойлан засмеялся.

— Какое ясное юношеское видение, — похвалил его он. — Стоящий ты парень, — добавил он ласково. — Если только тебе повезет, ты станешь стоящим мужчиной.

Они подошли к машине. За «дворником» на ветровом стекле торчала бумажка — плата за стоянку. Бойлан разорвал ее на мелкие клочки, даже не поглядев на указанную сумму.

— Хотите, я поведу? — предложил Рудольф.

— Я не пьян, — резко ответил Бойлан и сел за руль.

III
Томас сидел на треснувшем стуле, упираясь затылком в стену гаража, жуя стебелек травинки, и глядел на дровяной склад. Яркий солнечный свет отражался, как от бронзы, от последних осенних листьев на деревьях, выстроившихся вдоль шоссе.

Перед ним стоял автомобиль, который он должен смазать и с этим управиться до двух часов, но Томас не торопился. Накануне вечером он подрался на школьном балу, и теперь все тело у него болезненно ныло, руки опухли. Он все время задирал одного парня, полузащитника школьной бейсбольной команды, потому что его девушка положила на Тома глаз и весь вечер только на него и смотрела. Этот спортсмен предупредил его, сказав, чтобы он отвязался от его девушки, но Томас и не подумал прислушаться. Он отлично знал наперед, чем все это кончится, и испытывал внутри прежнюю, до боли знакомую смесь чувств — удовольствия, страха, осознания своей силы, сдерживаемого возбуждения, когда танцевал с девушкой этого парня и с большим удовлетворением наблюдал, как у того с каждой минутой все заметнее мрачнеет лицо. В конце концов дело кончилось разборкой. Они оба вышли из гимнастического зала, где танцевала молодежь. Этот полузащитник был не обыкновенный спортсмен, а просто чудовище с громадными, тяжелыми, казалось, пудовыми кулаками, которыми он быстро и ловко действовал. Этот сукин сын Клод наверняка описался бы от радости, будь он здесь, рядом с ними. Одно удовольствие — понаблюдать за такой отличной дракой! Томасу все же удалось уложить противника на землю, но ребра у него так болели, что ему казалось, будто от ударов противника они изменили обычную форму — стали вогнутыми. Это была четвертая по счету драка, затеянная им в Элизиуме с лета.

Сегодня у него свидание с той девчонкой, которую он отбил у полузащитника.

Из своего маленького кабинета на заправочной станции вышел дядя Гарольд. Томас знал, что многие жалуются на него за его драки, но пока дядюшка ничего ему по этому поводу не говорил. Дяде также было хорошо известно, что Томасу нужно до двух часов смазать автомобиль, но он не сказал ему и по этому поводу ни слова, хотя по выражению его физиономии Томасу стало ясно, сколько боли доставляет ему такая картина: Том лентяйничает, сидит у стены, лениво пожевывая стебелек травинки.

Дядя Гарольд вообще больше ни о чем не говорил. В последние дни у него был неважный вид, его обычно розовое, мясистое лицо пожелтело и осунулось, на нем застыло странное выражение, как у человека, постоянно ожидающего, что под ним вот-вот взорвется бомба. Такой бомбой был он, Томас. Ему ничего не стоило намекнуть тете Эльзе о том, что происходит между Клотильдой и дядей Гарольдом, и тогда в доме Джордахов долго-долго никто не услышит дуэты Тристана и Изольды, которые постоянно крутили на проигрывателе. Томас не хотел ничего рассказывать тете, но пока не собирался сообщать и дяде Гарольду об этом. Пусть помучается.

Теперь Томас уже не приносил с собой ланч на работу. Вот уже три дня подряд он, отправляясь на работу, оставлял бумажный пакет с бутербродами и фруктами, которые готовила ему Клотильда, на кухонном столе. Клотильда тоже молчала. Через три дня она все поняла, и больше он не видел своих привычных сэндвичей. Приходилось обедать в вагоне-ресторане, чуть дальше по шоссе. Правда, теперь он мог позволить себе такую роскошь — дядя Гарольд увеличил его недельное жалованье на десятку. Негодяй!

— Если кто-то будет меня спрашивать, я — в демонстрационном зале, — сказал дядя, обращаясь к Томасу.

Томас не отрывал взгляда от шоссе, лениво жуя стебелек. Дядя Гарольд, вздохнув, сел в машину и укатил.

Из гаража до Тома доносился визг станка. Это работал Коэн. Тот видел одну из его драк в воскресенье на озере и теперь был с ним подчеркнуто вежлив, и когда Томас сачковал, не работал, то Коэн молча, ничего не говоря, сам принимался за его, Томаса, работу. Сейчас Томас думал о том, как бы заставить Коэна смазать этот автомобиль и закончить все к двум часам. Такая идея ему понравилась.

К одной из колонок подъехала миссис Дорнфельд на своем «форде» образца 1940 года. Томас медленно встал со стула, подошел к ее машине — для чего торопиться?

— Хелло, Томми! — поздоровалась с ним миссис Дорнфельд.

— Привет! — любезно ответил Том.

Пухленькая блондинка, лет тридцати, с детскими невинными голубыми глазками. Ее муж работал кассиром в банке, — весьма удобное для нее обстоятельство, так как она всегда точно знала, где он находится.

— Полный, Томми, пожалуйста!

Томас, заполнив бак, повесил на крюк пистолет, завернул крышку и стал протирать ветошью ветровое стекло.

— Томми, не хочешь ли ты нанести мне сегодня визит, не доставишь ли мне такое удовольствие? — кокетливо спросила миссис Дорнфельд. Она всегда говорила — «визит». У нее вообще была странная манера изъясняться. Она при этом моргала, дергала губами и руками.

— Может, я освобожусь часам к двум, — сказал Томас. Он знал, что мистер Дорнфельд сидит на своем месте в зарешеченной клетке с часу тридцати.

— Обещаю, твой визит будет приятным и продолжительным, — игриво соблазняла его миссис Дорнфельд.

— Ну, если только освобожусь, — Томас не знал пока, будет ли у него соответствующее настроение после ланча.

Она протянула ему пятидолларовую бумажку, а когда он отсчитывал сдачу, сжала его руку. После каждого из его «визитов» к ней она незаметно вкладывала ему в руку десятидолларовую банкноту. По-видимому, мистер Дорнфельд не баловал ее деньгами.

Когда Том возвращался к себе после очередного «визита» к миссис Дорнфельд, воротник его рубашки всегда был измазан губной помадой. Он нарочно не отмывал ее, чтобы Клотильда, стирая его одежду, увидела все собственными глазами. Но она никогда не говорила ему ни слова по поводу губной помады. На следующий день рубашка, отлично выстиранная, аккуратно отглаженная, как обычно, лежала на его кровати.

Никакие его ухищрения, однако, не помогали. Ни миссис Дорнфельд, ни миссис Берриман, ни близнецы-сестренки, ни другие девушки. Все они — свиньи. Все! Ни одна из них не смогла вернуть ему Клотильду. Он был уверен, что ей все известно о его любовных похождениях, ведь в таком маленьком городке ничего не скроешь, и он очень надеялся, что тем самым заставляет ее страдать. По крайней мере, хотя бы так же, как страдал он. Но если ей и в самом деле было больно от этого, вида она все равно не подавала.

— Два часа — самое удачное время, — сказала миссис Дорнфельд.

Одной такой ее кокетливой фразы было достаточно, чтобы отбить любое желание.

Миссис Дорнфельд завела мотор и быстро отъехала от заправочной. Он вернулся на свое место, снова сел на треснувший стул, уперся затылком в стену. Из гаража вышел, вытирая о тряпку руки, Коэн.

— В твоем возрасте, — сказал тот, глядя вслед удалявшемуся «форду», — я был уверен, что у меня не встанет на замужнюю женщину.

— Встает, не волнуйся! — ответил Томас.

— Понятно, — протянул тот. Он, в сущности, неплохой парень, этот Коэн. Когда Томас отмечал свое семнадцатилетие, Коэн выставил целую пинту бурбона, и они вместе прикончили ее в разгар дня.

***
Томас собирал куском хлеба соус от гамбургера на своей тарелке, когда в вагон-ресторан вошел Джо Кунц, местный коп. Время — десять минут второго, и в ресторане почти никого не было: пара чернорабочих с дровяного склада, заканчивающие свой ланч, и бармен Элиас, протиравший решетку гриля. Томас пока не решил, нанести ли ему визит Берте Дорнфельд или послать ее подальше.

К Томасу, сидевшему рядом со стойкой, подошел Кунц.

— Томас Джордах?

— Привет, Джо, — поздоровался с полицейским Том. Кунц заезжал в гараж пару раз в неделю, чтобы немного поболтать, при этом он всегда грозил своей отставкой, так как полицейским платили, по его мнению, очень мало.

— Ты признаешь, что ты Томас Джордах? — спросил Кунц с привычными командными нотками в голосе.

— Что происходит, Джо? — спросил его Томас.

— Я задаю тебе вопрос, сынок, — сказал Кунц, играя мышцами, которые, казалось, вот-вот порвут его мундир.

— Тебе хорошо известно, как меня зовут, — ответил Томас. — К чему эти глупые шутки?

— Пошли-ка лучше со мной, сынок, — приказал Кунц. — У меня есть ордер на твой арест. — Он схватил Тома за руку, чуть повыше локтя. Удивленный Элиас прекратил скрести свою решетку, а ребята с дровяного склада перестали есть. В ресторане установилась полная тишина.

— Я заказал кусок пирога и кофе, — объяснил копу Том. — И убери свои крюки для подвески мясных туш, понял?

— Сколько он должен тебе, Элиас? — крикнул Кунц, крепче сжимая железными пальцами руку Томаса.

— С кофе и пирогом или без них? — спросил Элиас.

— Без них.

— Семьдесят пять центов.

— Плати, сынок, и пошли со мной и без фокусов. — Он обычно производил чуть больше двадцати арестов в год и теперь очень старался наверстать упущенное.

— О’кей, о’кей, иду, — сказал Томас. Он выложил на стойку восемьдесят пять центов. — Но, ради Христа, не выворачивай мне руку!

Кунц быстро вывел его из вагона-ресторана. У шоссе с незаглушенным мотором стоял патрульный полицейский автомобиль, за рулем сидел напарник Джо, Пит Спинелли.

— Пит, — обратился к нему Томас, — скажи Джо, чтобы он отпустил меня.

— Заткнись, парень, — грубо оборвал его Спинелли.

Кунц затолкал Тома внутрь, на заднее сиденье, сел рядом, и патрульная машина рванула с места.

— Против тебя выдвинуто обвинение за преступление, преследуемое законом, — изнасилование, — сообщил сержант Хорват. — Обвинение выдвинуто под присягой. Я поставлю в известность твоего дядю. Он может нанять тебе адвоката. Уведите его, ребята! — приказал он Кунцу и Спинелли, державшим Тома за руки с обеих сторон. Они поволокли его в камеру. Томас посмотрел на часы. Двадцать минут третьего. Судя по всему, миссис Дорнфельд сегодня обойдется без него.

В камере был еще один заключенный — худощавый, оборванный мужчина лет пятидесяти. Он явно не брился с неделю. Его арестовали за браконьерство. Он хотел убить лося.

— Меня сажают за это вот уже двадцать третий раз, — объяснил он Томасу.

IV
Гарольд Джордах нервно ходил взад и вперед по перрону. Именно сегодня, как назло, поезд опаздывал. Его мучила изжога, и он с тревогой то и дело поглаживал себя по животу. Когда с ним происходит несчастье, это немедленно сказывается на работе желудка. С двух тридцати вчерашнего дня, когда ему позвонил сержант Хорват из местной тюрьмы, его преследовали неприятности. Ночью он не сомкнул глаз. Эльза рыдала всю ночь напролет, а между приступами, заикаясь, говорила, что теперь вся их семья опозорена навеки, что теперь она не посмеет показать и носа в городе, и каким же он был дураком — позволил этому дикому зверю поселиться в их доме! Вообще-то Эльза права, это нужно признать, — он и в самом деле был идиотом, но что он мог поделать со своим сердцем, оно у него доброе!..

В тот день, когда ему позвонил Аксель из Порт-Филипа, нужно было отказать ему в просьбе.

А этот негодяй Томас там, в тюрьме, наверняка развязал язык и, обезумев, признает все на свете, без стыда и совести, не испытывая никаких угрызений. Чем же все кончится, если он начнет болтать, как попугай? Этот маленький негодяй его ненавидит, — Гарольд прекрасно знал об этом. Кто же остановит его, заставит молчать? Ведь он там, в полиции, выложит всю правду: о талонах на горючее с «черного» рынка, «подержанных» автомобилях с коробкой передач, которые протянут не больше ста миль, о спекуляции новыми автомобилями в обход закона о контроле цен, о якобы капитальном ремонте клапанов и поршней в машинах, в которых в действительности не было никаких серьезных поломок, разве что загрязнился бензопровод. Даже о Клотильде. Стоило взять к себе в дом этого мальчишку, и он, Гарольд Джордах, стал, по существу, его заложником. Изжога все больше донимала его, — под ложечкой кололо, словно ножом. Хоть на вокзале было холодно и дул сильный ветер, но он вдруг начал потеть.

Оставалось только надеяться, что Аксель привезет с собой достаточно денег. И свидетельство о рождении. Он послал ему телеграмму с просьбой позвонить ему, ведь дома у Акселя не было телефона. Ну и времена, ну и нравы! Гарольд составил такой зловещий текст телеграммы, какой только смог, чтобы заставить Акселя позвонить ему немедленно, но, даже несмотря на эту уловку, немало удивился, когда в его доме наконец раздался звонок и он услыхал в трубке голос своего брата.

Из-за поворота послышался шум поезда, и он нервно отступил подальше от края платформы. В его теперешнем состоянии, не дай бог, произойдет сердечный приступ и он рухнет там, где стоит.

Поезд, замедлив ход, остановился, из него вышли несколько пассажиров и, поеживаясь на холодном ветру, поспешили к зданию вокзала. Акселя среди них он не заметил. Как это похоже на него — взвалить всю тяжесть возникшей проблемы на его, Гарольда, плечи и умыть руки. Какой из него отец, спрашивается? Он ни разу не написал ни ему, своему брату, ни Томасу с тех пор, как тот приехал в Элизиум. И мать тоже хороша, — эта костлявая, высокомерная дочь шлюхи. А двое других детей? Чего можно ждать от такой семейки?

И тут он увидел крупного мужчину в картузе и драповом, в пеструю клетку пальто. Тот, прихрамывая, медленно шел к нему по перрону. Аксель. Ну и вырядился, просто ужас! Гарольд порадовался, что сейчас уже темно и вокруг мало народу. По-видимому, он, Гарольд, спятил, когда жил в Порт-Филипе и пригласил Акселя поселиться в его доме.

— Ну вот, я здесь, — произнес Аксель. Он не подал брату руки.

— Хелло! — поздоровался Гарольд. — Я уже начал волноваться, приедешь ли ты вообще. Сколько денег ты привез?

— Пять тысяч долларов, — ответил Аксель.

— Думаю, этой суммы будет достаточно, — сказал Гарольд.

— Достаточно или недостаточно, не имеет значения, — тихо ответил Аксель. — Все равно, больше у меня нет.

«Как он постарел, — подумал Гарольд, — какой у него болезненный вид». Да и хромал он куда сильнее, чем прежде. Во всяком случае, так ему показалось.

Они вместе прошли через вокзал, подошли к машине Гарольда.

— Если ты хочешь увидеть Томми, — предупредил брата Гарольд, — то придется ждать до утра. После шести вечера туда никого не пускают.

— Не желаю я видеть этого сукина сына, — зло отрезал Аксель.

Гарольду показалось, что неприлично так называть собственного сына, тем более при таких обстоятельствах, но он промолчал.

— Ты обедал? — спросил он. — У Эльзы в холодильнике кое-что найдется.

— Не будем зря терять время, — ответил Аксель. — Кому я должен заплатить?

— Их отцу, Абрахаму Чейзу. Он — один из самых известных людей в городе. Твоему сыну всегда нравился кто-нибудь получше, — сказал обвиняющим тоном Гарольд, — фабричная девчонка его не устраивает.

— Он еврей? — поинтересовался Аксель, когда они садились в машину.

— Что ты сказал? — с раздражением спросил Гарольд. Не хватало еще только этого, подумал он. Если ко всему прочему Аксель окажется и нацистом, то на что рассчитывать? На чью помощь?

— С какой стати ему быть евреем?

— Его же зовут Абрахам, — ответил Аксель.

— Нет, конечно. Он — представитель одной из самых старинных семей в городе. Они владеют здесь практически всем. Тебе еще крупно повезет, если он согласится взять деньги.

— Да-а, — протянул Аксель. — Ничего себе, везение.

Гарольд выехал со стоянки и повел машину к дому Чейза, который находился в лучшей части города, рядом с домом самого Гарольда.

— Я говорил с ним по телефону, — объяснил Гарольд. — Сказал, что ты едешь. По телефону казалось, что он просто обезумел. Конечно, винить его за это никак нельзя. Представляешь, прийти в один прекрасный день домой и вдруг узнать, что дочь беременна! Какой удар! Но когда беременны обе! К тому же близнецы…

— Они не могут рассчитывать на оптовую скидку на свои подростковые одежды, как ты думаешь? — засмеялся Аксель. Смех его был похож на звон оловянного кувшина, когда им стучат по раковине. — Близнецы. У него выдался напряженный сексуальный сезон, у нашего Томаса, разве не так?

— Ты еще не знаешь и половины его похождений, — сообщил Гарольд. — С тех пор как он приехал сюда, избил с дюжину людей. — Конечно, все эти рассказы, прежде чем достигали слуха Гарольда, обрастали городскими сплетнями и были сильно преувеличены. — Приходится лишь удивляться, как это он не оказался за решеткой раньше. Все его здесь боятся. Стоит чему-то здесь случиться, как на него вешают всех собак. И это вполне естественно, учитывая его поведение. А кто больше всего от этого страдает? Мы с Эльзой.

Аксель проигнорировал признания об их мучительных страданиях.

— Откуда им стало известно, что это сделал мой сын?

— Так девочки-близнецы сказали отцу. — Гарольд затормозил. Он отнюдь не жаждал поскорее пообщаться с обезумевшим Абрахамом Чейзом. — Они перетрахались со всеми ребятами в городе, эти близнята, и с мужиками тоже, всем это хорошо известно, но как только понадобилось найти виновника, то, конечно, все тычут пальцами в Томми. Никто не сказал, что виноваты соседский мальчишка, или полицейский Джо Кунц, или этот парень из Гарварда, родители которого постоянно, дважды в неделю, играют в бридж с четой Чейзов. Нет, все выбирают в стаде паршивую овцу. И эти две маленькие сучки тоже хороши. А твой сын сказал им, что ему девятнадцать. Тоже сболтнул сгоряча. Мой адвокат утверждает, что, если ему нет восемнадцати, его не могут посадить за изнасилование несовершеннолетних.

— Ну так из-за чего же сыр-бор? — спросил Аксель. — Я привез его свидетельство о рождении.

— Нет, все не так просто, как ты думаешь, — охладил его пыл Гарольд. — Мистер Чейз клянется, что засадит Тома за решетку как малолетнего преступника и продержит его там, пока ему не исполнится двадцать один. Том для него — несовершеннолетний преступник. И он вполне может этого добиться. А это означает четыре года в тюрьме. И не думай, что Томми облегчит себе жизнь, когда заявит копам, что лично знает парней, которые спали с этими девицами, и даже может составить целый список. От таких его признаний будет еще хуже. Это всех разозлит. В результате он ославит весь город, и власти, конечно, отомстят Тому за это. Мне и Эльзе тоже. Вот мой магазин, — машинально произнес он. Они проезжали мимо его демонстрационного зала. — Мне ужасно повезет, если не разобьют булыжниками все витрины.

— Ты на дружеской ноге с Абрахамом?

— Да, у нас с мистером Чейзом кое-какой общий бизнес, — признался Гарольд. — Он купил у меня «линкольн». Не могу, однако, сказать, что мы вращаемся с ним в одних кругах. Он стоит в очереди на приобретение нового «меркурия». Я завтра же мог бы продавать по сотне автомобилей, если бы сумел организовать их доставку. Во всем виновата эта проклятая война, будь она неладна. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти за эти четыре года, чтобы только удержаться на плаву. И вот теперь, когда забрезжил луч надежды, случилось все это.

— Судя по тебе, дела у тебя идут неплохо, — заметил Аксель.

— Нужно уметь соблюдать приличия. — Дядя Тома был уверен в одном: если Аксель рассчитывал на то, что сможет занять у него, Гарольда, денег, то он сильно в этом заблуждался.

— А если Абрахам Чейз возьмет деньги и парень все равно окажется в тюрьме?

— Мистер Чейз — человек слова, — сказал Гарольд. Вдруг его объял ужасный страх, как бы Аксель сам не заявился в дом Абрахама Чейза. — Весь город у него в кармане. Копы, судья, мэр. Если он скажет, чтобы дело прекратили, то так оно и будет.

— Лучше бы так и было, — сказал Аксель. В его голосе Гарольд почуял угрожающие нотки и вздрогнул. Он помнил, каким крутым парнем, каким хулиганом был его брат в молодости там, в Германии. Аксель ведь был на войне, убивал людей. Его никак нельзя назвать цивилизованным человеком, стоит лишь бросить один взгляд на это грубое, жесткое, больное лицо. А эта его ненависть, которую он испытывает ко всем и всему вокруг, включая и своих родственников, плоть от его плоти, кровь от крови. Теперь уже Гарольд сильно сомневался, стоило ли вообще звать своего брата сюда, в Элизиум, не совершил ли он серьезную ошибку. Может, лучше было бы замять все это дело самому? Но он знал, что для этого нужны деньги, и ударился в панику.

Гарольд снова почувствовал острый приступ изжоги. Они подъехали к белому дому с большими колоннами, в котором жила семья Чейзов.

Оба пошли по дорожке к входной двери, и Гарольд нажал на звонок. Он, сняв шляпу, прижал ее к груди, словно салютуя флагу. Аксель картуз не снял.

Дверь отворилась, на пороге стояла горничная.

— Мистер Чейз ждет вас, — сказала она.

V
— Они забирают миллионы молодых, здоровых, крепких парней. — Браконьер жевал табак, сплевывая в жестяную банку, стоявшую на полу рядом с ним. — Молодых, здоровых, крепких парней и посылают их убивать, калечить друг друга, используя самую бесчеловечную машину разрушения, они поздравляют себя с ошеломляющими успехами, увешивают грудь медалями и проходят парадом по главной улице города, а меня сажают в тюрьму и клеймят как врага общества, и все только из-за того, что я время от времени отправляюсь в лесные массивы Америки и, выбрав там лося получше, убиваю его из своего старенького, образца 1910 года, «винчестера-22».

Он был родом из Озаракса и говорил как типичный сельский проповедник.

В камере было четыре койки, по две с каждой стороны. Браконьер, которого звали Дейвом, лежал на своей, а Том на нижней, напротив него. От Дейва дурно пахло, и Том решил держаться от него подальше. Они провели вместе в камере уже двое суток, и Том за это время узнал очень многое о своем сокамернике. Дейв жил в развалюхе на берегу озера, и ему нравилась внимательная аудитория в лице Тома. Он приехал из Озаракса, чтобы устроиться на работу на автомобильный завод в Детройте, и, прожив там пятнадцать лет, решил, что ему уже всего этого за глаза хватит.

— Я работал в цехе покраски автомобилей, там стояла дикая вонь от химикатов и ужасная жара от пылающей печи. Я посвящал свои отведенные мне Богом на этой земле дни распрыскиванию краски на кузова автомобилей для людей, на которых мне было абсолютно наплевать, черт их побери, чтобы они повсюду разъезжали. Наступала весна, набухали почки и проклевывались первые зеленые листочки, потом приходило лето, его сменяла осень со сбором урожая, и все городские жители, в смешных картузах с охотничьей лицензией в кармане и дорогими надежными ружьями, уходили в леса пострелять оленей, а я только мог по-прежнему сидеть на дне самой черной ямы, сидеть, прикованный цепью к столбу, и смена времен года не имела для меня абсолютно никакого значения. Я, человек гор, я изнывал и чахнул, пока в один прекрасный день не увидел перед собой тропу, которая вела меня в лесную чащу. Человек должен беречь свои отведенные Богом на этой земле дни, сынок. Бережно относиться к ним. В мире существует заговор, заговор, ставящий своей целью приковать каждое живое человеческое дитя к железному столбу в черной яме, и ты не должен дать себя одурачить только потому, что они окрашивают все это в радужные цвета, прибегают к разным дьявольским ухищрениям, чтобы обмануть тебя, заставить поверить, что ты не в яме, что ты не прикован цепью к железному столбу. Даже сам президент компании «Дженерал моторс», который сидит в заоблачной выси, в своей конторе-небоскребе, также прикован цепью, он также сидит в глубокой яме, как и я, харкающий кровью в раскаленном и вонючем цеху по окраске автомобилей.

Дейв сплюнул желтоватую табачную слюну в жестяную банку. От сочного плевка, ударившегося о край банки, раздался мелодичный звук.

— Разве я многого требую? — спрашивал Дейв. — Только случайно попавшегося у меня на пути оленя, свежего лесного воздуха, бьющего мне в нос. Я никого не виню за то, что меня время от времени бросают в тюрьму, — что делать? Такова их профессия, как и охота — мое ремесло. Я не ворчу, не жалуюсь, спокойно провожу пару месяцев за решеткой то тут, то там. Как это ни странно, но меня всегда задерживают и арестовывают в зимние месяцы, поэтому я не испытываю здесь, в тюрьме, особых лишений. Но что бы они ни говорили обо мне, им никогда не удастся представить меня преступником, нет, сэр, этому не бывать. Я — американец, живущий в американских лесах и зарабатывающий себе на жизнь, отстреливая американских оленей. Они изобретают всевозможные правила, законы для городских жителей, посещающих стрелковые клубы, и я не имею ничего против. Просто все их правила, все их законы не работают, вот и все. — Он снова сплюнул. — Но есть одна вещь, которая приводит меня в отчаяние. Это — лицемерие. Так вот. Однажды тот самый судья, что посадил меня в тюрьму, ел оленину того самого животного, которого я убил за неделю до этого. Ел в своей столовой, в своем доме, и эту оленину за его деньги купил его собственный повар. Лицемерие — вот язва, разъедающая душу американца. Стоит ли далеко ходить? Возьмем твое дело, сынок. Что ты такого особенного натворил? Только то, что сделал бы каждый на твоем месте, будь у него такой шанс. Тебе предложили вкусный соблазнительный кусочек, и ты его проглотил. В твоем возрасте, сынок, чресла твои ноют невыносимо, не дают тебе покоя, и никакие книжные нравоучения не могут это предотвратить. Могу побиться об заклад. Тот самый судья, который собирается засадить тебя в тюрьму, украсть у твоей молодой жизни целых четыре года, получи он соблазнительное предложение от этих маленьких пышнозадых девиц, будучи при этом уверенным в том, что никто за ним не подглядывает, стал бы скакать, выделывать перед ними кульбиты, как спятивший от похоти козел. Точно так, как мой судья уплетал мою оленину. Тоже мне, изнасилование — преступление, преследуемое законом! — Дейв с отвращением сплюнул. — Все это законы для стариков. Что знает эта соблазнительная вертихвостка о преступлениях, преследуемых законом? Все это одно лицемерие, сынок, сплошное лицемерие, и так везде!

Дверь камеры открылась, появился Джо Кунц. С тех пор как Томас сообщил нанятому для него дядей Гарольдом адвокату, что и Джо тоже трахнул этих двух девиц-близнецов, и Кунцу стало об этом известно, полицейский не проявлял к нему особого дружелюбия. Ведь он женат, имеет троих детей.

— Джордах, на выход! — приказал Джо.

В кабинете сержанта Хорвата его ждали отец, Аксель Джордах, дядя Гарольд и адвокат, молодой человек в толстых очках, с беспокойным взглядом и нездоровым цветом лица. Еще никогда его отец так плохо не выглядел, даже в тот день, когда он его ударил.

Том ждал, что отец поздоровается с ним, скажет, как всегда, «хелло», но старик молчал, тогда и Томас решил промолчать.

— Томас, — сказал адвокат. — Счастлив сообщить, что все улажено ко всеобщему удовлетворению.

— Да-а, — отозвался Хорват, сидевший за своим столом. Но что-то не чувствовалось, что он сильно удовлетворен исходом дела.

— Ты свободен, Томас, — добавил адвокат.

Том с сомнением рассматривал этих пятерых человек в комнате. Он не заметил особой радости ни на одном из лиц.

— Вы хотите сказать, что я свободен и теперь могу уйти из этого притона?

— Совершенно верно, — ответил адвокат.

— Пошли, — сказал Аксель Джордах. — Я уже и так зря потратил немало времени в этом захудалом городишке. — Резко повернувшись, он захромал к выходу. Томасу сейчас хотелось вырваться вперед и убежать отсюда, чтобы, не дай бог, они не передумали. Но ему пришлось медленно, чинно идти за отцом.

День уже склонялся к вечеру, но еще светило солнце. В камере не было окон, и никак нельзя было определить, какая на улице погода. С одной стороны шагал отец, с другой — дядя Гарольд. Ведут его, как арестованного. Все сели в машину дяди Гарольда. Аксель впереди, рядом с водителем, а Томас получил в свое распоряжение все заднее сиденье. Он сидел молча, не задавая никаких вопросов.

— Я выкупил тебя, если тебе это интересно, — сказал отец. Он не повернулся к нему, а говорил, словно обращаясь к ветровому стеклу. — Пять тысяч долларов этому Шейлоку за фунт его плоти. Думаю, это было самое дорогое траханье в истории. Остается только надеяться, что оно стоило таких больших денег.

Томасу хотелось сказать, что он очень жалеет о том, что произошло, что когда-нибудь вернет отцу свой долг, но слова застряли у него в горле.

— Только не думай, что я сделал это ради тебя, — продолжал отец, — или дяди Гарольда…

— Ну что ты, Аксель…— упрекнул его Гарольд.

— Вы оба можете завтра же сдохнуть, и это, уверяю вас, не испортило бы мне аппетита. Я сделал это только ради одного члена нашей семьи, который хоть чего-то стоит, — ради Рудольфа. Я не позволю ему начинать жизнь взрослого человека, зная, что у него есть осужденный братец, о котором ему придется постоянно думать. Но запомни, сегодня мы видимся с тобой последний раз. Чтобы отныне о тебе не было ни слуху ни духу. Сейчас я сяду в поезд и поеду домой, и на этом наши отношения закончатся. Закончатся навсегда. Понял?

— Понял, — тихо ответил Томас.

— К тому же тебе придется покинуть наш город, — подхватил дядя Гарольд дрожащим голосом. — Такое условие поставил мистер Чейз, и я целиком с ним согласен. Я отвезу тебя домой, ты соберешь свои вещички и уберешься отсюда. Я не разрешу тебе провести в моем доме ни одной ночи. Ты это понимаешь?

— Да-а, — протянул Томас. Пусть подавятся своим городом. Кому он на фиг нужен?

Больше в машине не разговаривали. Когда дядя Гарольд остановился у вокзала, отец вышел, не сказав на прощанье ни слова. Он захромал к зданию вокзала, оставив незакрытой дверцу, дяде Гарольду пришлось согнуться пополам, чтобы громко ее захлопнуть.

В его голой комнате на чердаке, под самой крышей, на кровати лежал небольшой, видавший виды, потрепанный чемодан. Томас сразу его узнал. Это был чемодан Клотильды. Постельного белья на кровати не было, матрац свернут, словно тетя Эльза боялась, как бы племянник не подремал на нем несколько минут перед отъездом. В доме не было ни тетки, ни их дочерей. Словно боясь, что они заразятся от этого развратника его пороком, она отвела их сегодня вечером в кино. Томас быстро побросал свои вещи в чемодан. Их было немного: несколько рубашек, нижнее белье, носки, пара ботинок и свитер. Сняв рабочий комбинезон, в котором его арестовали, он надел новый серый костюм, который тетя Эльза подарила ему на день рождения.

Он огляделся. На столе лежала библиотечная книга — «Наездники из Перл-Сейджа». Из библиотеки он все время получал извещения о том, что книгу давно пора вернуть, и они штрафовали его каждый день на два цента. Вероятно, сейчас он был должен библиотеке баксов десять, никак не меньше. Он бросил книгу в чемодан. На память об Элизиуме, штат Огайо.

Закрыв чемодан, он спустился на кухню. Хотел поблагодарить Клотильду за чемодан, за ее подарок. Но ее там не было.

Он вышел, пошел по коридору. В столовой дядя Гарольд стоя доедал громадный кусок яблочного пирога. Руки его дрожали, когда он подносил пирог ко рту. Он особенно много ел, когда сильно нервничал.

— Если ты ищешь Клотильду, — сказал он, увидав Тома, — то можешь не суетиться, не трать понапрасну время. Я ее отослал в кино вместе с Эльзой и девочками.

Ну и хорошо, подумал Том, по крайней мере, она и от меня получила небольшой подарок — бесплатный билет в кино.

— У тебя есть деньги? — спросил дядя Гарольд. — Я совсем не желаю, чтобы тебя забрали еще и за бродяжничество и чтобы вся эта неприятная процедура повторялась. — Он налегал на пирог, демонстрируя волчий аппетит.

— Деньги у меня есть, — сказал Томас. У него был двадцать один доллар с какой-то мелочью.

— Очень хорошо. А теперь давай ключи.

Том вытащил ключи из кармана, передал дяде. Как ему сейчас, в эту секунду, хотелось швырнуть остатки пирога в его физиономию! Но что это ему даст? Ничего хорошего.

Они уставились друг на друга. Из куска пирога у рта дяди Гарольда вытекала начинка, струясь по подбородку.

— Поцелуйте за меня Клотильду, — сказал Том, направляясь к двери с чемоданом Клотильды в руках. Он пошел на вокзал и за двадцать баксов купил билет. Все равно куда. Лишь бы подальше от Элизиума, штат Огайо.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Кошка, не моргая, неотрывно глядела на него из своего угла, всем своим видом выражая враждебность. Ее враги то и дело менялись. Любой, кто спускался поздно вечером в ее подвал, чтобы приступить к работе в адской жаре, воспринимался ею с той же ненавистью, с теми же топазовыми искорками злости в ее желтых глазах, ненависти, вызывающей у нее неистовое желание его гибели. Этот долгий