info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Знаковые бренды 

Автор: Соловьев А.

до них мир был… совсем другим

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Книга, которую вы держите в руках, тематически продолжает сборник «Знаковые люди». Богатейший архив, накопившийся за почти полуторадесятилетнюю историю журнала «Коммерсантъ ДЕНЬГИ» (более 600 статей, опубликованных в рубрике STORY), позволил нам подготовить целую серию уникальных сборников. Для новой книги мы отобрали великие бренды, ставшие синонимами высочайшего качества, безупречного стиля, шикарной жизни или повседневной необходимости. Многие из них создавались в ту пору, когда понятий «бренд» или «брендинг» вообще не существовало. За каждым – гениальное озарение, тяжкий труд, море терпения и немного удачи, а кроме того – бесконечная вера в то, что новый продукт – суперкар или бриллиантовое колье, быстрорастворимый суп или зубная паста – нужен людям, принесет им пользу, удовольствие, радость, а зачастую все вместе. Истории великих брендов полны занимательных, драматических, а порой и трагических фактов и удивительных совпадений. Часто от баснословного богатства до оглушительного краха – всего один шаг. Время, молва и СМИ сделали эти бренды легендами и даже мифами, и наша книга расскажет о том, как это происходило. А там – как знать – ведь Coca-Cola началась с обыкновенного лимонада, корпорация Sharp – с карандаша, а Кингу Кемпу Жиллетту просто надоела вечно тупая бритва.

ГЕОРГИЙ БОВТ, АННА ШЕСТОПАЛОВА

(ДЕНЬГИ № 9 (10) ОТ 21.12.1994)

1 STORY: КЭЛВИН КЛЯЙН: ИЗ БРОНКСА В «ETERNITY»

Благодаря Кэлвину Кляйну – этому плейбою от haute couture – Америка стала одним из центров мировой моды. Он первым сделал джинсы для изысканных и респектабельных див, покорил мир духами «Obsession», а вопрос, где женщины носят трусики – на талии или спускают до бедра, полагал одним из ключевых вопросов современности. Кляйн, воспитавший свой утонченный вкус в бедных кварталах нью-йоркского Бронкса, создал империю моды стоимостью более $1 млрд.

Credo
В 1993 году, накануне атаки на французский рынок новыми духами «Eternity», американец Кэлвин Кляйн был уверен в успехе даже у наиболее «патриотично» настроенных французов. Правда, на всякий случай подстраховался, затратив 5,5 млн на рекламу. Франция все же. И не проиграл.

Францию самонадеянный янки стал завоевывать именно с духов. Чуть позже он вспоминал, как в поисках названия, наиболее полно соответствующего настроению новых духов, он случайно наткнулся на каталог, где красовались драгоценности дома Виндзоров. Одно простое золотое кольцо, украшенное бриллиантами по всей окружности, называлось «Eternity Ring» («Кольцо вечности»). Кляйн подарил его своей жене. Духи – всем остальным женщинам.

«Эти духи напоминают историю нашей любви. Кажется, они нашептывают о жизни, которая проходит, и о вечных ценностях, которые остаются».

Кэлвин Кляйн, как никто другой, может по праву гордиться тем, что именно его стараниями Америка стала одним из мировых центров моды. Причем добился он этого весьма своеобразным способом. Сугубо, к слову, американским. Сделав модную одежду частью массовой культуры. И если европейская haute couture пронизана духом привилегированности, то Кэлвин Кляйн подчеркивает: это качество доступно всем и каждому, хотя его и не назовешь дешевым. В этом смысле он всего лишь произвел с модой то, что другие сделали с американской музыкой и кино: в результате к 1980-м годам Европа, возможно, с пренебрежением, но все же копировала американскую массовую культуру. Мода не стала исключением.

Вы, наверное, помните, как герой фильма «Назад в будущее» Майкл Фокс очнулся после перемещения в Америку пятидесятых. Тут-то ему и говорит какая-то молоденькая девушка: «Эй, Кэлвин». – «С чего ты взяла, что меня зовут Кэлвин?» – «Так это же на тебе написано – “Кэлвин Кляйн”».

Действительно, в 1950-е годы, когда дизайнеры типа Кляйна еще не расписывались на джинсах в миллионах экземпляров, указание фамилии на одежде могло означать только одно – это и есть тот, кто в нее одет. К 1980-м годам, конечно, все изменилось. Но трудно не согласиться, например, с таким утверждением: данное вам при рождении имя ничего не говорит постороннему ни о вас, ни о ваших взглядах на жизнь. А вот имя чужое (Кляйна, например) расскажет куда больше. Это «пресс-релиз» миру, обозначение статуса в обществе, эмоционального настроя, а также жизненных ожиданий.

Собственно, создателей империи моды стоимостью более $1 млрд было двое – Кэлвин Кляйн и Барри Шварц. Оба родились в нью-йоркском Бронксе. Не самое лучшее место для воспитания утонченного вкуса. Оба – в 1942 году. Оба – в семье мелких лавочников. Вряд ли стоит добавлять к этой обыкновенной «американской истории», что первое знакомство с «высокой модой» происходило во время шопинга родителей или «облизывания витрин» (так говорят французы) в одиночестве. Отнюдь не в элитарной художественной школе.

В нью-йоркских магазинах, между прочим, Кэлвин кое-что все же усмотрел. И с этой подготовкой поступил в Институт технологии моды. Закончив его в 1962 году, он счел за великое благо зарплату в $75 в неделю у Дана Милстейна.

Друг детства Барри тем временем корпел над книгами в Нью-Йоркском университете, дабы затем подхватить из слабеющих рук родителей семейное дело Шварцев – супермаркет в Гарлеме.

Как всегда, в ход событий, которые все более уверенно катились по чинно-унылой жизненной колее, вмешался случай. Трагический случай. Барри Шварц оказался невольным свидетелем убийства собственного отца в супермаркете. Душевная травма оказалась настолько сильной, что один заниматься этим бизнесом он уже не смог или не захотел. А потому предложил Кэлвину (вместе с 50 % акций в новом деле) разделить бремя ответственности и, главное, трудов.

Кэлвину не оставалось ничего другого как согласиться: после шести лет в дизайнерском бизнесе (правда, в основном на побегушках и в подмастерьях) никакого финансового успеха, равно как и славы, он не стяжал. С трудом собрав $2 тыс. (и одолжив еще $10 тыс. у того же Барри), Кэлвин вошел в бизнес. Так родилась Calvin Clein, Limited. Шел 1968 год. Буквально через пару дней после регистрации новой компании был убит Мартин Лютер Кинг. Гарлем погрузился в массовые кровавые беспорядки. Супермаркет Шварцев был разграблен толпой. Отступать было некуда. И, главное, не на что.

Пять лет фирма прозябала где-то на 7-й авеню в отеле средней руки, пока, наконец, не был куплен «Дан Милстейн» и не состоялся переезд на более престижную 39-ю улицу в западной части Манхэттена. Тогда же определилась и специализация партнеров: Барри Шварц сосредоточился на финансах и менеджменте, оставив Кэлвину то, что у него получалось лучше, – мечтать и, по возможности, мечты материализовывать.

Конец 1960-х – начало 1970-х годов в Америке были не самым лучшим временем для изысканных начинаний в области haute couture. Тенденция была другая – «хипповать». Не приодеваться, а как раз наоборот – раздеваться (dressing down).

Кляйн прикатил вместе с охапкой эскизов в офис Милред Кастин, президента знаменитой в те времена фирмы Bonwit Teller, и через полчаса вышел оттуда с контрактом на $50 тыс. Версия самого президента: «Молодой человек, поднимите цены на вашу продукцию долларов этак на 10, а то вам никогда не сделать больших денег». Кэлвин намек оценил: дабы простота линий и композиций, которыми отличались эскизы Кляйна, стали чем-то вроде haute couture, цена на продукцию должна быть «респектабельная».

Джинсы haute couture
С 1972 года Кляйн занялся спортивной одеждой. Его концепция, правда, была гораздо шире, чем просто создание чего-либо для бега трусцой. Это была одежда для нового стиля жизни в условиях нарастающего феминизма. Причем в самой его агрессивной форме – американской. Женщины перестали сидеть дома и активно устремились в бизнес, в офисы и в политику. Им хотелось найти новые, более универсальные, утилитарные и демократичные формы в одежде. И все это вместе не должно было быть (то есть выглядеть) дешевым.

Кэлвин Кляйн это понял. Пока европейские дизайнеры 70-ых все еще скрывали (пусть и лукаво) женскую фигуру под одеждой, Кэлвин Кляйн, напротив, подыгрывал женскому самолюбию. И в самом деле – ради чего все терзания с диетой и похуданием (как раз в те времена разразилась мода на особенную худобу), если старания не видны окружающим.

Продукция фирмы постепенно стала поставляться выборочно, а не во все дешевые супермаркеты подряд. В 1975 году последовало весьма неожиданное предложение. От надменно-роскошного и весьма дорогого нью-йоркского магазина Bloomingdale: «Не сделаете ли вы для нас джинсы?»

Первой реакцией было неподдельное изумление: «Джинсы? Для Bloomingdale?!» В те годы у джинсов имидж был самый что ни на есть простецкий. Покупатель Bloomingdale, да и многих более дешевых магазинов, ни для чего бы их не надел, кроме как для подстригания газона в уик-энд. Джинсы ассоциировались с хиппи. Хиппи – это было нереспектабельно.

Кэлвин Кляйн был первым, кто сделал модными джинсы – голубые, подчеркивающие линии тела, «заигрывающие» с демократизмом. Но при этом не позволяющие забыть о своем благородном происхождении. На телевидении их рекламировала 15-летняя, но уже весьма сексапильная Брук Шилдс. Слоган «Между мной и моим “Кэлвином” ничего нет», двусмысленно произносимый красоткой, не оставил Америку безразличной. Пятидесятидолларовые джинсы (при средней цене на прочие джинсы в $25) для многих людей стали первым предметом одежды «высокой моды».

Успех в бизнесе немножко эротичен
В конце 1970-х годов компания Кэлвина Кляйна приносила ежегодный доход уже в $30 млн. К началу 1980-х годов объем продаж компании достиг $500 млн в год. Новые объемы требовали качественно нового подхода к рекламе. Следовало найти единый стиль, один, но безошибочный ход. Возможно, вызывающий намек в исполнении Брук Шилдс заставил Кляйна задуматься о том, как бы восполнить отсутствие чего бы то ни было между «Кэлвином» и женским телом. В 1983 году он начинает производство женского белья – и шикарным, и шокирующим одновременно. Что шокирующего? Основа женских трусиков – аналогичный предмет мужского туалета «от Jockey», в простоим и строгом «кляйновском» стиле, исполненный в плотных и довольно простых тканях. Секрет, очевидно, в том, как это преподносится публике.

Более 10 лет реклама продукции Кляйна, выполненная самыми блистательными фотографами и операторами, выдержана в безотказном ключе вызывающего эротизма. Его по праву можно считать основоположником целого направления в рекламе.

«Кляйн заставляет людей думать о сексе и их собственной сексуальности. Это очень многих раздражает». А будучи раздраженными, они уже никогда не забудут увиденного. В 1991 году рекламные фотографии его новой коллекции джинсов были столь откровенно сексуальны, что большинство иллюстрированных журналов просто отказались их публиковать. Зато сама коллекция разошлась мгновенно.

В начале 1980-х годов он создал новые духи, сначала названные «Оргазм». Его уговорили изменить название на нечто более пристойное. В результате возникло «Obsession» («Наваждение»). Зато Кляйн отыгрался на рекламе: три обнаженных молодых самца целовали прекрасную обнаженную женщину. Последовали тысячи разъяренных писем и телефонных звонков. Однако в 1984 году объем продаж «Obsession» в мире достиг 1 млрд. Это было на 10 % выше, чем до выхода описанной рекламы.

Долгое время творчество модельера не оказывало никакого влияния на его собственный облик. Имидж и образ жизни Кляйна были далеки не только от изысканности, но и от «скромного обаяния буржуазии». Его компаньон Барри Шварц красовался на раутах в строгих черных костюмах, поселился в респектабельном графстве Вестчестер, в благообразном окружении жены и трех ухоженных детей, коллекционируя марки, позже – породистых лошадей. Кэлвин, как и прежде, предпочитал свободные блейзеры, свитера и рубашки без галстука.

В 1964 году он женился на Джейн Сентр, через 10 лет развелся и начал беспорядочную жизнь нью-йоркского плейбоя. Знаменитая «Студия-54», дискотеки вперемежку с визитами в «клубы здоровья» (все на алтарь стройной фигуры и «вечной молодости», без которых плейбой быстро превращается в «старую калошу»). Он заявил в интервью Playboy: «Я имел всех, кого хотел».

Бурный образ жизни почти не отразился на деле. Зато изрядно подорвал здоровье: обильные возлияния часто перемежались валиумом, а затем сменились строгим медицинским режимом.

Излечение было отмечено второй женитьбой – на своей ассистентке Келли Ректор. И новыми духами «Eternity» («Вечность»), – по выражению самого Кляйна, «чистыми, романтичными и цветочными». Подстать была реклама. Он решил больше не эпатировать публику «Я совершил все провокации, которые можно было совершить, не доводя дело до ареста».

Точно назвать день и час их свадьбы сам Кляйн явно затрудняется. Его жена говорит точнее: «Это было в Риме то ли в 1986, то ли 1987 году в присутствии двух свидетелей. На мне был кремовый костюм из шелка и льна, перчатки и кружевная маечка». Роман случился на службе: в 1982 году Келли участвовала в разработке очередной коллекции женской одежды. Она подала кутюрье идею сделать женский вариант мужских кальсон. Как-то в пятницу они заработались допоздна и… отправились на уик-энд вместе.

Конец ХХ века пара встретила в старом, посеревшем от океанических ветров деревянном доме, крытом черепицей. Дом на Лонг-Айленде надежно укрыт в лагуне, и Кэлвину «нравится там работать и размышлять». В интерьерах дома – белое и черное. Повсюду фотографии Келли и орхидеи. Убранство комнат почти аскетично, внутренняя геометрия лаконична до педантизма. «Прежде мои вещи частенько были в полном беспорядке. Сегодня предпочитаю точно знать, где и что находится».

Быть может, это влияние Келли. А может быть, жизненные принципы вошли в гармонию с принципами его эстетики. Минимализм – противоположность бедности.

МАРИЯ ГОЛОВАНИВСКАЯ, ЕЛЕНА ВАНСОВИЧ

(ДЕНЬГИ № 8 (212) ОТ 03.03.1999)

2 STORY: ХИМИЯ И ЖИЗНЬ ЭСТЕ ЛАУДЕР

Услышав это имя, мужья вяло и снисходительно тянутся к кошелькам, выдавая женам очередную сотню долларов на духи или крем. Им и невдомек, что Эсте Лаудер – женщина, которая даст сто очков вперед любому мужчине. Без всяких преувеличений: скажем, в списке людей, «определивших лицо XX века», который опубликовал журнал Time, Эсте Лаудер – единственная женщина и единственный представитель косметической промышленности. Иными словами, Лаудер – это Билл Гейтс в юбке. Сварив свой первый крем в кастрюле, она заработала миллиарды долларов.

Продавщица в фирменной одежде «Галери Лафайет», огромного магазина на бульваре Османн с самыми шикарными в Париже витринами, нервно вращает телефонный диск: «У нас такого никогда не было». А случилось вот что. Пристойного вида дама вошла в парфюмерный отдел, открыла вдруг сумочку, достала оттуда большой флакон с какой-то желтоватой жидкостью и с размаху грохнула его об пол. «Может, это террористка? Газеты столько пишут о терроризме», – вслух рассуждает продавщица. А в хозяйственной службе и в службе безопасности, как назло, намертво заняты телефоны. Что же теперь будет?

Через несколько секунд по парфюмерному отделу начал распространяться удивительный аромат. Сначала ошеломленные покупатели только переглядывались, но уже через несколько минут хулиганка не могла отбиться от вопросов: «Да, это мои новые духи, – сияя улыбкой, повторяла она. – Это Youth Dew, а меня зовут Эсте Лаудер. Вы никогда не слышали моего имени?»

Конечно, здесь ее имени никто никогда не слышал. И она это знала – в старой доброй Европе с недоверием относились ко всему американскому. Однако это ненадолго – она уверена. Главное, чтобы запомнили имя и этот замечательный аромат. Для того она и приехала в Париж, чтобы разбить в самом известном универмаге склянку со своими последними и, как она сама считала, лучшими духами в мире. Смело. Ну как еще она могла вырваться из кухни, где варила свои кремы в кастрюле из-под сосисок?

Кухарка
Родилась будущая королева косметики в Нью-Йорке в большой семье венгерских эмигрантов Макса и Розы Ментцер. В каком именно году, точно никто не знает. То ли в 1908-м, то ли в 1910-м. Лаудер этих подробностей не уточняла. Она была самой младшей в семье, седьмой по счету после пяти братьев и сестры. Имя свое она получила в честь любимой венгерской тетушки, но последовавшие далее орфографические чудеса не позволяют угадать, как оно звучало изначально. Эсте очень переживала из-за своего венгерского происхождения. Ее раздражали родители, говорившие по-английски с сильным акцентом. Она хотела стать настоящей американкой, что для нее было синонимом успеха. Это был не комплекс, идущий от бедности, – золушкой Эсте никогда не была. Это была мечта, в точности совпадавшая с тем, что называют американской мечтой.

Благополучное детство. Отец, исправно копивший деньги и быстро добавивший к своей портняжной мастерской еще и небольшой магазинчик одежды. Радостные семейные праздники. Все это было очень приятно. Но все не то, не то. Свой бизнес Эсте начала в отцовском магазине, помогая ему вести дела и оформляя витрины. Но по-настоящему радостным для нее событием, случившимся вскоре после Первой мировой, стало возвращение дядюшки Джона Шотца Ментцера, химика, занимавшегося изготовлением средств по уходу за кожей. Его лаборатория разместилась в ветхом сарае прямо за родительским домом. Эсте с любопытством наблюдала за булькающей в пробирках жидкостью и испарениями самого сумасшедшего цвета. Все, решение было принято окончательно и бесповоротно: она будет ученым, будет придумывать, изготавливать и продавать кремы под своим именем.

Эсте поступила в Ньютаунскую высшую школу. Окончила ее с отличием. В январе 1930 года вышла замуж за Джозефа Лаудера, удачливого бизнесмена, владельца магазина модной одежды. Все это время ее опыты продолжались: на кухне, в перерывах между приготовлением еды, создавались кремы для лица, помады и пудры. И вот однажды Эсте положила свои кремы в сумочку и пошла в ближайший салон красоты House of Ash Blondes, чтобы устроить первую в истории косметики бесплатную демонстрацию.

– Вы хотели бы постричься? Или сделать маникюр? – приветливо обратилась к ней девушка.

– И сделать маникюр, и увидеть управляющего. Мы уже беседовали на днях, – невозмутимо ответила Эсте.

Блеф чистой воды. Но через несколько минут управляющий уже наказывал сотрудникам бесплатно накладывать на лицо клиенток кремы Эсте. По их желанию, конечно. Управляющий не ошибся – желающих оказалось много. Фокус сработал: кто из женщин откажется от бесплатной услуги? Через несколько дней от сраженных кремами женщин не было отбоя – принципиально новая реклама товара прошла на «ура». Через месяц к Эсте Лаудер обратились несколько владельцев окрестных салонов. Через полгода ее кремами пользовались уже не только в округе, но и по всему Нью-Йорку. В престижном Upper East Side, например.

С каждым годом продажи росли. Увлечение женщин косметикой Лаудер приобретало размеры эпидемии. Секрет успеха был очень прост. На презентациях каждый (точнее, каждая) получал маленький бесплатный образец – чуть-чуть пудры, немного помады и так далее – и проникался к Эсте Лаудер благодарностью, а к ее товарам – доверием. Потом появлялся спрос, в конце концов обеспечивший изобретательнице этого рекламного ноу-хау мировое имя и баснословные доходы.

Учительница
Лаудер разъезжает по курортам. В Майами ее знает в лицо и по имени каждая уборщица и каждый менеджер местных отелей. Она устраивает в просторных холлах презентации своих кремов, продает их, собственноручно делает макияж, всякий раз оказывая клиенткам как можно больше персонального внимания. Почти со всеми знакомится лично. Зимой она посещает клиенток на дому, где в перерывах между игрой в бридж делает макияж их подругам. Вскоре Эсте Лаудер попадает в списки желанных гостей почти всех известных дам Нью-Йорка.

В декабре 1942 года Эсте проводит целый день в маленьком кафе: там она обсуждает с мужем перспективы нового семейного бизнеса. Ей уже требовалась помощь опытного и надежного человека – муж подходил для этой роли как нельзя лучше. Сферы деятельности поделили так: Эсте занимается маркетингом, Джозеф отвечает за финансы. Сначала они все делали сами и выпускали только четыре продукта по уходу за кожей (крем для проблемной кожи, очищающее масло, насыщенный многоцелевой крем, питательный лосьон) и несколько видов декоративной косметики (пудру для лица, бирюзовые тени для век, ярко-красную помаду). Это была первая полная косметическая линия Эсте Лаудер. Вскоре она разработала для этой линии особую зеленовато-голубую упаковку. Цвет, известный как «лаудер блю», прекрасно гармонировал с интерьером любой ванной.

Эсте Лаудер настаивала: в большом бизнесе не бывает мелочей. Она следила за каждым центом, обедала в кафетериях, пользовалась общественным транспортом. Она заметила, что многие женщины покупают косметику между делом, наряду с другими товарами. И стала открывать свои фирменные отделы в престижных и модных магазинах, где продавалась дорогая одежда и аксессуары. Эсте лично отбирала и обучала продавцов. Работницы каждого нового отдела проходили у нее недельный курс обучения – она не хотела терять покупателей из-за продавщиц, которые весь день висят на телефоне или бессмысленно крутятся у зеркала. Они должны быть приветливыми и привлекательными. Они должны не только подробно рассказывать о каждом продукте, но и демонстрировать все его возможности на личном примере.

В 1953 году Лаудеры вложили $50 тыс. в образцы, которые бесплатно разослали по почте. Результат – тысячи новых покупателей. Но, несмотря на успех, денег на настоящую лабораторию не хватало. Кремы по-прежнему изготавливались на кухне. Однако уже не дома, а в арендованном углу огромной кухни одного из ресторанов на Манхэттене. Они с мужем растирали сухие травы в порошок, смешивали их с маслами, стерилизовали кипятком баночки, завязывали бантики на упаковках. Все делалось вручную. Шеф-повар ресторана был очарован белокурой Эсте. Милый толстяк и не подозревал, что пригрел на своей кухне родоначальницу будущей империи.

Там, на Манхэттене, Эсте Лаудер приготовила и первую большую партию товара – по заказу огромного магазина «Сакс» на Пятой авеню, имеющего множество филиалов в других городах. Так об Эсте Лаудер узнали за пределами Нью-Йорка – она стала получать заказы от магазинов по всей стране. К началу 1950-х годов Эсте открыла свои отделы по всей Америке в престижных магазинах «Маршал Филд», «И. Магнин», «Нейман-Маркус» и «Бонвит Тэллер». Открытие нового отдела в «Нейман-Маркусе» в первый день 1954 года сопровождалось запуском первого слогана компании. Под музыкальное сопровождение приятный голос Эсте Лаудер предлагал «начать новый год с новым лицом». Америка была завоевана окончательно. Осталось покорить Европу.

Завоевательница
Перед тем как разбить флакон духов в «Галери Лафайет», Лаудер внимательно изучила повадки европейской публики. Феминизм, демократизация взглядов, зарождающийся культ молодости, набиравшая обороты высокая мода – все это должно было работать на нее. Ее смелая, почти авангардная акция в парфюмерном отделе привлекла внимание журналистов. На это она и рассчитывала – Лаудер дает интервью модным журналам.

В конце 1960-х годов она создает и косметику для мужчин – коллекцию Aramis (если женщина может носить мужской костюм, то почему мужчина не может пользоваться кремом?). Французы, а за ними немцы и англичане по достоинству оценили новшество. В 1970-е годы Лаудер мгновенно реагирует на европейский взлет движения «зеленых» и создает коллекцию Clinique – первую полную линию косметики, ориентированную на снижение кожных аллергических реакций. Это более 100 косметических средств на все случаи жизни – от морщин, от синяков под глазами, от кожных раздражений. Позже крупнейший специалист в области косметологии Лоуренс Аппел признал, что крем Swiss Age Controlling и лосьон Night Repair, стимулирующие восстановление клеток, действительно лучшее из того, что есть в этом классе косметики. Европейская публика это тоже заметила – крем и лосьон опередили по уровню продаж другие продукты по уходу за кожей. Успех был оглушительным.

Труднее всего было завоевать европейский рынок духов с его прочными традициями и известными брендами. Однако у Эсте Лаудер получилось. Спортивные, классические, экзотические ароматы – на все вкусы. Шикарная мужская гамма одеколонов. Лаудер устраивает балы, званые обеды, вечеринки, коктейли, которым придумывает завлекательное название «Богатые и знаменитые». Шумные сборища с непременным участием журналистов проходят в ее доме на Манхэттене, на вилле в St. Jean Cap Ferrat в Южной Франции, в шикарной лондонской квартире, в доме в Палм-Бич во Флориде. Пресса работает без осечек: «Самые красивые мужчины Нью-Йорка высоко оценили новую коллекцию Эсте Лаудер», «Первые леди Нью-Йорка полюбили новый аромат Эсте Лаудер». А дальше были премии, первые места на конкурсах, растущий успех. И Европа признала, что американка Эсте Лаудер действительно умеет делать духи.

Признала Европа и главное достижение Лаудер – в области рекламы. Достаточно подарить 1 миллиграмм духов или 2 грамма крема, чтобы потом духи покупали литрами, а кремы – килограммами.

ЛЮДМИЛА ЛУНИНА

(ДЕНЬГИ № 27 (37) ОТ 12.07.1995)

3 STORY: HAUTE CARTIER

20 филиалов в 120 странах мира. Более 150 фирменных магазинов. Ювелирные изделия, парфюмерия, косметика, аксессуары… Все это – «классика классики» – стиль Cartier, созданный Луи Франсуа, Альфредом и Луи Картье – наследниками пороховых дел мастера.

Луи Франсуа
Эпоха второй французской империи была воистину золотой.

Буржуазия процветала, биржа переживала наивысший подъем, как на дрожжах росли огромные магазины – «Самаритэн», «Лувр», «Прентан», активно строились железные дороги, по которым в Париж стекалась аристократия со всей Европы. Открывшаяся при Наполеоне III крикливо-нарядная Grand-Opera, построенная архитектором Гарнье, стала большим праздничным тортом, приподнесенным к столу веселой парижской жизни.

«У парижан нет своего очага, он их нисколько не интересует, их жизнь сосредоточена на улицах, в музеях, салонах, театрах, кружках, в этом огромном муравейнике, который не смолкает ни днем, ни ночью, возбуждает, забирает все ваше время, ваши мысли, душу, пожирает все», – писал свидетель той эпохи Октав Фейе.

Тон задавала императорская чета, обожавшая шумные приемы и костюмированные балы в Тюильри, Сен-Клу и Фонтенбло. Женщины блистали в платьях с кринолинами от Шарля-Фредерика Ворта. Глубокие декольте жаждали объятий роскошных колье, а обнаженные по моде руки молили о браслетах и кольцах. В свете просто немыслимо было появляться без бриллиантовых сережек и диадем.

В 1847 году никому не известный 28-летний француз по имени Луи Франсуа Картье открыл ювелирный магазин на улочке Монторгей. В коммерческом регистре той поры сохранилась запись: «Преемник господина Пикара, производит ювелирные изделия – новинки. Его именное клеймо – туз червей в ромбе».

Картье родился в 1819 году в семье владельца фабрики по изготовлению пороховниц и поступил в подмастерья к знаменитому ювелиру Адольфу Пикару Доподлинно неизвестно, был ли Луи Франсуа одаренным художником – с тех пор сохранились лишь книги заказов, несколько карандашных эскизов и только один, весьма ординарный, бриллиантовый бант.

Тем не менее, молодой и амбициозный Картье очень скоро добился признания. Он заводил знакомства с влиятельными персонами с легкостью светского льва. Он заслужил покровительство кузины Наполеона III – принцессы Матильды, и именно у него покупала драгоценности сама Евгения Монтихо, супруга Наполеона III. Нельзя было и желать лучшей рекламы. Его заказчики были настолько богаты, что использовать в украшениях мелкие камни считалось просто дурным тоном…

Финалом недолгого благополучия стала Франко-прусская война. Франция потерпела поражение. Империя пала.

Сын и внук
Империя Cartier выстояла. Благодаря сыну Луи Франсуа – Альфреду Картье.

В 1870 году в Лондоне ему удалось с выгодой приобрести на аукционе драгоценности Джулии Бенени (более известной как Баруччи) – одной из самых знаменитых дам полусвета. Доход от этой операции помог выжить семейному ремеслу. Вскоре к Альфреду Картье перешло управление знаменитым магазином на Итальянском бульваре.

Расширившийся круг клиентуры, разнообразие ее финансовых возможностей и вкусов потребовали и разнообразия ассортимента. Веера, пряжки для поясов, флаконы и табакерки, сервизы из золота и серебра, статуэтки слоновой кости, броши, медальоны, фарфор, эмали, часы-подвески, карманные и наручные часы.

На оборотной стороне эскизов Альфреда Картье неизменная печать – «Картье-Жийон, золотых дел мастер, Итальянский бульвар, 9, Париж».

Он создал собственно классический стиль Cartier: первоклассное исполнение, подлинность камня, строгость и элегантность оправы.

В конце XIX века старший сын Альфреда – Луи Картье – стал компаньоном своего отца. Луи, человек утонченного вкуса, ювелир в третьем поколении, постигал азы ремесла едва ли не с пеленок. Он штудировал историю искусства и великолепно разбирался в художественных стилях.

Его страстью стали орнаменты. Своих рисовальщиков он посылал на улицы копировать фигурное литье чугунных решеток. Когда в Париже открылась выставка исламского искусства, Луи Картье проводил в залах дни и ночи, скрупулезно разбирая восточные орнаменты.

Неизвестно, был ли влюблен Луи во внучку Шарля-Фредерика Ворта – Андрэ. Но доподлинно известно, что их брак упрочил положение Картье не только в ювелирном деле, но и в среде модельеров. Вслед за престарелым Вортом он переносит свой магазин на Рю де ла Пэ. Магазин Ворта размещался в доме номер 7, Картье обосновался в доме номер 13. Рядом с ними держал свой бутик Дусэ, а парфюмерную лавку – великий Герлэн.

Луи Картье были совершенно безразличны новаторские идеи Ренэ Лалика, привнесшего в ювелирное дело стиль модерн. Картье не одобрял этих новаций. Он черпал вдохновение в уникальных сборниках орнаментов XVIII века. Его настольной книгой был «Трактат о драгоценных камнях» 1762 года.

Луи руководил фирмой почти полвека – полвека расцвета семейного бизнеса. Коронованные особы Европы жаловали Луи Картье специальными грамотами и стали называть его «ювелиром королей и королем ювелиров».

Правнуки и правнучки
Три его сына, среди которых не нашлось подлинного лидера, все же возглавили филиалы Cartier. Старший – Луи – в Париже, Жак – в Лондоне и Пьер – в Нью-Йорке. Отделение Cartier было даже в Южной Африке – ведь братья Де Бирз нашли там алмазы.

Магазины империи Cartier сами казались произведениями искусства. А продавцы от Cartier были не просто профессионалами ювелирного искусства – они обязаны были знать несколько языков, владеть навыками дипломатов, устраивать приемы и даже… играть в поло.

Постепенно власть в Cartier стала ускользать из рук самих Картье. Лучшими в деле становились новые управляющие и дизайнеры. В 1933 году ювелирное производство возглавила Жанна Туссен. Именно она придумала украшение, ставшее визитной карточкой фирмы, – пантеру из золота и платины, украшенную бриллиантами.

Среди шедевров Cartier – магические часы со стрелками, как бы висящими в воздухе; часы бразильца Альберто Сантос-Дюмона, пионера авиации и личного друга Луи Картье; маршальский жезл, врученный командующему союзнических войск генералиссимусу Фердинанду Фошу; национальная награда Франции – Лотарингский крест.

У Cartier заказывали свои шпаги члены французской Академии Андре Моруа, Франсуа Мориак, Жорж Дюамель, Жюль Ромэн… Самая знаменитая шпага принадлежала Жану Кокто и была сделана в 1955 году по его собственному эскизу.

Сегодня представители фамилии Картье уже не имеют к ювелирному дому отношения. Cartier – акционероное общество, руководимое Советом директоров. Аллан Доминик Перрен, в 2001 году возглавивший Richemont Group (куда входит и Cartier), претворяет в жизнь лозунг «Cartier – это дорого, но доступно», его детище – серия Must de Cartier. Еще в 1984 году он основал Фонд современого искусства Картье. Недалеко от Парижа, в местечке Jouy-en-Josas, раскинулся парк, где любопытные могут увидеть скульптуры Сезара из испорченных часов и зажигалок Картье, а также знаменитый монумент работы Армана – 56 старых автомобилей, впрессованных в бетонный столб.

АННА РАБИНА

(ДЕНЬГИ № 26 (381) ОТ 10.07.2002)

4 STORY:МИЛЛИАРДЫ НА КОНЧИКАХ ВОЛОС

«Я никогда не буду богатым», – сказал однажды химик Эжен Шуэллер. Он не предполагал, что основанной им компании по производству краски для волос суждено стать огромной империей L’Oreal, а его дочери, унаследовавшей отцовское предприятие, – одной из самых богатых женщин мира.

Шерше ля фам
«Дорогая, что случилось? И почему ты дома в шляпке?» – в голосе 26-летнего помощника лаборанта Эжена Шуэллера слышалось подлинное беспокойство. Еще бы! Вернувшись с работы в свою бедно обставленную квартирку, он застал молодую жену в слезах. Вместо ответа мадам Шуэллер просто сняла шляпку. Даже в плохо освещенной комнатке было видно, чем обернулось для молодой женщины стремление к красоте, – вместо белокурых локонов заплаканное личико обрамляли пегие пряди, больше похожие на солому. «Ну что ты, милая, стоит ли расстраиваться! Все равно ты самая красивая. Хочешь, я придумаю для тебя волшебную краску, и тогда твоими волосами будет восхищаться весь мир?» – бормотал Эжен, пытаясь утешить жену. «Да! Хочу такую краску», – неожиданно услышал он в ответ.

Мадам Шуэллер не предполагала, что в скором времени получит не только волшебную краску, но и целое предприятие по ее производству – причем в собственной спальне.

Химическая база
Эжен Шуэллер родился в Париже в 1881 году. Его родители, выходцы из Эльзаса, поселились в Париже сразу после войны 1870 года и открыли маленькую кондитерскую на улице Шерш-Миди. После уроков маленький Эжен помогал родителям в семейной лавке, постигая премудрости изготовления пирожных и круассанов. Его будущее было предрешено – он станет кондитером, как и его отец. Но судьба распорядилась иначе.

В 1891 году супруги Шуэллер, потерявшие все свои сбережения после того как лопнул проект Панамского канала, были вынуждены переехать в маленький городок Нелли. Там почти разорившимся кондитерам крупно повезло: престижный колледж Сент-Круа стал заказывать у них булочки и пирожки для учащихся. Старшему Шуэллеру даже удалось договориться о том, чтобы Эжену разрешили посещать занятия в колледже – заметьте, совершенно бесплатно.

Увы, учеба в колледже для него закончилась слишком быстро. Бизнес на пирожных не пошел, родители продали лавку и подались на родину, в Эльзас. За недолгое время обучения в колледже он страстно увлекся химией. Но пока о продолжении учебы не могло быть и речи: юноша должен помогать родителям. Он работает разносчиком или торгует вместе с матерью тканями на рынке. А вечерами в сарайчике на заднем дворе мудрит с какими-то порошками и читает непонятные книжки, сплошь исписанные странными значками.

В 1900 году, скопив немного денег, Эжен отправился в Париж, блестяще сдал вступительный экзамен в химический институт и через три года вышел из него дипломированным инженером-химиком. Во время учебы Эжен продемонстрировал такое рвение и такие способности, что его преподаватель профессор Виктор Огер предложил молодому специалисту место помощника лаборанта в Сорбонне. Заработки там были, конечно, небольшие, но жениться молодой ученый смог.

Спальное производство
Эжен Шуэллер не привык давать пустых обещаний. Да и самому стало интересно – а вдруг действительно получится чудо-краска? В те времена женщины красили волосы преимущественно растительными средствами – хной и басмой, которые не давали необходимых оттенков, да и пользоваться ими было непросто. А что если, призвав на помощь химию, сделать синтетическую краску, удобную в применении, щадящую волосы и к тому же самых разных цветов?

По просьбе Эжена профессор Огер устроил молодого ученого старшим лаборантом в лабораторию Центральной аптеки Франции. Новые место и должность давали Шуэллеру большие возможности для химического творчества, и очень скоро его жена смогла протестировать новую краску.

«Милый, это действительно волшебство! Посмотри, какой цвет! А как блестят мои волосы! Ты просто чудо!» Глядя на жену, которая, не переставая восторгаться, крутилась около зеркала, Шуэллер напряженно размышлял: «Может, предложить новое чудо-средство парикмахерам?» Через некоторое время он продал одному из них, своему знакомому, пару флакончиков краски, которую назвал звучным, но ничего не значащим словом L’Aureale, и почти не удивился, когда тот заказал еще. Работа закипела. Производство разместилось непосредственно в двухкомнатной квартире Шуэллеров на улице Альже: столовая играла роль демонстрационного зала, спальня – лаборатории. По ночам Эжен самостоятельно выпускал свою продукцию, а утром сбывал ее парикмахерам. Начальный капитал французской компании «Безопасные краски для волос», основанной в 1907 году, составлял 800 франков.

Первичный рост
В 1909 году судьба свела молодого предпринимателя с бухгалтером Эпернэ, который только что получил в наследство 25 тыс. франков. Мадам Эпернэ и ее подруги в восторге от краски L’Aureale, а парижские парикмахерские с нетерпением ждут очередных партий продукта. Шуэллер с воодушевлением рассказывает о новых разработках – и бухгалтер на свой страх и риск решился вложить нежданное богатство во вроде бы перспективное предприятие.

С такими деньгами можно было расширять производство. Первым делом Шуэллер переместил свою компанию, которая теперь для краткости стала называться L’Oreal, в четырехкомнатную квартиру на улице Лувр. Кроме того, он нанял в качестве торгового агента бывшего парикмахера российского царского двора и активно занялся рекламой. В частности, ему в голову пришла гениальная мысль издавать профессиональную газету «Парижский парикмахер» – в ней Шуэллер не только рассказывал о собственной продукции, но и размещал информацию (конечно, не бесплатно) производителей-конкурентов. Вскоре «Парижского парикмахера» читали (и красили волосы краской L’Oreal) не только в Париже, но и в других городах Франции. А в 1910 году, спустя всего три года после создания марки, продукция L’Oreal уже продавалась в Голландии, Италии, Австрии. Еще через несколько лет «безопасные краски» можно было купить уже в США, Бразилии и даже в России.

На сегодняшний день продукция группы L’Oreal представлена примерно в 150 странах. 85 % оборота делается за границей Франции и 50 % – за пределами Европы. В частности, на Соединенные Штаты приходится почти 30 %, около 13 % – на Японию.

Сильные ходы
Во время первой мировой войны Эжен Шуэллер был мобилизован, а компанией управляла его жена. Вернувшись в 1918 году с фронта, он повел дела с еще большим размахом. 1920-е годы – время многочисленных производственных экспериментов, принесших Шуэллеру связи, признание и деньги.

В 1919 году по просьбе старых рекламодателей «Парижского парикмахера» он согласился принять на себя техническое управление маленькой фирмой, специализирующейся на выпуске полимеров. Через несколько лет модернизированное под его руководством предприятие превратилось в мощную компанию Nobel Francaise, деятельность которой распространилась до советской России, а сам Шуэллер стал ее генеральным директором. В 1925 году он создал французский филиал американской компании Valentine, наладив производство целлюлозного лака. Продвижению нового продукта снова помогли рекламные идеи Шуэллера – например, он заменил текстовые объявления на радио запоминающейся песенкой: «Лак выпускается в маленьких флаконах – “Валентин”, “Валентин”! Лак есть любого тона – “Валентин”, “Валентин”…»

Поглощенный новыми обязанностями, Эжен Шуэллер тем не менее не забывал и о своем любимом детище. Для L’Oreal 1920-е годы – пора процветания. В квартире на улице Лувр компании стало тесно, и Шуэллер открыл свой первый завод на улице Клавель. Там работало уже 100 человек (трое из них – химики), и им было чем заниматься. Распространившаяся мода на короткие стрижки вызвала ажиотаж вокруг красок – отросшие корни на коротких волосах более заметны, и их требовалось постоянно подкрашивать. В ответ на повышенный спрос Эжен Шуэллер выпустил в 1929 году органическую краску, которую назвал Imedia. Новый продукт произвел настоящий фурор на рынке – никогда еще подобные средства не имели таких естественных оттенков и не наносились так легко. Оглушительному успеху краски Imedia способствовал и тот факт, что ее можно было использовать даже после химической завивки (еще одна примета моды того времени) – короткие стрижки требуют большего объема волос, а этого можно достичь только с помощью перманента. В общем, продукт быстро завоевал сердца дам во Франции, а затем и за границей. В 1935 году представители L’Oreal распространяли его в Италии, Австрии, Соединенных Штатах, Бразилии и на отсутствие клиентов не жаловались.

Для продвижения Imedia Шуэллер применял неординарные маркетинговые ходы. Например, на упаковках с краской было честно напечатано предупреждение о возможной аллергии и рекомендации проводить предварительные тесты. Столь серьезная забота о клиенте и научный характер пояснений и инструкций также способствовали рыночным победам Imedia.

Наконец, используя опыт «Парижского парикмахера», неугомонный Шуэллер запустил второе издание – профессиональный журнал «Ваша красота», в котором одновременно был главным редактором, художником и секретарем. Журнал, выходивший тиражом 50 тыс. экземпляров, получала примерно половина французских парикмахеров.

Надо сказать, что общая ситуация в Европе была весьма подходящей для косметической деятельности – в благополучные 1930-е годы люди стали больше задумываться о личной гигиене и своем внешнем виде. В 1928 году Эжен Шуэллер купил компанию Monsavon, маленькое предприятие, выпускавшее туалетное мыло. Это приобретение позволило бы L’Oreal внедриться на рынок туалетных средств, который, как предчувствовал Шуэллер, должен был стремительно развиваться. Однако не все прошло гладко. Несколько лет Monsavon оставалась убыточной и приносила хозяину массу хлопот. Ради спасения марки Шуэллер даже был вынужден заложить часть личного имущества. Хорошо, что семья – жена и маленькая дочь Лилиан – отнеслась к этому с пониманием. Тем не менее, 10 лет спустя мыло Monsavon стало наиболее продаваемым во Франции. Здесь Шуэллеру опять-таки помогли его рекламные таланты. Он предложил спонсировать радиопередачу, которая «путешествовала» бы из города в город и исподволь призывала слушателей использовать качественную продукцию для ухода за внешностью. Le crochet radiophonique (так называлась эта передача) имела большой успех в течение нескольких предвоенных лет и по многочисленным просьбам слушателей была возобновлена сразу по окончании войны. Надо ли говорить, что главная цель Шуэллера была достигнута – вся Франция узнала о мыле Monsavon.

Одновременно с продвижением брэнда Monsavon компания L’Oreal запустила в 1934 году знаменитый Dop – первый жидкий шампунь (до этого для мытья головы использовали мыльную стружку или обычное мыло). Эффектное, легко запоминающееся название придумал сам Шуэллер.

В 1936 году произошло важнейшее для косметического бизнеса событие – во Франции был введен оплачиваемый отпуск. Шуэллер, словно предчувствуя это, разработал очередной продукт – солнцезащитное молочко Ambre Solaire, его L’Oreal начала выпускать в 1935 году. Мода на курорты плюс маркетинговые находки (например, экзотическое название, флакончики с рифленой поверхностью, которые не скользили в руках) обеспечили Ambre Solaire большой успех.

В 1939 году в группе L’Oreal трудились уже более 1000 человек, и среди них дочь Шуэллера – Лилиан, которая во время каникул клеила этикетки на флакончики с краской. Компания имела около трехсот представителей, в основном бывших парикмахеров, которые напрямую работали с большинством французских косметических салонов.

Подъем L’Oreal, успешная деятельность Nobel France и Valentine превратили Эжена Шуэллера в крупного промышленника. И, как следствие, если не в публичного политика, то минимум в видного общественного деятеля. Он, человек, создавший процветающий бизнес, считался экспертом в области экономики и в многочисленных выступлениях – статьях и лекциях – излагал свои взгляды относительно пропорциональных зарплат и окончания классовой борьбы. Позже, уже после войны, Эжен Шуэллер станет одним из самых горячих сторонников налога на электроэнергию.

Сейчас компания L’Oreal работает в четырех областях косметического рынка – средств для волос, декоративной косметики, средств по уходу за кожей и парфюмерии. Она является единственной косметической группой, использующей все каналы сбыта: профессиональных парикмахеров, парфюмерные магазины, супермаркеты, аптеки, почтовые каталоги и, конечно, интернет.

Косметика L’Oreal производится на 47 заводах, расположенных в 22 странах мира. Более 13 тыс. человек заняты в производственном секторе, в лабораториях компании трудятся около 2700 ученых – специалистов более чем в тридцати областях (химия, физика, биология, медицина, токсикология и т. д.). Каждый год они разрабатывают и тестируют более 3000 новых косметических формул.

Прежним курсом
После окончания Второй мировой войны жизнь во Франции постепенно входила в привычное русло. Благосостояние населения неуклонно росло, повсюду возводились современные жилые дома с водопроводом – люди с готовностью тратили на средства гигиены и косметику все больше денег, что не могло не сказаться на развитии L’Oreal. Тем более что Шуэллер чутко улавливал перемены в настроениях своих покупателей.

В 1945 году L’Oreal первой в Европе вывела на рынок «холодный перманент» Oreol – средство для щадящей химической завивки. Два года спустя – огромный успех Rege-Color, первой краски для самостоятельного использования (без помощи парикмахера). Именно в связи с ее выпуском компания, продукция которой до сих пор распространялись исключительно через парикмахерские, освоила классические сети сбыта – магазины и, в частности, аптеки.

В 1950-е годы с появлением телевидения начал активно развиваться новый вид рекламы. И, конечно, Эжен Шуэллер не упустил это из виду. О новых продуктах L’Oreal теперь можно было узнавать не только из радиопесенок. Некоторые ролики, снятые при непосредственном участии Шуэллера, – настоящие произведения искусства. Например, в 1953 году один из них даже получил премию «Оскар».

В том же 1953 году, за четыре года до смерти, Шуэллер открыл первый филиал компании L’Oreal – в США.

Сейчас L’Oreal Group имеет прочные позиции на крупнейших рынках – в Европе, Японии, Америке. Компании принадлежат такие всемирно известные марки, как L’Oreal Paris, Garnier, Maybelline, L’Oreal Professionnel, Redken, Lancome, Biotherm, Parfums Giorgio Armani, Cacharel, Ralph Lauren, Helena Rubinstein, Vichy. В ее ассортименте более 2 тыс. наименований продукции. После приобретения шести американских косметических фирм (в частности, крупнейшей Maybelline) L’Oreal стала лидером на рынке США. При этом большое внимание группа уделяет развивающимся странам с быстро растущей экономикой. В большинстве таких государств у L’Oreal есть филиалы, через которые она контролирует продвижение своих марок.

Дочь Эжена Шуэллера, Лилиан Бетанкур, унаследовавшая империю L’Oreal, – самая богатая женщина мира. Ее личное состояние оценивается в 14,3 млрд евро.

ЕКАТЕРИНА МАРГОЛИС

(ДЕНЬГИ № 48 (252) ОТ 08.12.1999)

5 STORY: УКРОТИТЕЛЬ ЛЕЗВИЙ

Кинг Кемп Жиллетт не просто придумал и «раскрутил» безопасную бритву. Он привил покупателям новую культуру потребления – когда вещь после использования просто выбрасывается, а не служит годами. Он придумал новую идеологию, открыл эпоху одноразовых носовых платков, зажигалок, стаканчиков и тарелок. Блестящая идея, которая приносит свои плоды до сих пор. Каждый год идейные последователи Жиллетта осваивают новые сферы производства, делая мир вещей все более одноразовым.

Хуже для мужчины нет
Однажды летним утром далекого 1895 года он посмотрел в зеркало на свою заросшую физиономию и пробормотал короткое и звучное ругательство, разные варианты которого ежедневно произносят все мужчины вне зависимости от языка, страны и профессии. Все они одинаково ненавидят процедуру утреннего бритья. В особенности тупой бритвой.

На этот раз исполнителем традиционной арии был 40-летний агент по продажам Кинг Кемп Жиллетт, успешный распространитель бутылочных пробок нового типа. Его, однако, манили иные берега. Он мечтал что-то изобрести. Что-то такое простое и прекрасное.

Он родился и вырос в провинциальном городишке со звучным французским названием Fond du Lac (Озерная Глубь), в штате Висконсин. Здесь от всего веяло замшелостью и основательностью. Неторопливая жизнь, патриархальные устои, серьезные бородатые лица, долгие зимние вечера. Это было не для него. Как, впрочем, и не для его отца, от которого он унаследовал живость ума и немалое самолюбие. Чтобы заняться бизнесом и дать сыну образование, отец Жиллетта перевез семью в Чикаго: большой город – большие возможности, говаривал он. Там Жиллетт-старший открыл мастерскую по ремонту и обслуживанию швейных машин. Она приносила неплохой доход, и это внушало надежды на лучшее. Все рухнуло из-за Чикагского пожара 1871 года – легендарной катастрофы в американской истории, которая смешала карты и переплавила многие судьбы. Мастерская сгорела, а с ней и все дело. Вскоре отец запил, и Кингу пришлось взять содержание семьи на себя.

Работу он нашел быстро. Небольшая компания по продаже бытовых мелочей – от зубочисток до мыла – приняла улыбчивого и энергичного юношу на должность торгового агента. Продавать Кинг умел и быстро завоевал репутацию перспективного работника. Он разъезжал с товаром не только по американским просторам, но освоил и Англию, прорубив компании, на которую честно трудился, окно в Европу. Но детская мечта сделаться изобретателем не оставляла его. Время только подстегивало его страсть: конец прошлого века был эпохой изобретений – телефон и радио, электрические лампочки и автомобили.

В 1891 году мистер Жиллетт переехал в Балтимор и устроился на новую работу в фирме Baltimore Seal Company, производившей штопоры и пробки. Он подружился с Уильямом Пейнтером, изобретателем штопора и латунной крышки с внутренней пробковой прокладкой – той, которая в наши дни ассоциируется прежде всего с водочной бутылкой. В первое же воскресенье месяца тот пригласил Кинга на обед. Вскоре воскресные обеды сделались регулярными – приятели обсуждали инженерные новинки, фантазировали от души.

Разговор об очередном изобретении непременно сопровождался открытием и распитием бутылки калифорнийского вина или даже французского коньяка. Однажды, откупоривая очередную бутылку и глядя на изящную крышку собственного изобретения, Пейнтер заметил:

– Кинг, ты вот все хочешь изобрести что-нибудь этакое. А знаешь, что мне пришло в голову? Ведь, может быть, главная прелесть моей пробки в ее дешевизне и недолговечности. Открыл бутылку, пару раз закрутил туда-сюда, и все – на помойку. Подумай!

Эта мысль Кингу понравилась. От нее веяло новизной. Он много раз говорил о том, что пора отбросить амбиции изобретателей прошлых веков, которые претендовали на вечность. Он искренне считал, что надо быть проще. Сказано – сделано. Сделано – использовано. Использовано – выброшено. Очень в духе времени.

Идеологии и вдохновения хватало, но требовался научный подход. Квинтэссенцией рационального метода казался словарь. По вечерам Кинг мечтательно листал его, вчитываясь в каждое слово, обозначающее предмет. «Существительное» – всплыло что-то из недр школьного детства. «А» – алмаз, чтоб стекла резать. Нет, такая штука уже есть. «Б» – бутылка, пробками для которой я торгую. «В» – велосипед. Чего ради я на старости лет собрался изобретать велосипед? Он зевнул и закрыл словарь.

А на следующее утро…

Как закалялась сталь
20 лет спустя он так вспоминал это утро: «Я взглянул в зеркало и, начав бриться, тут же обнаружил, что моя бритва безнадежно тупа. Она была не просто тупа, а именно безнадежно. Заточить ее самому мне было не под силу. Нужно было идти к парикмахеру или в точильную мастерскую. Я стоял, растерянно глядя на бритву, и вот тут-то в моей голове и родилась идея. Или картина. Не знаю. Во всяком случае, я точно знаю, что в этот миг и родилась жиллеттовская бритва. Я увидел ее целиком, в одну секунду задал себе десятки вопросов и ответил на каждый из них. Все происходило быстро, как во сне, и напоминало скорее откровение, чем рациональное размышление».

Американские бритвы конца 1890-х годов почти в точности повторяли, как это ни удивительно, свой древнеегипетский прототип. Они состояли из лезвия, задняя часть которого крепилась к ручке и была намертво впаяна в нее. Идея Жиллетта состояла в том, что задняя часть не нужна. Достаточно заточить тонкую полоску стали с двух сторон и закрепить ее в простом съемном горизонтальном держателе, который, в свою очередь, прикреплялся бы к ручке перпендикулярно. Как только лезвие тупилось, его можно было выкинуть и вставить новое. Конструкция была предельно проста. «Я стоял и улыбался как последний дурак. Собственно, я и был дураком. Я ничего не понимал в бритвах, а в свойствах стали разбирался и того меньше».

«Готово. Наше будущее обеспечено», – написал он жене, гостившей у родственников в Огайо. И, как всегда, поспешил. Потребовалось 11 лет проб и ошибок, прежде чем изобретение принесло хоть цент. Но Кинг об этом пока не знал. Окрыленный, он влетел в ближайший хозяйственный магазин, купил там моток стальной ленты для изготовления часовых пружин, простейшие инструменты и чертежную бумагу. Со всем этим он отправился домой и через неделю явил свету первую бритву с одноразовыми лезвиями. На смену борьбе за долговечность лезвия пришла борьба за дешевизну. Кинг был уверен в успехе своего предприятия.

Ведь моток ленты стоил всего 16 центов за фунт, а из фунта, по его подсчетам, должно было получаться 500 лезвий.

«Не имея технического образования, я и не подозревал, что мне требовалась сталь особого качества, значительно более дорогостоящая, чем та, с которой я начал свои эксперименты». Но Кинг буквально помешался на своей идее, изгототавливая все новые и новые модификации бритвы. За последующие 8 лет опытов, в изнурительной борьбе за дешевизну лезвия он истратил более $25 тыс. Он почти ни с кем не виделся и целыми днями просиживал в лаборатории или над чертежами. Нужна была тонкая, прочная и при этом дешевая сталь. Специалисты, к которым он обращался, советовали бросить бессмысленные поиски. Закалить стальную полоску такой толщины – все равно что пытаться сшить платье из нитки. Если бы Жиллетт получил соответствующее техническое образование, он бы давно махнул рукой и сдался.

Но он не отступал. Дело сдвинулось с мертвой точки в 1900 году, когда за техническое воплощение жиллеттовской идеи взялся Уильям Никерсон, выпускник Массачусетского технологического института. Никерсон разработал технологию укрепления и заточки стальной ленты. Еще несколько месяцев работы – и решение найдено. Жиллетт закончил разработку окончательной модели. Когда он наконец выполз из своего добровольного заточения, друзья подняли его на смех:

– Ты, приятель, совсем одичал. Ты хоть в зеркале-то себя видел? Изобрел бритву, а сам зарос, будто в лесу живешь.

Он не обиделся, а принял это к сведению. Он уже сам об этом думал. Беда была в том, что, как на грех, бороды снова стали входить в моду. Первыми начали носить бороду представители королевских фамилий Европы, а затем волна докатилась и до Америки. Переломить моду не удастся, но ведь возможен компромисс. Усы – чем не компромисс? Так появились те самые знаменитые жиллеттовские усы, которые стали фирменным знаком компании. Но в их волшебную силу не верили еще ни сам обладатель усов, ни те, кому он пытался предложить свое изобретение. Друзья шутили, а инвесторы и инженеры оставались равнодушны и в ус не дули.

На лезвии
И все же в 1901 году Жиллетту удалось убедить нескольких друзей вложить в дело небольшие суммы в качестве первоначального капитала. Набрав $5 тыс., он получил патент на свое изобретение и открыл фирму. Первые одноразовые бритвы появились на рынке в 1903 году. Тогда удалось продать 51 бритву и 168 лезвий. В следующем – 91 тыс. бритв и 123 тыс. лезвий. К 1908 году объем продаж превысил $13 млн. Во время Первой мировой войны мода на бороды, разумеется, сошла на нет и спрос на бритвы резко вырос. Наступил звездный час Жиллетта. Военное время и походные условия требовали упрощенного быта. Одноразовые бритвы были весьма кстати. Они решали сразу множество проблем: были дешевы, просты в обращении, не требовали ухода и, будучи одноразовыми, гарантировали гигиеничность. Кроме того, вместе с ними отпадала необходимость в полковом брадобрее. Жиллеттовские бритвы начали расходиться в небывалых количествах. К 1917 году ежегодно продавался 1 млн бритв и 120 млн лезвий.

Война закончилась, а привычка бриться самостоятельно осталась. Знаменитый парадокс «Кто бреет брадобрея, если он бреет только тех, кто не бреется сам?» ушел в историю. Наступил 1921 год. 20-летний срок первоначального эксклюзивного патента истекал, а это означало, что на следующий же день после его окончания любая компания могла выбросить на рынок одноразовые бритвы и составить Жиллетту конкуренцию. «Разведка» доносила, что несколько производителей готовы выпускать дешевую имитацию жиллеттовских бритв. Судьба компании висела на волоске. За полгода до истечения срока патента Жиллетт разработал и выпустил новую модель ценой доллар за штуку (предыдущие стоили от $5). В тот год доход компании был рекордным.

Величайшая мелочь
К 1930 году компания Gillette слилась с конкурирующей компанией. Вплоть до начала Второй мировой войны она продолжала расширяться. В моду вошла бритва, в которой лезвие было вставлено в цельный пластмассовый корпус. После использования ее выбрасывали всю, а не только лезвие. Кроме того, компания стала производить бритвенные аксессуары и кремы для бритья. В 1947 году, уже после смерти изобретателя (он умер в 1932 году), одноразовая бритва пережила второе рождение. На смену привычным, завернутым в промасленную бумагу отдельным лезвиям пришли безопасные кассеты с встроенными лезвиями. Затем в 1957 году появилась первая бритва Gillette с подвижной головкой. Последняя модель жиллеттовской бритвы с тремя лезвиями под названием Mach много раз мелькала в рекламных роликах на экранах российских телевизоров. И мы, как и все прогрессивное человечество, влились в цивилизованное одноразовое русло, внеся свой вклад в миллиардные продажи бритв, сорокамиллиардные продажи лезвий, в работу тысяч фабрик не только в Америке, но и в Аргентине, Австралии, Канаде, Бразилии, Мексике, Англии, Франции, Германии и Швейцарии. Теперь и в наших домах появились упаковки со знаменитыми усами изобретателя одноразовых бритв Кинга Жиллетта. Сам же 77-летний основатель одноразовости и продавец сиюминутности незадолго до смерти скромно заметил: «Из всех великих изобретений одноразовая бритва – величайшая из мелочей».

Жиллетт мог умирать спокойно. Ведь он оставлял в наследство своей семье одно из самых крупных состояний в Америке.

ДМИТРИЙ АБАНКИН, АННА РАБИНА

(ДЕНЬГИ № 34 (238) ОТ 01.09.1999)

6 STORY: ОНИ ОТМЫЛИ АМЕРИКУ

Мы чистим зубы Blend-a-med, а раковину – Comet, руки моем мылом Safeguard, а посуду – Fairy. Нам не страшны пятна, потому что есть Tide, и перхоть – потому что есть Head & Shoulders. Попки наших младенцев всегда розовы, да и нам самим вполне комфортно и сухо. В общем, представить нашу жизнь без Procter & Gamble так же невозможно, как Проктера без Гэмбла. А саму компанию – без изобретений Виктора Миллса. Например, без памперсов, которые Миллс придумал ровно 40 лет назад.

Как Проктер и Гэмбл стали родственниками
Англичанин Уильям Проктер и ирландец Джеймс Гэмбл могли бы никогда не встретиться, если бы в начале прошлого века судьба не занесла обоих в Америку. А именно в Цинциннати (штат Огайо).

16-летнего Джеймса Гэмбла в США привез отец – священник-протестант, уставший влачить полунищенское существование в вечно неспокойной католической Ирландии и решивший начать новую жизнь где-нибудь в Иллинойсе. Однако путешествие Гэмблов закончилось немного ближе к побережью Атлантики: в дороге Джеймс занемог, и семья сделала остановку в Цинциннати – местечке шумном и оживленном. Пока Джеймс набирался сил, преподобный Гэмбл успел переквалифицироваться в зеленщики, но продолжал проповедовать в семейном кругу и воспитывал сына примерным христианином. Окрепший телом и духом Джеймс сначала помогал отцу в лавке, а потом пошел в ученики к самому опытному мыловару штата – мыло в то время приносило неплохой доход. Настолько неплохой, что через несколько лет Джеймс открыл собственную мыловарню и смог завести семью. Его женой стала Элизабет Норрис, дочь Александра Норриса, вполне преуспевающего изготовителя свечей. В этом же году сыграли еще одну свадьбу: Оливия, сестра Элизабет, вышла замуж за вдовца Уильяма Проктера.

Уильям тоже оказался в Америке не от хорошей жизни. В старой доброй Англии он влез в долги, чтобы осуществить мечту свой жизни – открыть магазинчик шерстяных изделий. Но, увы, магазин просуществовал ровно один день: на следующее утро после открытия Уильям обнаружил дверь магазина взломанной, а прилавки пустыми. Он поклялся кредиторам вернуть $8 тыс. долга – огромную по тем временам сумму, но попросил их разрешения покинуть Англию, чтобы отправиться на заработки в «сказочно богатую Америку». Тем не оставалось ничего иного, как поверить Проктеру и согласиться повременить с судебным разбирательством. Засади они его в долговую яму – вернули бы какие-то крохи. А так появлялся хоть какой-то шанс получить все. Уильям с женой Мартой отправились в Кентукки.

Но им тоже не довелось добраться до места назначения: в дороге Марта подхватила холеру и спустя несколько дней умерла. Несчастье случилось как раз в Цинциннати, где Проктер и похоронил жену.

Не в силах двигаться дальше, он решил осесть неподалеку от ее могилы и устроился клерком в один из местных банков. Но низкого жалованья не хватало даже на жизнь, не говоря уж о том, чтобы расплатиться с долгами, и через несколько месяцев Уильям решил заняться изготовлением свечей – делом сложным, но весьма прибыльным. Несколько лет понадобилось на то, чтобы организовать небольшое свечное производство. И все эти годы призрак грабителей не давал Проктеру спать спокойно. Экономя на собаке, Уильям пугал злоумышленников таким образом: рядом с мастерской поставил огромную собачью будку, привязал цепь внушительных размеров, рядом положил здоровенные обглоданные кости. Воры не беспокоили, жизнь потихоньку налаживалась. Проктер даже смог расплатиться с кредиторами. Теперь вдовец подумывал о новом браке. Его женой и согласилась стать Оливия Норрис, с которой Проктер познакомился в церкви. Таким образом, Уильям Проктер и Джеймс Гэмбл стали родственниками.

Как Проктер и Гэмбл стали партнерами
А на том, чтобы Проктер и Гэмбл стали партнерами, настоял их тесть. Глупо заниматься делом поодиночке, тем более что свечнику и мыловару нужно одно и то же сырье: животное сало. Так в апреле 1837 года появилось предприятие Procter, Gamble & Co. Под «Co» некоторое время скрывался некий мистер Таррант, приглашенный участвовать в предприятии в качестве инвестора. Но примерно через год мистер «Со» исчез, видимо, устав ежедневно выслушивать псалмы, которые Уильям и Джеймс распевали за работой. Но, по всей видимости, их молитвы были услышаны не только Таррантом – по крайней мере, компания Procter & Gamble успешно конкурировала с восемнадцатью производителями мыла и свечей Цинциннати.

Очень скоро их продукцию начали узнавать по характерному рисунку на ящиках – звездам и полумесяцу, заключенным в круг. Компаньонам, быть может, и в голову не пришло бы разрабатывать свой фирменный знак, если бы Проктер однажды не обратил внимание на грубые кресты, намалеванные на ящиках с продукцией: так неграмотные грузчики помечали, в каких ящиках мыло, а в каких – свечи. Набожный Проктер распорядился поменять кресты на звезды. Вскоре рядом с ними появился и полумесяц. А после того как один торговец вернул всю партию свечей, усомнившись в их подлинности только потому, что на ящиках не было знакомого рисунка, уже ни одно изделие не обходилось без фирменного знака Procter & Gamble.

Через 22 года работы предприятие Проктера и Гэмбла, начальный капитал которого составлял $7192 и 24 цента, продало свечей и мыла на $1 млн. К началу 1960-х годов они имели уже небольшой завод, 80 рабочих, фирменный знак – и сыновей, готовых продолжить отцовское дело. Сыновьями можно было гордиться. Уже первое серьезное задание, порученное им, было выполнено блестяще. В самый канун гражданской войны Уильям Александр Проктер и Джеймс Норрис Гэмбл отправились в Новый Орлеан на закупку древесной смолы, необходимой в производстве мыла и свечей. В разговорах попутчики то и дело произносили слово «война», и, хотя других поводов для тревоги не было, молодые люди скупили чуть ли не весь новоорлеанский запас смолы по доллару за бочку. Несколько месяцев спустя войскам северян понадобилось огромное количество мыла и свечей, цены на них подскочили, резко взлетела и стоимость смолы – до $15 за бочку. Procter & Gamble продавала свой товар по ценам более низким, чем у конкурентов, не успевших сделать запасы, но все равно снимала жирный навар. Более того, компания получила свой первый крупный госзаказ, так что каждый солдат, вернувшийся с войны, отлично знал ее звезды и полумесяц.

Удача сопутствовала младшему поколению Проктеров и Гэмблов и после войны. Джеймс Норрис Гэмбл, химик-самоучка, разработал новый сорт мыла – очень белого и очень твердого. А Харли, младший сын Проктера, придумал для него название – Ivory, что в переводе означает «слоновая кость» (о дворцах из слоновой кости Харли услышал на воскресной проповеди). Эта марка настолько понравилась покупателям, что мыло с названием «Айвори» с успехом продается во многих странах до сих пор.

Впрочем, белизны, твердости и звучного названия для такого успеха было явно маловато. Требовалось что-то еще. И оно появилось. Опять помог случай. Однажды рабочий, следивший за варкой Ivory, то ли заснул, то ли с кем-то заболтался, в результате на целый час позже отключил аппарат. Побоявшись гнева хозяев, он не признался, что мыло переварено. И оно поступило в продажу. Через неделю у дверей склада Procter & Gamble появились покупатели, потребовавшие «мыла, которое не тонет, как все остальные, а плавает». Хозяйкам, стиравшим белье в реках и озерах, как раз этого и не хватало.

В начале 1920-х годов все уже было по-другому. Во всяком случае, стирали уже не Ivory, которое за десятилетия из идеального средства для стирки превратилось в «мыло красоты». Об этом сообщал журнал Cosmopoliten – в рекламной заметке рядом с картинкой, изображающей леди Айвори, томную красавицу в платье цвета слоновой кости. К рекламе компания Procter & Gamble подходила очень серьезно. Но с тех пор как в 1882 году Харли Проктеру с трудом удалось убедить старшее поколение в необходимости тратить деньги на рекламу, картинок в иллюстрированных журналах и фотопортретов тогдашних звезд с «мылом красоты» в руках стало уже недостаточно. Нужно было задействовать новые, современные средства рекламы. Например, радио. И вот в перерывах между первыми радиосериалами стала звучать реклама мыла от Procter & Gamble. То был радиосериал о семейке Колдбергов, его тут же окрестили «мыльной оперой».

Скорее всего, Procter & Gamble так и осталась бы в памяти поклонников «мыльных опер» одним из крупнейших производителей мыла (к тому времени компания продавала уже свыше 50 сортов мыла; свечи не выдержали конкуренции с электролампами, и в 1920 году Procter & Gamble перестала их производить), если бы не выдумщик по имени Виктор Миллс.

Как Procter & Gamble обеспечила свое будущее
Мы никогда не узнаем, догадывался ли Уильям Купер Проктер (последний из семьи основателей, непосредственно руководивший компанией), принимая на работу молодого человека по имени Виктор Миллс, какое значение это будет иметь для будущего Procter & Gamble. К 1925 году, когда Миллс стал первым инженером-химиком компании, он успел послужить на флоте во время первой мировой войны, поработать сварщиком на Гавайях, жениться и окончить химико-технологический факультет Вашингтонского университета. Энергии и идей у него было хоть отбавляй, и Виктор с энтузиазмом взялся за работу. Глядя, как его жена мучается со стиркой, и услышав однажды ее причитания: «Ах, Виктор, эти мыльные стружки, что делает твоя компания, совсем не хотят растворяться в воде!» – он придумал мыльные хлопья для стирки и мытья посуды. А немного позже – первый синтетический стиральный порошок Dreft, прообраз Tide.

Жена была не только вдохновительницей сумасшедших идей Миллса. И она, и их дочь Мэйл стали настоящими подопытными кроликами в той лаборатории, в которую Миллс превратил свой дом. Если папа являлся с работы, заляпанный чем-то красным и благоухающий вишней, Мэйл знала: он придумал новую зубную пасту, которой на ночь придется почистить зубы. Если на лацканах папиного пиджака виднелись белые отпечатки пальцев, значит, завтра вся семья будет дегустировать новый кондитерский порошок для бисквитов и целый день в огромных количествах поедать кексы. Мэйл не сомневалась, что ее будущие дети не избегнут той же участи. Она не ошиблась.

Когда у нее появился первый ребенок, Миллс, возглавивший к тому времени отдел исследований и развития Procter & Gamble, задумался над тем, как бы сделать помягче бумажные одноразовые платки, чтобы они не царапали внуку нос. Когда у Мэйл появился второй ребенок, дедушка Вик, обожавший внуков и ненавидевший стирать ползунки и марлевые прокладки, загорелся идеей создания одноразовых бумажных подгузников.

Внукам Миллса, щеголявшим в первых опытных образцах подгузников, приходилось несладко – в пластиковых трусах им было жарковато. Да и застегивать их булавками было не слишком удобно. Но несколько месяцев работы – и проблема была решена. В марте 1959 года в магазины Иллинойса поступила первая партия «Памперсов» (pamper в переводе с английского означает «баловать»). Отзывы покупателей были самыми благоприятными, рынок сбыта казался бескрайним – Америка переживала демографический подъем. Неудивительно, что к началу 1990-х годов «Памперсы» стали настолько популярными в мире, что стали синонимом самого понятия «одноразовые подгузники».

Благодаря им Procter & Gamble получила возможность расширить производство и ассортимент продукции, а потом и скупить многие торговые марки. Сейчас компания производит свыше 40 групп изделий, включающих более 300 наименований. Это мыло, зубные пасты, стиральные порошки, моющие средства, шампуни, пищевые продукты, женские прокладки и, конечно, «Памперсы», о которых мир впервые услышал 40 лет назад.

Но имя их создателя широкой публике стало известно лишь из газетных статей, посвященных памяти Миллса. «Отец подгузников» и автор еще 25 запатентованных изобретений, превративших Procter & Gamble в многопрофильный концерн, умер в 1997 году в возрасте 100 лет. Почему он не стал называть свое гениальное изобретение собственным именем, вполне понятно. Но не будь он так брезглив, дети всего мира узнавали бы его имя одновременно со словами «папа» и «мама».

ЕЛЕНА ВАНСОВИЧ, АННА РАБИНА

(ДЕНЬГИ № 19 (272) ОТ 17.05.2000)

7 STORY: ВЕНЕЦ РАСТВОРЕНИЯ

Вкусно поесть любят все. При этом людей, готовых к многочасовым бдениям у плиты, не так уж и много. Трудоемкие блюда ушли из нашей повседневности вместе с жесткими корсетами, сложными прическами и большим количеством свободного времени. Главное преимущество еды и напитков из порошков и кубиков – быстрота и удобство. За это мы должны благодарить двух людей – Генри Нестле и Юлиуса Магги. Именно они придумали растворимую еду.

Иные советские писатели двадцатых годов, описывая модель идеального общества, немалое внимание уделяли «еде будущего» – по их мнению, строитель коммунизма не должен был отвлекаться от строительства, а все необходимое для жизнедеятельности получать, заглатывая одну-единственную пилюлю. Писатели-фантасты семидесятых не были столь категоричны.

На самом деле «еда будущего» – вовсе не атрибут «идеального человека» и не фантастика. Вот уже больше 100 лет порошки и кубики, превращаемые в еду струей кипятка, сопровождают любого желающего на протяжении всей его жизни. Даже младенцу понятно, что без молочных смесей и растворимых кашек не вырасти большим и сильным. Люди постарше отдают себе отчет в том, что гораздо удобнее и быстрее растворить в воде бульонный кубик, чем ощипывать и варить курицу. А уж банка растворимого кофе непременно занимает почетное место на кухне в любом доме. В общем, главным кулинарным достижением современного человека стало умение вскипятить воду.

Растворимая еда для младенцев
Первым потребителем растворимой еды стал грудной ребенок. Примечательно, что она появилась на свет потому, что Генри Нестле очень любил свою жену.

Отец порошкового питания для детей и основатель компании Nestle родился 10 августа 1814 года одиннадцатым по счету ребенком в семье франкфуртского стекольщика. Его родители, ревностные протестанты, учили своих детей: служить Богу нужно не только молитвой, но и усердным трудом. Эти уроки Генри усвоил очень хорошо – в годы учебы свои знания он черпал не только из научных фолиантов, но и из практической работы: пока юноша учился искусству фармацевтики, он сменил не меньше четырех рабочих мест. По окончании учебы 25-летний Генри Нестле решил обосноваться в швейцарском городке Веве. Здесь он устроился в аптеку.

В течение четырех лет, смешивая порошки и отпуская покупателям лакричные леденцы, Генри мечтал о собственном деле. И фортуна улыбнулась ему: в 1843 году на деньги, занятые у вдовствующей тетки из Франкфурта, Нестле приобрел по сходной цене небольшое перерабатывающее производство – фабрику, склады, прилегающие поля и луга, лесопилку, пресс для переработки костей и машину для изготовления растительного масла. Сначала Нестле наладил выпуск фруктовых ликеров и уксусов. Чуть позже начал производить газированную воду и лимонад. Потом молодому предпринимателю захотелось чего-нибудь поострее – к уксусу добавилась горчица. На этом эксперименты не закончились. Пользуясь своими познаниями в химии, Нестле занялся изготовлением газа для уличных фонарей. Заменив масляные светильники газовыми, Нестле не только сделал крохотный Веве светлее. Он смог неплохо заработать.

В начале 1960-х годов педантичный Генри посчитал, что его состояние вполне позволяет ему жениться. Его избранница – меланхоличная и хрупкая Клементин Эман, из семьи франкфуртского врача, была на 19 лет моложе. К сожалению, она не отличалась хорошим здоровьем и не могла стать матерью. Тем не менее в доме четы Нестле всегда раздавались детские голоса – Клементин охотно возилась с ребятишками, пока их мамы работали на фабрике ее мужа. Именно она и обратила внимание Генри на то, что младенцам часто не хватает материнского молока. О том, что его работницы вынуждены часто покидать рабочие места, чтобы покормить своих детей, Нестле знал и сам.

В 1860-х годах он начал эксперименты с коровьим молоком, пшеничной мукой и сахаром, вознамерившись создать заменитель грудного молока – продукт, который можно было бы употреблять при любых условиях. В 1867 году появилась готовая молочная смесь для грудных детей Farine Lactue Henri Nestle – порошок, легко растворимый в воде. Первым потребителем новой молочной смеси был новорожденный ребенок одной из сотрудниц Нестле. Малышу не годилось в пищу ни материнское молоко, ни коровье, ни козье. Порошок Нестле просто спас ему жизнь.

Теперь Клементин могла почувствовать себя настоящей матерью. Всех детей, которых она выкормила из бутылочки молочной смесью, созданной мужем, Клементин называла не иначе как «наши детки». Вид счастливой жены с младенцем на руках натолкнул Генри на мысль создать эмблему для своей продукции – что-нибудь напоминающее о материнстве, любви, безопасности. В качестве символа Нестле выбрал графический перевод своей фамилии – маленькое птичье гнездышко.

Перед своей смертью в 1890 году 76-летний Генри Нестле мог с удовлетворением вспоминать не только своих названных детей. Два других его детища – порошковое молоко и компания собственного имени – пользовались большим успехом и имели все шансы этот успех упрочить. Так и случилось. Уже в начале 1900-х годов компания Nestle управляла своими заводами в США, Англии, Германии и Испании. К растворимому детскому питанию Нестле прибавились первое в Европе сгущенное молоко и первый молочный шоколад. А к началу Первой мировой войны компания производила и другие растворимые продукты: порошковый растворимый напиток для детей Milo и порошковое масло-молоко.

Словом, проблема быстрого кормления детей была решена. В то же самое время в той же самой Швейцарии решалась проблема быстрого кормления взрослых. Этим занимался Юлиус Магги.

Растворимая еда для взрослых
Отец Юлиуса Магги был родом из Ломбардии, мать – дочерью цюрихского учителя. Родившийся 9 октября 1846 года в маленькой швейцарской деревне, Магги удачно сочетал в себе южную дерзость и северное благоразумие. В свои 24 года Юлиус Магги унаследовал семейный бизнес: мельницу в городе Кемптал, недалеко от Цюриха. Что он действительно умел – так это молоть. В муку Магги хотел превратить все: пшеницу, рожь, горох, бобы. От своего друга доктора Шулера Магги узнал, что овощи при сушке не теряют своих питательных качеств. Вдохновленный этим знанием, Магги оборудовал свою мельницу специальным устройством для сушки овощей и бобовых. Из них предприимчивый мельник-изобретатель сделал овощную муку – первый в своем роде растворимый суп. Хозяйки быстро оценили новый продукт: пять минут – и горячий питательный суп готов.

К 1886 году Магги торговал тремя видами растворимых супов, которые продавались в пакетиках. Филиалы Maggi & Company были открыты по всей Европе. К рекламе своих продуктов Юлиус Магги привлекал самых известных людей того времени. Они расхваливали его в один голос: «Результатом эмансипации женщин становятся пессимизм и перегрузки на работе. Женщинам все больше приходится принимать решения самим. Но теперь у них есть способ облегчить свою участь. Это растворимый суп Магги!»

Очень скоро Магги понял, что быстрота и удобство приготовления – не единственный залог успеха его продуктов. Необходимо было сделать их съедобными. В 1890 году Магги предложил покупателям еще одну новинку – особый аромат для улучшения вкуса блюд. Баночки с универсальным порошком распродавались мгновенно: ведь приправу можно было использовать и для супа, и для соуса, для мяса и овощей, гарниров и салатов, и во время приготовления пищи, и перед подачей на стол. Изменилась и реклама. Плакаты, расклеенные повсюду, кричали: «Какая домохозяйка сегодня не знает о приправе Магги? Всего одна ложка сделает любое блюдо превосходно вкусным!»

Но Магги не оставил идею стереть в порошок все, что можно есть. Пришла очередь мяса. А точнее, концентрированного мясного бульона, принявшего форму растворимых кубиков. Теперь на рекламных плакатах антропоморфные овощи вместе с солью и перцем запрыгивали на спину быку и оттуда все вместе – в огромный котел, в котором варился говяжий бульон Магги. Надпись на плакате: «Мы даем вам все самое лучшее». Популярность нового продукта была столь велика, что уже в 1901 году бывший мельник стал владельцем производства с отделениями в нескольких странах. А свой первый зарубежный завод он построил не где-нибудь, а в самой Франции – законодательнице кулинарной моды.

Для вясчего привлечения внимания покупателей к бульонным кубикам пробные упаковки раздавали прохожим, по улицам ездили лотки, заваленные этими кубиками, – берите бесплатно, только попробуйте. Демонстрационные парады, плакаты, пакеты, глянцевые афиши на стенах и люди-бутерброды на улицах города. Рекламе продукции в компании Maggi продолжали уделять большое внимание и после смерти ее основателя в 1912 году.

Но самой лучшей рекламной акцией для растворимой еды стала сначала Первая, а потом и Вторая мировая война.

Растворимая еда для настоящих мужчин
Солдаты – тоже люди, которым нужно есть. Война – вот когда действительно пригодились растворимые супы и бульонные кубики Maggi. Солдаты и офицеры – вот кому действительно полюбились молочные порошки от Nestle.

Во время Первой мировой за счет огромных государственных заказов обе компании смогли существенно укрепить свое положение. Компания Nestle к концу войны имела уже 40 заводов. Ассортимент продукции компании Maggi значительно расширился. Солдаты с удовольствием поедали куриный суп, приготовленный из кубика, и напевали популярную тогда рекламную песенку (перевод с англ. Алексея Ходорыча):

Пока в солдатский рацион

Не будет Maggi-суп включен,

Отец, я не пойду служить,

Без Maggi дня мне не прожить…

А ну-ка, сын, скорее в строй!

Тебе скажу секрет простой.

Так вот: Maggi’ческий бульон —

И есть солдатский рацион.

Вторая мировая оказалась не менее важной вехой в истории успеха обеих компаний. Например, Nestle увеличила объем продажи своей продукции с $100 млн в 1938 году до $225 млн в 1945 году. Во время Второй мировой войны на рынке появился и невиданный до тех пор продукт – растворимый кофе. Напиток, который хотя бы раз в жизни попробовали даже те, кто порошкам и кубикам предпочитает молоко цельное и курицу ощипанную.

Растворимая еда не для гурманов
На протяжении более чем тысячи лет кофе приносил удовольствие не только своими вкусовыми качествами, но и самим процессом его приготовления. Важной датой в многовековой истории этого напитка можно считать 1938 год, когда мир впервые попробовал растворимый кофе. Заслуга в этом принадлежала специалисту компании Nestle – швейцарскому химику Максу Моргеншталеру.

Макс Моргеншталер не пытался спасти голодных младенцев или совершить переворот в кулинарии, как делали его предшественники Нестле и Магги. Он был ученым, и его интересовала исключительно научная сторона дела. В течение нескольких лет он экспериментировал с кофе и в результате выяснил, что в кофейном зерне содержится почти 50 % растворимых в воде веществ, которые можно полностью извлечь в раствор. Нельзя сказать, что первый растворимый кофе имел большой успех. Вкус и аромат нового напитка с большой натяжкой можно было сравнивать с настоящим вареным кофе. Сам Макс Моргеншталер довольно скептически относился к своему детищу и предпочитал выпивать за завтраком чашечку крепкого кофе, сваренного по всем правилам.

Однако для армии растворимый кофе оказался просто незаменимым. «Нескафе» стал основным напитком американских солдат. К 1943 году годовой уровень продаж нового продукта достиг 1 млн ящиков. А когда конец войны стал очевиден, руководители компании Nestle обнаружили себя владельцами мирового концерна кофе.

С тех пор многое изменилось. Два пионера растворимой еды – компании Nestle и Maggi – объединились в 1947 году. Качество растворимого кофе намного улучшилось, этот напиток завоевал огромную популярность и среди мирного населения, а споры о его достоинствах и недостатках почти утихли. Ведь даже самый отъявленный гурман не сможет отрицать двух преимуществ растворимого кофе, как и растворимой еды вообще. Это быстрота и удобство.

ДМИТРИЙ АБАНКИН, АННА РАБИНА

(ДЕНЬГИ № 35 (239) ОТ 08.09.1999)

8 STORY: РЫЦАРИ ЧАЙНОГО СТОЛА

Китайский «ча-е», «молодой листок», «чудесный эликсир». Японская церемония, сложная и завораживающая, как иероглиф. Аромат, сравнимый с запахом индийских благовоний. Английский five-o’clock. Вчера – это большая политика и большие деньги. Сегодня – бумажный пакетик с ярлычком на нитке и по-прежнему большие деньги. Все это – чай. В долгой истории превращения чая из предмета роскоши в самый распространенный на Земле напиток заметную роль сыграли два человека – бакалейщик из Глазго Томас Липтон и торговец из Нью-Йорка Томас Салливан.

Первым европейцем, попробовавшим чай, скорее всего, был Марко Поло, попавший в Китай в конце XIII века и проживший там 17 лет. В XVI веке чай попал в Европу – в 1517 году его привезли в свою страну португальцы. Почти столетие спустя, в 1610 году, диковинную «китайскую траву» доставили на родину голландские купцы.

Их стараниями чай появился в Дании, немного позже – в Германии. Как о чудодейственном лекарстве о нем знали и во Франции. Англия познакомилась с чаем одной из последних в Европе: в 1664 году владельцы британской Ост-Индской компании, известной как «Почтенная компания», преподнесли своему королю Карлу II два фунта перекупленной у голландцев заморской диковинки, дав заодно имя целому классу чаев (Оранж – английская калька с названия династии принцев Оранских). Король подарком остался весьма доволен.

Чай стал быстро распространяться по всей стране, но наслаждаться им могли только состоятельные люди: «китайская трава», наряду с такими редкостями, как имбирь и сахар, стоила очень дорого – в нынешних ценах до $100 за фунт. Пристрастие английской аристократии к экзотической новинке существенно обогатило «Почтенную компанию», которая, получив монопольное право на импорт чая, только за период с 1705-го по 1805 год привезла в страну 7,5 млн фунтов популярного в те времена кантонского чая.

Людям победнее доставался чай, завезенный в страну контрабандой. Впрочем, чаем назвать его было нельзя: хорошо, если вместе с чайными листьями покупатели получали измельченную ивовую кору, лакричник или уже использованную заварку – иной раз торговцы подмешивали в чай и овечий помет. Но ни высокая цена, ни низкое качество не помешали чаю постепенно стать таким же необходимым каждому англичанину напитком, каким был для них традиционный эль.

Вокруг чая начали складываться свои традиции. Например, ежедневные пятичасовые чаепития. Этот обычай в начале XIX века ввела герцогиня Бедфордская Анна, скучавшая в своей летней резиденции.

Перерыв между завтраком (обычно состоящим из хлеба, холодной говядины и пива) и обедом (плотным, но поздним) был очень большим – неудивительно, что герцогиня, помимо скуки, испытывала еще и голод. И предложила друзьям весьма дорогое в те времена развлечение – «пятичасовую беседу за чашкой чая». Чай разливали в тончайшие чашки из китайского фарфора и подавали к нему пирожки, сладости и только что введенные в моду графом Сэндвичским многослойные бутерброды. Эта церемония так полюбилась всем участникам чаепитий, что они продолжили и распространили ее в Лондоне.

Другая традиция – «чайные сады». В конце XVIII века фейерверки и танцы, устраиваемые английской аристократией на открытом воздухе, дополнились непременным чаепитием. А к концу XIX века «чайные сады» были открыты по всей стране для всех желающих. Популярность чая к этому времени так возросла, что в этих «садах» в честь любимого напитка сотни тысяч англичан одновременно с удовольствием танцевали чарльстон, «чайный танец». Все это говорило о том, что чай из привилегии аристократии превратился в общедоступный напиток. А произошло это благодаря Томасу Липтону, бакалейщику из Глазго.

Судьба бакалейщика
В мае 1850 года в семье мистера и миссис Липтон, недавно приехавших в Глазго из Ирландии, родился пятый ребенок. Томас был последней надеждой уже немолодых Липтонов – двое первых детей умерли в младенчестве, здоровье оставшихся сына и дочери вызывало у родителей серьезные опасения. Кто же как не маленький Том будет помогать родителям в бакалейной лавке?

Уже с пяти лет ему пришлось познавать премудрости торгового дела: хотя крошечная лавка его родителей вмещала не больше пяти покупателей одновременно, работы хватало всем. А с тех пор как Том остался единственным ребенком (его брат и сестра умерли, когда ему не исполнилось и десяти), пришлось забыть даже о занятиях в школе. Родители не могли нарадоваться на наследника : отличный растет помощник, если дела пойдут на лад, может, вместо маленькой лавочки удастся открыть магазинчик побольше.

Однако Тома вовсе не привлекала перспектива проторчать всю жизнь в отцовской лавке. Его родной Глазго, возле которого располагались крупнейшие верфи того времени, был основным пунктом отправления судов, перевозящих грузы и пассажиров в Америку.

Каждый день Том, любезно улыбаясь покупателям, с тоской думал о тех, кто в этот самый момент пересекает Атлантический океан, – их наверняка ждут необыкновенные приключения в Новом Свете. И в 1865 году 15-летний Томас Липтон присоединился к их числу.

В течение первых трех лет своей жизни в Америке Томас путешествовал по западным штатам в поисках работы. Недавно окончившаяся Гражданская война повергла всю страну в глубокую экономическую депрессию.

Чтобы выжить, Липтону приходилось браться за любую работу – выращивать рис в Южной Каролине или скручивать табачные листья в Вирджинии, но уж видно судьбы стать бакалейщиком Липтону было не избежать.

В 1868 году он стал продавцом бакалейного отдела одного из универмагов Нью-Йорка (универмаги появились в Америке совсем недавно – родившись в Филадельфии, новая форма торговли быстро распространилась по всем крупным городам). Став винтиком огромной торговой машины, Липтон получил уникальную возможность увидеть, как тщательно организована ее работа – продумано все: от расположения товаров на прилавках до методов общения с покупателями. А девиз американских торговцев «In God we trust, all others pay cash» («В Бога мы верим, все остальные платят наличные»; первая часть этого девиза с середины XIX века печатается или чеканится на всех денежных знаках США) Томас Липтон запомнил на всю жизнь.

В 1871 году из Нового света он вернулся в Великобританию. Свои новые знания, полученный опыт и заработанные ?100 он решил вложить в собственный бизнес – небольшой бакалейный магазин в родном Глазго. Первое время Липтону приходилось совмещать обязанности управляющего, продавца, закупщика, кассира и посыльного. Он сам привозил в тележке товар с причала, сам доставлял покупки клиентам, лично наносил визиты поставщикам и ни на минуту не прекращал размышлять над тем, как привлечь покупателей и сделать так, чтобы, зайдя в его магазин один раз, они становились его постоянными клиентами.

Хорошо было бы пустить в ход рекламу, с возможностями которой Томас познакомился в Америке. Но денег не хватало – Липтон упорно не желал повышать цены в своем магазине, пусть для этого даже приходилось все время мотаться по окрестным фермам и, минуя посредников, закупать товар непосредственно у производителей.

Не имея лишних средств, Липтон был вынужден положиться на свою фантазию и изобретательность, используя их на полную катушку. В витрине были затейливо разложены продукты, сами витрины разрисованы забавными картинками, а плакаты, приглашающие в магазин, менялись каждую неделю – их рисовал специально нанятый карикатурист Уилли Локхарт.

Сработало: народ у магазина толпился и днем и ночью (витрины подсвечивались газовыми горелками). Постепенно затеи Липтона становились все более масштабными. Чего стоил, к примеру, самый большой в мире кусок сыра, заказанный им в Америке специально к Рождеству 1881 года! Жители Глазго долго обсуждали, как эту гору сыра доставляли в магазин при помощи тяжеловозов, какие за ним выстроились очереди и как весь сыр был распродан за два часа.

Бизнес пошел настолько успешно, что спустя 11 лет после открытия первого магазина Липтон владел уже двадцатью торговыми точками по всей западной Шотландии, а в 1885 году приобрел фабрику по упаковке продуктов и продовольственные склады в Чикаго. Чуть позже было открыто несколько магазинов в Америке. Доходы 40-летнего Липтона позволяли ему в любой момент отойти от дел и наконец отдохнуть – отправиться, например, в далекое морское путешествие. Но лучше – в такое путешествие, которое можно было провести с пользой для дела.

Ценовой диктатор
В 1890 году Томас Липтон начинает чайный бизнес. Время для старта было выбрано не случайно: кофе, единственный напиток, способный составить чаю конкуренцию, был в большом дефиците из-за распространившегося на Цейлоне заболевания кофейного листа. Большая часть кофейных плантаций на острове пошла с молотка или была засажена чайными кустами.

Цены на землю неслыханно упали, и предприимчивый Липтон, запутав конкурентов рассказами о том, что отправляется открывать очередные магазины в Австралии, тайно приехал на Цейлон, где и купил пять плантаций чая общей площадью 5500 акров.

Липтон завоевывал чайный рынок по всем правилам военной науки. Свои плантации он сделал полигоном для испытания всех появлявшихся в то время технических новшеств. Когда ему показалось, что доставка чая с плантаций до места переработки занимает слишком много времени, он придумал канатные дороги для транспортировки корзин с листьями.

У него был даже собственный флот – сначала клипперы, легкие парусники, способные развивать огромную по тем временам скорость, а затем и пароходы, более вместительные и менее зависимые от погоды. Прибытие корабля с чаем и разгрузка в порту сопровождались настоящим парадом с участием сингалезского оркестра, колоритные участники которого, приплясывая и играя на экзотических инструментах, следовали за ящиками с чаем.

Липтон четко видел цель: чай должен стать доступным по цене и при этом не потерять в качестве. «С плантации прямо в чашку» – этот рекламный слоган красовался на плакатах, расклеенных Липтоном во всех британских поездах и автобусах. Став крупным плантатором, он мог обходиться без многочисленных посредников – и чай «от Липтона» стал существенно дешевле остальных. Но главная проблема состояла в том, что с времен подмешивания в чай овечьего помета за дешевым чаем прочно укрепилась плохая репутация. Чтобы переубедить общественное мнение, Липтону пришлось нанять лучших блендеров (специалистов, составляющих чайную смесь) – пусть учтут даже такой нюанс, как жесткость воды, от которой тоже зависит вкус чая.

Кроме того, он изменил сам механизм торговли – отказался от продажи чая на вес и продавал его упакованным в картонные пачки. Наконец, он сделал узнаваемой саму упаковку для чая – чтобы публика, однажды попробовав фирменный напиток, оставалась ему верна.

И здесь Липтон не ошибся – его чай, упакованный в аккуратные пачки с изображением сингалезской красавицы с корзиной на голове, стал своеобразным символом эпохи. А сам Липтон прочно вошел в массовую культуру того времени – он попал в карикатуры, частушки и антрепризы мюзик-холлов. Большой поклонницей чая «Липтон» стала королева Виктория. Она сочла, что вклад Томаса Липтона в дело формирования «английского образа жизни» достоин титула сэра. В 1897 году Липтон был посвящен в рыцари.

Но для того чтобы чай стал не просто доступным по цене, но и самым распространенным напитком, этого было мало. Нужен был еще один маленький шаг. Его в начале XX века и сделал американец Томас Салливан.

Чай для «чайников»
Сейчас существует огромное разнообразие одноразовых бумажных пакетиков – они бывают плоскими и объемными, круглыми и квадратными, с ниточками и без. Пакуют в них все, что требует кипятка, – чай черный, зеленый, красный; листочки, корешки, цветочки, травки. Наиболее распространены сложенные вдвое прямоугольные пакетики (такую форму им придали в 1952 году специалисты компании Lipton) – так кипяток лучше проникает к чайным листам.

А вот самый первый чайный пакетик представлял собой небольшой шелковый мешочек. Его вручную сшил молодой нью-йоркский торговец Том Салливан.

Салливан никогда не задумывался о том, что проблема упаковки чая волновала многие поколения на протяжении 5 тыс. лет: чай – продукт нежный и скоропортящийся, его вкус напрямую зависит от условий хранения.

Салливан никогда не видел древних китайских рисунков, изображающих огромные фарфоровые вазы – первые емкости для чая. Он никогда не размышлял над судьбой тех моряков, которые головой поплатились за то, что перевозимый на кораблях чай промок и безвозвратно погиб, потому что они недостаточно тщательно упаковали его в деревянные ящики. Салливан, конечно, слышал о Липтоне, но даже не догадывался, что именно он впервые стал продавать чай не на вес, а в упаковке.

Том просто поставлял чай нью-йоркским ресторанам и очень хотел на этом разбогатеть. Рассудив, что за чай в мелкой расфасовке можно выручить гораздо больше денег, в 1904 году Салливан предложил заказчикам чай, упакованный в небольшие шелковые мешочки, сшитые вручную. И не прогадал: рестораторам новинка понравилась. Рассыпные чайные листы плодили на кухне огромное количество мусора, а шелковые мешочки можно было даже не развязывать – чай легко заваривался и в них.

Новая идея быстро распространилась. В ресторанах, кафе и чайных Нью-Йорка стали заваривать чай в мешочках, только делали их уже не из шелка, а из марли – так дешевле. Через 10 лет после того как первый шелковый мешочек с чаем нашел своего покупателя, чай в пакетике стал достоянием не только профессиональных поваров – многие торговцы обнаружили, что продавать чай в одноразовой упаковке весьма выгодно, и стали обзаводиться специальными аппаратами для расфасовки чая. В 1914 году удобство чайных пакетиков оценила и Европа: для солдат, воевавших на фронтах первой мировой войны, они оказались как нельзя кстати. И чайный пакетик начал свое быстрое и триумфальное шествие по миру.

Хотя привередливые гурманы презрительно морщатся при упоминании о них и даже отказываются признавать такой напиток настоящим чаем, сейчас уже невозможно найти человека, который бы ни разу в жизни не выпил чашку чая из пакетика. И хотя гурманы не признают такой чай (дескать, и сорт не тот, и листья мелкие), мы-то знаем, что гурман – он на то и гурман, чтобы всегда критиковать.

СЕРГЕЙ ТАТЕВОСОВ

(ДЕНЬГИ № 37 (290) ОТ 20.09.2000)

9 STORY: СЛАДОСТЬ КВАКЕРСТВА

Сэр Адриан Кэдбери считает, что его подпись определенно напоминает торговый знак компании Cadbury. «Конечно, буквы D и B немного отличаются, и у C завитушка не совсем такая, но в целом, несомненно, они близки. Подпись Кэдбери узнается мгновенно». Фирменный автограф датируется 1899 годом, а его автором является предок сэра Адриана Уильям Кэдбери. Так что между несколькими поколениями знаменитого квакерского клана можно проследить не только шоколадную, но и каллиграфическую связь.

Cadbury World
Среднестатистический британец съедает в год семь с лишним килограммов шоколада. И, чтобы заставить его съесть больше, нужно сделать нечто исключительное. Компании Cadbury, судя по всему, это удалось. В Cadbury World гостей развлекают испанский конкистадор Эрнан Кортес, вождь ацтеков Монтесума и английский король Карл II. А еще там есть музей, ресторан, небольшая фабрика и магазин. Говорят, после того как посетители проведут несколько часов в Cadbury World, они долго не могут смотреть на шоколадные конфеты, плитки и пасхальные яйца. Зато они узнают, что американские аборигены пили какао с перцем чили, а английские пираты, найдя какао-бобы на захваченных испанских судах, выбрасывали их за борт в полной уверенности, что это помет овец, который испанцы зачем-то засыпали в трюмы. И что рецепт знаменитого шоколада от Кэдбери Dairy Milk почти не изменился за последние 100 лет – в нем по-прежнему обязательно содержится «полтора стакана цельного молока на полфунта шоколада». Но, что самое главное, они твердо усваивают, что в истории семейства Кэдбери есть два ключевых слова – «квакеры» и «шоколад».

Бизнесмены поневоле
В том, что Кэдбери стали производить и продавать шоколад, есть доля случайности. А вот в том, что они вообще стали заниматься бизнесом, ничего случайного нет. Кэдбери – одна из самых известных британских квакерских династий. Движение квакеров, возникшее в XVII веке под названием «Общество друзей», не признавало официальную церковь и благосклонностью властей отнюдь не пользовалось. Квакерам было запрещено поступать на государственную службу и учиться в высших учебных заведениях, церковная карьера, само собой, исключалась, на военную службу квакеры не шли по идейным соображениям, поскольку они – убежденные пацифисты. Оставалось заниматься торговлей и финансами. И тут квакеры проявили себя самым лучшим образом.

Как и другие протестанты, квакеры считали, что человек должен стремиться к личному общению с Богом и посредники ему не нужны. Они носили самую простую одежду, женились только в своем кругу, подолгу молча молились. Они наотрез отказывались давать клятвы, утверждая, что и так всегда говорят правду. Иногда их озарял внутренний свет, и тогда они впадали в транс и начинали трястись, за что и были прозваны квакерами («трясунами»). Тем не менее представители этой радикальной религиозной группы стали одними из самых богатых людей в Англии.

Три самые крупные шоколадные династии – Кэдбери, Фрай и Раунтри – это династии квакеров. Кроме того, квакеры – отличные фармацевты, банкиры и металлурги. Два из четырех крупнейших британских банков – Barclay’s и Lloyd’s – имеют квакерское происхождение. Равнодушие к мирским радостям (квакерам запрещалось иметь в доме картины, танцевать, музицировать, пить спиртное и играть в азартные игры) и жесткая дисциплина делали квакеров идеальными банкирами: им можно было смело доверить сбережения. Нравы квакерского сообщества служили дополнительными гарантиями для вкладчиков: община бдительно следила за финансовыми делами своих членов и не допускала такого позора, как банкротство.

Бирмингемские братья
Джон Кэдбери был одним из десяти детей известного квакера Ричарда Тэппера Кэдбери, поселившегося в Бирмингеме в конце XVIII века. В 1824 году 22-летний Джон открыл бакалейную лавку на одной из самых оживленных улиц Бирмингема Булл-стрит, по соседству с текстильной лавкой отца. Торговал Кэдбери-младший в основном чаем и кофе, но были у него в лавке и другие товары – горчица, хмель и какао-порошок, из которого делали напиток для богатых под названием «шоколад». Зерна какао Джон самостоятельно обжаривал и толок в каменной ступке. Его незаурядные способности к рекламе проявились в первом же объявлении, которое он дал в газете Бирмингема: «Джон Кэдбери жаждет предложить особому вниманию публики зернышки какао, собственноручно им приготовленные, которые позволят изготовить самый питательный напиток для завтрака». Внимание бирмингемцев привлекал китаец в национальном костюме, распоряжавшийся за прилавком, который был виден с улицы через большую стеклянную витрину.

К 1831 году выяснилось, что какао приносит больше дохода, чем другая бакалея. К тому же шоколадная торговля идеально соответствовала представлениям квакеров об усовершенствовании мира: источником множества бед общества квакеры считали пьянство, а жидкий шоколад отвлекал внимание заблудших от алкоголя.

В 1840-е годы Джон продавал уже 16 видов шоколадных напитков и 11 видов какао-порошка. В самом раннем из сохранившихся прайс-листов фигурируют «Шоколад священника», «Испанский шоколад», «Исландский мох», «Гомеопатическое какао»… Дела шли в гору. Джон переехал в помещение попросторнее и позвал в компаньоны своего брата Бенджамина, а компания стала называться «Братья Кэдбери из Бирмингема».

Вскоре братья получили право именоваться поставщиками двора Ее Величества королевы Виктории. Но в конце 1850-х годов торговля пришла в упадок. В 1860 году Бенджамин ушел из компании, еще через год решил отойти от дел Джон. Компанию он передал своим сыновьям – Джорджу и Ричарду (им исполнился 21 год и 25 лет). Второе поколение братьев превратило лавку Кэдбери, в которой работали 15 местных жителей, в одно из крупнейших шоколадных производств Англии.

Однако вначале дела шли так плохо, что Кэдбери всерьез намеревались сменить профессию. Ричард думал уйти в землемеры, а Джордж – отправиться на чайные плантации в Индию. Но в 1866 году ситуация резко изменилась. Братья купили изобретение голландца Вата Хутона – специальный пресс, позволяющий выжимать из молотого какао до двух третей масла. Теперь за те же деньги можно было выпускать больше твердого шоколада. Через два года на прилавках появились первые наборы шоколадных конфет Cadbury. Коробки украшали сентиментальные картинки работы Ричарда Кэдбери (он рисовал детей и цветы, натурой служили собственные чада и собственный сад). Шкатулка же, отделанная бархатом и имевшая зеркальные вставки, считалась изысканным подарком. И полезным. После того как конфеты съедались, в нее можно было складывать безделушки и пуговицы.

Бурнвильский социализм
В 1879 году пришлось искать новое место для фабрики – в очередной раз расширять бизнес. Братья Кэдбери решили разместить производство буквально в чистом поле. Следовательно, требовалось построить и поселок для рабочих. Но главной причиной рождения этого проекта было желание показать, что такое правильно организованное предприятие.

У Джорджа Кэдбери на этот счет имелся ряд соображений. Он был уверен, что городская жизнь противоестественна и неминуемо развращает работников, поэтому фабрика должна быть расположена в живописном загородном месте: «В городской обстановке невозможно вырастить морально, физически и духовно здоровую нацию. Единственный эффективный путь – вытащить людей из городов и дать каждому свой сад, чтобы он мог соприкасаться с природой и таким образом больше узнавать о Боге, создавшем природу».

Кроме приятного пейзажа и общения с природой, рабочие должны иметь достойные условия жизни: «Откуда у рабочего возьмутся идеалы, если он живет в трущобах, а единственное место его отдыха – публичный дом?» Наконец, рабочие и работодатели должны жить бок о бок, поскольку это соответствует замыслу Творца, для которого все люди равны (известно, что в свое время квакеры немало натерпелись, категорически отказываясь снимать шляпы перед аристократами).

Сначала на новом месте построили большое здание фабрики и 24 домика для основных работников. Потом возвели еще 300 домов, так что получился городок. Первый поезд с 230 бирмингемскими любителями природы прибыл в Бурнвиль в сентябре 1879 года. Слово «Бурнвиль» было составлено из английского «Бурн» (рядом протекала одноименная речка) и французского «виль» (город): законодателями шоколадных мод тогда были французы, и было лучше, чтобы название места, где делают шоколад, звучало на французский лад. По сравнению с обычными рабочими кварталами Бурнвиль выглядел просто сказочно – сад у каждого дома, большие комнаты, веселенький красный кирпич… Кэдбери уже давно пользовались репутацией хороших хозяев: ввели сокращенный рабочий день по субботам, закрывали фабрику в дни банковских каникул, практиковали сдельную оплату труда и даже давали небольшие премии работникам – «за пунктуальность». Но в Бурнвиле они превзошли самих себя. Школа, больница, баня, читальня, комнаты отдыха, буфет, действовавший в часы работы, медицинская помощь (включая стоматологическую) за счет компании – набор социальных благ для работников предприятий ВПК времен развитого социализма. Будучи заядлыми спортсменами, братья Кэдбери всячески поощряли занятия спортом и были не прочь поиграть в крикет с народом. В Бурнвиле были футбольное поле, бассейны (мужской и женский), площадка для сквоша, теннисный корт. О духовной пище подопечных квакеры тоже не забывали – устраивали по утрам совместные молитвы, а днем – чтение Библии. Братья стремились поддерживать дух семейного предприятия – работники фактически считались членами клана Кэдбери. Спустя 50 лет от этой идиллии пришлось отказаться: слишком много стало рабочих.

В 1893 году были выкуплены остатки земли вокруг фабрики – с расчетом на последующее расширение производства и рост населения Бурнвиля. В 1900 году Джордж Кэдбери передал землю и строения в собственность благотворительному фонду Bournville Village Trust с условием, что доходы от недвижимости будут вкладываться в развитие поселения и пропаганду жилищной реформы, возможность которой, с точки зрения Джорджа, доказывало существование Бурнвиля. Хотя формально фонд не имел отношения к семейному бизнесу, Кэдбери принимали участие в его управлении.

Филантроп
После смерти Ричарда Кэдбери в 1899 году компания братьев была преобразовала в «закрытое акционерное общество» Cadbury Brothers Limited. Джордж стал председателем совета директоров, в который вошли его сыновья и племянники.

К тому времени его знали как крупного бизнесмена, мало чем отличающегося от бойца Армии Спасения. Во всяком случае, он многие годы отдавал практически весь свой доход на благотворительность или вкладывал в бизнес – с той же конечной целью. Джордж Кэдбери говорил, что есть только одно человеческое дело, которое имеет ценность в глазах Бога, – искренняя помощь другим людям.

Каждое воскресенье Джордж давал уроки в бирмингемской школе для взрослых и за 50 лет обучил примерно 4 тыс. человек. Школа была организована квакерами, но принимали в нее всех желающих. Еще он купил газету Daily News – исключительно для того, чтобы бороться за права рабочих и протестовать против англо-бурской войны. В своем поместье Джордж Кэдбери построил зал на 700 мест и два раза в год устраивал там благотворительные приемы. Каждое лето на его средства кормили и развлекали около 25 тыс. детей из бедных районов Бирмингема. А в 1906 году он передал ?60 тыс. в пенсионный фонд компании для своих рабочих.

В 1897 году журнал Vanity Fair резко критиковал Джорджа Кэдбери за поддержку участников одной из забастовок. Кэдбери пообещал перечислять им по ?50 в неделю до тех пор, пока трудовой спор не будет разрешен. «Джордж Кэдбери – филантроп, а филантропу следует знать разницу между полезной благотворительностью и нечестной поддержкой одной из сторон в сомнительном споре», – возмущался Vanity Fair. Любовь Кэдбери к пролетариату очередной раз проявилась в 1918 году, когда на его предприятии были образованы два рабочих совета – мужской и женский. В каждом было поровну работников и представителей администрации. И тех, и других выбирали тайным голосованием. Задачей советов было следить за условиями труда на фабрике и контролировать социальную сферу.

Джордж Кэдбери дожил до того времени, когда его компания стала крупнейшим производителем шоколада в мире, и умер в 1922 году в весьма преклонном возрасте. Незадолго до смерти он сменил политическую платформу: либеральная партия прогневала Джорджа своим поведением во время первой мировой, и финансовые пожертвования стали получать лейбористы, выступавшие против войны. Кэдбери знал, как поступить, когда речь шла о принципах.

Последние Кэдбери
Третье поколение «шоколадных» Кэдбери представляет Лоуренс, один из сыновей Джорджа, возглавивший семейный бизнес сразу после войны. В военное время шоколад был стратегическим продуктом. Он поставлялся в армию, и потому его производство строго контролировалось государством. Процветанию бизнеса это, разумеется, не способствовало, да и по качеству шоколад был хуже довоенного, поскольку не хватало нужного сырья.

Лоуренс показал себя неплохим бизнесменом, но постоянно отвлекался от шоколадного дела. Он владел газетами News Chronicle и The London Star – их прозвали «какао-прессой». Обе газеты, как и следовало ожидать от квакерских печатных органов, боролись за мир и социальный прогресс. Впрочем, левые взгляды не мешали Лоуренсу возглавлять Bank of England.

В 1962 году, после серьезной реорганизации, появилось уже открытое акционерное общество Cadbury Limited, а еще через семь лет произошло слияние с компанией Schweppes, производящей газированные напитки. Положение Cadbury на мировом рынке, несомненно, укрепилось, но шоколадный бизнес Кэдбери перестал быть семейным: доля акций, принадлежащих клану, сегодня очень мала.

Последние Кэдбери-шоколадники – сыновья Лоуренса Адриан и Доминик. Сэр Адриан возглавил Cadbury в 1975 году и тут же стал бороться с кумовством, заявив, что, если одним из равноценных кандидатов на место в компании будет Кэдбери, он из принципа выберет не Кэдбери. После сэра Адриана компанией руководил его брат сэр Доминик – с 1989 года до мая 2000 года. Оба брата отличались фамильным интересом к общественной жизни и, помимо Cadbury, возглавляли Продовольственную ассоциацию, Ассоциацию британской промышленности, журнал The Economist и т. д. (Прочие Кэдбери вовсе не занимаются шоколадом – специализируются в основном на политике, благотворительности и защите окружающей среды.)

После отставки сэра Доминика в совете директоров компании первый раз за всю ее историю не оказалось ни одного представителя «шоколадного» клана. Теперь единственное, что связывает Кэдбери и шоколад, – изящный автограф на обертках. Такой товарный знак и такая история стоит весьма дорого, но Cadbury без Кэдбери – история уже совсем другая.

МАРИЯ ГОЛОВАНИВСКАЯ, ЕЛЕНА ВАНСОВИЧ

(ДЕНЬГИ № 27 (231) ОТ 14.07.1999)

10 STORY: ИМПЕРИЯ СЛАСТИ

В 1995 году умер один из самых богатых и самых загадочных людей Америки – Форрест Марс. Помимо знаменитого шоколадного батончика, носящего его имя, и еще дюжины ему подобных, он придумал еду для кошек и собак – Pedigree и Whiskas, а также автоматические дистрибуторы конфет, которые в обмен на монетку выдают вам упаковку M&M’s или Bounty. За всю жизнь загадочный миллиардер дал всего два интервью, да и менеджерам своей огромной корпорации строго-настрого приказал держать рот на замке. Только после его смерти мы начинаем постепенно узнавать секреты его компании. Маклин – обыкновенный маленький американский городок в пригороде Вашингтона. Жизнь размеренная и обывательская. Одна лишь деталь: в этом городке располагаются штаб-квартиры ЦРУ и шоколадной империи Mars. Вывесок у входа в обе эти организации нет – уровень секретности в них примерно одинаков. После смерти Форреста Марса, чья семья 10 лет назад была признана самой богатой в США (и по сей день входит в первую десятку американских богачей), штаб-квартира сделала скупое заявление для прессы: «4 июля на девяносто пятом году жизни во сне скончался господин Марс. Больше никаких сообщений не будет».

Кондитер, сын кондитера
Форрест родился в 1904 году в семье кондитера из Миннесоты. Френк Марс лепил по ночам дешевые конфеты, а его жена Этель на следующий день продавала их с лотка. Два вида конфет даже пользовались любовью местных жителей. Один – «Сливочная Виктория» – делался из сливок с сахаром, другой – «Мар-о-Бар» – из карамели, орехов и шоколада.

Когда Форресту было шесть лет, Френк и Этель развелись. И мать отвезла его к своим родителям в Северный Бреттлфорд, маленький шахтерский городок. Детство и юность Форреста были такими, какими и должны быть у будущего американского миллиардера. После школы он выиграл стипендию в Калифорнийском университете в Беркли. И подрабатывал во время летних каникул агентом по продаже сигарет Camel. В 1923 году он даже посидел в тюрьме за то, что заклеил все фонари и витрины Чикаго рекламными проспектами этих малоизвестных тогда сигарет. Выйдя на свободу, Форрест решил перевестись в Йельский университет, где он учился химии и экономике, запоем читая книги о Дюпоне и Джоне Рокфеллере. В 1928 году он закончил Йельский университет и стал работать вместе с отцом.

Несколько лет назад в своем втором за всю жизнь интервью Форрест Марс заявил, что именно он превратил бизнес отца в империю. И признался, что всегда хотел стать кондитером века. Рассказал он и историю появления Milky Way: мол, пил однажды с папой шоколадный коктейль и посоветовал ему заключить содержимое коктейля в шоколадный батончик. «Он добавил немного карамели сверху и шоколада вокруг, – вспоминал Марс. – Это был не очень хороший шоколад, он всегда экономил на качестве. Но эта штука продавалась. Без всякой рекламы».

Так родилась одна из культовых сладостей ХХ века, прочно ассоциирующаяся у всех сладкоежек с империей Mars. За первый год продаж Milky Way принес $800 тыс., и компания переехала в Чикаго. Френк построил себе большой особняк в Висконсине и зажил припеваючи. Но тут идиллии пришел конец. Френк не хотел напрягаться, а вот Форрест мечтал о мировом господстве. Отношения отца и сына становились все более натянутыми. «Я сказал отцу, что, если он не отдаст мне треть бизнеса, я отвалю. Тогда он сказал: “Ну и вали”», – признался Форрест.

Он уехал в Европу. В 1932 году обосновался в Англии, снял крошечный цех в городе Слу и начал заниматься привычным делом – лепить конфеты. На уже зарекомендовавшей себя базе Milky Way, назвав его, правда, для собственной безопасности Mars. Однако шоколадный батончик Mars с самого начала был продуктом совершенно иного качества – Форрест понимал, что вкусовые пристрастия англичан отличаются от американских. Он использовал нежный молочный шоколад и сладкую карамельную начинку. И до сих пор шоколадный батончик Mars – вопреки расхожему мнению – английский продукт, мало известный в США.

Продвигая свой шоколадный батончик, Форрест придумал гениальный маркетинговый ход, избавив бережливых англичан от неприятного сознания того, что покупать сладости – это тратить деньги на удовольствия, а значит, тратить их впустую.

«Mars, – утверждал Марс, – это не удовольствие, а заряд сил и энергии. Это больше чем просто сладость – это еда. Это яйца, много топленого молока, масла – лучшее сочетание для того, чтобы снять усталость». Так было написано на упаковке (эта идея используется в рекламных роликах Mars до сих пор: батончик с толстым слоем шоколада приравнивается чуть ли не к лекарству для успокоения нервов и восстановления сил). Шоколадка для еды раскупалась на ура. И Марс не ошибся, предположив, что эта конфетина сокрушит США, как ураган.

Существует легенда и о создании M&M’s. В 1937 году, во время гражданской войны в Испании, Форрест якобы посетил эту страну и там увидел, как солдаты на отдыхе поедают маленькие шоколадные конфетки, покрытые сладкой оболочкой. Защищенные оболочкой конфеты не таяли в руках. Марс тут же смекнул: ведь для детей это куда важнее, чем для доблестных вояк. И моментально ударил по рукам с Харрисоном, производителем конфеток в оболочке. Мол, помогу тебе раскрутиться в Европе, а на себя возьму США. Историки промышленности считают это сказкой, однако факт остается фактом: Харрисон выпускал в Европе «Смартис», а Марс в США – M&M’s, ставший «настоящей американской сладостью».

А в 1943 году Марс задумал продавать быстро приготовляемый рис. Шла война, рисовая каша была основой солдатской кухни, а варить его часами на фронте времени не было. Впрочем, времени не было и в тылу. И вот Марс придумал обдавать рисовые зерна раскаленным паром – для очистки его от шелухи и для термической обработки. Сначала был военный заказ, давший немалые прибыли, а потом (впервые – в 1946 году) товар появился на прилавках под торговой маркой Uncle Ben’s и сразу стал лидером продаж на целых шесть лет.

Послевоенный расцвет привел к тому, что люди стали не только больше рожать детей, но и заводить домашних животных. Однажды Форрест Марс, который к тому времени обзавелся семьей, прочел в газете статью, где приводились такие цифры: в Европе каждый пятый имеет домашних животных, в Америке – каждый восьмой. А чем кормят собак и кошек? Человеческой едой?! Марс все точно рассчитал: мясокомбинаты будут продавать отходы за бесценок, а домохозяйки, которые души не чают в своих животных, не пожалеют денег на их благо, здоровье и свое же удобство. Марс убедил менеджеров своей компании в том, что такую еду можно будет раскрутить. И раскрутил. В середине 1950-х годов производство кормов для животных было налажено в Европе (в основном в Нидерландах) и приносило хорошие доходы. А в 1967 году вышло за пределы Старого Света – компания Masterfood’s Interamerica начала продажу кондитерских изделий и еды для кошек и собак на рынках Карибских островов и Центральной и Южной Африки.

В 1970 году в империю Марса были встроены последние кирпичики. Корпорация разработала и внедрила автоматы по продаже шоколадных конфет, положившие начало отдельной ветви бизнеса компании – Mars Electronics. К тому же в это время открылись новые мощные производства Mars в Америке, Европе, Бразилии и Австралии. А автоматы, помимо шоколадных батончиков, стали заряжать кофе, чаем, напитками, мороженым. Мультинациональная корпорация, таким образом, полностью определила свои очертания.

Привидение конфетной фабрики
Достроив империю, в 1973 году Марс передал компанию сыновьям Джону и Форресту-младшему. Из нынешних сотрудников мало кто лично работал с отцом-основателем. Но рассказывают о нем по-прежнему много. Говорят, что он был грубым, резким и прямым человеком, подавляющим подчиненных. Мог наорать и даже спустить с лестницы. О его вулканическом темпераменте и безудержных вспышках гнева, когда дело не ограничивалось увольнением, но имели место брань и побои, до сих пор ходят легенды. Он не ценил в работниках ни индивидуальности, ни инициативы, а больше всего, по его же словам, ненавидел оригинальность, которую всегда считал заклятым врагом успеха.

При этом он был патологически замкнут. Публичную жизнь ненавидел. Интервью не давал. Фотографировать себя запрещал.

Презентации считал пустой тратой времени. Когда известная журналистка Джоэл Гленн Бреннер, писавшая книгу «Императоры шоколада», позвонила в офис компании, чтобы узнать фамилию главы Mars, секретарь ответила, что это информация закрытая, и повесила трубку. В одной из своих лекций, прочитанных лет тридцать назад студентам Дьюкского университета, Марс сказал: «Возможность сохранять полную секретность – одно из самых больших благ для частной компании». И добавил: «Частная жизнь в наше время кажется реликтом прошлого, в котором не было СМИ, но это абсолютно легальное моральное и этическое право нормальной жизни. Неприкосновенность частной жизни – основа здоровья как самой жизни, так и жизни компании». Может, это паранойя. А может, гениальное правило менеджмента, особенно если учесть, что PR-акции компании Mars очень эффективны – действуют и на сластен, и на любителей домашних животных.

Внутренний регламент компании (ежегодная прибыль более $15 млрд, 30 тыс. сотрудников) весьма оригинален. Например, все работающие в Mars получают 10-процентные надбавки за приход на работу вовремя и за постоянное присутствие на рабочем месте (при этом уровень зарплат в компании и так весьма высок: порой сотрудники Mars в неделю могли зарабатывать до 15 недельных окладов). Строгая дисциплина – настоящий пунктик Mars: тайм-чекинг должны соблюдать все, включая сыновей Марса. Во всех филиалах Mars (а их несколько сотен более чем в 100 странах мира) действует единый антиэлитарный порядок – ни у кого не может быть шикарных кабинетов, ванных комнат и приватных апартаментов. В компании нет ни одного служебного автомобиля, сотрудники обязаны сами оплачивать свои авиабилеты (поэтому менеджеры корпорации летают только экономическим классом), парковку своих автомобилей, ксерокопии, мобильные телефоны и проч. У сыновей Марса Джона и Форреста-младшего – и об этом знают в корпорации все – была одна секретарша на двоих. Они приходили на работу в пять утра и редко брали выходные, как и другие сотрудники, желающие продвинуться по службе.

Идеология компании, сформулированная Форрестом Марсом много десятков лет назад, сводится к пяти принципам, которые каждый служащий компании в любое время суток произнесет без запинки: качество, ответственность, эффективность, свобода, корпоративность. Об ответственности напоминает скульптура, находящаяся на втором этаже штаб-квартиры компании в Маклине, – плаха, на которой лежит топор, а внизу надпись: «Голова каждого сотрудника лежит на плахе ответственности». Плакаты с изображением этой скульптуры украшают офисы всех филиалов компании Mars.

Видимо, ощущая эту ответственность особенно остро, одна сотрудница, работавшая упаковщицей в ночную смену, неожиданно явилась на работу через сутки после рождения ребенка, чтобы проверить, хорошо ли справляется с делами ее сменщица, которую она сама обучала несколько месяцев до своего ухода в декрет. О ней в Mars сложили легенду. Примеры подобного рвения – не редкость. Как и примеры патологической бережливости, прежде всего самого Форреста Марса. Вот одна из легенд о нем: однажды Марс шел по коридору и увидел на полу канцелярскую скрепку. Подняв ее, он призвал одну из немногочисленных секретарш и сказал: «Юная леди, а известно ли вам, что стоимость этой скрепочки равна прибыли от продажи одной упаковки M&M’s?»

Для достижения своих целей Марс не брезговал ничем. Известно, например, что в 1980 году, открыв в Лас-Вегасе новую компанию по производству конфет с ликером (конфеты назывались «Этель» в честь его матери), проблему контроля за рабочими он решил просто: на некоторое время обосновался на чердаке одного из заводов и поглядывал, кто отхлебнул спиртного, кто положил пару конфет в рот. Сотрудники компании прозвали его тогда «привидением конфетной фабрики». Таковым кондитер века Форрест Марс останется и после смерти.

ВАЛЕРИЙ ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 20 (324) ОТ 23.05.2001)

11 STORY: РЕЦЕПТ СИРОПА С НАВАРОМ

8 мая 1886 года на заднем дворе скромного дома в Атланте был сварен хитрый сироп. Сейчас этот сироп при разбавлении газированной водой превращается в самый популярный в мире тонизирующий прохладительный напиток, который продают в 195 странах, а секрет его изготовления известен лишь считанным посвященным, хотя сеть производителей и распространителей волшебного напитка – самая крупная в мире. Как уже, наверное, стало ясно – речь идет о кока-коле. В Большом энциклопедическом словаре написано: «Кола – род вечнозеленых деревьев семейства стеркулиевых. Ок. 125 видов в тропической Африке. Некоторые виды культивируют в тропиках, главным образом в Зап. Африке. Семена (т. н. орехи кола), содержащие кофеин и теобромин, используют в медицине и для изготовления тонизирующих напитков (напр., кока-колы)». Из-за присутствия в орехах колы лекарственных веществ в 1901 году компанию «Кока-кола» даже пытались заставить платить налог на патентную медицину.

В «Соннике» сказано: «Если во сне вам очень хочется выпить кока-колы, то в реальной жизни у вас могут возникнуть проблемы в общении с противоположным полом, которые происходят от вашей неуверенности в себе. Для молодой женщины сон, в котором она пьет кока-колу, сулит ей удачный роман.»

Лимонадный Джон
Начался же многомиллиардный бизнес, как это часто случается, с сущего пустяка. С домашнего рецепта, составленного химиком-любителем и по совместительству владельцем небольшой фармацевтической фирмы Джоном Стисом Пембертоном.

Хотя автор рецепта предпочитал ставить перед своей фамилией солидно звучащее слово «доктор», свидетельств получения им медицинского образования не обнаружено. Бывший кавалерист в армии конфедератов, капитан Пембертон после поражения последних оказался не у дел и был вынужден крутиться, чтобы свести концы с концами. Перебравшись из родного Коламбуса в Атланту он открыл фармацевтическую фирму, поскольку с юных лет испытывал склонность к химическим опытам. В 1870 году Пембертон объединил свое дело с двумя другими местными бизнесменами, и с 1885 года его фирма, сменив несколько названий, превратилась в Pemberton Chemical Company.

То было время бума «народной индейской медицины» и бродячих коммивояжеров, которым не составляло труда всучить жителям американской глубинки чудодейственные сред ства – всякие там «змеиные эликсиры» и «настои африканских трав» против радикулита, облысения, мигреней, бессонницы, сварливой тещи и чего угодно. Словом, у О’Генри не было недостатка в натуре, когда он писал свою незабвенную «сладкую парочку» – Джеффа Питерса и Энди Таккера. И пока Федеральное управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами не навело порядок в торговле лекарствами, у самозваных аптекарей и многочисленных химиков-любителей было золотое времечко.

По части изготовления новых снадобий фантазии у Пембертона было хоть отбавляй. Чего ему не хватало, чтобы разбогатеть в одночасье, так это практической сметки: большинство изобретенных им лекарственных средств в результате запатентовали или выкупили вместе с правами на торговую марку другие.

Аналогичная история приключилась и со знаменитым напитком. Поначалу он назывался Pemberton’s Tonic и был основан на ранее запатентованном самим изобретателем стимуляторе. В состав последнего входили красное вино и масло из семян (их традиционно называли «орехами») вечнозеленого тропического растения колы, содержащих кофеин и теобромин. Так вот, согласно легенде – а все, связанное с историей культового напитка, со временем обязательно должно было превратиться в апокриф, – химик-любитель удалил из микстуры вино, заменил его кокаином, добавил к маслу колы еще кое-какие ингредиенты и получил свой сироп. По мнению изобретателя – идеальное успокаивающее средство от головной боли.

Первая порция «зелья» была сварена в медном трехногом котелке на заднем дворе дома номер 107 по Мариетта-стрит. Тем же вечером Пембертон отнес кувшин своего снадобья в близлежащую аптеку, принадлежавшую к крупнейшей в городе аптечной сети Jacob’s. Там зелье попробовали (по совету автора рецепта, предварительно разбавив водой) и тут же пустили в продажу – по пять центов за стакан. А Пембертону сказали, чтобы нес еще.

8 мая 1886 года кто-то из жителей Атланты выложил за стакан тогда еще не газированного напитка первый «никель» (пятицентовую монету). Впоследствии напиток Пембертона принес торгующим им десятки миллиардов долларов. Но среди разбогатевших счастливчиков самого автора чудодейственного рецепта не оказалось.

Бизнес на головной боли
Джон Пембертон был верен себе: история сохранила за ним авторство рецепта, но отцом напитка под известным всем названием стал совсем другой человек. Тем самым подтвердив, что в бизнесе важна не столько новинка, сколько ее удачная рыночная раскрутка.

Свое сегодняшнее название и известный во всем мире логотип напиток Пембертона обрел быстро – не прошло и месяца. Один из его партнеров по бизнесу Фрэнк Робинсон придумал словосочетание «кока-коловый эликсир и сироп», затем сократил его до энергичного «кока-кола» и применил для нового названия модный в ту пору каллиграфический шрифт Spenserian, белым по красному фону.

И уже 29 мая на страницах местной газеты Atlanta Daily Journal появилась первая реклама «кока-колы – нового тонизирующего напитка, потрясающе вкусного, освежающего, наполняющего вас силой и энергией».

В ноябре того же года, как гласит легенда, кока-кола впервые «пустила пузыри». Благодаря случайности: некий джентльмен по фамилии Уилкс, забредя с тяжелого похмелья в аптеку, попросил что-нибудь от головной боли. Аптекарь по ошибке разбавил сироп газированной водой вместо обычной. Реакция вмиг ожившего клиента заставила наблюдательного аптекаря взять идею на заметку. Он поделился ею с коллегами, и вскоре о кока-коле «без газа» забыли раз и навсегда.

До конца года Пембертон смог продать всего 25 галлонов (чуть менее 100 литров) сиропа, что соответствовало 3200 стаканам готового напитка. Выручка от продажи составила скромные $50 – при том, что только на рекламу было затрачено в полтора раза больше. Однако уже в следующем году было продано более 1000 галлонов: дело пошло.

Но к тому времени у изобретателя чудо-рецепта ухудшилось здоровье, к тому же у него не было необходимого капитала для дальнейшего продвижения бизнеса. И Пембертон продал заветную формулу и все необходимое оборудование различным партнерам, в частности Jacob’s. В целом, как подсчитали летописцы империи Coca-Cola, за свое изобретение автор получил $1750 плюс $239,4 за оборудование.

Сколько наварил на чудо-сиропе фармацевт и бизнесмен Эйс Григгс Кэндлер, к которому после долгих перипетий перешло дело Пембертона, можно только догадываться. Но именно этот человек смог превратить мелкий городской розничный бизнес в процветающую промышленную империю, продукцию которой потребляли все американцы от мала до велика. А простой тоник, коих и в те времена хватало, – в газированный символ Америки.

Новое «лекарство» Кэндлеру, которого с детства мучили сильные мигрени, понравилось сразу же, и он немедленно вложил в дело крупные средства. Микстура провинциального химика-любителя должна была стать общенациональной панацеей, первым, к чему потянется рука покупателя в сотнях тысяч американских drugstores.

В 1892 году Кэндлер вместе с братом и двумя другими партнерами основал компанию Coca-Cola, а спустя год зарегистрировал ее торговую марку. Еще через два года президент мог с гордостью сообщить акционерам компании, что ее продукция продается во всех американских штатах.

Нужно отдать должное Кэндлеру: он отличался не только исключительным предпринимательским чутьем, но и редкой порядочностью. После того как 16 августа 1888 года Джон Пембертон отошел в мир иной, его преемник, занимавший в ту пору пост президента Общества фармацевтов Атланты, призвал владельцев городских аптек не открываться до тех пор, пока не закончится траурная церемония на местном кладбище. Его призыву вняли все без исключения.

Формула успеха
Уставный капитал Coca-Cola был равен $100 тыс. А в 1919 году Кэндлер смог продать свою компанию инвестиционной группе Эрнеста Вудраффа за $25 млн. Этим блестящим успехом Coca-Cola была во многом обязана изобретательности своего президента, который не уставал придумывать, говоря современным языком, эффективные маркетинговые ходы.

Например, Кэндлер предлагал какой-нибудь аптеке в рекламных целях бесплатно поставить два галлона сиропа (что соответствовало 256 стандартным порциям готового напитка) – в обмен на 128 имен и адресов ее постоянных клиентов. Затем каждому из них высылали талон на приобретение одного бесплатного стаканчика кока-колы в указанной аптеке. Расчет был прост и точен: посетители, попробовав новый напиток, закажут еще по стаканчику, таким образом аптекарь мгновенно сбудет всю партию товара. После чего обязательно закажет еще!

Кроме того, Кэндлер активно торговал часами, календарями и сувенирами с торговой маркой Coca-Cola. Сегодня все это – азы рекламного дела, но век назад такие трюки были в новинку, и с их помощью можно было творить чудеса.

Но главным чудом все-таки оставался сохранявшийся в тайне на протяжении всего века состав сиропа, к которому с течением времени привыкало, как к наркотику, все большее количество людей.

Подозрения насчет «наркозависимости» были основаны на очевидном факте: в состав сиропа первоначально входил экстракт из листьев кустарника коки, содержащих кокаин. В конце позапрошлого века это никого не пугало: на рынке лекарств США продавались тысячи снадобий, в которых можно было отыскать следы кокаина. Однако уже в начале прошлого столетия отношение широких слоев населения к этому сильнейшему стимулятору изменилось, и то, что допускалось в лекарствах, оказалось неприемлемо для обычной газировки.

Компания Coca-Cola вовремя сделала нужные выводы, и с середины 1910-х годов при производстве популярного напитка использовались только соответствующим образом обработанные листья колы, уже не содержащие и намека на кокаин. Это, в частности, засвидетельствовали эксперты уже упомянутого Федерального управления по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами.

Тем не менее детали объяснений, данных руководством компании правительственным чиновникам, не разглашены по сей день. Формула сиропа, хранящаяся в сейфе банка Trust Company of Georgia в Атланте, охраняется не хуже иных военных секретов. Доступ к сейфу имеют лишь считанные топ-менеджеры компании Coca-Cola, Inc. Только за пустой сейф коллекционеры готовы уплатить не одну тысячу долларов.

И даже те сотрудники компании, которые допущены к смешиванию исходных ингредиентов, знают их только по кодовым номерам. То есть следуют установленным инструкциям: «смешать столько-то частей № 4 со столькими-то частями № 5» – и так далее, вплоть до самого секретного ингредиента «№ 7X». Затем готовый концентрат поступает на разбросанные по всему миру заводы Coca-Cola, где его смешивают с водой по строго установленной технологической цепочке, газируют и разливают в стандартные бутылки и банки.

Журнал Fortune опубликовал в 1931 году статью, где эксперты выдвигали предположения относительно состава напитка. По их мнению, кока-кола на 99 % состоит из воды и сахара, а в оставшийся процент входят карамель, ароматизаторы (лаванда и экстракты тропических фруктов), фосфорная кислота, кофеин, ингредиент № 5 (на две трети обработанные листья коки и на одну треть – семена колы). И наконец – тот самый секретный ингредиент № 7X.

Широкой публике про него ничего не известно до сих пор, несмотря на усиливающийся нажим на компанию со стороны различных ведомств и общественных организаций, контролирующих продукты с большим количеством сахара, калорий, холестерина, биодобавок и тому подобного. На выпускаемых сегодня в США бутылках и банках кока-колы состав указывается лаконично: газированная вода, кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы и (или) сахарозы, карамельный краситель, фосфорная кислота, кофеин и натуральные ароматизаторы. Что скрывается за «натуральными ароматизаторами» – это и есть пресловутая тайна кока-колы.

Странное дело: в сегодняшней Америке покупатели не ленятся подсчитывать калории и скрупулезно изучать состав покупаемых продуктов на банках и упаковках и только в случае с кока-колой дают слабину. Не требуют от производителей открыть все карты «от и до», а слепо доверяют вековому таинственному секрету.

Можно было бы счесть его фикцией, еще одной легендой, призванной добавить романтических красок к сказочной даже по американским масштабам истории взлета газированной империи, если бы не одно обстоятельство. За прошедший век конкуренты Coca-Cola потратили суммы, едва ли не соизмеримые с ее доходами, пытаясь повторить рецепт Джона Пембертона, – и все без толку.

Истина в бутылке
Еще одним знаменитым новшеством, связанным с кока-колой, стала фирменная бутылка, придуманная и запатентованная в 1915 году дизайнером Рэймондом Леви. Округлая и напоминающая формой модные когда-то юбки колоколом (ее силуэт сравнивали и с зернами какао, и с женскими бедрами), темно-зеленая бутылка емкостью 6,5 унции (около 200 г) настолько отличалась от традиционной стеклотары, что ее можно было узнать, не видя этикетку, в темноте – на ощупь или даже по осколкам.

А в самый первый раз кока-кола была продана в бутылке, тогда еще прямоугольной и бесцветной, в 1894 году. Владелец магазина в Виксбурге (штат Миссисипи), размышляя над тем, как надежнее перевезти газировку, продававшуюся тогда исключительно в розлив, на дальнюю плантацию, догадался приобрести необходимое оборудование и стал разливать напиток в бутылки. В 1899 году был построен первый завод по производству бутилированной кока-колы в Чаттануге (штат Теннесси), а к началу 1920-х годов количество таких предприятий перевалило за тысячу.

С течением времени менялись и рекламные слоганы компании: «Хороша до последней капли», «Сделай паузу – освежись!», «За углом в любой точке», «Жаркий день принес прохладу»… И наконец, в 1929 году на страницах еженедельной газеты The Saturday Evening Post впервые появилась реклама известного теперь уже всей Америке напитка с классическим «Пауза, которая освежает».

Затем наступили черные годы Великого кризиса. Однако компания Coca-Cola не только выстояла, но и постоянно увеличивала объем продаж – невероятное событие для страны, впавшей в экономическую депрессию. Ставшее привычным обращение: «Парень, никеля не найдется?» – означало константу покупательского спроса: за пять центов в ту пору можно было купить два стаканчика колы, и у большинства американцев завалявшиеся «никели» на них находились даже в разгар кризиса.

А в 1935 году, когда благодаря новому курсу президента Рузвельта американская экономика начала опять становиться на ноги, появились первые автоматы по продаже бутылок кока-колы. В магазинах стали продаваться первые six-packs – упаковки из шести бутылок, с успехом дожившие до конца столетия.

В те же годы компания Coca-Cola одной из первых принялась осваивать очередное новшество – выносные холодильники, которые устанавливались в любом магазине и откуда посетитель мог сам забрать охлажденную бутылку любимого напитка. Таким образом, исчезал последний барьер на пути потребителя к конечному продукту – прилавок. Производители кока-колы увидели универсамовское будущее розничной торговли раньше конкурентов.

Со временем разросшаяся корпорация стала активно внедрять франчайзинг. Теперь любой предприниматель в любом уголке Америки (а затем и мира) мог за сносную цену купить у Coca-Cola право использовать ее торговую марку для организации собственного бизнеса, разумеется, с обязательством свято блюсти технологические стандарты. Последние сводились в основном к процедуре разбавления концентрата, поскольку сироп все равно поступал ко всем производителям из Атланты.

Система франчайзинга позволила начать широкомасштабную «газовую атаку» на другие страны и континенты. Первыми пали соседние Куба и Панама, и уже к 1940 году фирменные бутылки с бело-красной этикеткой сходили с конвейеров в 45 странах.

Красно-белые на мировом чемпионате
Тщательно охраняемый секрет заветной формулы, а также заблаговременно запатентованная торговая марка и характерная округлая бутылка позволили компании обезопасить свою продукцию от неизбежного пиратства. То, что за последние десятилетия рынок не завалили контрафактные банки и бутылки, наполняемые «родной» жидкостью где-нибудь в Юго-Восточной Азии и сбываемые по демпинговым ценам, – само по себе рекорд.

Зато Coca-Cola приходилось все время быть начеку в отношении легальных конкурентов – ведущих мировых производителей безалкогольных прохладительных напитков.

Всем памятна «борьба титанов» – компаний Coca-Cola и PepsiCo, развернувшаяся на территории СССР в 1970-1980-е годы. Дорожку в Кремль первыми протоптали руководители PepsiCo, и первым «западным» напитком, который стал продаваться, а затем и производиться в Советском Союзе, оказалась красно-бело-синяя пепси. Однако в преддверии московской Олимпиады 1980 года между соперниками наметился нешуточный конфликт: Coca-Cola имела генеральное соглашение с Международным олимпийским комитетом на эксклюзивное обслуживание всех Олимпийских игр. Дело уладили просто: в московских магазинах и на улицах по-прежнему продавали пепси-колу, а на всех спортивных объектах бойко шла торговля кока-колой.

Впрочем, «красно-белые» не сидели сложа руки. В 1958 году в Чикаго, Бостоне и Сан-Франциско дебютировала новинка компании Coca-Cola – апельсиновая Fanta. За ней последовали Sprite (еще в 1942 году художник Хэдден Сандблом придумал для одной из реклам кока-колы забавного эльфа – по-английски sprite-boy), TUB, Cherry Coke («вишневая кола»)… Ответом на вызов времени стали не содержащая кофеина Diet Coke, выброшенная на рынок в 1984 году, а чуть позже – диетические Sprite и Fanta.

Coca-Cola всегда стремилась идти в ногу с техническим прогрессом. В конце 1920-х годов бутылки с красно-белыми этикетками первыми среди газированных напитков пересекли Атлантику на борту дирижабля «Граф Цеппелин». А в июле 1985-го – первыми же вырвались в космос: специальные банки с кока-колой, предназначенные для невесомости, с удовольствием распили астронавты на борту челнока «Челленджер».

Создатели кока-колы могут спать в своих могилах спокойно: в начале XXI века Америка в сознании миллиардов землян прочно ассоциируется с их детищем. Так, в самый разгар «Моникагейта» в амстердамских секс-шопах на ура шел напиток под названием Clinton Cola – разумеется, в бутылках соответствующей формы. А в самой Америке газировку называют коротким слэнговым словом pop (от popular).

Во всем мире ежедневно продается более 700 млн продуктов компании Coca-Cola. Ее торговую марку знают 94 % населения планеты. И рекламный слоган «Всегда кока-кола», принятый на вооружение аж в 1993 году, наверное, все еще один из немногих, к которому готов прислушаться даже самый отчаянный скептик.

ИЯ МОЦКОБИЛИ, ИГОРЬ СВИНАРЕНКО

(ДЕНЬГИ № 27 (181) ОТ 22.07.1998)

12 STORY: БИГ МАК И БИГ ДИК

Говорят, что Ли Якокка, когда-то торговавший сосисками, неоднократно и с сожалением говорил: «Каким же дураком я был в 1955 году, когда не опередил Рэя Крока, купившего у братьев Макдональдов торговую марку McDonald’s». Под этими словами подписались бы многие. Ведь сегодня McDonald’s – это не просто высокорентабельная сеть ресторанов быстрого питания. Это еще и неотъемлемая часть того, что называется американским образом жизни, обществом массовой культуры и потребления. В июле 1998 года в возрасте 89 лет скончался один из создателей этой кулинарной империи и вдохновителей той «культурной революции» – Дик Макдональд.

На трассе
Лучший способ выкарабкаться из экономического кризиса – начать одну большую стройку или бесчисленное множество маленьких. Рузвельт, ставший президентом США в самый разгар Великой депрессии, именно так и поступил. Среди прочего он затеял строительство огромного количества автомобильных дорог.

Когда магистрали были отстроены, стараниями уже частного капитала они стали обустраиваться. Вдоль них появились бензоколонки, станции техобслуживания, мини– и супермаркеты – в общем, всякая инфраструктура.

«Чего-то не хватает», – подумали братья Мак и Дик Макдональды. И в 1940 году открыли на одной из самых оживленных магистралей калифорнийского городка Сан-Бернардино небольшую забегаловку. Точнее – заезжаловку. Еще точнее – обычный ресторанчик, где подавали куриные крылышки, барбекю, бутерброды, салаты. Вполне обычным оказался и годовой доход заведения – $200 тыс. Ну, может быть, чуть больше, чем у конкурентов с менее оживленных улочек.

Но для Макдональдов это был успех, который они решили развить. После жарких споров за чашкой вечернего чая братья наконец пришли к общему знаменателю. Первая составляющая успеха – это качество. Здесь даже не было спора – качество пищи должно быть высоким. Второе – это цены. Дик настаивал на их снижении и в конце концов сумел убедить брата: и так вполне умеренная стоимость гамбургера упала с 30 до 15 центов (кстати, повышена она была лишь в 1967 году). Третье – это сервис. На его кардинальном пересмотре настаивал Мак. Само расположение ресторанчика диктовало новую концепцию обслуживания: водитель должен насытиться чуть ли не так же быстро, как его автомобиль – заправиться.

В результате братья решили ограничиться стандартным набором из наиболее популярных блюд: гамбургер, чизбургер, молоко, кофе и пирог. Чуть позже меню дополнили молочный коктейль и картофель фри. Барбекю и куриные крылышки были оставлены конкурентам.

Нововведения заметно ускорили процесс обслуживания клиентов, которым уже не требовалось в течение получаса ждать, пока приготовится их блюдо. Но для кардинального увеличения скорости этого все равно оказалось мало. И тогда Макдональды решили переоборудовать кухню: по их заказу местные умельцы изготовили особые производственные линии, которые позволили поставить кулинарное искусство на поток. Когда обновленный ресторан Макдональдов был вновь открыт – а произошло это в декабре 1948 года, – его было не узнать. Братья попали в десятку: у дверей самой обычной забегаловки выстроилась очередь из 150 человек.

На корте
К середине 1950-х годов маленькая «фабрика гамбургеров» приносила братьям уже $350 тыс. в год – почти вдвое больше, чем раньше.

Эксперимент был чистым: его место и участники не изменились, действие происходило все в том же Сан-Бернардино. А пока конкуренты с соседних улочек кусали локти, Макдональды проводили все свободное время на теннисном корте. Но не за игрой в теннис. Они упражнялись в рисовании.

С мелом в руках братья ползали по корту и пытались вычертить оптимальный план ресторанной кухни в натуральную величину. Дожди время от времени смывали какие-то детали, но Дик и Мак их восстанавливали и попутно совершенствовали.

Когда план был готов, на корт были приглашены повара. Побегав между нарисованными плитами, имитируя этапы приготовления немудреной пищи, они внесли свои рацпредложения. Со стороны все походило на сумасшедший дом, однако результат оказался превосходным. После перестановки оборудования в соответствии с нарисованным планом обслуживание производственных линий было доведено до автоматизма, что позволило увеличить пропускную способность ресторана и выручку.

Вскоре Дик придумал слоган «Обслужены миллионы» (позже – «миллиарды») и нарисовал на стене ресторана термометр, на котором вместо температуры отмечал количество проданных гамбургеров. С той же скоростью, с которой закрашивался столбик термометра, по всей стране распространялась известность Макдональдов.

В 1952 году в American Restaurants Magazine появилась статья о «фабрике гамбургеров», после которой братьев завалили деловыми предложениями о партнерстве: им поступало не менее 300 заявок в месяц со всех концов страны. Вскоре в городе Финикс, штат Аризона, братья открыли свой первый филиал под названием Neil Fox. Это было красно-белое здание с черепичной крышей. Над его входом золотой аркадой красовалась буква «M».

На этом в списке заслуг Макдональдов в становлении сети ресторанов быстрого питания можно смело поставить точку. Позже один из топ-менеджеров компании сказал: «Маку и Дику принадлежит оригинальный дизайн, развитие – Рэю Кроку».

На отдыхе
Когда Рэйнольду Альберту Кроку исполнилось 15 лет, его выгнали из школы. Во время первой мировой войны он был призван на фронт санитаром. После войны Крок занялся продажей одноразовой посуды, но вскоре бросил этот бизнес, поскольку в один прекрасный момент его полностью захватила идея продажи мультимиксеров.

Он продал свой дом, нажитое имущество и купил эксклюзивное право на распространение миксеров с пятью насадками для приготовления молочных коктейлей. Прослышав о том, что в Калифорнии в заведении братьев Макдональдов таких миксеров целых восемь, он, не задумываясь, сел в машину и помчался на запад.

Летним утром 1954 года немолодой уже человек вполне заурядной внешности, но выдающихся – хотя еще и не реализованных – способностей пересек порог ресторана Макдональдов. Увиденное потрясло его. Народ валил в ресторан, повара сбивались с ног, его любимые миксеры жужжали без остановки. Такого Рэй не встречал нигде. «Сколько же миксеров можно задействовать в таком деле, если расширить его», – задыхался он от волнения.

Глядя на толпу посетителей с пакетами, набитыми гамбургерами, картошкой и стаканами с коктейлем, Крок понял: «Это сработает в любом месте Штатов! Везде». У него мгновенно созрел план быстрого, безграничного расширения сети, и он побежал искать владельцев ресторана.

Братья уже привыкли к восторженным отзывам, но все же слегка удивились энтузиазму нежданного гостя. «А кто будет этим заниматься?» – спросил Дик, в чьи планы не входила экспансия на всю страну и дальше. «Я!» – воскликнул Крок и стал эксклюзивным франчайзинговым агентом братьев Макдональдов. На тот момент ему было уже 52 года. В этом возрасте большинство людей заканчивают активную деятельность и стремятся к покою. Именно на покой мечтали уйти Дик и Мак, но только не Рэй.

2 марта 1955 года он зарегистрировал франчайзинговую компанию McDonald’s System Inc. Почти четверть ее дохода Крок обязался отдавать Макдональдам. Через полтора месяца в городе Дес-Плейнс, штат Иллинойс, Рэй открыл первый филиал (впоследствии он был превращен в музей компании). Теперь он так и назывался – McDonald’s. Первый же день его работы принес доход в размере $366,12. Оформление ресторана и его меню остались прежними.

Крок слегка скорректировал лишь концепцию обслуживания. К трем принципам братьев Макдональдов он добавил четвертый – чистоту. В итоге получилась формула QSC & V – Качество, Сервис, Чистота и Цена (впоследствии ни один из топ-менеджеров, ни один из акционеров компании не решился ни добавить к ней что-либо, ни убавить).

С той же скоростью, с которой работали повара, Крок открывал все новые и новые рестораны (сегодня продолжатели его дела открывают в среднем по одному новому ресторану в пять часов). В результате к началу 1960-х на братьев Макдональдов работало уже 238 ресторанов быстрого питания, где за год продавалось 400 млн гамбургеров на $37,6 млн.

Но братьев такая динамика не очень радовала. Одновременно с оборотами росла задолженность компании по привлеченным на расширение бизнеса кредитам. В 1960 году они составили $5,7 млн. Это при годовой-то прибыли в $77 тыс. Узнав об этом, сначала Мак, а затем Дик схватились за голову и попытались унять Рэя.

Крок же был спокоен и предложил братьям просто-напросто покинуть тонущий корабль: окончательно продать ему все права на торговую марку McDonald’s. Макдональды запросили единовременно $2,7 млн наличными – $700 тыс. на налоги и по $0,5 млн на каждого – плюс регулярные отчисления за использование одной из древнейших шотландских фамилий. Для того времени это справедливая цена. Сделка была оформлена в 1961 году. Крок стал единоличным владельцем быстрорастущей сети ресторанов. И в том же году расплатился по кредитам. Вся покупка обошлась Кроку в $14 млн.

Братья Макдональды окончательно отошли от дел, в которые они и раньше-то не особо вникали. Дик поселился в Нью-Хемпшире, Мак – в Массачусетсе, ведя преспокойную жизнь на регулярные отчисления. Тем не менее в качестве свадебных генералов их регулярно приглашали на ежегодные собрания акционеров, и они неизменно посещали их. После того как в 1971 году умер Мак Макдональд, Дик заседал в президиуме в одиночестве.

Иногда его просили написать в годовой отчет компании о важности учета интересов потребителя. Дик всегда откликался на подобные просьбы. В 1984 году Эдом Ренси, президент McDonald’s USA, вручил Дику, изготовившему первый фирменный макдональдовский бутерброд, 50-миллиардный гамбургер. Торжества по случаю того знаменательного события омрачило лишь сообщение о смерти Рэя Крока. А последний из основателей компании – Дик Макдональд – умер 14 июля 1998 года.

Но дело их продолжает жить. Только в России под маркой McDonald’s работают 172 ресторана быстрого питания, а всего в мире их более 30 тыс. Цены акций McDonald’s, наряду с акциями еще 29 крупнейших американских компаний, входят в расчет индекса Dow Jones Industrial Average.

А по мнению журнала Economist, не менее важным индикатором, чем этот индекс и многие другие, являются и цены на самое известное блюдо McDonald’s – «Биг Мак». Во всяком случае, журнал регулярно публикует так называемый «Биг Маг индекс» – выраженную в долларах цену бутербродов в 15 странах мира.

Очень большой «Биг Мак»
Америка вся уставлена «Макдональдсами». Они в самой глуши, в диких степях Оклахомы, на экзотических грунтовых дорогах в глубине Канзаса, в заснеженных полях Айдахо. Одинокий путник заскакивает туда, как на родную кухню. Тут стоечка, ага, вот родной стол с пластиковой столешницей, в холодильнике, как всегда, кока-кола, а вон там, в самом углу – ошибиться невозможно, уж сколько лет здесь закусываем, – санузел.

Тут проходит вся жизнь. Вот детсадовского возраста посетители изучают детское меню с картинками. Там пролетарии в спецовках проводят рабочий полдень. А вон в углу собрались высохшие пенсионеры, болтают о своем стариковском, собравшись в условленное время. Это их старомодные здоровенные «кадиллаки» белого цвета выстроились на бесплатной парковке.

Никто тут не чужой на празднике жизни: вот столик для инвалидов, туалет для них же, с широкой дверью, чтобы проезжала коляска. Она, кстати, нарисована синим и на специальной парковке.

В общем, дом родной, чего уж там! Да-да, это – символ родины, которым можно – на американский взгляд – гордиться. Потому что это не что иное, как победное шествие. Американцам особенно приятно участвовать в нем в Париже, после прогулки под Триумфальной аркой. Потому что никто в мире не страдает от большей ненависти к «Макдо» (французское сокращение), чем французы.

И вот путешественник заходит в родную закусочную и видит, как французы в бессильной злобе употребляют в пищу «Биг Мак». Да-да, тот самый, который якобы вреден, и невкусен, и слишком быстр! И запивают его кока-колой! Если они встретят там знакомого, они покраснеют, отвернутся и прикинутся, что это совсем не они. Но спасения нет. Дети надменных французов – тех самых, которые гордятся своей тонкой, изысканной и самой дорогой кухней, – ходят в «Макдо» открыто, не таясь, объедаются этими неприличными сэндвичами. И страшно любят веселиться на детских днях рождения, которые «Макдо» охотно устраивает – в отличие от пресловутых бистро и хваленых кафе на бульварах…

Уже давно ту же картину средний путешествующий американец может лицезреть в перерыве между автобусной экскурсией по Москве и пешей прогулкой к Царь-колоколу. Да, «Макдональдс» оказался страшным оружием холодной войны. Наши вероятные противники расставляли свои закусочные по всему миру с тем же пылом и неистовством, как мы – райкомы братских и дружественных компартий. Правда, с куда большим успехом.

В результате, когда все кончилось, в десяти минутах пешего хода от Кремля у входа в штаб-квартиру отряда быстрого реагирования и передового базирования мирового империализма, в расположение американской базы быстрого питания стояла такая же очередь, которая в иные времена тянулась к Мавзолею – а может, и вовсе та же самая! Причем под победным знаменем «Макдональдса» в его униформе служили русские наемники.

Игра сделана, ставок больше нет. Плох «Макдональдс» или хорош – неважно, потому что он сделал свое дело. И потому никуда не уйдет. Остальные теперь могут его только догонять, пробуя приготовить fast food еще быстрей, чем в «Макдональдсе».

АЛЕКСАНДР ОВЧАРЕНКО, АЛЕКСЕЙ РЕНКЕЛЬ

(ДЕНЬГИ № 35 (143) ОТ 24.09.1997)

13 STORY: СЕМЕЙНЫЙ БИЗНЕС БРАТЬЕВ-ИЗОБРЕТАТЕЛЕЙ

В 1816 году в городке Ленте под Ганновером в небогатой многодетной семье Сименсов родился сын Вернер. Перешагнув тридцатилетний рубеж, послужив офицером артиллерии и постоянно экспериментируя и что-то из обретая, Вернер занял у дяди денег, нанял троих рабочих и 1 октября 1847 года с товарищем открыл телеграфную мастерскую Siemens & Halske. Так 160 лет назад были заложены основы германского промышленного гиганта, концерна мирового значения Siemens AG.

Как все начиналось
У Вернера Сименса было девять братьев и сестер, трое из братьев стали тоже изобретателями. Но самым изобретательным в семье был все же Вернер. С раннего детства он очень любил заниматься всякими техническими экспериментами, но по воле отца отправился в армию. Окончил Берлинское артиллерийско-инженерное училище, служил в небольшом гарнизоне Магдебурга.

Там Вернер по молодости разругался с сослуживцем, устроил дуэль и был осужден военным судом на 10 лет лишения свободы. Отправляясь в тюрьму, осужденный дуэлянт прикупил химикатов и прямо в камере соорудил лабораторию, где проводил свои опыты (в частности с электролизом). Благодаря чему получил известность, а вскоре и свободу – королевское помилование и предписание явиться в Шпандау заниматься фейерверками.

В армии Вернер Сименс экспериментировал, изучал и изобретал вовсю. Именно там он глубоко вник в телеграфное дело, развитию которого затем немало поспособствовал. Именно он создал электрическую телеграфную линию, связавшую резиденцию правительства в Берлине и парламент во Франкфурте-на-Майне.

По этой линии в марте 1849 года в первый же час после избрания Франкфуртским национальным собранием прусского короля Фридриха Вильгельма IV наследственным императором Германии в Берлин и пришло важное сообщение. Вернер Сименс стал героем дня, почти как король.

Выйдя в отставку, Вернер вплотную занялся бизнесом. После смерти отца именно на него легли заботы о немалой сименсовской семье.

В 1847 году в столице Пруссии Берлине он вместе с инженером-механиком Йоханом Георгом Гальске открывает фирму-мастерскую по производству телеграфного оборудования, из которой со временем вырастет крупный концерн Siemens & Halske. Совместно с Гальске и своими младшими братьями-изобретателями Вернер разрабатывает и внедряет различную технику: кабельно-телеграфную, электротехническую, стекольную (патент на изготовление закаленного стекла)…

В 1846 году Вернер изобретает винтовой пресс. Изготовил его Гальске. Смысл изобретения состоял в том, чтобы без швов закатывать в гуттаперчевый изолятор телеграфные провода, прокладываемые под землей.

Гуттаперча тогда была новинкой, и брат, работавший в Англии, прислал Вернеру на всякий случай образец. Изобретатель сразу оценил ее свойства приобретать эластичность при нагреве и затвердевать при охлаждении и нашел ему применение в качестве изолятора проводов. Позже Вернер придумал и стальную ленточную броню для защиты подземных кабелей, которую используют до сих пор.

В 1856 году Вильгельм и Фридрих Сименсы патентуют регенератор, который использует тепло дымовых газов сталеплавильных печей для подогрева воздуха и газообразного топлива. Проще говоря, братья создали принципиально новую, революционную технологию литья стали.

Печи, работающие по этой технологии, мы зовем мартеновскими, между тем как в Германии они именуются не иначе как сименс-мартеновскими.

В 1866 году Сименсы изобрели генератор постоянного тока, динамо-машину, до сих пор остающуюся главным компонентом техники для выработки электроэнергии. В 1879 году братья построили на Берлинской промышленной выставке первую в мире электрическую дорогу и пустили по ней первый электрический локомотив. В 1880 году запустили первый электрический лифт, в 1881 году – первый трамвай, в 1892 году – троллейбус.

В 1888 году германский кайзер Вильгельм I возводит выдающегося немецкого изобретателя Вернера Сименса в дворянское достоинство и жалует ему аристократическое «фон» перед фамилией. В конце 1892 года Вернер фон Сименс, проводивший дни на своей уединенной вилле, скончался от воспаления легких.

Мировая экспансия братьев Сименс
Достижениям Siemens & Halske на родине сопутствует и успешная мировая экспансия фирмы. 1860 год – компания получает контракт на прокладку телеграфного кабеля длиной 5500 км от египетского Суэца до пакистанского Карачи, 1868-й – начинает прокладку кабеля из Лондона через Торн (сейчас польский Торунь) в Тегеран.

В начале восьмидесятых годов XIX века Сименсы внедряют в германских городах системы электрического освещения улиц. Создаются многочисленные дочерние фирмы и фабрики в Австро-Венгрии, Франции, Британской империи, США.

Отношения с Британской империей – отдельная песня в сказании о семействе Сименсов. Их вдохновитель – Карл Вильгельм Сименс (1823-1883), младший брат Вернера. Отец хотел сделать из него банкира, даже отправил учиться к дяде, но Вернер решил иначе: либо изобретай, как все, либо продвигай семейный бизнес. В итоге Сименс-старший оценил его выше других братьев: «Карла я считаю наиболее одаренным из всех нас. Он всегда надежен, верен, добросовестен. Проницательный, всестороннне развитый ум сделал из него дельного коммерсанта».

В 1843 году 20-летний юноша продает лондонской фирме за немалые деньги (?1600) сталелитейное ноу-хау Сименсов. Вернер, преисполненный радости и гордости за брата, засылает его обратно в Лондон с самыми широкими полномочиями. Карл Вильгельм вызывает к себе еще двух братьев, и вместе они активно берутся за предпринимательство и изобретательство. Поначалу молодые Сименсы организуют на берегах туманного Альбиона дочернее предприятие Siemens & Halske, а в 1858 году их фирма Siemens Brothers добивается полной независимости от Берлина и приступает к самостоятельной экспансии, прежде всего в Северной и Южной Америке. 1874 год – кабель из Лондона в США, 1875 год – из Рио-де-Жанейро в Монтевидео. В 1883 году за большие заслуги перед Британской империей королева жалует слегка переименовавшемуся Чарльзу Уильяму Сименсу дворянский титул.

Siemens становится Сименсом
Важное место в международной экспансии бизнеса Сименсов заняла Российская империя. Еще в 1851 году Siemens & Halske поставляет 75 пишущих телеграфов для единственной тогда в России линии Петербург-Москва. Вернер Сименс едет в многообещающую далекую страну для переговоров с правительством о создании национальной телеграфной сети. Сделка была заключена. А лично Вернеру поездка принесла встречу с будущей женой, профессорской дочкой Матильдой Друман. Она родила ему четырех детей, а когда скончалась, Вернер женился на сестре Матильды. Вторая профессорская дочь родила ему еще двоих.

Представлять интересы Siemens & Halske в России отправляется 24-летний брат-изобретатель Карл. Несмотря на молодость, он активен и успешно налаживает дело. В 1853 году на Васильевском острове открывается электротехническая и механическая фабрика «Сименс и Гальске». Сименсы опутывают Россию своими хорошо изолированными телеграфными проводами, связывают Москву, Киев, Одессу, Севастополь, Петербург, Кронштадт, укладывают кабель на дно Балтики, организуют надежную связь с Западной Европой.

В 1869 году в Сормово по сименсовским чертежам построена первая печь Сименса-Мартена. В начале 1980-х годов в Москве на Ходынском поле открывается первая 300-метровая трамвайная линия, построенная «Сименс и Гальске».

Siemens во Второй мировой
С 1918 по 1941 год во главе дома Siemens стоял младший сын Вернера Карл Фридрих фон Сименс. Он вел бизнес стабильно и последовательно, не пытаясь извлекать сверхприбыли. К 1930-м годам положение Siemens на германском рынке было более чем устойчивым. В Генеральный совет по экономике, созданный Гитлером в 1933 году, Карл Фридрих фон Сименс вошел вместе с крупнейшими немецкими промышленниками Круппом, Бошем, Тиссеном и другими. Концерн выполнял многочисленные военные заказы.

В годы Второй мировой Siemens, как и остальные германские промышленные гиганты, активно использовал труд заключенных и гражданского населения, депортированного из СССР и Восточной Европы. По данным гамбургского еженедельника Die Zeit, к 1944 году на заводах Siemens работали свыше 38 тыс. военнопленных, узников концлагерей, депортированных рабочих. На Нюрнбергском процессе семейный клан Сименсов не был причислен трибуналом к числу военных преступников – в отличие от руководства ряда других крупных германских компаний. Арестованный американцами Герман фон Сименс, который c 1941 года возглавлял концерн, после нескольких месяцев заключения был выпущен на свободу.

А в начале 1960-х годов концерн Siemens выплатил компенсации многим еврейским узникам концлагерей.

Возрождение
Вторая мировая серьезно подорвала могущество Siemens. Многие заводы были конфискованы, разрушены или частично демонтированы союзниками. Особенно массовыми эти конфискации были в Пруссии, попавшей в оккупационную зону СССР (там Siemens потерял около 90 % своей промышленной собственности), а также в Венгрии и других странах Восточной Европы. Но трудности были преодолены, и в 1966 году довольно независимые части Siemens объединились в акционерный концерн Siemens AG.

С 1992 года во главе правления компании стоит Генрих фон Пирер – правовед, экономист, журналист и, главное, менеджер. Его деятельность оценивается не совсем однозначно: в Германии достаточно сильно противостояние двух культур управления. Традиционно германский стиль предпочитает большую внутреннюю устойчивость фирмы, умеренность в экспансии на иностранных рынках, значительные резервные финансовые отчисления вместо биржевых игр. Американский стиль ориентирован на постоянный рост прибылей, открытость бизнеса для акционеров, рискованные фондовые операции и стремительную экспансию за рубежом.

Фон Пирера считают представителем американской модели. И, как предписывает американская модель, концерн постоянно ведет структурную перестройку и повышает эффективность своей работы. Например, у многих в Германии вызвал сильное неприятие тот факт, что за последние несколько лет концерн Siemens сократил свыше 40 тыс. рабочих мест – руководство концерна большое внимание уделяет промышленному «бегству» с весьма затратного рынка ФРГ в страны третьего мира.

КИРИЛЛ ГУЛЕНКОВ

(ДЕНЬГИ № 46 (250) ОТ 24.11.1999)

14 STORY: СОЗДАТЕЛЬ КАРМАННОЙ БУХГАЛТЕРИИ

Мало кто знает, что Casio – это не просто название знаменитой фирмы, выпускающей калькуляторы и часы, но имя реального человека. История его успеха – типично японская история, построенная не на авантюризме, а на скрупулезном труде и личном аскетизме. Именно эти два качества, присущие Тадао Касио, превратили его компанию в одного из мировых лидеров в области высоких технологий.

Первая встреча
В ноябре 1946 года в одном из токийских театров происходило совершенно нетрадиционное для Японии действо. На сцене, предназначенной, по глубочайшему убеждению японцев, исключительно для высокого искусства, шло бизнес-представление. В быстроте счета соревновались американский солдат, вооруженный электрической счетной машиной, и японец-бухгалтер с классическими японскими костяными счетами. Аудитория с замиранием сердца следила за происходящим и откровенно болела за солдата – желание стать нацией, лидирующей не только в области самурайских подвигов, но и в области научно-технического прогресса, было в эти годы главным для японцев.

Созданная американцами вычислительная машина воспринималась как настоящее чудо. Все жаждали увидеть как сам механизм, так и оператора, с ловкостью фокусника нажимающего на таинственные кнопки. Несмотря на победу бухгалтера-соотечественника, большинство зрителей, покидавших в тот вечер театр, были уверены, что в недалеком будущем вычислительные машины вытеснят ручной счет, а некоторые, в том числе и Тадао Касио, были убеждены, что когда-нибудь такой техникой смогут пользоваться даже домохозяйки. «Женщины в принципе ненамного ограниченнее мужчин, раз им недавно предоставили право голосовать на выборах. Они тоже чему-то могут научиться», – записал тогда Касио в своем дневнике и сам удивился столь революционному для японца взгляду на вещи.

Впрочем, до революции в мире счетных машин Casio было еще далеко. Пока же он выпускал на своем мини-заводике, расположенном во дворе его дома, самые простые вещи. Например, машинки для выпечки печенья из кукурузы и мундштуки с ручкой. Послевоенный рынок Японии ориентировался в первую очередь на дешевые товары – у покупателя не было денег. Напаянный на кольцо мундштук позволял курить не отрываясь от работы, а кроме того, давал возможность выкуривать сигарету (тогда они были без фильтра) до конца, не обжигая пальцы. Получалась двойная экономия. Главное же достоинство мундштука заключалось в возможности курить в традиционной японской бане – сэнто. Сигарета не размокала в мокрых пальцах и доставляла утомленному 10-часовым рабочим днем японцу необходимое удовольствие. Мундштуки раскупались хорошо.

Готовить сладости дома из дешевой кукурузы и с наименьшими потерями времени было не менее актуально, чем экономно и с удовольствием курить. Однако ни мундштук, ни машинка для выпечки печенья не являлись отправной точкой для микрокалькуляторов фирмы Casio – ею было залитое ледяной водой рисовое поле. На этом поле работало несколько поколений предков Тадао, здесь начал свой трудовой путь и он сам.

Первый ученик
Тадао Касио родился 26 ноября 1917 года в деревне Уэда на западе Японии, в префектуре Кочи (теперь здесь горят огни небольшого городка Нангоку-сити). Минка, традиционный японский дом, где родился Тадао, был окружен достопримечательностями, и ветра прошлого обдували его со всех сторон. Из окон открывался вид на средневековый замок, в котором несколько столетий назад бывал один из величайших поэтов Японии Исса. По легенде именно здесь, глядя на тяжелый труд отца-земледельца, Тадао часто вспоминал знаменитую японскую хокку:

Печальный мир,

Даже когда цветут вишни,

Даже тогда.

Вплоть до 1923 года Касио жили в деревне. После великого Токийского землетрясения, унесшего 100 тыс. жизней, у них появилась возможность переехать в город – столица отстраивалась заново, и ей нужны были рабочие руки. Семья Касио упаковала немногочисленный скарб и двинулась в путь в надежде на более легкую долю и на то, что дети смогут получить образование.

Но легкой жизни в столице не получилось. На стройке платили мало, и, чтобы оплатить учебу Тадао, его отец экономил на трамвае, ежедневно тратя пять часов на дорогу до работы и обратно. Тадао, как истинный японец, не мог подвести отца – он был лучшим в классе. После окончания школы его, как отличника, сразу взяли учеником токаря на завод по изготовлению двигателей. Тадао приходил на работу первым и уходил последним, за что был отправлен на оплачиваемые заводом вечерние технические курсы. Он вкалывал не жалея сил и довел себя до такого истощения, что его даже признали негодным для службы в армии. Для японца того времени это было глубочайшим позором. Долгое время Тадао даже переходил на другую сторону улицу, увидев человека в форме, – ему было стыдно поднять глаза.

Первая прибыль
«Нельзя опускать руки – это не по-японски! – думал Тадао. – Если нельзя помочь родине на фронте, надо работать за двоих в тылу, тогда у наших военных будет все необходимое, чтобы победить». Вскоре это решение стало воплощаться в жизнь. Цех по производству патронов на заводе, где работал Касио, имел наивысшие показатели не только по количеству, но и по качеству выпускаемой продукции. Но для Тадао этого было мало: он мечтал о более высокотехнологичном производстве, не стесненном рамками инструкций. Добиться этого можно было, лишь открыв свое предприятие.

В самый разгар второй мировой войны, летом 1942 года, в семье Касио состоялся первый за много лет праздничный обед. Было приготовлено вдвое больше риса, чем обычно. И не какого-нибудь дешевого китайского, а настоящего японского, в каждом зернышке которого, по поверью, таилась великая созидающая сила вырастившего его крестьянина.

Такое расточительство объяснялось тем, что Тадао открыл свое предприятие. Купил на заводе, где до этого работал, за бесценок токарный станок, связи с потенциальными заказчиками у него уже были, а токарного мастерства ему было не занимать. Токарный станок поставили во дворе, где был построен специальный сарай-мастерская с минимумом необходимых приспособлений. При наличии целеустремленности и дружной семьи для начала этого было достаточно.

Очень скоро Тадао, изготавливая детали для военных самолетов, вернул кредит и заработал на свадьбу. Мать давно выбрала ему невесту, но он ждал – жениться без денег в Японии не принято. Как не принято и разводиться – слишком дорогое удовольствие дважды тратиться на свадьбу. Мать выбрала Тадао прекрасную жену, с которой он прожил счастливо всю жизнь.

Конец войны круто изменил жизнь Касио. Его дом уничтожили американские бомбардировщики, налаженное производство рухнуло, военные заказы перестали поступать. Вернувшиеся из армии братья так и не смогли устроиться на работу. Неожиданно Тадао предложили за бесценок фрезерный станок. Вещь это была, безусловно, полезная – на нем можно было изготавливать сковородки, примусы, печурки, которые в послевоенное время пользовались повышенным спросом.

Но вот загвоздка – станок находился на складе в 300 км от Токио, а достать транспорт было невозможно ни за какие деньги. Эту проблему отчаянным самопожертвованием решил Касио-отец. Он достал двухколесную тележку и, прицепив ее к велосипеду, перевез по идущей в гору дороге пятисоткилограммовую махину. Это заняло у него не одну неделю, но усилия с лихвой окупились.

Заработанные с помощью станка деньги позволили семье Касио не только выжить в трудные послевоенные годы, но и заняться планированием будущего. К тому времени Тадао уже увидел работу вычислительной машины, и его мысли были неразрывно связаны с ней.

Первая в поколении
В январе 1950 года младший брат Тадао, Тосио, занялся проектированием вычислительной машины. Иметь свое производство братьям казалось недостаточным – они хотели иметь свою идею. Это полностью соответствовало старой японской мудрости, гласящей, что нужно иметь все свое, чтобы быть свободным человеком, а не рабом.

Задуманная счетная машина в корне отличалась от предшественниц. Главная ее особенность состояла в использовании соленоидов. Необходимые для реализации проекта деньги Касио зарабатывали днем, а по ночам и выходным трудились над созданием вычислительной машины. Задача осложнялась тем, что, не имея финансовой возможности привлекать для работы посторонних, Тадао поручил всю техническую часть Тосио. У Тосио не было специального образования, и ему одновременно с работой приходилось еще и учиться.

Пять долгих лет ежедневного сверхурочного труда ушло на создание опытного образца. Однако машина устарела уже на стадии разработки – у нее отсутствовала так называемая функция непрерывности: выполнив одно действие, машина должна была сбросить результат, чтобы перейти к следующей операции. Но неудача не остановила Тадао. Он взял ссуду в банке и продолжил работу.

При разработке новой машины выяснилось, что устарели не только базовые возможности, но и сам принцип ее работы. Пришлось в корне менять конструкцию. Новая машина весила 120 кг и была метровой высоты. Для того времени это был грандиозный успех. Название «Casio 14А» означало, что вычислительная машина оперирует четырнадцатизначными числами и является первой в своем поколении. Лучшие технические показатели по сравнению с зарубежными аналогами позволили установить на Casio более высокую цену.

Успех был гарантирован. Японское всегда ценилось в Японии выше импортного вне зависимости от того, был ли это рис или техника. И в любом случае это был триумф семьи Касио.

Первый провал
Создание универсальной и сверхточной для своего времени машины пришлось на эпоху общего экономического подъема Японии, и заказы посыпались на компанию Casio один за другим. Тогда же на совете директоров, то есть семьи, было решено для привлечения капитала реорганизовать компанию в акционерную. Производство расширили, в городе Митакэ-сити построили новый завод, открыли курсы для технического обучения сотрудников. Работу не остановило даже обострение у Тадао застарелого туберкулеза.

Тадао сделал все, чтобы наполнить свое предприятие истинно японским духом. В те времена это означало ни больше ни меньше как трудиться во благо родины. Мечта о создании Великой японской империи рухнула, и японцы могли реализовать свой патриотизм исключительно мирным путем, на рабочих местах. Какой бы ни была по размеру и статусу фирма, где работает японец, он должен был гордиться ею, считать ее успехи своими, ее провал – личной трагедией.

Так было и на фирме Тадао. Люди работали до обмороков, считая главным делом жизни успех своей фирмы. С тем же рвением шла работа в конструкторском бюро. Неугомонный изобретатель Тосио придумал использовать разноцветные проводки, чтобы рабочие легче ориентировались в них при монтаже. Для Тадао это было прежде всего проявлением заботы о рабочих, а не вошедшим затем в мировую практику ноу-хау.

Проводками забота хозяина не ограничивалась. По его распоряжению для рабочих из горных источников привозили питьевую воду, кормили бесплатными обедами, в которых было точно выверено содержание белков, жиров и углеводов. Рядом с заводом были построены прекрасные спортивные площадки.

Однако увлечение спортом едва не разорило компанию. Братья Касио настолько увлеклись игрой в гольф, что практически забросили работу. Воспользовавшись застоем в разработке новых технологий, конкуренты, в первую очередь «Шарп», наладили выпуск машин нового поколения – не релейных, а электронных. Рынок отреагировал резким падением спроса на продукцию Casio.

Для фирмы Тадао наступили тяжелые времена. Все заводские чиновники были отправлены на обустройство территории завода. «Белые воротнички» послушно дергали травку, не считая это зазорным, – это необходимо для процветания фирмы, раз так решил хозяин. Многие сотрудники носили траурную одежду в знак переживаемых тяжелых времен. Но в технических лабораториях кипела работа. Образец, подготовленный к 1965 году, получил название 001, то есть новейший, начинающий новый отсчет.

Однако создать товар – еще не значит его продать. Рынок был оккупирован конкурентами, поэтому было решено начать продвижение нового товара за рубежом, в первую очередь в крупных городах Америки и Европы. Для этого были открыты магазины фирменной торговли, сотрудников которых отбирали и обучали по специальной системе с учетом специфики каждой страны.

План оказался верным. К началу 1970-х годов репутация Casio была полностью восстановлена.

Последний урок
Когда единственному сыну Тадао исполнилось пять лет, жена и сестры предостерегли главу семьи от возможной ошибки в воспитании наследника: «Когда-нибудь этот мальчик станет главой нашей фирмы, и, если вы не хотите, чтобы он управлял ею плохо, не стоит его сейчас баловать».

Традиционное японское воспитание предписывает ни в чем не ограничивать ребенка до семи лет, никогда не говорить ему «нет» и «нельзя». Но Тадао отступил от традиций и растил наследника в строгости, желая, чтобы тот стал достойным преемником. В автобиографии Касио написал, что ни разу не пожалел об этом и благодарен жене за смелый совет.

О менеджменте Касио рассуждал как истинный японец. Фирмой должен управлять семейный клан, считал он, но каждый из его членов должен лучше прочих работников фирмы соответствовать занимаемой должности. А для этого он должен быть правильно воспитан. Главное для процветания – умение анализировать свой опыт и не повторять ошибок. Коммерческий успех возможен лишь при постоянной кропотливой работе, прошлые заслуги не интересуют потребителя, ему нужны достижения сегодняшнего дня.

Именно поэтому на фирме были созданы несколько альтернативных КБ, разрабатывающих программы различной перспективности: на 1-3 года, 3-5 лет и т. д.

По той же причине Касио значительно расширил ассортимент выпускаемых товаров. Уже в конце 1980-х годов, помимо вычислительных машин, его компания стала выпускать часы, принтеры, телевизоры, синтезаторы, электронные записные книжки.

Символом технического прогресса XX века стала выпущенная в 1972 году счетная машинка «Касио мини». Этот маленький мозг, легко умещающийся как в нагрудном кармане делового костюма, так и в переднике домохозяйки, стал воплощением идеи Тадао о всеобщей доступности его продукции.

Имея за плечами огромный коммерческий опыт, прославленный торговый знак и возможность привлечения капиталов, Тадао решительно вторгся на новый рынок. Это был риск, но риск просчитанный. Успех был закреплен также и выпуском часов, причем всей ценовой гаммы – от одноразовых до дорогих престижных моделей. Часы «Касио» молниеносно стали таким же символом фирмы, что и вычислительные машинки.

Сам Тадао, как настоящий японец, причину своего успеха видел в служении обществу. В конце жизни он любил повторять: «Если хочешь стать счастливым, отдай все силы ради счастья других людей, как это сделал мой отец».

Тадао Касио был не только создателем фирмы, но и ее бессменным руководителем с 1960 по 1988 год. Он принял бразды правления из рук отца и спустя 28 лет передал их своему брату Тосио. Два других брата, Кацуо и Юкио, благодаря этой рокировке передвинулись на ступень выше по служебной лестнице и заняли посты генерального директора и вице-генерального директора. Сам Тадао продолжал работать на фирме консультантом до самой смерти 6 марта 1993 года.

Он умер в Токийской центральной больнице от непроходимости дыхательных путей.

ИГОРЬ ПИЧУГИН

(ДЕНЬГИ № 10 (214) ОТ 17.03.1999)

15 STORY: ОСТРОЕ ЧУТЬЕ ТОКУДЗИ ХАЯКАВЫ

15 сентября 1912 года 19-летний Токудзи Хаякава открыл в центре Токио небольшую мастерскую металлической галантереи. Затем умудрился изобрести вечноострый карандаш. Так началась карьера основателя Sharp Corporation – одной из ведущих электронных компаний. Представители старых японских промышленных кланов часто смеялись над Хаякавой: опять шагает не в ногу, опять затевает какую -то авантюру – посмотрим, что у него выйдет. Но выходило так, что Хаякава первым начинал то или иное выгодное дело, и скептики вынуждены были догонять. Механик-самоучка Хаякава не мог получить хорошее образование. Но именно ему и его компании японцы – да и не только японцы – обязаны своим приобщением к таким чудесам XX века, как радио и телевидение, жидкие кристаллы и микроэлектроника.

Пряжка
В начале ХХ века японские дети начинали работать в совсем еще нежном возрасте. Вот и Токудзи Хаякава, как только ему исполнилось девять лет, был отдан в ученики к мастеру-металлисту Тот занимался изготовлением традиционных японских гребней и шпилек, которыми японки скрепляли свои сложные прически.

Учеба не прошла зря. В 1912 году Токудзи придумал пряжку для ремня. Весьма необычную по тем временам для Японии, где все ходили в кимоно. Даже в Токио очень редко можно было встретить одежду западного покроя – на нее только начинал переходить высший класс японского общества.

Насмотревшись западных вестернов, в которых герои одним движением руки управлялись со своими ремнями, Токудзи изобрел пряжку, для которой не нужны дырки на ремне, запатентовал ее и назвал «Токубидзё». И попал в яблочко: «новые японцы» гонялись за его пряжкой, как спустя 80 лет «новые русские» – за модными галстуками. Торговцы толпами осаждали маленькую мастерскую, и наставник-сэнсэй благословил Токудзи на собственное дело.

Свой бизнес он начал с 50 иенами в кармане (около $1200 по нынешним временам), из которых сорок взял в кредит. Каждый день с четырех утра до глубокой ночи он и его два работника безостановочно клепали «Токубидзё». Через месяц он расплатился с кредитором, а еще через два его капитал составлял уже 120 иен. Наступил 1913 год, Хаякава переехал в новую мастерскую и, помимо пряжек, начал делать обручи для японских зонтиков. Токудзи изобрел удобную скользящую втулку и получил на нее патент.

А еще через год Хаякава приступил к строительству собственного завода. Вложил в него большие деньги: в эпоху повсеместного ручного труда на заводе Хаякавы станки приводились в движение двигателями мощностью 1 лошадиная сила. Производительность труда на фабрике достигла невиданных по тем временам высот.

Карандаш
Казалось бы, изобретать карандаш – это все равно что изобретать велосипед. Но Хаякава умудрился сделать из этого простого и привычного всем предмета нечто совершенно новое. Он придумал оригинальный механизм, позволявший все время поддерживать карандашное острие в рабочем состоянии, и поместил его в металлический футляр. Грифель выдвигался наружу благодаря вращению футляра. «Механический карандаш Хаякавы» (под таким названием он запатентовал изобретение) был лишен недостатков его предшественника, который делался из целлулоида и был ужасно неудобным, некрасивым и непрактичным.

В 1915 году Хаякава выпустил свои карандаши в продажу. Расходились они плохо: металлический футляр холодил пальцы и плохо смотрелся с кимоно. Хаякава упорно продолжал работать на склад, пока не дождался крупного заказа от одной торговой фирмы из портового города Иокогама.

Оказалось, что в Европе и Соединенных Штатах «карандаш Хаякавы» завоевал популярность. Крупные японские торговцы быстро оценили экспортный потенциал нового товара и принялись скупать карандаши прямо на фабрике Хаякавы. Она была загружена до предела, а торговцы требовали все больше и больше.

Тогда для производства карандашей Хаякава создал еще одну фирму, а сам продолжал работать над их конструкцией. В 1916 году он разработал головку для грифеля, и механический карандаш принял тот облик, который сохраняет и по сей день. Изделие получило новое имя – «вечноострый карандаш», Eversharp Pencil. Отсюда и ведет свое происхождение название корпорации Sharp.

Землетрясение
Бизнес рос, производство расширялось. Хаякава постоянно придумывал какие-то технологические новшества. Например, на заводе карандашей он организовал первую в Японии сборочную линию.

Спустя 11 лет после основания фирмы на Хаякаву работало 200 человек, а зарабатывал он 50 тыс. иен в месяц.

Все рухнуло 1 сентября 1923 года – в день Великого кантонского землетрясения (7,9 балла по шкале Рихтера). Тесно застроенный деревянными домами Токио превратился в руины. То, что уцелело после землетрясения, сгорело в пожаре, начавшемся из-за опрокинувшихся кухонных жаровен. Тысячи людей погибли. Сам Хаякава отделался царапинами, но потерял все, что имел. Погибла его семья – жена и двое детей. От фабрики не осталось и следа. Пострадали многие его рабочие.

Многие в такой ситуации сломались бы. Но Хаякава выстоял и с помощью трех своих сотрудников вернулся к бизнесу. Они уехали из Токио, где все напоминало о понесенных утратах, в Осаку. В этом городе в сентябре 1924 года Хаякава восстановил производство своих карандашей и создал фирму Hayakawa Metal Works.

Радио
Первый радиоприемник Хаякава увидел в часовом магазине, расположенном в торговом центре Осаки. Эти импортные штучки, завезенные в Японию из США, пользовались спросом – через год в стране должно было начаться регулярное радиовещание. Своих радиоприемников в Японии не было, и Хаякава, чувствуя, что за радио большое будущее, решил заняться их производством.

Он понятия не имел о том, как работают электрические цепи, но это его не смущало. Накупив радиодеталей, Хаякава с товарищами собирал из них схемы, проверяя их с помощью морзянки, – передающих радиостанций в Японии еще не было. К апрелю 1925 года аппарат был готов. А 1 июня радиостанция JOBK (впоследствии она превратилась в медиа-корпорацию NHK) осуществила первую в Японии успешную радиотрансляцию. Команда Токудзи Хаякавы дежурила у своего приемника – и пустилась в пляс, когда из него зазвучал четкий голос. Вскоре началось серийное производство первого радиоприемника made in Japan.

Интуиция не подвела Хаякаву: радиоприемник стал очень популярным товаром. В 1925 году насчитывалось 5455 владельцев лицензий (каждый владелец приемника платил радиостанции иену в месяц, а первый приемник Хаякавы стоил 3,5 иены). Спустя три года количество лицензиатов NHK превысило 0,5 млн. И очень многие пользовались приемниками, продававшимися под маркой Sharp. Завод выпускал 10 тыс. приемников в месяц, и для японцев марка Sharp стала чуть ли не синонимом слова «радио».

В 1937 году Япония оккупировала Маньчжурию – началась война с Китаем. Японцы жадно ловили фронтовые сводки и еще охотней покупали радиоприемники. А с конвейера на заводе Хаякавы (кстати, это была первая в Японии конвейерная линия – Хаякава сам разработал ее и запатентовал) каждые 56 секунд сходил новый приемник. 7 декабря 1941 года японцы разбомбили Перл-Харбор – на Тихий океан пришла вторая мировая война. И спрос на приемники резко подскочил: 1941 год был рекордным по количеству новых владельцев лицензий – свыше 1,2 млн человек.

Вступила в войну и фирма Хаякавы: по приказу армейского штаба она занялась производством военного радиооборудования. По окончании войны, как и все японские фирмы, она поплатилась за это. Япония потерпела тяжелое поражение: страна лежала в руинах, продуктов и материалов катастрофически не хватало, потребительский спрос практически отсутствовал – людям негде было зарабатывать деньги. К тому же японские бизнесмены попали в тиски жестких ограничений, введенных оккупационными властями.

На рубеже 1940-1950-х годов в Японии разразился кризис. Среди производителей радиоприемников тоже начались банкротства: их количество сократилось с 80 до 18. На грани краха была и Hayakawa Electric (это название компания получила в 1942 году) – к марту 1950 года ее долг достиг 4,65 млн иен. Но все же с помощью банкиров и профсоюзов компания смогла удержаться на плаву.

Вскоре произошли два события, которые сильно облегчили жизнь Хаякаве. Во-первых, началась корейская война, и от американских военных частей, расквартированных на японских островах, поступили крупные заказы. Во-вторых, в самой Японии открылось несколько коммерческих радиостанций, вещавших на частотах, недоступных для старых приемников. Тогда Hayakawa Electric выпустила в продажу приемник с расширенным диапазоном и быстро вернулась к прежнему уровню производства.

Радио с картинкой
Интуиция не подвела Хаякаву и в случае с телевидением – когда в начале 1950-х годов Япония созрела для телевещания, он вновь оказался в первых рядах. В 1951 году Hayakawa Electric представила первый действующий прототип телеприемника, через год первой в Японии заключила лицензионное соглашение с американской корпорацией RCA. А в январе 1953 года в продажу поступил первый японский телевизор – черно-белый Sharp TV3-14T (ежедневные телепередачи NHK начались в феврале). Стоил он безумно дорого – 175 тыс. иен (еще 200 иен в месяц стоила лицензия), тогда как средний чиновник получал 5,4 тыс. иен в месяц.

Первые телевизоры, которые устанавливались в магазинах, ресторанах, на улицах, собирали огромные толпы. Интерес к «радио с картинкой» рос. Но японцев еще надо было убедить в том, что телевизор в каждом доме – вполне реальная цель. Хаякава решил, что хорошим аргументом будет телевизор с экраном 14 дюймов ценой «10 тыс. иен за дюйм». И в конце мая 1953 года появился телевизор Sharp за 145 тыс.

Хаякава снова угадал: его телевизоры захватили 60 % нового рынка. Для японцев марка Sharp опять стала национальным символом «нового стиля жизни». К 1955 году Hayakawa Electric делала 5 тыс. телевизоров в месяц; они немедленно раскупались.

Электронные счеты
Представители так называемых дзайбацу – старых японских промышленных кланов, сформировавшихся еще в прошлом веке, – всегда презрительно относились к выскочкам, к числу которых принадлежал и Токудзи Хаякава.

У них солидный бизнес, связанный с тяжелой индустрией, глубокие исторические корни, а тут какие-то несерьезные карандаши да приемники… У новичков действительно ничего не было за душой, и выйти из тени гигантов они могли только с помощью новых технологий.

Такой шанс давали электроника, кибернетика и лежащие в их основе полупроводниковые технологии. «Старички» поначалу отнеслись к транзисторам недоверчиво, а Хаякава, как и молодой Акио Морита из Sony, сразу же ухватился за них.

Корпорация Sharp, например, первой в Японии отреагировала на появление компьютеров: в главном офисе компании были установлены большие ЭВМ. А в 1960 году группа молодых инженеров, новобранцев Hayakawa Electric, загорелась идеей создания собственных компьютеров. Хаякава подумал – и согласился.

Молодежь получила лабораторию и, по зрелом размышлении, вместо больших ЭВМ занялась калькуляторами – «электронными счетами», которые можно было бы использовать в любое время и в любом месте. В 1964 году, как раз перед началом Олимпийских игр в Токио, Hayakawa Electric выпустила транзисторно-диодный калькулятор – это был первый калькулятор в мире. Стоил он столько же, сколько цветной телевизор, но японцы и гости Олимпиады были поражены тем, как он лихо справляется с вычислениями. Хаякава создал новый рынок: очень скоро еще 32 фирмы предлагали 210 различных моделей калькуляторов.

В 1969 году на Луну полетел Apollo, на котором впервые использовались сверхбольшие интегральные схемы (СБИС). Лучшей рекламы СБИС нельзя было придумать, и этим решил воспользоваться Хаякава.

Его беспокоило, что Sony уже серийно выпускала транзисторы, занялись ими и старые компании, а Hayakawa Electric оставалась типичным сборщиком – ни своих транзисторов, ни опыта их производства. И тогда Хаякава принял неожиданное для многих решение: он предложил истратить деньги на новые технологии, вместо того чтобы выложить их на участие в крупной выставке Expo’70.

Hayakawa Electric купила лицензию на производство сверхбольших интегральных схем у американцев (корпорации Rockwell) и начала строить большой завод. При общей капитализации, оценивавшейся тогда в 10,5 млрд иен, компания потратила на этот проект 7,5 млрд. Все наблюдали и пожимали плечами: ну, не безумец ли этот Хаякава?

Первые микросхемы получались бешено дорогими, процент брака был огромным. Но Hayakawa Electric быстро усвоила науку и получила технологию, скопировать которую было непросто.

Еще одну лицензию – на жидкокристаллическую технологию, которая считалась абсолютно некоммерческой, – Хаякава купил у RCA. Его инженеры начали использовать ее в часах, калькуляторах, телевизорах. Снова все говорили: у Хаякавы новое хобби. Однако фирма быстро доказала, что не зря потратила деньги.

Последнее, что сделал Хаякава на посту президента компании, – переименовал свою фирму. Она стала называться Sharp Corporation – созвучно своей популярной торговой марке. После этого он отошел от оперативного руководства.

А Sharp двинулся дальше, оставаясь на острие прогресса.

ЛЮДМИЛА ЛУНИНА

(ДЕНЬГИ № 6 (16) ОТ 15.02.1995)

16 STORY: АКИО МОРИТА: ЧИСТЫЙ «ЗВУК» ЯПОНСКОГО БИЗНЕСА

В Sony заняты 500 тыс. служащих, а ее стоимость превышает $10 млрд. В 1988 году Sony поглотила CBS Records за $2 млрд, а в следующем Columbia Pictures – за $3,4 млрд. История Sony – история жизни Акио Морита – поклонника служебных телефонных разговоров, полетов на реактивном самолете и игры в теннис, – вложившего в создание своей компании в далеком 1946 году $500.

Sony: приемник или шоколад
Слово Sony придумали полвека назад Акио Морита и Масаре Ибуки. В 1953 году японская фирма собиралась закрепиться на американском рынке, но ее название «Токио цусин коге кабусики кайся», что означало «Токийская телекоммуникационная инженерная компания», было непроизносимо на языке янки.

Ибуки и Морита потратили не один месяц, роясь в словарях. Они натолкнулись на латинское слово «sonus», означавшее «звук». В японском сленге тогда было популярно слово «сонни» – сынок, напоминавшее к тому же «sunny» – солнечный. К сожалению, записанное иероглифами «sonny» превращалось в «сон-ни», что можно перевести как «потерять деньги». В один прекрасный день Морита пришло в голову вычеркнуть второе «n».

Через пару лет ставшее модным слово позаимствовала для своего шоколада кондитерская фирма. Акио Морита подал на нее в суд. Разбирательство тянулось четыре года и завершилось в пользу телевизоров и магнитофонов. Юристы, защищавшие шоколад, не нашли ни одного прецедента использования «sony». Это было совершенно оригинальное изобретение.

В 1982 году Британское Королевское общество искусств наградило японца Акио Морита Почетным сертификатом за вклад в развитие английского языка.

Дезертир иногда прав
Акио Морита шел двадцать пятый год, и он состоял на пожизненной службе в военно-морских силах Японии, когда пришло сообщение об атомной бомбардировке Хиросимы. Сведения были отрывочными, о новом оружии сказали только, что оно дает сильную вспышку. Но военному инженеру, выпускнику Императорского Осакийского университета, было очевидно, о бомбе какого типа идет речь.

Более прочего Акио Морита был поражен уровнем технического прогресса Соединенных Штатов. До этого момента он полагал, что научные достижения Японии вполне сопоставимы с американскими, а для создания атомного оружия миру потребуется еще как минимум 20 лет. Случившееся повергло его в шок. Отставание Японии показалось ему колоссальным.

Как раз в это время Акио уезжал в командировку. Он известил начальство, что в случае окончания войны не намерен возвращаться в часть, чтобы исполнить последний приказ – коллективное самоубийство. «Но ведь вам предъявят обвинение в дезертирстве!» – ахнул сослуживец. «Очень скоро, лейтенант, – ответил ему Морита, – дезертирство не будет таким уж преступлением».

Обращение императора Хирохито к народу, передававшееся по радио (японцы тогда впервые услышали голос своего императора), застало Морита в родительском доме.

Чтобы приготовить сакэ, следует продать бронзовое зеркало
Он принадлежал к древнему благородному роду изготовителей сакэ, его семейство варило этот национальный напиток 300 лет.

Дед и прадед Морита были тонкими знатоками искусства и тратили много времени и денег на художественную коллекцию. В результате семейное предприятие оказалось на грани банкротства. Для модернизации фабрики потребовалась значительная сумма, которая по ирония судьбы была получена от продажи драгоценностей из дедушкиной коллекции – древнего китайского манускрипта, бронзового зеркала и нефритового ожерелья, созданного в IV веке до нашей эры.

Акио Морита, первенец, появился на свет в огромном доме, стоявшем на одной из самых красивых улиц Нагои. В народе ее называли улицей богачей.

По японскому обычаю управление делами семейной фирмы считается привилегией старшего сына. Когда Морита решил посвятить себя радиотехнике, его ближайшие друзья и компаньоны специально ездили в Нагою просить у семьи особое разрешение. В Японии забрать сына в новый бизнес – все равно что отдать его в сиротский приют. Однако отец Морита согласился и даже подарил компании-первенцу своего главного… бухгалтера.

О пользе женского труда
7 мая 1946 года двадцать человек собрались на четвертом этаже обгоревшего универмага в центре Токио, чтобы учредить новую фирму. Первоначальный капитал равнялся $500. Основателям компании, Масаре Ибуке и Акио Морита, было соответственно 38 и 25 лет. У обоих были блистательные инженерные дарования, физико-техническое университетское образование и опыт работы в военных КБ. Они решили, что станут выпускать новейшую технику.

Дело оставалось за малым: с чего-то начать и как можно быстрее получить прибыль. Время было послевоенное, голодное, и наши герои решили заняться производством рисоварок. Схема рисоварки казалась элементарной: на дно деревянного чана спиралью укладываются электроды. Мокрый рис замыкает электрическую цепь, ток нагревает рис до готовности, рис подсыхает – и цепь автоматически размыкается.

Но отладить процесс никак не удавалось – рис оказывался то недоваренным, то слишком разбухшим. Ибуке постоянно приходилось заниматься дегустацией. По тому же принципу попробовали сконструировать электрическую печь. Без особого коммерческого эффекта. Самой удачной затеей оказалось привлечение к работе жен: те делали электрогрелки – обшивали тканью провода. Грелки стали пользоваться бешеным спросом на черном рынке.

Как из енотовых кисточек делают магнитофон
Первый крупный заказ фирма получила от оккупационных войск: американцам потребовался большой микшер для радиовещательной компании NHK. Когда ведавший делами бригадный генерал навестил фирму, он был настолько поражен примитивностью производства, что велел расставить в цехе ведра с песком и водой на случай пожара. Будущий гигант Sony по-прежнему ютился в полуразрушенном здании. Но микшер был сделан быстро и качественно. Кроме денег, Ибуку ждало настоящее открытие: в одном из кабинетов NHK он увидел ленточный американский магнитофон и во что бы то ни стало решил сконструировать такой же для Японии.

Идея вдохновила всю команду, за исключением главного бухгалтера. Его пришлось вести в ресторан на черном рынке. Пока бухгалтер ел, Морита и Ибука в два голоса пели о революции в радиопромышленности и о преимуществах всякого, кто успеет выйти на новый рынок первым.

Самая серьезная техническая проблема заключалась в изготовлении ленты. Долго экспериментировали с целлофаном, оптимальным же материалом оказался тонкий крафт. Первые образцы изготавливали вручную: вначале резали бумагу, потом жарили на сковородке, помешивая деревянной ложкой окислат железа, добавляли японский лак и наносили состав на крафт кисточками, сделанными из мягчайшей щетины с брюшка енота.

Качество первых лент было таково, что на них с трудом можно было разобрать «моси-моси» – традиционное японское приветствие.

Кому он нужен, этот неизвестный товар
Первая партия была выпущена в 1950 году. Ибука и Морита не сомневались – о магнитофоне мечтает каждый. Их ожидало трагическое разочарование: за несколько месяцев не удалось продать ни единого экземпляра.

Магнитофон стоил 170 тыс. иен, в то время как средняя заработная плата едва достигала 10 тыс. Люди не испытывали в нем ровным счетом никакой потребности. Новоявленным бизнесменам преподали отменный урок: даже качественный товар еще не гарантия высокой прибыли.

Мориту осенило в тот момент, когда он наблюдал за покупателем в антикварной лавке. Покупатель заплатил за китайскую вазу гораздо большую сумму, чем стоил магнитофон. Хотя для самого Мориты ценность техники не шла ни в какое сравнение с антиквариатом, он справедливо рассудил, что для коллекционера как раз наоборот. Значит, следует искать покупателей, которые в состоянии оценить достоинства нового товара.

Он нашел их в Верховном суде. Судам не хватало стенографисток, и там быстро сообразили, каким образом использовать магнитофон. За один визит Морита продал двадцать штук.

Морита учит американцев торговать
Штурмовать Америку решено было при посредстве маленьких транзисторных приемников. Пока придумывали оригинальную технологию их производства, Лео Эсаки, работавший в Sony, открыл явление, названное впоследствие «туннельным эффектом в диодах», за что в 1973 году получил Нобелевскую премию.

Транзисторы стали гордостью фирмы. Рекламным агентам сшили специальные рубашки с нагрудным карманом для демонстрации совершенно миниатюрных размеров нового приемника.

В 1955 году Морита привез в Америку образец такого приемника, который стоил $29,95, и стал наносить визиты всевозможным торговцам. В одной фирме ему предложили заказ на 100 тыс. приемников при условии, что на них не будет марки Sony – Морита благоразумно отказался.

Владелец сети розничных магазинов, которому приемник очень понравился, попросил составить ему схему скидок в зависимости от величины партии. Каково же было его изумление, когда самой дешевой оказалась партия в 10 тыс. При заказе на 100 тыс. цена приемника возрастала приблизительно вдвое.

«Господин Морита, – терпеливо объяснил многоопытный заказчик, – я работаю торговым агентом вот уже 30 лет, но вы первый человек, который заявил, что чем большую партию я куплю, тем выше окажется стоимость отдельного экземпляра.

Но у Морита были свои резоны. Его компания могла производить 10 тыс. приемников в месяц. Крупный заказ потребовал бы дополнительных инвестиций. И не было никаких гарантий, что на следующий год заказ такого объема повторится вновь. Короче, агент, вняв резонам юнца, все же купил 10 тыс. приемников.

Скромные японские миллиардеры
На одном приеме в Париже Акио Морита пришел в восторг от бриллиантового колье баронессы де Ротшильд. Ее муж великодушно предложил адрес ювелира. Морита поблагодарил, но дипломатично отказался.

«Разница между нами в том, – объяснил он, – что Ротшильды богаты на протяжении многих поколений, они могут позволить себе запросто покупать такие вещи, а я не могу». Послевоенные налоги на наследство, равносильные конфискации, фактически уничтожили в Японии богатые аристократические семейства.

В жизни Морита есть одна большая страсть: разговоры по телефону. Дома у Морита пять телефонных линий, еще три – в машине. Даже отправлясь на рождественские каникулы, на всякий случай Морита берет телефон спутниковой связи. Его секретари могут связаться с ним в любое время и в любой точке земного шара.

Телефономания, впрочем, объяснима особенностями бизнеса по-японски. Большая часть договоров между фирмами здесь не требует письменного подтверждения, а лишь обсуждается устно.

Морита, вынужденный проводить в полетах едва ли не половину жизни, выучился даже ремеслу пилота. Самое сильное впечатление, которое ему удалось пережить, – полчаса высшего пилотажа в компании с чемпионом ФРГ – развлечение, устроенное его другом, оперным певцом Питером Хофманом.

Некоторое время семья Морита жила в Америке. Он воспитал детей космополитами: сыновья получили образование в Штатах, дочь училась в Швейцарии и Франции. Жена Йосико ведет вполне европейский образ жизни, будучи не столько домашней хозяйкой, сколько личным секретарем своего мужа.

В ноябре 1994 года фирма Sony учредила две новые должности. Акио Морита и Масаре Ибуки получили пожизненное звание основателй фирмы. Фактически это означает отставку и пенсию – в любой другой стране, но не в Японии, где корпоративное братство рассматривают как род семейных отношений.

ЮРИЙ КАЛАШНОВ

(ДЕНЬГИ № 19 (223) ОТ 19.05.1999)

17 STORY: НОЧНАЯ ЖИЗНЬ ПИЛОТА СМИТА

Фредерик Уоллес Смит – личность чрезвычайно скрытная. Говоря о себе, он обычно краток. Родился, мол, в 1944 году и еще, как видите, не умер. Наверное, именно таким и должен быть идеальный почтальон: спокойным, уравновешенным, строго берегущим свои и, логично предположить, чужие секреты. Верх совершенства – это когда доверенные такому почтальону письма, бандероли и посылки доходят до адресата очень быстро, да еще без всякой утруски и усушки. Фредерик Уоллес Смит, основатель компании Federal Express, в 1994 году переименованной в FedEx, такой и есть.

Южанин
Фредерик Смит родился в обеспеченной семье: его отец был владельцем автобусной линии, связывавшей города нескольких штатов Юга. Едва Фреду исполнилось четыре года, отец умер, и воспитание мальчика легло на плечи матери. Помогали ей в этом два дяди Фреда, два его старших брата и две старшие сестры. Помогали так, что большую часть времени Фред был предоставлен сам себе и познавал окружающий мир без посторонней помощи.

По признанию Смита, в какой-то степени отца ему заменили тренер футбольной команды и преподаватель английского языка. А еще книги. Больше всего он любил читать о сильных личностях. Как-то Смит сказал, что наибольшее впечатление на него произвела книга «Смерть, не гордись», рассказывающая о мальчике, у которого была опухоль мозга. Огромное влияние на Фреда оказала биография генерала Ли, которую наизусть знали все дети, родившиеся на Юге. На какое-то время генерал даже стал для Фреда примером для подражания.

По окончании школы Смит поступил в Йельский университет. Одна из его курсовых работ была посвящена логистике в компаниях, связанных с информационным бизнесом. Уже получили широкое распространение компьютеры, и любые неполадки означали для компаний огромные убытки. Но хранить на складе все запчасти для компьютеров могли позволить себе очень немногие. Поэтому Смит предложил создать такую систему курьерской доставки, которая позволила бы перемещать запчасти от двери к двери за одну ночь. Профессор оценил эту работу на «удовлетворительно»: он счел возможность реализации такого проекта маловероятной. Но Смита это не смутило. Он начал всерьез задумываться о воплощении своей идеи.

Но тут началась война во Вьетнаме. В 1966 году выпускник Йельского университета лейтенант Фредерик Смит, которому исполнился 21 год и который в 15 лет научился управлять самолетом, был призван на действительную военную службу и отправлен в авиационное подразделение американской морской пехоты. Совершив за 4,5 года 230 боевых вылетов, Смит получил чин капитана и две медали – Серебряную и Бронзовую звезды. Но не это главное. Куда важнее тот опыт, который получил Фред на той никчемной войне.

Смит командовал взводом 18-летних подростков, до войны работавших на сталелитейных заводах или бензозаправках, – словом, «синими воротничками». «Белый воротничок» Фред Смит научился не только командовать ими, но и понимать их интересы. Помог ему в этом ветеран морской пехоты сержант Джек Джексон, который был лет на 15 старше Фреда. Смит тогда носил усы и имел привычку курить сигары, полагая, что так он выглядит лихим парнем. Первое, что сказал ему Джексон после того как Фред предложил отбросить в сторону формальности, связанные с воинскими званиями: «Прежде всего сбрей свои дурацкие усы и перестань курить сигары, потому что это выглядит глупо. Будь самим собой!» Смит запомнил эти слова.

А еще он тщательно изучил армейскую систему снабжения, где все поставки идут в форсированном режиме, а потому все попадает не туда, куда надо. Смит понял, что это происходит из-за несогласованности воздушных и наземных служб и отсутствия единого центра распределения. Например, такого, какой есть в банковской системе. В ее сердцевине – расчетная палата, использующая концепцию hub-and-spoke (hub – сортировочный центр, spoke – спица). В палату стекаются и оттуда выходят платежные документы. Короче, после демобилизации Смит уже точно знал, как надо реализовывать идею из курсовой работы.

Капитан
В начале 1970-х годов грузоперевозчики загружали посылки клиентов в грузовые отсеки пассажирских самолетов, которые выполняли свои рейсы, как правило, днем, в самое удобное для путешественников время. В результате грузы доставлялись адресатам к ночи, и клиентам все равно приходилось содержать склады. При этом у авиаперевозчиков не было наземной курьерской службы, и наоборот. Смит решил, во-первых, собрать все воедино, а во-вторых, доставлять корреспонденцию к утру следующего дня. То есть летать ночью и исключительно на специальных самолетах. Этого тогда не делал никто.

Будущую компанию Фред решил назвать Federal Express (в 1994 году она была переименована в FedEx), подчеркивая тем самым ее общенациональное значение и концептуальную связь с Федеральной резервной системой, чье устройство он взял в качестве образца. Смит составил бизнес-план и обратился к двум консалтинговым компаниям для его проверки. Проведя собственные исследования, обе компании подтвердили, что годовой объем рынка ночных экспресс-перевозок может превысить $1 млрд. Вдохновленный Смит начал искать инвесторов. Но его расчетам мало кто поверил. Разве что родные сестры и братья, а также несколько склонных к авантюрам венчурных компаний. В результате Смит, добавив собственные $4 млн, наскреб $80 млн, хотя, согласно бизнес-плану, требовалось примерно $150 млн.

Теперь можно было набирать персонал. Слухи о том, что Смит собирается создать принципиально новую авиакомпанию, быстро достигли Мемфиса, города, где он провел детство. В 1971 году в поисках работы ему позвонил некто Тед Вайс, работавший на авиалинии местного значения. Вайс был приглашен на собеседование и очень быстро понял, что о романтике воздушных путешествий нужно забыть. Речь идет о напряженной ночной работе. Но Вайс, тоже бывший военный, недолго думая, согласился – сейчас он является президентом FedEx. Большинство остальных сотрудников компании первого призыва также прошли армейскую школу.

Далее нужно было создавать авиапарк, один из ключевых элементов системы. Смит приобрел 33 французских «Фалькона», небольших пассажирских самолета, каждый из которых после некоторой модификации мог перевозить 3 тонны груза на расстояние 3 тыс. км. Пассажирские кресла были отправлены на свалку, двери заменены грузовыми люками, фюзеляжи раскрашены яркими фиолетовыми и оранжевыми красками (эти цвета до сих пор остаются корпоративными цветами FedEx).

Одновременно агенты Смита вели поиск потенциальных клиентов в 12 городах на востоке и Среднем Западе США. Сам Смит вел переговоры с руководством аэропорта Литтл-Рока о возможности создания там сортировочного узла FedEx. Город как нельзя лучше подходил для организации первого перевалочного пункта: он находится в центре США. Но менеджеры аэропорта решили не связываться с молодой авиакомпанией, которая еще не доставила ни одной посылки и которая в любой момент могла оказаться банкротом. Понимание Смит нашел в родном Мемфисе – руководство городского аэропорта предоставило ему несколько старых ангаров на краю летного поля. Можно было начинать.

Игрок
1973 год, март. Пилоты, готовые в любой момент поднять в небо эскадрилью из «Фальконов» и перевезти почти 100 тонн грузов, курьеры, готовые к 12.00 следующего дня развезти на своих грузовиках все письма, бандероли и посылки, с волнением ожидали первых клиентов. К утру в систему поступило семь посылок. Все они были доставлены в срок. FedEx стала первой компанией, которая начала доставлять почту к утру следующего дня. Но 33 «Фалькона» для этого были не нужны. Семь посылок могли быть успешно доставлены адресатам в багажниках легковых автомобилей. Все надо было начинать сначала.

За короткий срок количество обслуживаемых городов было доведено до 25 (не считая населенные пункты в радиусе 40 км от них), и 17 апреля 1973 года система экспресс-доставки была запущена вновь. Менеджеры, курьеры, сортировщики, пилоты (всего 389 сотрудников, включая самого Смита), затаив дыхание, ждали данных. Ночью в небо поднялось 14 «Фальконов» уже со 186 посылками на борту.

К концу года количество служащих FedEx выросло более чем в три раза, а объем ночных перевозок достиг 1000 посылок. Но о финансовом успехе не было и речи. За первые два года работы компания ежемесячно несла убытки в $1 млн. К началу 1975 года общие убытки FedEx достигли $27 млн, а задолженность по банковским кредитам – $49 млн. Личный долг Смита достиг $15 млн. ФБР решило засадить его за решетку, обвинив в том, что он якобы подделал бумаги для получения двухмиллионного банковского кредита. Все инвесторы, включая братьев и сестер, были в панике. Жена намекнула на возможность развода. Даже совет директоров снял Смита с поста исполнительного директора. Словом, компания оказалась на грани банкротства, а Смит – самоубийства.

И тогда он решился на отчаянный по тем временам шаг. До 1975 года грузоперевозчики редко размещали рекламу где-нибудь, кроме профессиональных или отраслевых изданий. Смит же начал рекламную кампанию в журналах для потребителей и, что вызвало особое удивление, на телевидении. Эффект превзошел все ожидания. В феврале FedEx объявила о своей первой прибыли – $20 тыс. в месяц. К концу года ежедневный объем перевозок вырос до 13,5 тыс. посылок, а годовой доход компании достиг $60 млн. Компания осталась на плаву, однако до качественного роста было еще далеко.

Лоббист
В сентябре 1975 года Смит отправил письмо в Комитет гражданской авиации с просьбой разрешить FedEx приобрести пять реактивных самолетов. Комитет отклонил прошение, ссылаясь на закон, запрещающий гражданским авиакомпаниям использовать самолеты грузоподъемностью свыше 3,5 тонн. Справедливо отметив, что этот закон был разработан в расчете на пассажирские авиалинии, а не на грузоперевозчиков, Смит попросил служащих FedEx обратиться к своим представителям в конгрессе, чтобы те поддержали законопроект о дерегуляции отрасли. Но конгрессмены не сдавались.

Тогда Смит написал письма конкурентам с предложением объединить усилия по лоббированию законопроекта и возглавил объединение грузоперевозчиков. Больше года он усердно разъяснял конгрессменам и администрации Картера необходимость отмены закона, вынуждавшего авиаперевозчиков одновременно поднимать в воздух несколько маленьких самолетов вместо того, чтобы отправить в путь один большой. В конце концов здравый смысл восторжествовал: 7 ноября 1977 года президент Картер подписал закон о дерегуляции.

Смит тотчас же купил за $26 млн семь 727-х «Боингов» (грузоподъемность такого самолета в шесть раз превышала загрузку «Фалькона»). В январе 1978 года переоборудованные «Боинги» с оранжево-фиолетовыми надписями поднялись в небо. Компания FedEx стала крупнейшим авиационным грузоперевозчиком в США, опередив даже такого старожила почтового рынка, как United Parsel Service (UPS). Один эпизод почти тридцатилетней конкуренции этих двух гигантов заслуживает особого внимания.

Босс
В августе 1997 года, за три недели до 90-летнего юбилея UPS, сотрудники компании устроили 15-дневную забастовку. Существенная часть почтовой системы страны была парализована. На FedEx неожиданно свалилось 800 тыс. дополнительных экспресс-отправлений в день. Тысячи сотрудников компании добровольно отработали сверхурочные часы, перелопатив горы посылок. После окончания забастовки доля FedEx на рынке экспресс-перевозок выросла на два процентных пункта и достигла 43 %. Смит распорядился выплатить всем героям двухнедельного кошмара премиальные и поблагодарил их в специальном 11-страничном письме, которое завершалось словами «Bravo Zulu». Человек непосвященный мог подумать, что, назвав своих верных сотрудников зулусами, поклонник генерала Ли просто неудачно пошутил.

Но сотрудники FedEx прекрасно поняли шефа. В компании по-прежнему работает большое количество бывших военнослужащих. А они прекрасно знают, что «Bravo Zulu» – это совершенно официальный военно-морской сигнал, означающий «Отлично сработано». И не более. Словом, лучший ученик сержанта Джексона знает, что нужно сказать и что сделать для своих подчиненных. Сотрудники компании платят ему и его компании той же монетой.

Курьер Гэри Бокельман обменял в первый день работы FedEx собственные наручные часы на бензин для своего грузовика. Однажды, вскоре после того как компания первой из авиаперевозчиков решилась внедрить такое новшество, как возврат денег в случае опоздания с доставкой груза адресату, у курьера Иветт Райт в 9.00 сломался грузовик. Уведомив диспетчера о поломке, бывшая баскетболистка стала развозить посылки по указанным адресам на имевшейся в грузовике тележке. Ей нужно было обслужить пять кварталов в Колумбии, штат Южная Каролина. К 10.27 – за три минуты до установленного компанией крайнего срока доставки – она развезла в 27 приемов 122 посылки.

Когда FedEx первой из авиаперевозчиков решила доставлять почту по субботам, в сортировочном центре города Рияд (Саудовская Аравия) вдруг отключилось электричество. Это было в пятницу ночью. Сотрудники центра не разошлись по домам и не уселись при свечах играть в домино или подкидного, а завели курьерские грузовики, выстроили их по периметру сортировочной площадки и продолжили работу при свете фар. Такие «зулусы» действительно вряд ли когда-нибудь подложат свинью своему шефу.

Спортсмен
К началу нового тысячелетия Фредерик Смит был – и остается сейчас – президентом холдинга FDX, объединявшего шесть компаний. Это FedEx (срочная доставка корреспонденции в 211 стран мира), RPS (наземная доставка небольших отправлений), Roberts Express (наземная доставка особо срочных и хрупких грузов), Viking Freight (региональная экспресс-перевозка), Caliber Logistics (разработка комплексных программных решений в области логистики, включая управление транспортными потоками и складскими операциями).

Смит все время на виду. Его часто видят на Капитолийском холме. Но он остается очень замкнутым человеком (кстати, в его чрезвычайно редких интервью по-прежнему проскальзывает южный акцент). У него 10 детей от двух браков, и не исключено, что будут еще. Он по-прежнему полон сил и энергии. Может, поэтому он так и не научился хорошо играть в гольф, любимую игру престарелых американских миллионеров. Он предпочитает теннис, на который уходит значительно меньше времени.

А сэкономленные в результате 3-4 часа можно потратить на то, чтобы придумать еще что-нибудь новенькое.

АНГЕЛИНА СИРИНА

(ДЕНЬГИ № 9 (69) ОТ 13.03.1996)

18 STORY: SOTHEBY’S ПРОТИВ CHRISTIE’S: ШАТКОЕ РАВНОВЕСИЕ

Служащие Sotheby’s и Christie’s друг с другом не разговаривают. По крайней мере, на людях. Хорошо налаженная вражда двух самых известных мировых аукционов имеет весьма уважительную причину: борьба идет за рынок, скромный годовой оборот которого – $2,5 млрд.

Парад планет
С 15 по 18 мая 1990 года мировой художественный рынок пребывал в состоянии своеобразной эйфории. Дважды за трое суток состоялось нечто, аналогичное одновременному затмению Солнца, Луны и еще, пожалуй, Юпитера.

Первая серия разыгралась в помещении аукциона Christie’s в Нью-Йорке. Взглядам почтенной публики предстал портрет работы Ван Гога, изображающий врача Поля Фердинанда Гаше.

После непродолжительного «разбега» стало очевидно, что в зале происходит нечто неслыханное: суммы, которые якобы равнодушно повторял аукционер (так и хочется сказать «крупье») Кристофер Бердж, мчались вверх со сверхзвуковой скоростью. Прибавляли сразу по миллиону.

Мировые рекорды рушились, рушились, рушились… Картина на помосте на глазах превращалась в самое дорогое в мире произведение живописи.

Торговля замерла на цифре $82,5 млн. Что было ровно вдвое дороже предыдущего мирового рекорда. Последовавшая овация была адресована в равной степени Christie’s, Ван Гогу и неизвестному покупателю.

Сорок восемь часов спустя сцена повторилась, как навязчивый сон. Только уже в зале Sotheby’s. А вместо Ван Гога на помосте стоял полотно Пьера Огюста Ренуара Au Moulin de la Galette le Bal ou («Бал в Мулен де ла Галетт»). Окончательное предложение составило $77,1 млн.

Женщина, предложившая эту сумму, услышав, что молоток опустился в третий раз, разразилась истерически-счастливыми рыданиями. Которые, вероятно, и помешали публике воспроизвести овацию двухдневной давности.

Самым занимательным в истории оказалось то, что обе картины были куплены по поручению одного и того же покупателя. Разумеется, японского, по имени Риоэи Саито. Однако, с точки зрения руководства обоих аукционов, это-то как раз было совершенно несущественно. Много более волнующими представлялись им два следующих обстоятельства.

Во-первых, в течение сорока восьми часов мировой рекорд цен на живопись был побит дважды. Во-вторых, на земном шаре существуют по крайней мере три человека, готовых заплатить за художественное полотно почти $80 млн (как за Ван Гога, так и за Ренуара сражались как минимум трое покупателей).

Перспективы для художественного рынка вырисовывались совершенно безграничные… В зал Sotheby’s торжественно внесли десять ящиков шампанского.

Через несколько месяцев стало очевидно: то, что в мае 1990 года казалось прелюдией к нескончаемому триумфу, было в действительности лебединой песней.

«Две равно уважаемых семьи…»
Различие между двумя фирмами было сформулировано и стало афоризмом задолго до описанного всплеска конкуренции.

«Christie’s – это джентльмены, которые стараются казаться аукционерами. Sotheby’s – аукционеры, которые стремятся казаться джентльменами». Отчасти брезгливая интонация, которая ясно слышится в этом определении, разумеется, европейского происхождения. Брезгливость адресована главным образом Sotheby’s.

Sotheby’s

1744 – основатель Sotheby’s Сэмюэль Бэкер провел свой первый аукцион, на котором была выставлена библиотека из 457 книг сэра Джона Стэнли (ушла за ?826).

1823 – на аукцион выставлена библиотека Наполеона.

1913 – после выставления работ Франца Хальса Sotheby’s переключился с продаж книг на продажи произведений искусства в целом.

1958 – на аукционной продаже коллекции Голдсмита американский миллионер Пол Меллон приобрел Garcon au Gilet Rouger Сезанна за $618,2 тыс. – то есть в семь раз больше, чем когда-либо и кто-либо платил за произведение искусства XX века на английских аукционах.

1977 – Sotheby’s пустил свои акции в свободную продажу. 1983 – Альфред Таубман возглавил консорциум, который скупил акции Sotheby’s. Это снова превратило аукцион в частное предприятие.

1987 – драгоценности герцогини Виндзор были выставлены на аукционе в Женеве. Элизабет Тэйлор купила украшенные драгоценностями копии английской королевской короны и шлема принца Уэльского за $623,3 тыс.

В дирекции Christie’s холили имидж аристократического заведения с благородно сдержанными ценами и эксклюзивным качеством. Конкурентов из Sotheby’s здесь выразительно презирали.

Конкуренты между тем бурно завоевывали клиентуру в послевоенные годы и довольно бесцеремонно обращались с концепцией святых художественных ценностей. Вместо таинственной музейной атмосферы в Sotheby’s спешно насаждали нечто, более напоминавшее универсальный магазин для долгосрочных инвесторов.

В пятидесятые-семидесятые здесь распродавали не только искусство, но и любые предметы роскоши – автомобили, вина, драгоценности, поместья.

И даже… образование. Одной из первых выпускниц художественных курсов при Sotheby’s была Каролина Кеннеди, дочка Джона и Жаклин Кенеди. Утверждают, что именно поэтому Sotheby’s получил главную «призовую игру» 1996 года – право на распродажу коллекции Джекки О.

Впрочем, к середине восьмидесятых годов XX века никакой (почти) разницы между Монтекки и Капулетти уже не было. Так как у руководства Christie’s в какой-то момент оказалось всего лишь две возможности. Либо превращаться в европейский захолустный аукцион, либо открывать офис в Нью-Йорке и начинать торговать всем, что привлекает коллекционеров. Иными словами, «аукционным арикстократам» предстояло с опозданием на полтора десятка лет отправиться по стопам конкурентов.

Сохраняя выражение легкой скуки и неистребимого благородства на очень породистых лицах, аукционеры Christie’s незаметно сменили концепцию. И уже в 1987 году выглядели ничуть не хуже соперников. Christie’s побил тогдашние рекорды дороговизны для живописи («Подсолнухи» Ван Гога за $39,9 млн), драгоценностей (бриллианты в 64-83 карата – за $6,4 млн) и автомобилей ($9,8 млн за Bugatti-41).

Christie’s

1766 – Джеймс Кристи открыл свой аукционный дом в Dalton’s Print Rooms в лондонском Pall Mall. В 1823 году фирма переезжает на Кинг Стрит, дом 8.

1778 – Екатерина Великая приобрела коллекцию сэра Роберта Уолпола за ?40 тыс.

1795 – после казни Жанны дю Барри, фаворитки Людовика XV, ее драгоценности были проданы всего за ?10 тыс.

1876 – портрет герцогини Девонширской кисти Гейнсборо продан за рекордную сумму – $10 тыс.

1990 – владелица Johnson & Johnson Бася Джонсон приобрела Badminton cabinet герцога Бифорта за $15,1 млн – максимальную цену, которую когда-либо платили за предмет меблировки.

1990 – портрет Dr.Gachet Ван Гога был продан за $82,5 млн. Покупатель из Японии завещал после своей смерти кремировать картину вместе с собой.

В 1980-е годы соотношение между Sotheby’s и Christie’s на рынке продаж традиционно составляло 60:40. Оно превратилось в 50:50, после того как бразды правления в Christie’s попали в руки Кристофера Дэвиджа.

Два капитана
Исполнительные директора обеих фирм – Кристофер Дэвидж и Диана Брукс – заняли свои кабинеты почти одновременно. Кристофер – в Christie’s, Диана – в Sotheby’s. После чего 200-летняя конкуренция обрела вполне конкретные черты. И превратилась в своего рода спортивное состязание. Оба капитана по-своему в совершенстве олицетворяли (и продолжают олицетворять) легенды о «джентльменах» и «аукционерах».

Диана («Диди») Брукс – 47-летняя блондинка с чересчур громким голосом покоряла публику и собственное начальство неистребимой женской самостоятельностью. И исключительной непринужденностью. Непринужденность собственно и принесла ей сначала должность казначея, а затем исполнительного директора Sotheby’s.

Говорят, однажды президент фирмы Альфред Таубман вошел в комнату правления и спросил Брукс, не приготовит ли она ему кофе. «С удовольствием, – ответила дама, протягивая шефу кипу документов, – если вы будете так любезны и сделаете для меня копии вот с этих бумаг».

Карьера Брукс развивалась вполне в стиле Sotheby’s. Для начала она пять лет набиралась опыта в Citibank и лишь после этого отправилась осваивать художественный рынок.

Незаметный, консервативно одетый Кристофер Дэвидж принадлежит Christie’s как бы по наследству. Его дед начал работать в фирме еще в 1904 году. Дослужившись, впрочем, лишь до старшего кассира. Отец же вел издательство каталогов Christie’s. Особым предметом его рабочей гордости было то, что каталог выходил на неделю раньше, чем каталог Sotheby’s.

Оба исполнительных директора, невзирая на разницу имиджей, отличаются здоровым прагматизмом. И богатой фантазией, которая подсказывает им неотразимо авантюрные решения. В самых, казалось бы, скучных ситуациях.

Правда, фантазия госпожи Брукс, как правило, оказывается занимательнее.

Шедевр взаймы
В начале восьмидесятых, за несколько лет до рекордной продажи Ван Гога, аукционные цены росли вполне достойно. Но, по правде говоря, действительно впечатляющие прибыли оставались лишь мечтой.

Хозяева Christie’s заявили о стабилизации рынка и приготовились к длинной и не слишком нервической позиционной войне с конкурентами. Без сверхприбылей, но и без сверхрисков.

Диди Брукс и ее шеф, г-н Альфред Таубман, напротив, обратились к своему богатому деловому опыту и произвели ряд нововведений. Которые, впрочем, не вызвали ни у коллег, ни у специалистов решительно никакого восторга.

Не лишне напомнить, что Альфред Таубман, прежде чем стать президентом Sotheby’s, извлекал миллионные прибыли из сети универсальных магазинов. Что ему впоследствии припоминали конкуренты, неоднократно пеняя на то, что продажа Модильяни весьма отличается от торговли, например, дезодорантами. Сам господин Таубман так вовсе не считал.

Так вот, к середине восьмидесятых руководство Sotheby’s осчастливило своих клиентов парочкой приятных новшеств. После этого цены на Sotheby’s как бы сами собою устремились ввысь.

Аукцион стал предлагать своим особо любимым клиентам ненавязчивую финансовую поддержку в так называемых «особых ситуациях». Которая позволяла им торговаться, как бы не слишком задумываясь о возможностях собственного кошелька. К сожалению, это было прибыльное, но довольно рискованное предприятие. В чем Sotheby’s однажды пришлось убедиться. Весьма, к слову, чувствительно.

Речь шла снова о Ван Гоге, и дело было осенью 1987-го.

На торги выставили легендарные «Ирисы», и из всех покупателей в день торгов особенно выделялся некий австралийский джентльмен с приключенческой фамилией Бонд и прозаичным именем Алан. Он как-то чрезвычайно самоуверенно набавлял цену. Результатом была впечатляющая сумма в $54 млн. Каковую цифру эксперты уже приготовились заносить в списки рекордов. Правда, через некоторое время после заключения сделки шум поутих. И вскоре возобновился с новой силой.

Дело в том, что у господина Бонда $54 млн не было. Ни в день аукциона, ни год спустя. Ровно половину суммы ему любезно одолжил сам Sotheby’s. Просто чтобы придать торговле недостающую живость. Когда выяснилось, что господин Бонд совершенно некредитоспособен, Sotheby’s пришлось в обстановке строгой секретности искать нового покупателя на «засвеченную» картину. «Ирисы» в результате оказались в музее Гетти.

Сумму этой окончательной сделки Sotheby’s категорически отказался разглашать. Даже под угрозой грандиозного скандала, который, впрочем, и так состоялся.

Потенциальный рекорд так и остался незарегистрированным. Зато аукционная торговля и впрямь заметно оживилась. На целых три года.

Семь тощих коров
Резкому падению цен в 1990 году до сих пор никакого удовлетворительного объяснения не найдено. Особенно глубокомысленные специалисты отчего-то упоминали войну в Персидском заливе.

И цены на нефть, на которые в финансовом мире, как водится, можно свалить все, что угодно. Доподлинно известно лишь одно – триумфы 15-18 мая 1990 года, с коих мы начали нашу историю, оказались последними. На следующие пять лет.

Со стороны катастрофа выглядела вполне благопристойно. Торги все так же начинались и заканчивались в срок, клиентов не убавлялось. Миллионы исправно перекочевывали с одних счетов на другие.

Только это были уже совершенно не те миллионы.

Аукционисты, которым в худших традициях экономического кризиса даже иногда переставали платить зарплату, мрачнели все больше и больше. Самое болезненное поражение выпало на долю Sotheby’s.

Художественная коллекция семейства Фордов числилась среди наиболее перспективных в сезоне 1990 года. Однако корыстные члены автомобильной династии соглашались отдать право на распродажу только в том случае, если организатор аукциона предоставит им финансовую гарантию на определенную сумму.

Sotheby’s оценил коллекцию в $51 млн и гарантировал Фордам именно эту сумму. Торги же выдали несколько более скромный результат в… $30 млн.

Аукцион вынужден был доплатить разницу с собственных счетов и остался с тринадцатью картинами, на которые и вовсе не нашлось желающих.

Sotheby’s, объем продаж:

1989 год – $2,9 млрд;

1991 год – $1,1 млрд;

1994 год – $1,3 млрд.

Чистая прибыль:

1989 год – $112 млн;

1992 год – $4 млн;

1993 год – $19 млн.

Цена акций:

1989 год – $37 за акцию;

1990 год – $10 за акцию.

Christie’s, объем продаж:

1989 год – $2,2 млрд;

1991 год – $1 млрд.

Чистая прибыль:

1989 год – $19 млн;

1991 год – $7 млн.

Цена акций:

1989 год – $6 за акцию;

1990 год – $3 за акцию.

Особенно жестоко обманутыми чувствовали себя коллекционеры редких автомобилей. Ибо цены на их лучшие экспонаты таяли на глазах.

Один незадачливый владелец Ferrari GTO 1962 года выпуска неосмотриельно отказался продать свое «сокровище» за $20,5 млн (ему самому в 1964 году за этот раритетный автомобиль пришлось выложить «целых» $12 тыс.). Случилось это в начале 1990 года. А живописная цена отчасти объяснялась тем, что эта модель была выпущена всего в тридцати шести экземплярах.

В 1992 году за злополучный Ferrari уже предлагали не более $3 млн.

Другой остроумный собиратель – шведский промышленник Ханс Тулен – разорился на спекуляциях с недвижимостью. Но банки-кредиторы хранили олимпийское спокойствие, ибо Тулен владел сотней коллекционных автомобилей, которые оценивали в $80 млн.

Когда дошло до расплаты, банкиры наложили руку на коллекцию. Последняя, к их неприятному изумлению, уже «подешевела» до… $20 млн.

От отчаяния остроумные руководители Sotheby’s стали устраивать распродажи каких-то уж совершенно сказочных предметов. За $200 тыс. на продажу выставляли обтрепанный советский космический скафандр. За $5 тыс. – тюбик с концентратом картофельного супа, не съеденного кем-то из американских астронавтов в 1969 году.

Продано, продано, продано…
Четыре «голодных» года привели руководство обоих аукционов в состояние нервического возбуждения. Как шумная госпожа Брукс, так и сдержанный господин Дэвидж с нездоровым блеском в глазах имитировали отличное настроение и уверенность в завтрашнем дне.

Ни тем, ни другим они не располагали. И тут некая высшая сила проявила нежданное милосердие. То ли ветер подул с другой стороны, то ли пресловутые цены на нефть сдвинулись в нужном направлении.

Диана Брукс и Кристофер Дэвидж вычислили самых внушительных клиентов 1995 года. Дальнейшие действия были спланированы в жанре военной кампании. Среди всего, что должно было обрушиться в 1995 году на аукционы, имелись три чрезвычайно аппетитных коллекции.

Во-первых, три картины (Пикассо, Матисс, Ренуар) из собрания некоей госпожи Памеллы Харриман. Их предварительно оценили в $20 млн.

Во-вторых, коллекция семейства Колен, которая могла в случае удачи уйти миллионов за тридцать.

И, наконец, в-третьих, коллекция недавно скончавшейся госпожи Джин Стрэлем. Которая стоила больше, чем две остальные вместе взятые.

Собрание покойной госпожи Стрэлем и превратило аукционный сезон в головокружительную авантюру. К полному, кстати сказать, изумлению всех действующих лиц.

Дело в том, что Джин Стрэлем при жизни весьма высоко ценила интеллигентность и сугубо британский шарм аукционеров Christie’s. И все свои приобретения и продажи совершала исключительно при их посредстве. Почтенная дама вполне недвусмысленно заявляла, что именно Christie’s принадлежит честь устроить окончательную распродажу после ее кончины. А также всячески намекала на то, что это обстоятельство упомянуто в ее завещании.

Christie’s в ответ оказывал госпоже Стрэлем некоторые мелкие, но весьма ощутимые любезности. Например, устраивал распродажу ее коллекции скульптур совершенно безвозмездно. Чтобы не омрачать идиллические отношения с клиенткой такими меркантильными подробностями, как комиссионные.

Причиной такого эксклюзивного внимания была не столько сама коллекция, сколько один ее экспонат. «Портрет Фернандеса де Сото» работы Пабло Пикассо. Того самого «голубого периода», который на художественных аукционах считается самой большой редкостью. Более того, был в наличии даже и вполне конкретный любитель живописи, вот уже несколько лет жаждавший приобрести нечто «от Пикассо». И исключительно «голубого периода».

Любителя звали сэр Эндрю Ллойд Уэббер. И, подобно госпоже Стрэлем, он также предпочитал иметь дело исключительно с Christie’s. Иными словами, предварительная программа сезона складывалась следующим образом. Коллекция Стрэлем и готовый на все Ллойд Уэббер принадлежат Christie’s. А за Памеллу Харриман и семейство Коленов предстоит вести тяжкие позиционные бои.

Но тут Диана Брукс произвела целый ряд не вполне понятных действий.

Во-первых, она пригласила на обед владельца одной картинной галереи Дэвида Мэйсона. Который был посредником сэра Ллойда Уэббера на художественных аукционах.

Во-вторых, она с непонятным безразличием забросила как госпожу Памеллу Харриман, так и семейство Коленов. И вместо того чтобы посылать к ним экспертов, предлагать скидки с комиссионных, гарантии и льготы, безучастно наблюдала за тем, как обе коллекции уплывают в руки конкурентов.

После того как было объявлено, что Christie’s действительно получил право на обе коллекции, Диана Брукс отправилась к наследникам госпожи Стрэлем. И обратила их внимание на то, что ни один, даже самый достойный, аукцион в мире не в состоянии справиться с тремя столь внушительными распродажами за один сезон.

Вероятно, «Диди» Брукс вложила в это предприятие всю свою деловую настырность и дамское очарование. В итоге самая дорогостоящая коллекция сезона – коллекция Стрэлем – и впрямь была передана ее Sotheby’s.

Разумеется, под исполненные боли вопли конкурентов, которые слишком поздно спохватились, что в завещании на самом-то деле ничего не сказано. А на джентльменское соглашение в суде не сошлешься. В мае 1995 года в течение буквально трех дней был получен ответ сразу на два вопроса.

Первый. Кто из конкурирующих фирм займет первое место?

И второй. Можно ли считать, что художественный рынок вышел из четырехлетнего кризиса, едва ли не стоившего жизни двум крупнейшим аукционам мира?

Обе коллекции, проданные с Christie’s, принесли в совокупности ожидаемые $50 млн. Распродажа собрания Стрэлем на Sotheby’s закончилась с результатом $62 млн, который вполне можно счесть сногсшибательным.

Сэр Эндрю Ллойд Уэббер не обманул возложенных на него надежд. И даже в последнюю минуту разрешил своему посреднику Дэвиду Мэйсону повышать цену не до $25 млн (как это было оговорено накануне), а до $30 млн. Торговля прекратилась на двадцати шести с половиной. Вместе с комиссионными Пикассо обошелся Уэбберу в $29,5 млн. И был немедленно отправлен в его поместье в сопровождении двух телохранителей.

Это была самая дорогая продажа на обоих аукционах за последние пять лет. По уровню цен хотя бы отдаленно сопоставимая с продажами до катастрофы 1990 года. В кабинетах обеих фирм раздался вздох облегчения. Шаткое равновесие восстановили.

ИЛЬЯ НАГИБИН

(ДЕНЬГИ № 43 (247) ОТ 03.11.1999)

19 STORY: ВСЕ СМЕШАЛОСЬ В ДОМЕ ЧИВАСОВ

В Шотландии все овеяно легендой – будь то озеро Лох-Несс или клан Маклауд, клан бессмертного Горца, борющегося с темными силами. Есть свое предание и у семьи Чивасов, фамилия которых красуется на бутылках знаменитого виски. Мол, своим успехом Джеймс Чивас обязан тому что почти полтора века назад нарушил главную заповедь выпивающего человека – «не мешай напитки». Как бы то ни было, но с той поры самыми продаваемыми сортами стали виски blended, то есть «смешанные».

Торговцы от сохи
Шотландское слово «chivas» восходит к древнекельтскому seims («узкое место», «устье реки»). Так называлась местность на северо-востоке Шотландии, где в Северное море впадает река Ис, берущая свое начало в Грампианских горах. Издревле выходцы из этих мест носили фамилию Чивас. Шотландцы произносят ее как «Шиэвас», смакуя гласные, словно горная река неспешно журчит по камням.

200 лет назад жил здесь потомственный земледелец Роберт Чивас, у которого было 12 детей. Десять сыновей, достигнув совершеннолетия, как водится, один за другим покинули отчий дом. Старший брат Уильям стал шкипером на торговом судне, и судьба понесла его к берегам Индии, Цейлона и Японии. А Джеймс и Джон подались в город Абердин, чтобы посвятить себя торговле.

Портовый Абердин в начале XIX века развивался даже быстрее, чем шотландская столица Эдинбург, во многом благодаря своему географическому положению: близость города к морю располагала к товарообмену. В Абердин свозили зерно, шерсть и продукты с Хайленда – северных районов Шотландии, сюда же приходили с континента и из колоний суда, трюмы которых ломились от товаров. Только с 1801 по 1841 год население Абердина выросло с 27 тыс. до 63 тыс. человек.

Сначала пути Джона и Джеймса Чивасов в Абердине разошлись. Джон устроился в крупную одежную лавку, дослужился до управляющего и в конце концов открыл свое дело – стал шляпным мастером. Джеймс же нанялся продавцом в дорогой продовольственный магазин Уильяма Эдварда на Кастл-стрит. Он прилежно торговал шотландским сыром, ветчиной, маринованными говяжьими языками, а также заморской экзотикой – чаем и карри. Усердие Джеймса не осталось незамеченным, и в конце концов хозяин магазина Эдвард сделал его партнером по бизнесу. Главное, чему научил Джеймса его опытный коллега, – товары должны быть только высочайшего качества, а покупатель в магазине – царь и бог.

В 1839 году преуспевающие компаньоны переехали на Кинг-стрит, 13 (число это еще сыграет свою роль в судьбе компании). Это был магазин новейшего устройства – большая торговая площадь, просторные подвалы для хранения пива, вина и других напитков.

Да здравствует королева!
В 1842 году Шотландию впервые посетила королева Виктория. Ей так понравились эти места (холмистые пейзажи, пастбища, виды на море, многочисленные речушки и озера, неспешное, почти курортное течение жизни – и в то же время близость цивилизации), что на следующий год она вернулась, а при королевском дворе появилось понятие «шотландские каникулы». Вскоре Виктория купила замок и поместье Бэлморал, благоустроив их так, чтобы они годились для светских утех и развлечений – охоты, конной езды, балов и морских прогулок. Вслед за королевой потянулась свита, и Шотландия стала входить в моду.

В августе 1843 года Чивас получил письмо: лорд Ливерпульский сообщал, что «королева Виктория дарует Джеймсу Чивасу милость стать поставщиком продуктов двора Ее Императорского Величества». С той поры такие письма (сейчас бы их назвали контрактами) приходили на Кинг-стрит, 13 ежегодно. Примеру королевы последовали герцогиня Кентская и принц Уэльский.

После смерти Уильяма Эдварда бизнес перешел к Джеймсу. Он начал практиковать такой удобный для клиентов вид услуг, как индивидуальный заказ. Сохранилась записка от герцога Эдинбургского, страдавшего ревматизмом, в которой тот просит Чиваса, помимо провизии, прислать ему несколько пар шерстяных носков. Джеймс Чивас снискал себе славу безотказного исполнителя самых невероятных поручений. Лорд Абердинский, например, доверял ему и пригласить оркестр для бала, и доставить морем такую диковинку, как пианино.

Магазин на Кинг-стрит, 13 рекламировал себя так: «Все, что может понадобиться богатой семье». Клиентов становилось все больше, их запросы росли. И Джеймс Чивас пригласил в компаньоны родного брата Джона, преуспевающего шляпного мастера. В 1857 году магазин на Кинг-стрит, 13 украсила вывеска: Chivas Brothers.

Пить в одиночку бывает полезно
Важной частью ассортимента магазина братьев Чивасов был виски, хотя и весьма популярный в Шотландии, в Англии же особой славы не снискавший. В 1836 году королевская комиссия в своем ежегодном отчете заключила: «Значительного спроса на виски в чистом виде не существует. Самым популярным напитком среди богатых мужчин в Англии остается бренди. Виски считают недостойным дворянина питьем».

Но к 1860-м годам ситуация изменилась. Причин тому было три. Во-первых, викторианская мода на Шотландию и все шотландское достигла апогея. Во-вторых, французские виноградники поразила какая-то зараза – бренди, коньяки и вина не то чтобы исчезли вовсе, но вздорожали неимоверно. В-третьих, ирландец Коффи придумал и запатентовал новый способ получения спирта из зерна, который позволял быстро производить дешевый виски.

Шотландский напиток стал альтернативой коньяку (кстати, считают, что первоначальным значением слова whisky было «вода жизни»). Причем особенно ценился виски, который делали в окрестностях Абердина. Местность здесь холмистая, и потому вода кристально чистая, отчего местный скотч обладает мягким вкусом – в отличие от виски из других районов Шотландии, где торфяные почвы через воду передают напитку свой резкий запах.

Известно, что вкус и запах виски зависят от множества нюансов: от качества зерна, от способа его соложения, от воды, наконец, от того, в какой бочке и как долго его выдерживали. Джеймс Чивас знал о виски практически все.

Как-то раз после окончания рабочего дня, закрыв магазин, Джеймс спустился в подвал, где хранилось множество бутылок с виски, и решил пропустить рюмочку-другую. Сначала из одной бутылки, потом из другой, потом из двух разом. Третья рюмка показалась ему вкуснее предыдущих, и он записал номера бутылок и пропорции смеси. Так происходило каждый вечер.

Неизвестно, сколь долго продолжал Чивас свои эксперименты, но журнал с записями получился увесистым. В конце концов на свет появились первые два сорта смешанного (blended) виски девятилетней выдержки – Royal Glendee и Royal Strathythan. Покупателям новинка понравилась. Уже к концу 1860-х годов Чивас начал получать заказы со всех концов Соединенного Королевства. Эти два сорта стали приносить компании самую большую прибыль, в числе почитателей оказались пожилой Чарльз Диккенс и молодой Уинстон Черчилль.

Пьяное дело
Джеймс Чивас оставил своим четверым детям процветающее дело. Перед смертью, в 1886 году, он купил поместье Колти, а при нем целую деревню, открыл сеть магазинов.

Хотя у детей был хороший стартовый капитал, дело отца решили продолжить только два сына – Джеймс и Александр. Однако Джеймс Чивас-младший не унаследовал деловой сметки отца. Наделав долгов, он отправился искать счастья за океан. Там история повторилась, и Джеймс, вернувшись, потребовал продать свою долю в деле, чтобы расплатиться по долгам. Последовала серия судебных тяжб, о результатах которых, как и о дальнейшей судьбе Джеймса Чиваса-младшего, история умалчивает.

Александр Чивас был куда серьезнее брата. Еще при жизни отца он стоял в магазине за кассой, ездил изучать виноделие во Францию, Испанию и Португалию. Александр начал активно экспортировать виски в британские колонии – Канаду и Индию. Но карьера его была недолгой: в 1893 году в возрасте 37 лет он умер от загадочной инфекции горла. Компанию Chivas Brothers унаследовала его жена – оказалось, лишь на три дня. Не перенеся смерти мужа, она последовала за Александром.

Поскольку прямых наследников не было, торговый дом Chivas Brothers перешел к генеральному менеджеру Александру Смиту и мастеру-блендеру Чарльзу Говарду.

Мастер-блендер до сих пор – главное (и весьма высокооплачиваемое) лицо в компаниях, производящих виски. Это примерно то же самое, что человек-нос в парфюмерных компаниях. Именно блендер, оценивая вкус и запах виски, смешивает разные его сорта, чтобы получить новый, фирменный.

Чарльз Говард продолжил традиции вискосмешения, поиск новых оттенков вкуса, и в 1909 году компания выпустила свой самый известный сорт – Chivas Regal (правда, тогда этот виски был 25-летней выдержки, а не 19– или 18-летней, как сейчас). Бутылка запечатывалась португальской пробкой, заливалась красным сургучом, а надпись на этикетке гласила: производители являются поставщиками двора Его Величества короля Георга V и Ее Величества королевы Александры (вдова Эдуарда VII).

«Человек-виски»
Виски Chivas Regal попал на американский континент в самый разгар борьбы жителей Штатов за трезвость. Сухой закон, впрочем, не запрещал гражданам США посещать соседнюю Канаду. А власти этой страны не имели ни возможности, ни желания запрещать американцам покупать и распивать спиртное. Чем ожесточеннее правительство США боролось с зеленым змием, тем лучше шли дела у канадского виноторговца Сэма Бронфмана. Если перевести его фамилию с идиш, то получится что-то вроде «человек-алкоголь» (или – с учетом его дальнейшей судьбы – «человек-виски»). У канадца с малороссийскими корнями и такой говорящей фамилией, помимо личного пристрастия к спиртному, имелось огромное желание разбогатеть на торговле этим товаром. Сэма интересовало все, что было связано с производством виски, и он отправился на стажировку в Шотландию. Поездка была ненапрасной: вернувшись, Бронфман построил собственный завод по производству виски в Онтарио, а заодно в 1928 году прикупил и канадскую фирму Seagram, специализирующуюся на производстве джина.

В одно прекрасное утро 1933 года, когда в Америке отменили сухой закон, у Бронфмана было все, что нужно: поставщики сырья, налаженное производство, отработанная система сбыта, отменное знание рынка, прекрасные отношения с клиентами.

В это время компания Chivas Brothers переживала далеко не лучшие времена. Пожар, который случился на Кинг-стрит, 13 (вот она, магия числа!), уничтожил магазин, а главное, подвалы и склады, где хранились многолетние запасы выдержанного спирта для приготовления виски. Незадолго до своей смерти, в 1936 году, последний из продолжателей дела Чивасов – Чарльз Говард – продал компанию некоему Уильяму Митчеллу за ?155 тыс. А в 1949 году канадский миллионер Сэм Бронфман, владелец компании Seagram, выложил за Chivas Brothers ?85 тыс. Сейчас состояние наследников Бронфмана исчисляется $6 млрд. Но это уже совсем другая история.

Компания Chivas Brothers имеет годовой оборот $1,25 млрд. Выпускаемые ею сорта виски экспортируются в 150 стран, и в своем классе (premium – не менее 12 лет выдержки) продажи составляют 22 % мирового рынка.

Пожалуй, за всю свою жизнь Джеймс Чивас допустил лишь одну промашку. Как-то раз, выполняя королевский заказ, он не проследил, в какие бутылки разлили виски. Когда он увидел бутылку из партии, которую уже отправил ко двору, его охватил ужас. Дно пузатой бутыли было сделано столь топорно, что она не могла твердо стоять на столе и начинала вращаться от прикосновения. Однако королева сочла это даже забавным. Именно так появился на свет сорт виски Revolve (его выпускают и по сей день, причем разливают в такие же «верткие» бутылки). Во всяком случае, такова легенда.

АЛЕКСАНДР КАБАКОВ

(ДЕНЬГИ № 15 (268) ОТ 19.04.2000)

20 STORY: ЛАСТОЧКИНО ГНЕЗДО

Во Франции его называли на местный манер – Жан. Но юный приезжий, г-н Мартель, стараясь стать своим среди шарантаских виноградарей и виноделов, в то же время сохранял в душе чисто английское уважение к двум вещам: работе без отдыха, work like a horse, и честной игре, fair play.

Как оказалось, через 300 лет и то, и другое пошло на пользу семье: на коньячный дом Martell сейчас приходятся 17,5 % продаваемого в мире коньяка. Каждую минуту кто-то на планете открывает новую бутылку Martell… А литр самой доступной мартелевской марки VS стоит в duty-free около $25. Джон Мартелл – Жан Мартель был бы доволен.

Вино дает хороший навар
Он родился в 1694 году на британском острове Джерси. Но главный местный бизнес – разведение тонкорунных овец, шерсть которых дала название знаменитому трикотажу – не привлекал его. Чтобы руно стало золотым, надо было иметь земли – большие пастбища, которых он не унаследовал. А работать на другого он не хотел даже в юности.

Из приличных занятий оставалась торговля. Переплыв пролив, Джон стал Жаном и занялся небольшим экспортом-импортом: вывозил на родину из плодородной Франции все, что можно было продать не избалованным климатом и изысканной едой англичанам.

Конечно, лучше всего пошло бы знаменитое французское вино. Но к этому времени уже давно стало ясно, что сухие вина плохо переносят путешествие – в море их мутит, и благородное бордо превращается в бурду.

Впрочем, уже несколько столетий существовал способ возить алкоголь через море: вина делали креплеными, как херес или мадеру, а то и просто перегоняли в спирт, получивший название бренди (brandy – искаженное голландское «вареное вино»). Лучший бренди делали в городке Коньяк, что в провинции Шаранта.

В 1715 году Жан Мартель поселился в Коньяке и открыл свою фирму. Поначалу он просто скупал продукцию наиболее авторитетных самогонщиков Шаранты и Приморской Шаранты, подолгу выдержанную в бочках, (сами французы не слишком жаловали «вареное вино», предпочитая ему свежеприготовленное, поэтому коньячные спирты здесь были в избытке), – и переправлял на родной Джерси. Бочки грузили на небольшие барки, по рекам они выходили в океан, и уже через неделю в английской таверне имеющий склонность к алкоголю эсквайр с удовольствием запивал баранью отбивную французским пахучим и сильнодействующим напитком.

Так сложились основы маркетинговой политики Мартеля на столетия вперед: качественный продукт и упор на экспорт.

То и другое требовало жесткости в ведении дел и не позволяло хозяевам вести роскошную жизнь. Сегодня, стоя на кухне или в гостиной домика Жана Мартеля (окруженный коньячными складами, построенными тогда же, дом сохранен как реликвия), понимаешь, как создавались old money («старые деньги»), заслуженно уважаемые в мире.

Они не вылетали из земли с нефтяной струей, не прилипали к рукам при «прокручивании» казенных ассигнований – год за годом, столетие за столетием их «выращивали» тяжким трудом и постоянной экономией.

Простой дубовый стол с кувшином вина, куском сыра и блюдцем орехов – завтрак основателя династии. Бювар, набитый долговыми расписками соседей и подрядчиков, сильно поношенные сапоги и треуголка, в которых хозяин объезжал виноградники и винокурни. И на бюро – письмо на родину, полное достойной гордости: «Могу без пустой похвальбы утверждать, что мое предприятие – одно из самых успешных в здешних краях…» Шел шестой год существования коньячного дома «Мартель».

Сегодня, почти через 300 лет, дело принадлежит той же семье. Его возглавляет 55-летний Патрик Мартель, загорелый и седовласый любитель рыбалки и лыж, регби и скачек, заслуженный персонаж международного высшего света.

Но гены славной семьи крепки. Больше всего Патрик оживляется, когда речь заходит о сохранении качества продукции и расширении рынков.

Главное – никакой рационализации
В 1728 году Жан Мартель купил земли и здания в коньячном районе Гатебурс. С тех пор здесь и находится «дом основателей», где по сей день расположены главные офисы фирмы. Дела шли все лучше, никто уже не называл продукцию Мартеля просто бренди. На экспорт шел Cognac Martell VS, то есть very special («совершенно особый» по-английски), что свидетельствовало об основной ориентации сбыта. Английское дворянство просто помешалось на прекрасном французском напитке, и даже более или менее зажиточные простолюдины позволяли себе пропустить стаканчик. Так что для поддержки отечественного производителя британские власти стали поощрять собственное самогоноварение, чем способствовали появлению дистиллерий едва ли не в каждом шотландском и ирландском дворе и, соответственно, разнообразию на рынке виски, а также спаиванию пролетариата. Но истинные джентльмены пили Martell, хвалили французское качество, и с каждого глотка благородного напитка капал пенни или сантим в сундук стареющего в довольстве и процветании Жана.

Он умер, немного не дотянув до шестидесяти, и оставил безутешной вдове Рашель и сыновьям Жану и Фредерику прекрасно налаженное дело и наследственный дар ведения бизнеса.

Самым главным в науке, которую старик преподал наследникам, было умение сохранять технологическую традицию, ни в коем случае не заменяя ее новшествами, как бы соблазнительны они ни были. Правил было немного, но они были непоколебимыми.

Во-первых, спирт. В коньячный спирт для Martell перегоняется вино только с виноградников четырех областей: Бордери, Гран-Шампань, Пти-Шампань и Фэн-Буа. Смешивание этих спиртов, причем Бордери дает в основном вкус, а Шампань – крепость, и создает коньяк Martell.

Во-вторых, бочки, в которых спирт выдерживается до 30, а то и до 50 лет. Их делают полностью вручную из дуба, растущего в областях Тронсе и Лимузен, и только из него: его структура позволяет части коньяка при хранении испаряться, отчего оставшийся коньяк делается золотистым и приобретает именно коньячный запах.

Каждую бочку от начала до конца – от обстругивания дубовых клепок до стягивания обручами над костром (намоченная древесина легче сгибается над огнем) – делает один бондарь. Бочка стоит около $500, мастер получает за нее около $30. За смену он делает около десятка. Отличная работа, ею гордятся и дорожат.

В-третьих, смешивание спиртов различного происхождения и возраста. Как смешивать, знает только один человек в компании, мастер купажа, гений обоняния. Занятие это, как и руководство компанией, наследственное. Мартелей во главе фирмы к сегодняшнему дню сменилось восемь поколений, а купажеров – семь, включая нынешнего обладателя драгоценного носа Патрика Рагюно. В хорошем коньяке около 50 компонентов. Патрик может обнаружить по запаху отсутствие или избыток любого.

В-четвертых, никаких отступлений от предыдущих трех. А чтобы следование канону было гарантированным, надо быть уверенным в каждом этапе. Поэтому виноградники – собственные, 270 га в Шаранте, где Мартель сегодня – крупнейший землевладелец. Плюс 2500 более мелких виноградарей, многие из которых работают на Дом почти 300 лет.

Поэтому дубовые леса свои, свои лесопильни, бондарные мастерские. Поэтому только собственные винокурни плюс еще 13 заводов под мартелевским контролем технологии. И, конечно, никаких технологических перемен: медные котлы, нагреваемые газовыми форсунками, медные змеевики… Разве что процесс теперь контролирует не дегустатор, еще недавно на вкус определявший крепость выходящего из гигантского самогонного аппарата спирта, а настроенный на точное время перегонки компьютер.

И свои склады, где коньячный полуфабрикат хранится десятилетиями, обязательно на уровне земли – уходящие в полутьму ряды бочек с меловыми пометками года и сорта. И среди них один, называемый Paradis («райский»), в котором выдерживаются 50-летние драгоценные жидкости. В это хранилище Морис Мартель, глава фирмы в конце XIX – начале XX века, известный тем, что никогда не снимал шляпу, входил, обнажив голову…

Вот, собственно, и все, что нужно для того, чтобы сделать самый, пожалуй, знаменитый и дорогой алкоголь в мире: три века работы и уважение к обычаям предков. У любого, кто хочет всерьез заняться настоящим семейным бизнесом, 300 лет впереди.

Chateau de Chanteloup («Дом поющего волка»), семейный замок Мартелей, стоит в ближнем пригороде Коньяка. Прямо напротив ворот, за шоссе, начинаются виноградники. Проснувшись по московскому времени, на два часа раньше, чем следовало бы на новом месте, я спустился на первый этаж.

В синей библиотеке поблескивали янтарем на курительном столике недорогой Martell VS и гораздо более приличный Martell Medaillon VSOP. В кремово-зеленоватой гостиной на сервировочной тележке сиял золотом роскошный Martell Noblige и уже совершенно заоблачный Martell Cordon Bleu. В кожаной бильярдной кто-то оставил початую бутылку, точнее, хрустальный графин невообразимого Martell XO Supreme… Для семи утра выбор был неплохой, и от греха подальше я вышел на лужайку.

Пруд сверкал, белые и черные лебеди демонстрировали сходство своих шей со змеевиками, которые так и называются – swan’s neck. В дальнем углу парка жужжали электрические пилы: рабочие ликвидировали последствия зимнего бурелома. Я вдохнул полной грудью свежий воздух и почувствовал, что пьянею отнюдь не от прохлады: в атмосфере явственно чувствовалось присутствие чего-то более существенного. «Доля ангелов»! – вспомнил я и почувствовал себя одним из этих неземных созданий.

Долей ангелов называют в здешних краях то самое испарение, которое уходит сквозь дуб бочек. Мартель хранит в своих погребах 210 тыс. бочек, то есть примерно 140 млн бутылок.

Ангелам достаются 2 %. Они неплохо живут – 3 млн бутылок классного коньяка ежегодно. Вряд ли после этого они ищут другое поселение. Во всяком случае, в Коньяке уверены, что уж ласточки-то точно возвращаются сюда год за годом и постепенно приобретают золотой цвет от парящей над провинцией выпивки. Золотую птичку, естественно, Мартель и выбрал своей эмблемой…

А после ужина подали Martell L’Or в хрустале, отделанном настоящим золотом, и L’Art de Martell, выпущенный в 1997 году в количестве, понятное дело, 1997 пронумерованных бутылок. Каждая стоит примерно $2 тыс.

Я сделал глоток и понял, что тут действительно мог бы запеть даже волк.

Новое поколение выпивает с пепси
Бизнес шел все лучше и лучше. Верные британцы пили исправно, а уже в 1797 году затребовал партию коньячного спирта (eaux-de-vie, «вода жизни») первый потребитель из России. Компания J&F Martell (по именам наследников основателя) неуклонно увеличивала продажи, XIX век прошел неплохо. Благородные русские понемногу начали соперничать в закупках с англичанами. К примеру, Александр III затребовал в 1883 году два ящика по 250 л в каждом. Судя по тому, что мы знаем о привычках балканского героя, большую часть сам и употребил… Были, конечно, и трудности. В 1813 году Наполеон допрыгался до континентальной блокады, но репутация Мартеля сделала свое дело: Дом получил лицензию от Британской короны, и бочки поплыли к противнику, в Англию. В 1881 году на Коньяк обрушилась чума, пришлось почти на год установить карантин, коньяки остались тихо стареть в хранилищах… Но в целом дело двигалось почти без сбоев. Богатые и изысканные люди учились все лучше разбираться в благородном напитке, Мартель делал все более утонченные купажи. Появление Cordon Bleu в 1912 году порадовало коньячную общественность – выше этого достижения, казалось, были только ангелы.

Однако демократия наступала стремительно. После первой мировой войны народ пристрастился к американской моде – к коктейлям. Аристократическую манеру принять рюмочку XO после обеда начали утрачивать даже аристократы. К тому же Россия перестала заказывать напитки к императорскому двору.

К середине 80-х годов полностью опростившегося ХХ века ситуация стала невеселой. В Европе и даже в богатой Америке все больше напирали на дешевый VS, дорогие марки продавались так себе.

Именно в это критическое время молодой наследник и председатель совета директоров Патрик Ф. Мартель, получивший хорошее образование на земле предков (в лондонском колледже экономики) и уже успевший поездить по всему миру для изучения конъюнктуры, проявил генетическое деловое чутье и решительность. Он сделал ставку на азиатские рынки, резонно предположив, что быстро богатеющие сингапурцы, гонконгцы, малайзийцы, тайваньцы и даже просто «новые китайцы» из быстро модернизирующейся коммунистической Поднебесной захотят приобщиться к вершинам европейской алкогольной цивилизации. И он оказался абсолютно прав. Уже к концу 1990-х годов в Азии покупали 70 % Martell VSOP, 29 % еще более дорогих марок и только 1 % дешевого VS, в то время как в Европе и даже в Америке соотношение было обратным.

Такой современный подход заинтересовал мощнейшего мирового дистрибутора алкоголя Seagram’s. В 1988 году «Мартель» вошел в эту компанию. Говорят, что за 8 млрд. – долларов или франков, узнать невозможно.

А компания шла все дальше. Американцы, решили в Коньяке, тоже люди, хотя суют лед в любой напиток и норовят все разбавить кока-колой. Они хотят пить VS, доливая в него пепси или даже пиво, набивая высокие стаканы до конца льдом? OK, будет им long drink. Деньги не пахнут, даже если они пахнут испорченным коньяком. И «Мартель» начал новую маркетинговую кампанию. Золотая ласточка рванула через Атлантику и закружилась над Манхэттеном и Лос-Анджелесом, над новым поколением потребителей древнего золотого напитка…

Я смотрел, как на вечернем приеме в «Доме поющего волка» представители компании демонстрируют удовольствие от аперитива, состоящего из коньяка пополам с колой, и вспоминал скромный стол Жана Мартеля и его почти бедную гостиную. Он был готов отказаться от удовольствий ради дела, и потомки оказались достойны основателя. Что ж, путь к успеху в бизнесе всегда таков – самоограничение и готовность принимать новые решения.

Ангелы в небесах принюхивались к новому аромату, но деваться от прогресса им было некуда.

ЕЛЕНА ВАНСОВИЧ, СЕРГЕЙ ПЕТУХОВ, БЭЛА ЛЯУВ

(ДЕНЬГИ № 51 (304) ОТ 27.12.2000)

21 STORY: ТЕМНОЕ ДЕЛО ГИННЕССОВ

История торговой марки Guinness началась, как гласит предание, в 1759 году, когда Артур Гиннесс, сын Ричарда Гиннесса, управляющего имением архиепископа Артура Прайса, получил в наследство от его высокопреосвященства ?100 и взял в аренду на 9 тыс. лет (!) захудалую пивоварню возле ворот Святого Джеймса в Дублине. По другим сведениям, архиепископ оставил своему тезке не ?100, а ?50. Как бы то ни было, ?50 были по тем временам очень большими деньгами, и молодой пивовар распорядился ими с толком.

Есть и множество других вариантов дальнейшей истории пивоваров Гиннессов, очень, впрочем, похожих. Огромное их количество можно найти в Интернете – достаточно набрать в любой поисковой машине эту фамилию – хоть по-русски, хоть по-английски.

Помимо массы апокрифических сведений типа байки об английском офицере, смертельно раненном под Ватерлоо, испившем кружку пива Гиннессов и чудесным образом выжившем, там имеется описание первого маркетингового шага Артура Гиннесса. В 1799 году он решил варить вместо дешевого эля темный сладковатый портер (любимый напиток лондонских носильщиков портшезов – porters), который пришелся по сердцу более состоятельным англичанам.

Вторым знаковым событием для клана Гиннессов стало акционирование в 1886 году их бизнеса, бывшего до этого чисто семейным предприятием. Потомок простого пивовара Артура Гиннесса сэр Эдвард Сессил Гиннесс, первый граф Иви, выставил на продажу 49 % акций и разом увеличил на ?6 млн капитал компании.

Теперь она называлась Arthur Guinness’Son & Co., Ltd., ее по-прежнему возглавляли сменявшие друг друга Гиннессы, но постепенно члены фамилии превращались в живую иллюстрацию торговой марки.

В послевоенные годы руководство бизнесом окончательно перешло в руки профессиональных управляющих. Последних тщательно подбирали из мировой элиты менеджеров, соблазняя астрономическими зарплатами и долями акций, но все равно это были всего лишь наемные работники. И то, что случилось ровно через 100 лет после акционирования, рано или поздно должно было случиться.

Убийца Эрнест
В конце 1970-х годов дела компании шли из рук вон плохо, и уже велись переговоры о ее продаже. В 1981 году третий граф Иви, потомок основателя семейного бизнеса Артура Гиннесса, предпринял отчаянную попытку спасти предприятие. Он переманил к себе менеджера Nestle по маркетингу, 50-летнего австрийца Эрнеста Сондерса, назначив ему фантастический оклад в полмиллиона фунтов стерлингов в год.

Агрессивный американский деловой стиль нового генерального управляющего, как злословили в Сити, не сулил респектабельной компании совершенно ничего хорошего. Тем не менее все признавали, что Сондерс в буквальном смысле спас Гиннессов от краха. Более того, он даже сумел расширить дело, ухитрившись прикупить компанию Arthur Bell & Sons, одного из двух ведущих производителей шотландского виски. Эрнеста Сондерса прозвали в Сити Deadly Ernest – Убийцей Эрнестом – за его манеру без лишних разговоров разгонять дочерние предприятия Гиннессов, чтобы сосредоточить капиталы на главном направлении.

В 1986 году пришел черед и другого, еще более крупного производителя виски – Distellers Co. В январе 1986 года Guinness, словно удав, заглотила Distellers, стоившую $4 млрд – в два раза больше, чем сама Guinness со всеми потрохами. Однако, несмотря на признанные всеми коммерческие таланты Сондерса, хозяева сети английских супермаркетов из Agryll Group – главные противники Гиннессов в борьбе за марки Johnnie Walker и Dewar’s – заявили, что здесь дело нечисто.

Оба конкурента предлагали Distellers Co. в качестве уплаты собственные акции, и как раз во время переговоров бумаги Гиннессов, надо же такому случиться, круто пошли в гору. В результате Distellers Co. решила не мудрить и отдалась более удачливому соискателю ее приданого.

Афера
Крики «Обманули!», доносившиеся из Agryll Group, возможно, так и остались бы гласом вопиющего в лондонском Сити, но, к несчастью для Гиннессов, шум услышали за океаном, в США, где, в отличие от Великобритании, существует Security Exchange Council (SEC), своего рода комитет по обороту ценных бумаг. Он состоит из пяти джентльменов, задача которых – строго следить, чтобы на фондовом рынке США было все по-честному. А в данном случае возникли серьезные сомнения в безупречности сделки с точки зрения закона.

Оказалось, что багамское отделение швейцарского банка Leu через инвестиционный фонд Hudson, принадлежащий американским брокерам Деннису Ливайну и Айвену Боески (по кличке Иван Тенор), скупило 41 млн акций Guinness на $190 млн. А учитывая то, что председателем совета директоров банка Leu сидел Артур Фюрер, до этого бывший в Nestle боссом нынешнего управляющего Guinness, картина вырисовывалась интересная. Члены SEC вызвали для беседы Ливайна и Боески.

На вопросы этой организации принято отвечать без утайки, и к середине ноября 1986 года выяснилось, что некая дочерняя структура Гиннессов перевела в швейцарский банк Leu $75 млн на так называемый медвежий счет неопределенного назначения. То есть Guinness заранее внесла депозит на покрытие убытков банка, если какие-нибудь акции, которые он купит, упадут в цене. Какие именно, догадаться было нетрудно. Виктор Маккол, аналитик лондонской брокерской фирмы Kleinwort Grieveson, с чисто английским юмором выразился в том духе, что объяснить подобный размер и предназначение инвестиции в терминах добропорядочного бизнеса никак невозможно.

Также выяснилось, что сразу после объявления тендера на Distillers Co. в США нашелся еще один любитель акций Гиннессов. Rapid-American Corporation, контрольный пакет в которой принадлежал Мешуламу Риклису, известному в Нью-Йорке своими экстравагантными нарядами и женой – актрисой Пиа Задорой, одним махом приобрела бумаги Guinness на $17,6 млн. Правда, господин Риклис имел все основания озаботиться судьбой Distillers Co., ибо «дочка» Rapid-American Corp. – компания Schenley – была главным дистрибутором шотландского виски Dewar’s в США. А после покупки Distillers Co. стала еще и американским дистрибутором джина Gordon’s, права на продажу которого принадлежали Guinness.

Придраться к «благодарности» в такой форме было трудно, но неприглядно выглядело как раз то, что Риклис, купив более 5 % акций Guinness, «совершеннно забыл» объявить об этом во всеуслышание, как это полагается по английским законам. Он объяснил это тем, что, будучи американцем, о подобных правилах понятия не имеел, чему, разумеется, никто не поверил. В конце ноября 1986 года к расследованию аферы с бумагами Guinness подключилось Министерство торговли Великобритании.

Один из лидеров лейбористов в парламенте Робин Кук прямо заявил, что во всем виновато правительство тори, поскольку его политика создала в Сити атмосферу вседозволенности. Консерваторам оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Член парламента от тори сэр Питер Тапселл признал, что «для простого гражданина система саморегулирования рынка ценных бумаг означает защиту крупными игроками на рынке своих собственных интересов».

И хотя рядовые владельцы бумаг Guinness ни на что не жаловались, а, напротив, радовались, что они резко пошли в гору, скандал разразился нешуточный. Ведь получалось, что Guinness тайком, через подставных лиц, скупала свои акции, чтобы те выросли в цене, в результате чего ей и досталась Distillers Co.

Таким образом, главный принцип рынка ценных бумаг был втоптан в грязь. Теперь уже никто из рядовых акционеров не поверил бы, что акции растут или падают в цене в зависимости от успехов компании, которой он доверил свои кровные, а не в угоду корыстным интересам крупных акционеров, которые, блюдя их, покупают акции у самих себя.

В январе 1987 года Эрнест Сондерс и еще шестеро высших менеджеров Guinness подали в отставку. Четверо из них во главе с Сондерсом пошли под суд за мошенничество. Свою вину они отрицали. В расследовании участвовали службы безопасности Министерства торговли Великобритании, Лондонской фондовой биржи, Английского банка (Bank of England), компании Lloyd’s и, разумеется, представители Скотланд-Ярда – спецподразделения по борьбе с мошенничествами. Суд, проходивший в Лондоне с мая по август 1990 года, признал Сондерса и его сообщников виновными по 28 из 29 пунктов обвинения, включая воровство, заговор с целью обогащения, двойную бухгалтерию и прочие смертные финансовые грехи. Сондерса приговорили к пяти годам тюрьмы, остальным дали меньшие сроки. В США же один из совладельцев фонда Hudson, Айвен Боески, получил свои три года еще 1988 году.

Выздоровление
Репутация Guinness оказалась серьезно подмоченной. Выход был один – вести дела так, чтобы вернуть былую респектабельность, доказать, что афера управляющего – не более чем досадный эпизод в двухвековой истории солидной компании. Потомок Артура Гиннесса – президент компании лорд Иви с этим справился.

Временный председатель совета директоров Guinness сэр Норман Марфарлан переманил из Grand Metropolitan group, конкурентов Гиннессов по спиртному бизнесу, тамошнего заместителя председателя Энтони Теннанта, который и возглавил управление компанией. В команду классического английского топ-менеджера Теннанта (Итон, Кембридж, военное образование и короткая, но героическая служба в элитном подразделении спецназа Scots Guards в Малайе) вошли Энтони Гринер и Брайан Бальдок, ставшие его заместителями. Основной задачей Бальдока было, по его собственному выражению, «строительство крепостной стены вокруг компании». А Гринер, перешедший к Гиннессам в 1987 году с поста исполнительного директора Dunhill, находился за пределами крепости в свободном поиске.

В отличие от Эрнеста Сондерса, любившего внешние эффекты и раздававшего интервью направо и налево, новая команда была закрыта для прессы. Но дела ее говорили о многом.

В 1988 году виски принесло компании $1,4 млрд, причем впервые в истории Johnnie Walker марку Red Label опередила по продажам более выдержанная и дорогая Black Label. Пиво от Guinness и производимые под ее контролем крепкие напитки успешно продвигались на мировом рынке. Компания вышла в лидеры даже в тех странах, где ранее безраздельно властвовали местные спиртные короли – Baccardi (Испания), Underberg K. G. (Германия), Siegenthaler (Швейцария), Blandy’s (Португалия).

Основным методом Теннанта было не поглощение фирм-конкурентов, а привлечение их в союзники путем эквивалентного обмена частями капиталов – «наведение мостов», как называл это Теннант. Злые языки утверждали, что с помощью таких мостов капиталы партнеров Guinness рано или поздно перейдут к ней. Как бы то ни было, объединение в 1989 году капиталов (по 24 % с каждой стороны) Guinness и крупнейшего во Франции открытого акционерного общества парфюмерно-алкогольного профиля Moet Hennessy Louis Vuitton (LVMH) привело к увеличению доходов Guinness на 33 %, а LVMH – на 46 %.

Внутри французской компании тлел конфликт отцов и детей: один из самых крупных акционеров LVMH Бернар Арно (сорока одного года) пытался удалить из компании 78-летнего Анри Ракамье, председателя совета директоров отдела аксессуаров LVMH. Ветеран всячески тормозил дальнейшее слияние капиталов с Guinness: мол, дай англичанам палец, они всю руку оттяпают. Многие с интересом наблюдали, как поведет в этой ситуации руководство Guinness. Возможно, в старые времена Гиннессы помогли бы LVMH избавиться от старого ворчуна каким-нибудь малокорректным способом, но компания вела честную и открытую игру – то ли памятуя об истории с Сондерсом, то ли вследствие английского воспитания Энтони Теннанта.

В 1992 году Энтони Теннанта на посту председателя совета директоров сменил его заместитель Энтони Гринер. Стратегия Guinness – «мирное» объединение капиталов с конкурентами – не изменилась. Тем более что теперь это полностью соответствовало интеграционным процессам внутри Евросоюза и вообще тенденции глобализации мировой экономики. Так все, что ныне имеет отношение к торговой марке Guinness, и в частности знаменитое темное пиво, окончательно стало общечеловеческой ценностью.

Правда, в последнее время английская пресса, говоря о будущем Guinness, почему-то все чаще вспоминает Эрнеста Сондерса…

Энциклопедия для спорщиков
В 1950-е годы Guinness возглавил страстный охотник и спорщик сэр Хью Бивер. Говорят, что однажды на ужине он поспорил с кем-то из гостей, что золотая ржанка – самая быстрая птица в Европе. Произошло это после неудачной охоты, когда сэру Хью не удалось подстрелить ни одной ржанки. Друзья лишь посмеялись над ним, но Бивер решил доказать свою правоту. Именно тогда его осенило, что все подобные споры могли бы немедленно разрешиться, если издать справочник, в котором содержались бы необходимые данные.

Работу над «пивной энциклопедией» Хью Бивер поручил братьям Норрису и Россу Макуиртерам, владевшим информационным агентством. Итогом почти годичной кропотливой работы стало 198-страничное издание, вышедшее в свет 27 августа 1955 года, – Книга превосходных рекордов Гиннесса. Авторы не акцентировали внимания лишь на спортивных рекордах: здесь содержались уникальные данные о выдающихся достижениях техники, явлениях и курьезах в мире природы и человека.

Управляющий пивоваренной компании своей цели добился, и его интерес к изданию поугас. И постепенно энциклопедия перешла в руки братьев. Их первым самостоятельным шагом стало решение выйти на американский рынок. Однако Макуиртеры упустили из виду самую важную деталь: британские рекорды не интересовали американцев. Пришлось включить в книгу американские рекорды и сменить название на «Книгу мировых рекордов Гиннесса». Но еще несколько лет энциклопедия провалялась на складах, ожидая своего читателя в США.

Вскоре Росс Макуиртер был убит ирландскими террористами, а Норрис с головой ушел в политику. До этого он вел в книге раздел «Достижения человека». Однако в погоне за рекордами сотни людей рисковали жизнью. Пожиратели стекла и игл попадали под нож хирурга, а любители сладкого и жирного травились. В итоге соревнования, представляющие опасность для жизни, во многих странах запретили. Книга начала терять популярность.

В 1989 году пришлось изменить лицо книги. Название укоротили до «Книги рекордов Гиннесса». Невероятными усилиями удалось вернуть книге престиж, тиражи вновь пошли в гору. К 1997 году издание выходило на 37 языках в 149 странах. А в 1994 году было продано 75 млн экземпляров – большими тиражами издавалась только Библия.

Сегодня в разных странах созданы уполномоченные комиссии, фиксирующие новые рекорды и выдающие специальные дипломы. В России – это международный клуб рекордсменов «Интерстронг». В 2000 году он издал российский аналог Гиннесса – Книгу рекордов планеты. Его создатели надеются, что он сумеет составить достойную конкуренцию знаменитому предшественнику. Например, в Книге Гиннесса самым высоким человеком значится американец Роберт Першинг Уодлоу (рост – 2,72 м), но живший в России в начале XX века Федор Махнов был выше на целых 13 см.

Самые-самые
Самая длинная радиопередача. Диск-жокей из Малайзии в течение 104 часов вел музыкальную передачу, делая лишь пятнадцатиминутные паузы каждые шесть часов.

Самый большой человек-оркестр. Германский музыкант Клеменс Копка может одновременно играть на 77 музыкальных инструментах. Три часа у него уходит только на то, чтобы собрать свое снаряжение.

Самый плодовитый отец. Султан Марокко Мулай Исмаил (1672-1727) к 1703 году имел 525 сыновей и 342 дочери, а в 49 лет стал отцом 700-го сына.

Самая высокая температура тела. 10 июля 1980 года в больницу Грейди Мемориал (США) с тепловым ударом поступил 52-летний Уилли Джонс. Температура тела составляла 46,5 °С.

Самая продолжительная икота. Чарльз Осборн из Айовы начал икать в 1922 году и перестал лишь в 1990.

Глотание предметов. 2533 инородных тела, в том числе 947 английских булавок, было обнаружено в июне 1927 года в желудке 42-летней женщины, страдавшей навязчивым заглатыванием. Она жаловалась на «слабую боль в животе».

Самая дорогая «пробка». Владельцы 450 «Роллс-Ройсов» в окрестностях города Честера (Великобритания) образовали очередь длиной 3,2 км. Общая стоимость колонны составила ?15 млн.

Самая мелкая реклама. Комитет Гиннесса создал рекламное объявление об открытии своего сайта размером чуть больше диаметра человеческого волоса. Для этого лазером через трафарет guinnesworldrecords.com напылили золото на тончайшую пленку, которую прикрепили к лапке пчелы.

Самый «быстрый» штраф. 22-летний футболист Ли Тодд (Великобритания) ухитрился получить красную карточку на второй секунде матча. После того как арбитр дал свисток о начале игры, Ли Тодд пробормотал: «Fuck me, that was too loud!» (мол, зачем же так громко!).

Самый тяжелый новорожденный. Мальчик, родившийся в 1955 году в Италии, весил 10,2 кг.

Самый легкий новорожденный. 27 июня 1989 года в Медицинском центре Университета Лойолы (США) родилась недоношенная девочка весом 281 грамм.

Самое долгое чиханье. Донна Гриффитс из Першора (Великобритания) начала чихать 13 января 1981 года. Чихнув примерно 1 млн раз в течение первых 365 дней, она чихала еще 614 дней.

Перенесший наибольшее количество операций. С 1954 по 1994 год Чарлзу Йенсену из Честера (США) было сделано 970 операций по удалению новообразований.

Самая долгая остановка сердца. В декабре 1987 года на четыре часа остановилось сердце у рыбака Яна Эгиля Ревсдала (после того как он упал за борт у берегов Норвегии в районе Бергена и температура его тела понизилась до 24 °С).

Самая ядовитая змея. У морской змеи ластохвоста, обитающей у северо-западных берегов Австралии, яд обладает более сильным действием, чем яд любой из змей, живущих на суше. Яда одной змеи достаточно, чтобы убить 250 тыс. мышей. Сообщений о пострадавших людях никогда не поступало.

Самое одинокое существо на Земле. Это Одинокий Джордж, самец слоновой черепахи (Галапагосские острова). Поскольку это единственный экземпляр слоновой черепахи, ее можно считать практически вымершей.

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 45 (349) ОТ 14.11.2001)

22 STORY: ОЧЕНЬ ВАЖНАЯ МАШИНА

100 лет назад в Англии был построен автомобиль, который считается лучши м в ХХ веке, – Rolls-Royce Silver Ghost. Основатели фирмы-производителя Чарлз Роллс и Генри Ройс были выходцами из полярно разнесенных социальных слоев, и, видимо, соединение полюсов высекло творческую искру, необходимую для создания образцовой машины столетия. Многие модели претендовали на это высокое звание, становясь мировыми хитами на годы. Однако достичь статуса Rolls-Royce они так и не смогли – марка стабильно оставалась символом не столько богатства, сколько престижа и респектабельности.

Союз труда и капитала
Генри Ройс родился в 1863 году в семье разорившегося мельника и уже с десятилетнего возраста вынужден был зарабатывать себе на жизнь: продавал газеты с лотка, разносил телеграммы, осваивал азы механики в качестве помощника машиниста на железной дороге, а также трудился на машиностроительной фабрике в Лидсе – по девять часов в день за 11 шиллингов в неделю. Целеустремленности и способностей Генри было не занимать: он самостоятельно изучил несколько иностранных языков, разобрался с алгеброй и основами электротехники.

Знания помогли Ройсу получить место в одном из первых лондонских электрических предприятий – филиале компании американского изобретателя Хайрема Максима (знаменитый пулемет – его рук дело). Когда дела у фирмы пошли неважно, он объединил скопленные ?20 с ?50 приятеля и открыл в Манчестере компанию по производству бытовой электротехники – F. H. Royce & Co. Бизнес процветал, но в 1903 году в жизни Генри Ройса произошло судьбоносное событие: он приобрел подержанный французский автомобиль. Инженер-самоучка остался недоволен покупкой: машина плохо заводилась, постоянно перегревалась, ее нещадно трясло на ходу, а система зажигания вообще не выдерживала никакой критики. Через два дня Ройс объявил партнеру, что решил построить автомобиль собственной конструкции – не хуже импортного.

Сказано – сделано, и весной 1904 года из ворот фабрики Ройса выкатился аппарат, который произвел фурор среди тех, кому довелось им порулить. Автор автомобиля был прирожденным перфекционистом и при его постройке использовал только самые лучшие материалы и детали. Машина отличалась исключительно мягким ходом и была во всех отношениях безотказной, что в ту пору считалось редкостью. Стоил этот первый люкс-кар ?395 – сумма немалая, но и не заоблачная.

К тому времени свой автомобильный бизнес наладил и будущий партнер Ройса – Чарлз Роллс. Но для этого богача, владельца громкого титула (лорд Ллангатток), а также дипломов Итона и Кембриджа, автомобили были скорее хобби. Еще в колледже он увлекся техникой и как-то привез из Франции новенький Peugeot Phaeton с мотором в 3,75 л. с, на котором гонял по Кембриджу, – это был первый автомобиль, который увидели тамошние булыжные мостовые. К концу учебы молодой лорд Ллангатток, прозванный Грязным Роллсом и Петроллсом (от petroleum – керосин), числился едва ли не лучшим автогонщиком Англии – в его активе были многочисленные медали и кубки и даже один мировой рекорд скорости.

Однако Роллс проводил время не только на гонках и ралли, но и в мастерских Северо-Западной железной дороги в Крюи. Набравшись там опыта, он в 1902 году основал компанию по продаже автомобилей. CS Rolls & Co. быстро стала одним из ведущих дистрибуторов страны, и главным ее ноу-хау был человек по имени Клод Джонсон, организатор всех сколько-нибудь значительных событий в автомобильном мире Великобритании.

RR-компания
Джонсон оказался подлинным мотором для воплощения амбиций своего шефа. Тот спал и видел, что его фамилия будет значить для автомобилистов то же, что Steinway – для пианистов. Кроме того, Роллс мечтал построить автомобиль, который ни в чем не уступал бы самым лучшим французским и немецким моделям. Впоследствии, когда Роллс покинул этот мир, а Ройс из-за тяжелой болезни отошел от дел, именно благодаря Клоду Джонсону компания Rolls-Royce успешно развивалась – недаром его прозвали «дефисом между двумя большими R».

В какой-то момент один из акционеров CS Rolls & Co. посоветовал главе фирмы обратить внимание на новую машину некоего Ройса, о которой все говорили с неизменным восторгом. Историческая встреча состоялась в мае 1904 года, и Роллс, восхищенный автомобилем Ройса, тут же предложил инженеру деловое партнерство. Стороны в кратчайшие сроки заключили договор, согласно которому фирма Роллса получала эксклюзивные права на продажу моделей Ройса.

В начале декабря на Парижском автосалоне партнеры с гордостью демонстрировали машины с двух– и четырехцилиндровыми моторами мощностью в 10, 20 и 30 л. с. А перед самым Рождеством два предприятия слились в одно. Так родилась марка Rolls-Royce.

Спустя год, в 1906 году, Rolls-Royce Ltd. показывала свои модели на престижном Нью-Йоркском автосалоне. Там же, в Нью-Йорке, Чарлз Роллс заболел воздухоплаванием, познакомившись с пионерами авиации братьями Райт. Позже он купил французский филиал фирмы Wright Brothers и даже совершил первый в истории двойной перелет через Ла-Манш – из Англии во Францию и обратно за один день.

Увлечение Роллса принесло компании и новый успех, и невосполнимую потерю: она одной из первых в Англии освоила выпуск авиадвигателей (что принесло ей большую прибыль в первую мировую войну), но сам Чарлз Роллс в июле 1910 года разбился во время очередного полета. Ему было всего 33 года. Ирония судьбы: основатель легендарной автомобильной фирмы является первым британцем, погибшим в авиакатастрофе.

Генри Ройс, в одиночку руля компанией, довел ее до вершины славы. В 1930 году, за три года до смерти, он стал сэром Фредериком: рыцарство было пожаловано Ройсу за трофеи, полученные его машинами на крупнейших европейских ралли. К тому времени уже никто в мире не сомневался, автомобили какой марки лучшие.

За свою почти вековую историю Rolls-Royce выпустила всего 19 моделей (с модификациями), а с учетом разработок фирмы Bentley Motors, приобретенной ею в 1931 году, – чуть больше 40. Показатели мизерные: из-за жесткой конкуренции ведущие мировые автопроизводители вынуждены обновлять модельные линейки чуть ли не ежегодно. Однако Rolls-Royce предлагала элитный продукт ручной сборки и быстро завоевала репутацию компании, которая может игнорировать изменчивую моду: начиная с 1920-х годов эмблема из двух сплетенных букв R и крылатая серебряная фигурка на радиаторе служили своеобразным знаком качества и пропуском в клуб избранных.

Кстати, впервые эта фигурка-талисман появилась на автомобилях Rolls-Royce в 1911 году. Автор назвал ее «Духом экстаза», но в общественном мнении она с тех пор прочно ассоциировалась с богиней победы Никой.

Антинародный автомобиль
Когда журналисты спрашивали представителей фирмы, сколько они тратят на рекламу, в ответ звучало гордое: автомобили Rolls-Royce в ней не нуждаются. И это в известном смысле было правдой. Рекламой служили фото, а позже кадры кинохроники: сильные мира сего – аристократы, политики, миллиардеры – прибывают на то или иное торжество в Rolls-Royce.

На вопрос, кто из мировых знаменитостей владел таким автомобилем, один из интернет-сайтов, предназначенных для любителей коллекционных авто, отвечает предельно лаконично: «Все, кто был всем до начала 1980-х годов». Британская сословная специфика (происхождение выше богатства) – вещь серьезная: далеко не все, кто имел достаточно средств для покупки Rolls-Royce, осмеливались это сделать. Можно было запросто стать посмешищем в глазах света. Как выразился один английский публицист в 1940-е годы, «покупать Rolls-Royce, если общество не решило негласно, что вы его достойны, – проявление дурного тона, закрывающее перед выскочкой двери этого самого общества».

Начиная с 1920-х годов продукция Rolls-Royce украшала гаражи не только английской королевской семьи, но и большинства монарших дворов Европы (ездил на такой машине и Николай II – до 1917 года), а также ведущих мировых политиков и заправил бизнеса. Не стала исключением и «красная» Россия: два автомобиля Silver Ghost («Серебряный призрак») принадлежали Ленину, позже несколько машин было подарено Сталину. В 1970-е годы единственным коллекционером Rolls-Royce в СССР был Леонид Брежнев – известный любитель порулить.

Не чаяли души в элитном британском авто и звезды кино, причем еще вопрос, кто кого в данном случае рекламировал. Так, в 1932 году американский кинорежиссер Джозеф фон Штернберг, открывший миру легендарную Марлен Дитрих, подарил своей музе модель Phantom. Поставив условием, что за рулем всегда будет сидеть шофер, а не она сама: режиссер боялся, что эксцентричная Дитрих в один прекрасный день укатит от него куда глаза глядят. Актриса подчинилась, но после этого с видимым удовольствием позировала фотографам, нарядившись в белую кожанку, белые перчатки и белые ботинки с черными носами, – «косила» под популярный тогда кинотипаж шофера (впрочем, так одевались и киногангстеры). Эпатажные фото во всех ведущих газетах и журналах Старого и Нового Света сделали свое дело: за считанные дни Phantom купили сразу несколько десятков богатых поклонников кинозвезды.

Легендой стал голубой Rolls-Royce, которым владела звезда 1930-1940-х годов Бетт Дэвис. В 1960-е годы машину перекупила другая кинодива – Элизабет Тейлор, после чего «роллс» ушел с молотка за $500 тыс.: ударный лот, за долгие годы налившийся аукционным «соком».

Серебряное царство
Автопарк Rolls-Royce, как уже говорилось, весьма скромен по количеству моделей. Зато каждая из них – легенда.

Первой удачей компании, привлекшей к ней внимание всех королевских дворов и правительств, стал красавец Silver Ghost. Машина базовой стоимостью ?895 выпускалась с 1907 по 1925 год и все это время считалась самой надежной и комфортабельной. Газеты писали, что «шум мотора – не громче работающей швейной машинки» и что «в этом автомобиле не едешь, а плывешь – точнее, стоишь, а бесшумно плывет окружающий пейзаж за стеклом». Кроме того, «Призрак» завоевал огромное количество призов на тест-драйвах и в ралли. В этой модели, можно сказать, впервые воплотились мечта Ройса о техническом совершенстве и чемпионские амбиции Роллса.

Во время первой мировой войны продукцию компании пришлось перепрофилировать: сверхнадежные машины стали выпускать в «санитарном» и «командном» вариантах. А после широко разрекламированных прессой подвигов английского разведчика Томаса Лоуренса (Лоуренс Аравийский) на Ближнем Востоке в моду вошли бронированные автомобили Rolls-Royce – при весе в 4 т они развивали немалую по тем временам скорость 80 км/ч. Первый «броневик» на базе «Серебряного призрака» сегодня хранится в коллекции Rolls-Royce Motor Cars – машина на ходу, несмотря на пробег в 800 тыс. км.

Silver Ghost был выпущен в 8 тыс. экземпляров, из них 1700 – на счету американского завода компании в Спрингфилде, построенном в 1921 году. Любопытно, что спустя 10 лет Rolls-Royce его закрыла: выяснилось, что американские покупатели предпочитают заказывать «родные» автомобили – собранные в Англии. До начала второй мировой войны Rolls-Royce успела разработать еще одну модель – одну из немногочисленных «не серебряных» – уже упоминавшийся Phantom.

Далее сказочное серебряное царство пополнили следующие персонажи: Silver Wraith (последнее слово означает потустороннего двойника живущего), Silver Dawn («Рассвет»), Silver Cloud («Облако»), Silver Shadow («Тень»), Silver Spirit («Дух»), Camargue, Cornish. В 1996 году стартовал Silver Spur («Шпора»), спустя два года – Silver Seraph («Серафим»), а в 2000 году – Park Ward.

Наверное, не случайно предпоследнюю модель назвали именем ангела, высшего чина, почитаемого и христианами, и мусульманами, и иудаистами, – с машиной у компании были связаны большие надежды, и такой ангел-хранитель мог помочь их осуществить. Один из младших отпрысков знатного автосемейства представляет собой граничащий с вызовом симбиоз почти вековой традиции и ультрасовременных технологий. Первый в Rolls-Royce V-образный 12-цилиндровый двигатель в 326 л. с, кузов с десятью слоями антикоррозийного покрытия, подвеска на двойных поперечных рычагах с автоматической (почти мгновенной) подстройкой гидравлических амортизаторов под состояние дорожного покрытия, система горизонтальной стабилизации кузова, могучие вентилируемые дисковые тормоза, способные за три секунды остановить машину со скорости 100 км/ч…

Однако эти технические навороты, которые, казалось бы, должны были предопределить очередной триумф Rolls-Royce, на самом деле не смогли заслонить серьезных проблем, накапливавшихся у столпа британского автомобилестроения десятилетиями.

Немецкий реванш
Приведенная выше цитата (насчет «всех, кто был всем») не случайно содержит оговорку – «до начала 1980-х годов». В последние два десятилетия ХХ века престиж автомобильного клуба избранных заметно пошатнулся.

Дело в том, что Rolls-Royce стали покупать все кому не лень – точнее, те, у кого водятся деньги, вне зависимости от общественного положения и признания. И если Элтону Джону британский истеблишмент простил строчку в Книге рекордов Гиннесса (поп-звезда буквально нашпиговала свой «роллс» аудиосистемами) – все-таки, как ни крути, а сэр! – то сотни автомобилей-аристократов в руках разного рода нуворишей – это уже профанация.

С первыми серьезными экономическими неприятностями Rolls-Royce столкнулась еще в 1973 году. И коренились они в той самой области, где нашел свою смерть один из основателей фирмы. Неудачные попытки создать новый реактивный двигатель RB 211 имели следствием спорное решение британского правительства о разделе компании на авиационную фирму Rolls-Royce PLC и автомобильную Rolls-Royce Motor Cars. (Последней отошли права на фирменные элементы декора, как то «эллинскую» решетку радиатора и серебряную статуэтку. Ситуация же с торговой маркой крайне запутана.)

В 1980 году Rolls-Royce Motor Cars перешла в собственность крупнейшей авиационной корпорации Vickers. Спустя 10 лет она собиралась продать становившуюся нерентабельной легенду британского автомобилестроения, причем среди возможных покупателей чаще других называлась западногерманская BMW. Но в тот раз немцы дали задний ход, ограничившись ранее освоенной ролью поставщика запчастей для двигателей «роллсов». В 1997 году Vickers все-таки выставил Rolls-Royce на продажу. И снова среди наиболее вероятных покупателей значилась BMW.

Для англичан подобная новость была убийственной. Группа энтузиастов попыталась было собрать средства для выигрыша тендера, но эта патриотическая вылазка успеха не имела. А в следующем году разразился скандал: получив предложение немецкой компании – $575 млн, руководство Vickers сообщило, что для завершения сделки ему необходимо одобрение акционеров компании. Однако те одобрили другую заявку – от соотечественника BMW концерна Volkswagen, который был готов уплатить уже $795 млн и, кроме того, гарантировал сохранение британского менеджмента.

Обескураженная таким поворотом дела, BMW пригрозила прекратить поставки запчастей для Rolls-Royce. После чего три участника конфликта (BMW, VW и Vickers) уселись за стол переговоров. В результате решили так: концерн VW будет владеть торговой маркой Rolls-Royce до 2003 года, выпуская на купленном им предприятии в Крюи модели Silver Seraph и Bentley Amage. Потом производство «Серафима» (вместе с торговой маркой, за которую заплачено $68 млн) переходит к BMW – к этому времени она уже должна построить свой завод. Марка Bentley остается за VW.

Обе немецкие компании поспешили объявить, что не намерены сокращать выпуск элитных британских машин: BMW будет собирать до 1,5 тыс. Silver Seraph в год, а Volkswagen – до 10 тыс. Bentley Amage. Но все равно в стане ценителей автомобильной «породы» царит уныние: уходят в прошлое добрые времена, когда ни за какие деньги нельзя было купить престиж и репутацию. И когда их символом был автомобиль с серебристой богиней на радиаторе.

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 33 (337) ОТ 22.08.2001)

23 STORY: ДОЙЧИНОМАРКА

Качество и надежность немецких машин не нуждаются в рекламе – достаточно произнести заветные для всякого автомобилиста слова: Porsche, Mercedes, Audi, Volkswagen, BMW. Однако только компания BMW может похвастаться столь универсальной производственной программой: представительские лимузины и экономные машины для среднего класса, «компакты» и внедорожники, гоночные болиды и спортивные мотоциклы. И даже авиамоторы, с которых, собственно, все и началось.

От винта
В 1916 году в северном пригороде Мюнхена Обервизенфельде объединились две небольшие фирмы, выпускавшие авиамоторы. Событие могло остаться незамеченным, если бы одну из этих фирм не возглавлял сын знаменитого конструктора Николауса Августа Отто, которому человечество обязано изобретением четырехтактного двигателя внутреннего сгорания. Вместе с другом и коллегой Карлом Раппом Отто-сын решил, что две головы лучше одной, и бывшие конкуренты стали партнерами.

Их совместное детище получило название Bayerische Flugzeugwerke – Баварские авиастроительные заводы, а годом позже сменило его на Bayerische Motorenwerke (Баварские моторостроительные заводы). В том же 1917 году была выбрана и соответствующая эмблема – известный ныне во всем мире стилизованный пропеллер: круг с двумя белыми и двумя голубыми (цвета герба Баварии) квадрантами.

Первые же двигатели BMW, которыми, в частности, были оснащены одни из лучших летательных аппаратов того времени – трипланы Fokker, вызвали одобрительные оценки ведущих летчиков. Особенно значимыми для молодых мюнхенских конструкторов были добрые слова, сказанные в их адрес легендарным немецким асом №1 – Манфредом фон Рихтхофеном по прозвищу Красный Барон. Незадолго до начала первой мировой войны к названию фирмы добавилась немецкая аббревиатура AG, что означает «акционерное общество». Тогда же пост главного конструктора компании занял талантливый инженер Макс Фриц, с именем которого связаны все успехи компании BMW на раннем этапе деятельности.

Именно Фриц снабдил один из двигателей Раппа высотным карбюратором, позволявшим не снижать обороты даже в условиях высокой разреженности. И 17 июня 1919 года летчик-испытатель Франц Зено Димер на аэроплане с мотором BMW IV достиг рекордной высоты 9760 м. Сегодня это рабочая высота для пассажирских авиалайнеров, но 80 лет назад не было ни кислородных масок, ни обогрева кабины. Пилот забрался бы и еще выше, к самой границе стратосферы, но побоялся замерзнуть или задохнуться.

Впрочем, в момент установления рекорда компания находилась на грани краха: положения Версальского мирного договора запрещали побежденной Германии иметь собственную авиацию в течение пяти лет после окончания войны, а авиамоторы были единственной продукцией BMW. И снова на помощь пришла палочка-выручалочка – Макс Фриц.

Нельзя строить авиадвигатели – примемся за мотоциклы, решил он и за месяц с небольшим создал чертежи первого мотоцикла BMW – R32. Однако ввиду жесточайшего кризиса, охватившего экономику Германии, потребовалось несколько лет, чтобы мотоцикл был запущен в серийное производство. Он произвел фурор на Парижском автосалоне 1923 года и открыл долгую и славную мотолетопись компании. Один из рекордов, установленных на мотоциклах BMW, был даже назван журналистами «вечным»: в 1937 году мотогонщик Эрнст Ханне промчался на закрытой аэродинамическим обтекателем модели R37 с фантастической для того времени скоростью 279,5 км/ч. Она оставалась непревзойденной почти два десятилетия – при том, что в те годы редкий рекорд держался дольше года.

Но компания не собиралась отказываться и от своей первой любви. Как только закончился навязанный Германии авиамораторий, в воздух вновь взмыли немецкие аэропланы. Из 87 авиационных рекордов, установленных в 1927 году, ровно треть пришлась на машины с двигателем BMW.

В июне 1932 года немецкий летчик Вольфганг фон Гронау совершил первый в мире кругосветный перелет на французском гидроплане Dornier с баварскими моторами. И именно двигатели BMW в годы второй мировой войны поднимали в воздух хорошо известные всем «Юнкерсы», «Мессершмитты», «Хейнкели» и «Фокке-Вульфы».

С пропеллером по автобанам
Автомобильная история BMW началась в 1928 году, когда компания решила выкупить известную мюнхенскую фабрику Хайнриха Эрхарда, выпускавшую по британской лицензии популярные машины Austin 7 (в Германии они назывались Dixi). И уже в 1932 году с конвейера завода сошел первый легковой автомобиль с эмблемой BMW на радиаторе, а годом позже его решетка приобрела хорошо знакомый вид «двойной почки».

Вскоре спортивные машины BMW 328-й модели, снабженные облегченным шестицилиндровым двигателем, стали фаворитами всех ведущих европейских автогонок предвоенной поры. Всего в 1936 году было выпущено 646 машин BMW 328, а сегодня считанные сохранившиеся экземпляры – бесспорные хиты крупнейших автомобильных аукционов.

С началом войны о выпуске автомобилей пришлось забыть – BMW переключилась на обслуживание люфтваффе. Это обернулось для компании потерей главных заводов в Милбертсхофене под Мюнхеном – их сровняла с землей авиация союзников, а также заводов в Айзенахе, оставшихся в советской зоне оккупации.

Зато почти не пострадало предприятие в мюнхенском пригороде Аллахе. Туда пришли американцы, и руководство BMW с чисто немецкой практичностью убедило оккупационное командование, что лучшего места для ремонта их танков и прочей военной техники не найти. В результате заводы BMW в Аллахе превратились в крупнейшую на континенте ремонтную мастерскую – к концу 1949 года там трудились более 6,5 тыс. человек.

Вскоре было восстановлено производство спортивных мотоциклов серии RS, не знавших себе равных на протяжении почти двух десятилетий, потом с ними стали соперничать машины другой проигравшей страны, Японии. Восстановили, разумеется, и производство автомобилей. Отличаясь высочайшим качеством и надежностью, они в 1970-е годы уже на равных конкурировали с продукцией производителя, слава которого гремела еще в первые десятилетия века, – Mercedes-Benz.

В чем BMW могла дать фору любому, так это в широте предлагаемого покупателям ассортимента. Гоночные монстры, среди которых особенно выделяются модели M1 и F1 – неоднократные победительницы этапов «Формулы-1»; фавориты автопробегов BMW 3.0 CSL; экономичные городские автомобили для среднего класса; представительские лимузины; малолитражки вроде «пузыря» Isetta, ставшие особенно популярными после событий 1956 года в зоне Суэцкого канала, вызвавших один из первых масштабных нефтяных кризисов…

Творение немецкого дизайнера графа Альбрехта Герца – красавца BMW 507 – назвали «Машиной-мечтой 1950-х годов». После того как эту модель приобрел среди прочих король рок-н-ролла Элвис Пресли, американцы, отбросив свой автомобильный снобизм, принялись покупать машины BMW – своеобразный немецкий реванш за поражение в войне. Другая проигравшая страна, Япония, завоевала Америку значительно позже.

«Меня зовут BMW. BMW Z8»
В середине 1970-х годов немецкий автомобильный гигант начал азартно осваивать другую новую для себя территорию.

В 1975 году, незадолго до начала знаменитой суточной гонки во французском Ле-Мане, некто Эрве Пулен, владелец одного из парижских художественных аукционов и автогонщик в душе, решил, что просто обязан в ней выступить. И чтобы BMW включила его в списки участников, сделал компании предложение, от которого та не смогла отказаться: по просьбе Пулена одну из заявленных на старт машин 3.0 CSL разрисовал классик американского искусства ХХ века Александер Колдер, чьи оригинальные скульптурные мобили и стабили украшали к тому времени самые известные галереи мира.

Так родилась знаменитая традиция. На сегодняшний день к пестрой коллекции арт-концепт-машин BMW приложили руку уже полтора десятка ведущих мастеров современной живописи, среди них – Рой Лихтенстейн, Энди Уорхол, Роберт Раушенберг, Эрнст Фукс, Сезар Манрике, Дэвид Хокни. Созданные ими красочные «картины на колесах» сегодня можно увидеть не только на самых престижных соревнованиях, но и на крупнейших мировых художественных выставках.

Следующий этап этого захватывающего романа автомобильной компании с миром искусства начался в 1996 году. Объектом ухаживаний стало кино, а конкретно – бессмертный агент 007, привыкший иметь дело не только с лучшими женщинами, костюмами, часами и шампанским, но и с лучшими автомобилями. Первые четверо Кино-Бондов патриотично рулили элитными английскими машинами: Шон Коннери и сошедший после первой же картины Джордж Лазенби признавали только Aston Martin DB5, а Роджер Мур и Тимоти Далтон – модели Lotus (Esprit и DBS V8 Vantage). Но уже в «Осьминожке» (1983) BMW мелькал в кадре.

В трех подряд картинах об агенте 007 – «Золотой глаз» (1996), «Завтра не умрет никогда» (1997) и «И целого мира мало» (1999) – Пирс Броснан разъезжал по свету исключительно на BMW. Разумеется, когда не управлял самолетом, субмариной, танком или космическим «челноком». Звездой на колесах в первой из указанных картин стал спортивный Z3, во второй – роскошный седан 750iL (также был замечен мотоцикл R 1200C), а в третьей – серебристый Z8 с 400-сильным двигателем.

Причем в последнем случае фильм-блокбастер стал, по сути, грандиозной рекламной акцией по продвижению на рынок очередной модели BMW, в то время еще не запущенной в серию. Поскольку, в отличие от самого 007, его автомобилям не всегда удавалось выйти целыми из придуманных сценаристами передряг, для съемок этого фильма о Бонде на заводах в Мюнхене были специально созданы три идентичных прототипа (стоимостью DM700 тыс. каждый) еще только разрабатывающейся модели Z8. Надо сказать, троица постаралась вовсю: апофеозом автомучений стала незабываемая сцена разрезания BMW пополам с помощью циркулярной пилы (резали, конечно, пластиковый муляж).

Однако терпению англичан все же пришел конец. В двадцатом по счету фильме об агенте 007 Пирс Броснан вновь уселся за баранку доброго старого Aston Martin.

Better Management Work
Разумеется, случались у BMW и спады. Если не считать моратория 1918 года, впервые тучи сгустились над компанией в середине 1950-х годов.

Несмотря на общий успех в Германии продукции с бело-голубой эмблемой, 1956 финансовый год закончился для компании с дефицитом DM6 млн. Вместе с резким падением спроса на представительские лимузины и мотоциклы заметно упал дух высшего менеджмента BMW. Часто бывает так, что победу в сражениях обеспечивает стойкость простых солдат. Нечто подобное произошло и на редком по драматизму общем собрании акционеров BMW 9 декабря 1959 года. Два мелких акционера, Эрих Нольд и Фридрих Матерн, выступили против уже готового решения продать компанию главному конкуренту – концерну Daimler-Benz. Они переломили настроение зала, сообщив, что получены более 30 тыс. заявок на новую модель BMW 700 (что делало слухи о смерти компании сильно преувеличенными). Кроме того, они уличили руководство как минимум в недостаточно аккуратной оценке финансового состояния BMW. В результате проект продажи был заблокирован, а компания – спасена.

Последняя неудача постигла лидера немецкой автопромышленности в начале ХХI века. В конце июня 2001 года BMW объявила об отзыве более 22 тыс. своих автомобилей, произведенных в США на заводе Greer в Южной Каролине, – из-за возможных неисправностей в вентиляторе радиатора. Справедливости ради следует отметить: ни одной реальной поломки зафиксировано не было, однако инженеры компании решили, что, поскольку система охлаждения не совсем надежна, двигатель может перегреться до опасного предела. Самое обидное, что отзыв коснулся последней модели Х5, признанной одной из самых элегантных и, главное, безопасных машин в мире (лимузин с полным приводом).

Но таких случаев, от которых не застрахован никто, в истории BMW было немного: в целом ее символ – пропеллер – тянул компанию только вверх. Причем компания находится среди лидеров не только на рынке (самой удачной с точки зрения продаж стала модель 3-й серии, запущенная в 1991 году) и автодромах. Многие достижения высоких технологий были впервые внедрены на автомобилях BMW.

Так, модели 7-й серии, запущенной в 1987 году и ставшей примером для подражания в своем классе, первыми были оборудованы компьютерной навигационной системой с использованием спутниковой технологии GPS (Global Positioning Satellite).

Другой пример – уникальная система BMW Assist plus, которая позволяет избегать пробок на дорогах, проводить диагностику неисправностей по телефону, бронировать номер в гостинице, заказывать столик в ресторане или билет в театр.

Острова сокровищ
На рубеже 1970-1980-х годов BMW начала присматриваться к английскому рынку, планируя широкомасштабное вторжение через Ла-Манш.

В 1980 году на Британских островах было основано ее дочернее предприятие – фирма BMW (GB) Ltd. Спустя 14 лет англичане испытали настоящий шок: BMW приобрела одну из национальных святынь – автомобильную империю Rover Group. Таким образом модельная линейка BMW, и до того не производившая впечатления бедной, расширялась за счет внедорожников и пользующихся все большей популярностью миниатюрных «компактов». А общее количество машин, выпускавшихся ежегодно под маркой BMW, в результате сделки почти удваивалось, приближаясь к заветному миллиону.

Впрочем, этот налет на Англию хотя и наделал много шуму (который напоминал хорошо знакомую кампанию под лозунгом защиты отечественного товаропроизводителя), оказался неудачным. В 1999 году производство «Лендроверов» снова сменило владельца – на этот раз им стала американская компания Ford. Но, как показали дальнейшие события, для BMW захват Rover Group был лишь разведкой боем. Компания нацелилась на главную твердыню британского автопрома, и ждать его решающего штурма пришлось недолго. Дело в том, что события вокруг продажи Rover Group и драка за гараж агента 007 как-то незаметно отодвинули на второй план другую «сделку ХХ века», результат которой можно по достоинству оценить только сейчас.

В 1990 году BMW объединила усилия с другой легендой британского автомобилестроения – фирмой Rolls-Royce, результатом чего стало появление предприятия BMW Rolls-Royce GmbH со штаб-квартирой в Оберурзеле (под Франкфуртом-на-Майне). BMW и Rolls-Royce нашли нейтральное поле для совместной деятельности: новая компания сосредоточилась на производстве двигателей для частных самолетов типа Gulfstream, а также для среднемагистральных лайнеров MD-95, выпускаемых авиагигантом McDonnell Douglas.

Однако спустя девять лет, несмотря на бурные протесты англичан, консорциум, владевший компанией Rolls-Royce, выставил ее на продажу. В тендере участвовали два немецких игрока – BMW и Volkswagen, и победу акционеры присудили последнему, предложившему большую цену. Однако Volkswagen, как выяснилось чуть позже, купил кота в мешке – никому не нужный завод без бренда, который заблаговременно приобрела BMW.

Конфликт удалось исчерпать за столом переговоров. Стороны пришли к компромиссу: до 2003 года, пока BMW не построит собственный завод, автомобили под маркой Rolls-Royce будет выпускать Volkswagen, а затем все права на легендарный брэнд перейдут к BMW.

«Баварские моторы» все-таки выиграли историческую битву за Англию. То, что не удалось сделать в начале 1940-х годов с помощью «Юнкерсов» и «Фокке-Вульфов», спустя 60 лет получилось благодаря теперь уже полностью немецким «Роллс-Ройсам».

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 50 (354) ОТ 19.12.2001)

24 STORY: ЗВЕЗДА АВТОСТРАДЫ

«Пешеходы составляют большую часть человечества… Пешеходы создали мир. Это они построили города, возвели многоэтажные здания, провели канализацию и водопровод, замостили улицы и осветили их электрическими лампами. Это они распространили культуру по всему свету, изобрели книгопечатание, выдумали порох, перебросили мосты через реки, расшифровали египетские иероглифы, ввели в употребление безопасную бритву, уничтожили торговлю рабами и установили, что из бобов сои можно изготовить сто четырнадцать вкусных питательных блюд. И когда все было готово, когда родная планета приняла сравнительно благоустроенный вид, появились автомобилисты.

Надо заметить, что автомобиль тоже был изобретен пешеходами… Улицы, созданные пешеходами, перешли во власть автомобилистов. Мостовые стали вдвое шире, тротуары сузились до размера табачной бандероли. И пешеходы стали испуганно жаться к стенам домов»1 .

Да, почти все так и было. Но все же автомобиль дал человеку дополнительную степень свободы, позволил расширить горизонты мира. И теперь путешествия доступны всем, а не только Одиссеям, Робинзонам Крузо и Синдбадам-Мореходам.

И тем, кто остается ожидать путешественника, уже не приходится годами поддерживать огонь в очаге – путешествие заканчивается точно по расписанию. Почти 130 лет назад немецкий инженер Готтлиб Даймлер посетил Москву и Санкт-Петербург, что условно можно считать началом проникновения на российский рынок одного из лидеров мирового автопрома – компании, которая недавно превратилась в концерн DaimlerChrysler. А 80 лет назад фирма, основанная Даймлером, объединилась с компанией Карла Бенца, в результате чего родилась знаменитая марка Mercedes-Benz.

Тачка для дочки
В отличие от «роллс-ройсов», «фордов», «феррари» и прочих машин, производимых грандами автопрома, автомобили с трехконечной серебристой звездой получили название вовсе не в честь основателя фирмы. Вообще у Mercedes, одной из самых известных автомобильных марок, было два «отца», не считая крестного.

Первый – Готтлиб Даймлер. Он родился в 1834 году в деревне Шорндорф под Штутгартом в семье владельца пекарни и с раннего детства отличался незаурядными любознательностью и упорством. Поработав подмастерьем у кузнеца, помощником машиниста паровоза и рабочим на машиностроительной фабрике в Страсбурге, Готтлиб поступил в Штутгартский политехнический институт.

Потом работал в инженерных фирмах во Франции (где имел возможность наблюдать один из первых двигателей внутреннего сгорания, созданный Этьеном Ленуаром) и в Англии. Вернувшись на родину, Даймлер познакомился с другим будущим светилом немецкого автопрома – 24-летним инженером Вильгельмом Майбахом, которому человечество обязано первым мотоциклом.

Вскоре Готтлиб Даймлер занял руководящую должность в компании Machinenbau Gesellschaft в Карлсруэ, и первым делом он привлек к работе Майбаха. Творческий дуэт гигантов автомобильной мысли распался лишь в 1900 году – по естественным причинам.

В 1872 году знаменитый немецкий инженер Николаус Отто, создавший на пару с Петером Лангеном компанию Gasmotorenfabrik Deutz AG, пригласил Даймлера на пост технического директора. Тот согласился, и по его наводке на должность главного конструктора был принят Майбах. Спустя четыре года Отто запатентовал четырехтактный двигатель внутреннего сгорания – свое главное изобретение. Естественно, Даймлер и Майбах принимали в создании агрегата самое активное участие.

В 1881 году друзья-конструкторы решили покинуть Gasmotorenfabrik и, купив на паях небольшой дом в пригороде Штутгарта, открыли там собственную мастерскую. Они решили усовершенствовать двигатель Отто – сделать его более легким и оборотистым, поскольку с самого начала поняли, что новый мотор вполне способен заменить в дорожных экипажах практически безальтернативный на то время природный «движок» – лошадь.

Спустя два года Даймлер, только что разменявший шестой десяток, вписал свое имя в историю автомобилестроения: запатентовал одноцилиндровый двигатель с воздушным охлаждением. Таким образом, до создания первой в истории самодвижущейся повозки – иначе говоря, автомобиля – оставался один шаг.

В 1889 году из ворот мастерской Даймлера и Майбаха, пугая зевак, выкатились своим ходом два экипажа. На одном позади сидений стоял вертикальный одноцилиндровый бензиновый двигатель со сложной системой водяного охлаждения (аппарат был снабжен четырехскоростной «коробкой передач»!), на другом – V-образный двухцилиндровый с ременным приводом.

Это был настоящий прорыв. Теперь и года не проходило, чтобы не заполнялась очередная графа в списке «самых первых». И, надо сказать, Даймлер стал одним из заметнейших участников «автогонки». При этом сам он автомобиль не водил и даже не пытался учиться.

Почти на столетие предвосхитив появление автоконцерна DaimlerChrysler, в конце 80-х годов XIX века Даймлер наладил тесное сотрудничество с американцем Уильямом Стейнвеем, фамилия которого и по сей день красуется на лучших в мире роялях. Вплоть до 1907 года Стейнвей производил на своей фабрике на Лонг-Айленде легковые автомобили, грузовики и автомоторы, разработанные немецким партнером – фирмой Daimler Motoren Gesellschaft (DMG).

В марте 1900 года, вскоре после образования этого трансатлантического союза, Готтлиб Даймлер скончался, чуть не дожив до 66 лет, и бразды правления перешли к его соратнику Майбаху. Основатель DMG покинул мир, не дожив до настоящего крещения своего детища – рождения новой марки, которой было суждено завоевать мир.

Спустя полгода DMG выпустила модель с 35-сильным мотором, позволявшим достигать рекордной тогда скорости 100 км/ч. Первый «болид» был продан некоему Эмилю Йелинеку, который, будучи страстным автолюбителем, назвал его «Мерседес» – по имени 10-летней дочери.

Оставшись весьма довольным приобретенным авто, «крестный отец» Mercedes открыл в Монако фирму по продаже автомобилей DMG, для начала заказав партию из 36 машин на общую сумму в 350 тыс. золотых марок. В контракте с DMG оговаривалось, что Йелинек становится эксклюзивным дистрибутором DMG в Австро-Венгрии, Франции, Бельгии и Соединенных Штатах и что все модели компании отныне будут продаваться там под маркой Mercedes.

Фактор Бенца
Первый Mercedes сразу же произвел фурор в автомобильном мире, выиграв в 1900 году все гонки, в которых участвовал. (Тогда же на заводе DMG был создан рабочий фонд – прообраз «касс взаимопомощи».)

Дела компании быстро пошли в гору. В 1903-м заработал новый завод в Унтертеркхейме, а спустя четыре года – еще один, в Мариенфельде. В начале века инженеры DMG создали первый судовой дизель и один из первых авиационных двигателей, за что накануне первой мировой войны получили премию кайзера. Но все же главным направлением деятельности компании были автомобили. Законнй гордостью Daimler Motoren Gesellschaft стала запущенная в 1910 году в серийное производство модель Knight с 45-сильным двигателем, которая отличалась недостижимым для конкурентов техническим совершенством.

Год спустя компания преобразовалась в акционерное общество, и к 1920 году ее акционерный капитал увеличился втрое. Однако в связи с началом первой мировой войны производство легковых автомобилей на заводах DMG было прекращено: все вытеснили военные заказы.

Второго «родителя» знаменитой марки Mercedes-Benz звали, как нетрудно догадаться, Бенц. В начале ХХ века лишь машины компании Benz & Cie. могли достойно сопротивляться Mercedes в гонках. Противостояние двух немецких автогигантов продолжалось более 20 лет.

Два автомобильных короля Германии вряд ли были знакомы, но в их биографиях много общего (помимо того, что они нашли смысл жизни в создании автомобилей). Например, место рождения (разница всего 60 км). Кроме того, Бенц, как и Даймлер, дружил с Майбахом (уже после смерти партнера).

Карл Бенц, родившийся в 1844 году, основал свою фирму в 1883 году, а спустя пять лет отметился в истории техники, сконструировав первый трехколесный мотоцикл. В конце столетия Benz & Cie. каждый год отмечала новыми свершениями: в 1893-м выпустила четырехколесную самодвижущуюся повозку Victoria, в 1894-м – первый серийный гоночный автомобиль Velo, принявший участие в первой официально зарегистрированной в истории автогонке (Париж – Руан), еще спустя год – первый грузовик.

К 1900 году предприятие Карла Бенца стало крупнейшим производителем автомобилей в мире: компания сумела продать рекордное количество машин – 603 (из них более четырех сотен за границу).

А спустя три года из ворот завода Benz вырулила одна из лучших гоночных моделей того времени – красавец Parsifal, ответ Бенца на успехи DMG. Однако в гонках «мерседесы» по-прежнему отодвигали «бенцы» на почетное второе место.

Спортивные достижения штучных изделий немецких фирм резко контрастировали с ситуацией, сложившейся на рынке массового легкового автотранспорта. В первые десятилетия ХХ века на нем доминировали американские машины – в основном благодаря более броскому дизайну, а также относительной дешевизне (заслуга конвейерного производства, внедренного Генри Фордом). В 1923 году во всем мире насчитывалось 15 млн зарегистрированных автомобилей, американский автопарк состоял из 12 млн, и наполовину – из продукции Форда. В том же году компания Бенца построила всего 1382 машины, а DMG и того меньше – 1020.

Однако обе фирмы с самого начала поставили на другие параметры: престижность и надежность. Benz и DMG жестко конкурировали друг с другом и с истинно немецкой тщательностью доводили каждую деталь до совершенства, что приводило к появлению моделей, считавшихся эталонными.

Тем не менее этому непримиримому соперничеству пришел конец. Два тяжеловеса автомобильного рынка Германии договорились о слиянии, причем без особого труда.

«Шестисотый» 1926 года
К такому решению обе компании подтолкнула прежде всего экономическая конъюнктура. После окончания войны она складывалась из рук вон плохо: победители внимательно следили за тем, чтобы известная своими потенциями немецкая промышленность не смогла подняться.

На этот счет существовали положения Версальского мирного договора, ставившие крест не только на военном производстве в Германии, но и на выпуске любой продукции двойного назначения. Легковые и спортивные автомобили балансировали на грани включения в этот запретный список. Сюда же надо добавить хронический дефицит бензина, 15-процентный налог на предметы роскоши (в их число попали и легковые машины), а также гиперинфляцию (в 1924 году новый «бенц» стоил 25 млн марок) – выпускать автомобили в таких условиях было сродни безумию.

Люди, сидевшие в DMG и Benz, особым безумием не отличались, но и опускать руки не спешили. Выход из сложившейся ситуации был один – тесная кооперация с конкурентами, и обе фирмы начали поиски достойного партнера, которые быстро привели их в объятия друг друга. Иных производителей, способных обеспечить необходимое качество продукции, в Германии в ту пору просто не существовало.

В 1924 году руководители компаний подписали соглашение о совместных интересах. А два года спустя, незадолго до завершения Великого объединения (28 июня 1926 года), с конвейера завода DMG сошел последний чисто «даймлеровский» Mercedes 630.

В 1927 году появился первенец двух именитых родителей – Mercedes-Benz S с новой эмблемой, известной теперь во всем мире (первоначально звезду и круг дополняла лавровая ветвь). Первая ласточка марки имела 6-цилиндровый двигатель, позволявший развивать скорость до 180 км/ч, и начала свою жизнь с триумфальной победы в нюрнбергском ралли.

Расчет двух объединившихся конкурентов оказался точен: уже в следующем году объем выпуска вплотную приблизился к 8 тыс. машин. Вместе с началом производства «мерседесов»-грузовиков это фактически означало монополизацию немецкого автомобильного рынка.

В 1929 году скончался второй основатель фирмы – Карл Бенц. Он оставил после себя процветающий бизнес, Daimler-Benz стала флагманом поднимавшей голову немецкой промышленности. Спустя год после его кончины компания представила на одном из национальных автосалонов автомобиль, до сих пор потрясающий всех своими размерами, – Mercedes 770 «Grosser», быстро ставший одной из самых популярных в мире представительских машин.

Этот великан длиной более пяти метров и весом 2,7 тонны (в 1938 году длину увеличили еще на метр, а вес машины достиг трех с лишним тонн) с 8-цилиндровым мотором стал весьма своеобразной реакцией на общий экономический спад, наблюдавшийся в мире после краха нью-йоркской биржи в 1929 году. Эта модель выпускалась до 1943 года.

Но главных успехов «мерседесы» по-прежнему добивались в гонках. В 1930-е годы за продукцией Daimler-Benz прочно закрепилось прозвище «серебряные стрелы» (Silberpfeile): все гоночные машины, начиная с модели W 25, выходили на старт некрашеными, выделяясь среди соперников серебристыми кузовами (их изготавливали из алюминия – это давало значительный выигрыш в весе).

Недоступное другим фирмам легендарное качество доводки «мерседесов» делало свое дело: наследница W 25 – модель W 125, развивавшая максимальную скорость в 380 км/ч (!), выиграла в 1937 году более половины крупнейших мировых ралли. Успехи Daimler-Benz были оценены по заслугам: в 1930-е годы почтовое ведомство третьего рейха даже выпустило в честь Даймлера и Бенца памятные почтовые марки.

С началом второй мировой войны о легковых и гоночных автомобилях снова пришлось забыть. А в 1944 году заводы компании, на которых, кстати, в больших количествах трудились военнопленные, постигла та же участь, что и другие крупнейшие немецкие предприятия: их сровняла с землей союзная авиация.

Статус Mercedes
Послевоенная история Daimler-Benz по-своему однообразна: компания наступала, наступала и наступала – на всех фронтах мирового авторынка.

Предлагая потенциальным покупателям богатейшую модельную линейку (от бронированных лимузинов до компактов, тягачей и автобусов), компания вывела торговую марку Mercedes-Benz в число эксклюзивных. Знаменитая реклама в глянцевых журналах 1970-х годов: абсолютно черная страница с еле различимой надписью внизу: «Продукция Mercedes в рекламе не нуждается».

Первым послевоенным «мерседесом» стала модель 170 с четырехцилиндровым мотором, выпускавшаяся как микроавтобус, почтовая и санитарная машины.

1950-е годы прошли под знаком «трехсотки», в том числе ее спортивной модификации – 300 SL. В 1963 году стартовал «шестисотый» – предшественник автомобиля, ставшего в последнее десятилетие ХХ века героем отечественных анекдотов. Любопытно, что представительский Mercedes 600 с удлиненной базой лишь сравнялся по длине с довоенным 770-м Grosser (те же 615 см).

Первый послевоенный миллионный автомобиль сошел с конвейера завода Daimler-Benz в 1962 году, а спустя 26 лет компания уже праздновала выпуск десятимиллионного. Машины с трехконечной звездой уверенно завоевывали мир и, в частности, самый лакомый для любой автомобильной фирмы рынок – американский (Daimler-Benz вышла на него в 1952 году – тогда было продано всего 253 машины).

Под занавес ХХ века, в 1998 году, случилось еще одно великое объединение, в результате которого на свет появился транснациональный гигант DaimlerChrysler. Новое столетие компания встретила с оптимизмом: на фоне повсеместного спада на автомобильном рынке она закончила 2000 финансовый год с 8-процентным ростом продаж.

Что касается России, то первый «даймлер» был продан там в 1894 году, спустя 13 лет после исторического визита главы фирмы DMG в Москву и Санкт-Петербург. Однако затем дело пошло на лад. В 1910 году в Москве открылся первый фирменный магазин DMG, а спустя два года завод Даймлера стал поставщиком двора его императорского величества.

Производителя «мерседесов» не остановила даже революция: в 1923 году компания открыла свое представительство уже в советской России. Впрочем, по понятным причинам покупателями «мерсов» в СССР были, за редкими исключениями, лишь правительственные и государственные учреждения. Известно, что несколько моделей получили прописку в кремлевском гараже. И, естественно, продукция Daimler-Benz не могла не украсить личную коллекцию страстного собирателя престижных авто Леонида Брежнева.

Ситуация кардинально изменилась в 1991 году. «Мерседесы» стали любимой игрушкой постсоветской элиты – как политической, так и предпринимательской. Не случайно звание официального дилера компании Mercedes-Benz у нас в стране первым получило АО «ЛогоВАЗ» (1992), чьи известность и влияние распространились далеко за пределы автомобильного рынка.

DaimlerChrusler чувствует себя в России весьма уверенно. Региональное отделение концерна ЗАО «ДаймлерКрайслер Автомобили РУС» превратилось в одного из самых перспективных игроков на отечественном рынке импортных автомобилей, поскольку, кроме «мерседесов», предлагает не менее популярные в России фирменные джипы (марка Jeep принадлежала компании Chrysler). Впрочем, чтобы оценить популярность «мерседесов», достаточно просто понаблюдать за московскими магистралями.

О чем тут говорить, когда сам российский президент разъезжает на бронированном лимузине Mercedes S-класса (Pullman-Guard) в сопровождении охраны на мерседесовских «геландевагенах». Марка Mercedes-Benz прочно укоренилась в России в качестве символа высокого социального статуса. Пусть это будет старенькая «190-я» – все равно это Mercedes. Как у президента.

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 15 (319) ОТ 18.04.2001)

25 STORY: ЧЕЛОВЕК-САМОЛЕТ

В конце марта 2001 года мировую авиационную индустрию потрясло сенсационное сообщение: американский концерн Boeing выбыл из соревнования по созданию самолета-гиганта нового поколения, которое он вел с европейским консорциумом Airbus Industries. Но одновременно стало известно, что Boeing проектирует не очень большой, но очень быстрый трансатлантический лайнер, который должен стать лидером первых десятилетий XXI века. Патриарх мировой авиапромышленности редко ошибается в прогнозах.

Мечты торговца древесиной
Будущий авиамагнат Уильям Боинг родился в октябре 1881 года в будущем центре автомобилестроения Детройте. Закончив в 1903 году (в воздух как раз поднялся первый биплан братьев Райт) инженерный факультет западного отделения Йельского университета в Сиэтле, молодой инженер занялся торговлей древесиной. А затем, в 1908 году, прослышав о первом съезде американских авиаторов в Лос-Анджелесе, Боинг отправился туда – и на всю жизнь заболел авиацией.

Известно, что он даже попытался полетать на аэроплане, но никто из летчиков, участвовавших в съезде, не согласился взять на борт своей «этажерки» настырного «чайника». Обескураженный Боинг вернулся в Сиэтл и решил всерьез изучить новую научную дисциплину – авиастроение.

Следующие пять лет его увлечение носило в основном платонический характер. В студенческом клубе он познакомился с «братом по крови» – бывшим военным моряком Джорджем Конрадом Вестервельтом, сыном переселенцев из Германии, закончившим курсы аэронавтики при Массачусетском технологическом институте. Приятели изучили все имевшиеся к тому времени конструкции аэропланов и даже совершили рискованный полет на одном из них, выпущенном компанией американского пионера авиации Кертисса. Место для пассажира на этом биплане было предусмотрено на крыле. Вспоминая о своем первом полете, Боинг признавался, что так и не понял, что позволило ему удержаться на этом крыле.

Короче говоря, Боинг и Вестервельт с юношеским максимализмом решили построить лучший биплан в мире. «Мы, как пионеры, – говорил позже Боинг, – пристали к незнакомому берегу, вторглись в ту сферу, где любая наша новая идея заслуживала того, чтобы каждый мог уверенно заявить: “Этого не может быть”. И все-таки нам приходилось делать невозможное».

Осенью 1915 года Боинг получил несколько уроков вождения самолета в Калифорнии у известного авиатора Гленна Мартина. Тогда же на мостках рядом с домом Боинга, где были пришвартованы лодки и катера, друзья начали строить свой первый самолет – гидроплан, названный их инициалами: B & W. Однако вскоре Вестервельт был вынужден переехать на Восточное побережье, и Боинг довел постройку двух первых гидропланов до конца в одиночку. К моменту первого испытательного полета специально нанятый пилот опоздал, а когда прибыл на место, то увидел, как гидроплан поднялся в воздух с поверхности озера. За штурвалом находился сам конструктор.

15 июля 1916 года Уильям Боинг зарегистрировал свою компанию под именем Pacific Aero Products. Годом позже она сменила название на Boeing Airplane.

Взлеты и посадки
Строительство компании началось с приглашения на работу одного из немногих тогда в Штатах авиаконструкторов Цзу Вонга, а также двух способных инженеров из Университета штата Вашингтон в Сиэтле – Клэйра Эгдтведта и Филиппа Джонсона. В том же университете Боинг арендовал аэродинамическую трубу – также редкость по тем временам, – что позволило организовать курсы по авиастроению. Иначе говоря, глава компании сразу же озаботился организацией кузницы кадров.

В 1917 году корпорация Boeing насчитывала 28 штатных сотрудников – пилотов, инженеров-конструкторов, плотников и швей. Две последние профессии были очень важными: летательные аппараты представляли собой тогда конструкцию из деревянного фюзеляжа и полотняных крыльев на деревянных рамах – «железо» оставалось на долю мотора и шасси. Ведущие пилоты-испытатели получали у Боинга по нескольку сотен долларов в месяц, что по тем временам было совсем неплохо. А когда дела у компании шли неважно, ее президент покрывал расходы из собственных средств.

Спустя год количество работников превысило три сотни. Решающую роль в столь стремительном росте сыграла первая мировая война. Когда Боинг узнал, что ВМФ нуждается в тренировочных аэропланах, его ведущий инженер Вонг за рекордно короткое время сконструировал гидроплан Model С, и вскоре два первых образца в разобранном виде были отправлены поездом на военно-морскую базу в Пансаколе (Флорида). (Добраться туда через всю страну своим ходом тогдашняя авиация не могла и мечтать.) Военным морякам изделия никому не известной фирмы понравились, и Boeing Airplane тут же получила свой первый солидный заказ: полсотни гидропланов.

Однако Америка вступила в мировую войну ближе к ее концу, и с 1918 года для авиастроительных фирм наступили тяжелые времена: армия самолетов больше на заказывала, а гражданская авиация находилась еще в зачаточном состоянии. Пришлось Боингу временно перейти на производство одежды, мебели и лодок – всего того, что позволяло сохранить рабочие места для плотников и швей.

Трудные времена длились недолго: уже в начале 1920-х годов американская армия осознала роль авиации в военном деле, и заказы посыпались один за другим. Корпорации Boeing пришлось соперничать с ведущей в те времена фирмой Curtiss Aeroplane and Motor Company в споре о том, чей самолет-преследователь (так именовались прототипы современных истребителей) окажется лучше. Поначалу лидировала компания Кертисса, но затем наступил звездный час для Boeing, чья Model 15 открыла десятилетие почти непререкаемого превосходства изделий Уильяма Боинга на рынке военной авиатехники.

Одновременно корпорация развивала свой успех и на параллельном рынке – авиапочтовом: самолет Model 40A выиграл конкурс федерального почтового ведомства, открыв в 1927 году первую регулярную авиапочтовую трассу Сан-Франциско – Чикаго. Успешному старту нового начинания не помешало даже то, что вместо традиционной бутылки шампанского на торжественном открытии трассы из-за сухого закона была разбита бутылочка с газированным апельсиновым соком. Уже за первый год регулярных почтовых авиаперевозок компания Боинга (которая в то же время строила самолеты, аэродромы и обучала пилотов) перевезла около полутонны почтовых отправлений. А кроме того – почти 2000 пассажиров.

Если первая пассажирка 40-й модели – корреспондентка чикагской газеты – провела весь полет в салоне размерами с крупный холодильник, то выпущенная в 1929 году трехмоторная Model 80 была рассчитана уже на 12 пассажиров, которым помогали в полете первые в мире стюардессы. Это был первый самолет Боинга, рассчитанный на гражданскую авиацию.

Параллельным курсом
К 1929 году корпорация, снова сменившая название – на этот раз на United Aircraft and Transportation Corporation, превратилась в ведущую авиастроительную фирму в США. Более 800 человек трудились на ее главном заводе в Сиэтле, а также на предприятиях в Канзасе (в том числе специализированных – по выпуску авиационных моторов и пропеллеров) и канадской провинции Британская Колумбия, на нескольких авиалиниях и во вновь открытом центре аэронавтики в Калифорнии.

Страна была уже серьезно больна авиацией – интерес к ней сильно подогрел первый одиночный беспосадочный перелет через Атлантику, который совершил в 1927 году Чарльз Линдберг и вмиг стал национальным героем. А из техники героем дня стал цельнометаллический моноплан, окончательно отодвинувший в историю деревянные двукрылые «этажерки». Компания Уильяма Боинга не привыкла плестись в хвосте у времени и в 1930 году представила публике грузопассажирский Monomail, в обтекаемых формах которого уже можно разглядеть очертания современных летательных аппаратов.

Однако, сравнительно легко пережив период Великого кризиса, корпорация столкнулась с серьезными испытаниями сразу после него. Антимонопольное законодательство 1934 года запрещало, в частности, авиастроительным компаниям одновременно быть владельцами транспортных и почтовых компаний. Детище Боинга разделилось на три части: United Air Lines (авиаперевозки), United Aircraft и Boeing Aircraft Company (строительство самолетов соответственно на Восточном и на Западном побережье США).

К тому времени сам отец-основатель оставил авиационный бизнес и занялся разведением лошадей. Новым президентом был избран его ближайший помощник Клэйр Эгдтведт. Он сразу же предложил долгосрочную стратегию компании: параллельное строительство тяжелых бомбардировщиков и больших пассажирских авиалайнеров, которые в основном представляли собой модификации военных машин. Так, легендарный бомбардировщик второй мировой войны B-17 «Летающая крепость» стал основой для авиалайнера Stratoliner, который на пару с боинговским же гидропланом класса «люкс» Clipper (Model 314) завоевал гражданские авиатрассы в предвоенный период. В 1940 году они перевезли более 2 млн пассажиров.

С началом второй мировой войны заводы Boeing в Сиэтле и Вичите (Канзас), а также предприятия конкурентов (Douglas, Lockheed, Bell), которых в военное время обязали выпускать «чужую» продукцию, работали не переставая: американская авиация нуждалась во все большем числе «летающих крепостей». Почти одновременно Boeing наладил выпуск «суперкрепости» – гигантского бомбардировщика B-29. Если в 1942 году выпускалось 60 самолетов в месяц, то спустя два года их количество достигло 362. В сборочных цехах трудились в основном женщины, которых от возможных японских авианалетов защищал своеобразный камуфляж – построенные прямо на плоских крышах макеты домов и садовых участков, которые с воздуха производили впечатление обычного пригорода.

Атлантический пакт
В первое послевоенное десятилетие поток армейских заказов снова оскудел, и на повестку дня была поставлена задача сугубо гражданская: создание комфортабельного авиалайнера, способного совершать регулярные коммерческие рейсы через Атлантику. Однако первая попытка Boeing – четырехмоторный Stratocruiser (фактически слегка переделанный десантный C-97, поступивший на вооружение армии в 1944 году) – ожидаемых дивидендов не принес, и лайнер быстро сняли с производства.

На подходе был век реактивной авиации. Чтобы не отстать от конкурентов, компании нужно было срочно осваивать новую технику и технологию: сначала в экспериментальных вариантах, затем в военных, после чего запускать трансатлантический лайнер с пассажирами. Тем же путем развивалась авиационная техника и в других странах: так, первый советский реактивный пассажирский самолет Ту-104 тоже представлял собой модификацию соответствующего туполевского бомбардировщика.

Создать реактивный самолет было невозможно без многочисленных испытаний в аэродинамических трубах. И Boeing построил в Сиэтле с помощью трофейной германской техники и документации крупнейшую в мире частную «трубу». Оттуда и «вылетел» первый американский реактивный бомбардировщик XB-47, а вслед за ним – дальний бомбардировщик B-52, на десятилетия ставший основой стратегической авиации США.

Первый испытательный полет B-52 состоялся 15 апреля 1952 года. А спустя неделю совет директоров Boeing постановил выделить $16 млн на разработку на базе бомбардировщика первого реактивного пассажирского лайнера: им стал B-707, бесспорный лидер трансатлантических перелетов в 1950-1960-е годы. Именно с этой машины началась война за пассажиров с океанскими лайнерами, закончившаяся полной победой авиации: за год самолет B-707 стоимостью $7 млн перевозил столько же пассажиров, что и крупнейшее судно той поры Queen Mary, стоившее более $30 млн и к тому же тратившее вдесятеро больше топлива.

На 707-х «Боингах» часто летали президенты и высшие чиновники. В этих случаях экипажи использовали особый код – «air force one». А в 1962 году корпорации Boeing были заказаны два президентских самолета, получившие официальное название Air Force One. Лишь в самом начале 1990-х годов они передали эстафету своему собрату – военной модификации пассажирского двухэтажного гиганта B-747-200, прозванного Jumbo («Верзила»). Он долго оставался крупнейшим пассажирским лайнером в мире – до появления А380.

Обратная сторона Луны
С середины 1950-х годов корпорация Boeing из авиационной превратилась в аэрокосмическую. Хотя и путь в космос, как это обычно бывает, лежал через оборонку.

Первой ласточкой ракетной программы компании стала твердотопливная зенитная ракета GAPA (ее тогда называли «беспилотный реактивный авиаснаряд типа “земля – воздух”»), управляемая компьютером. За ней последовали другие ракеты – вплоть до межконтинентальной баллистической Minuteman, которая стала одной из составляющих американской стратегической ядерной триады.

Среди перспективных проектов Boeing значилась и разработка пилотируемого многоразового космического корабля Dyna-Soar, способного после выхода на орбиту совершать мягкую посадку на землю. В те годы это была затея революционная, многим она показалась абсолютно нереальной, и в 1963 году проект закрыли – чтобы возродить спустя без малого 20 лет уже под названием Space Shuttle.

А когда в 1961 году президент Кеннеди объявил национальную программу полета человека на Луну (проект Apollo), одним из тех, кто с энтузиазмом ее подхватил, был тогдашний президент корпорации Boeing Уильям Аллен. Из сборочных цехов возглавляемой им компании вышли и автоматические станции серии Lunar Orbiter, выводимые на селеноцентрическую орбиту, и лунный «самокат» Lunar Rover Vehicle, которым пользовались три последние экспедиции «Аполлон», и первая ступень лунной ракеты-носителя «Сатурн-5» (вторую и третью построили два других аэрокосмических гиганта: соответственно North American Rockwell и Douglas).

После завершения лунной программы для детища Уильяма Боинга наступила черная полоса. Ни одного заказа на протяжении почти полутора лет! Экономический спад привел к закрытию многих дочерних предприятий Boeing, и даже в «родовом гнезде» фирмы в Сиэтле персонал испытал самое крупное сокращение за всю историю существования авиаконцерна: менее чем за год было уволено более 45 тыс. человек. На въезде в город появились иронические плакаты: «Последний уезжающий из Сиэтла – пожалуйста, погасите свет!»

Чтобы как-то поправить дела, пришлось снова, как и после первой мировой войны, переключиться на побочное производство: теперь специалисты Boeing делали не только самолеты, но и компьютеры, ирригационное оборудование и опреснительную технику, голосовые скрэмблеры для полиции и монорельсовый транспорт, военные ракеты и системы раннего оповещения AWACS.

Смена вех
Однако уже в 1980-е годы на международные трассы триумфально вырвался гигант 747-й, и дела компании снова пошли в гору. Последняя декада века прошла для Boeing под знаком новых революционных прорывов: бомбардировщик-«невидимка» B-2 и аэробус B-777, участие в масштабных космических проектах Sea Launch (морской запуск ракет-носителей) и Международной космической станции. Когда же под занавес столетия произошло долгожданное слияние Boeing с извечными конкурентами – двумя другими аэрокосмическими китами Rockwell International и McDonnell Douglas, объединившимися для совместной борьбы с европейской авиаиндустрией, могло показаться, что будущее Boeing безоблачно.

И вдруг – отступление. Европейцам без боя отдают пассажирский супертяжеловес, способный перевозить 500-600 человек. Однако при более тщательном рассмотрении это отступление может оказаться стратегическим маневром. XXI век Boeing открывает историческим решением: отказом от разработки супергиганта в пользу куда менее вместительного, но экономически более эффективного скоростного лайнера. Какая тенденция победит – вместимости или скорости, покажет время. А оно всегда работало на Boeing.

АЛЕКСАНДР ОВЧАРЕНКО

(ДЕНЬГИ № 38 (146) ОТ 15.10.1997)

26 STORY: СТОЛЯР С БОЛЬШОЙ БУКВЫ «S»

200 лет назад в Германии, в местечке Вольфшаген, родился Генрих Энгельгард Штайнвег. В 1853 году он перебрался в США, где создал рояль, который сейчас хранится в музее Метрополитен. Называется рояль Steinway.

Хорошие руки, светлая голова и любовь к музыке – самое ценное, что было у Генриха Энгельгарда Штайнвега в начале пути. Он был не очень образованным человеком, но, чтобы стать столяром, большего и не требовалось. Были, правда, еще и амбиции: желание открыть собственное дело, стремление к успеху, жажда признания, а лучше – славы. «Все и сейчас» – было его девизом. И если со «всем» он еще готов был подождать, то «сейчас» отлагательств не допускало. Между тем, устав гильдии столяров (профсоюза, антимонопольного комитета и службы безопасности в одном лице) требовал сначала отработать 10 лет – пять в учениках и пять в подмастерьях – и лишь затем позволял открыть свое дело.

Но Генрих не хотел трубить все эти годы на гильдию. Мебель, окна, двери, ставни, багет для картинных рам, излишества вроде наличников и деревянные поделки – все контролировало бдительное око гильдии. Все, кроме одного – органов. Ими-то и занялся Генрих.

Столяру уже перевалило за тридцать, когда он проявил интерес к более современному инструменту. Рояли, как и органы, не подпадали под устав пресловутой гильдии, хотя она и пыталась взять их производство под контроль. Свой первый рояль Штайнвег создал в 1832 году. Его мастерской была кухня, ставшая самым закрытым местом в доме: пятерым сыновьям Штайнвега запрещено было даже заглядывать за дверь, если мастер забывал ее плотно закрыть. Домочадцы были исполнены почтения к таинственному процессу рождения звука и даже ходить по дому старались тише и аккуратнее.

Уже через несколько лет Штайнвег гордо демонстрировал три собственных инструмента на государственной Брунсвикской ярмарке. Рояли выходили послушными и с замечательным глубоким звуком. Покупатели их хвалили, однако Генриху не хватало размаха.

К этому времени Штайнвег уже не просто одаренный мастер. Он почти предприниматель – наблюдательный, расчетливый, с хорошей интуицией. Ему скучно поставлять инструменты в дома богатых ганноверцев, покупающих рояли в основном для обучения музыке дочерей. Он предчувствует скорый взлет интереса к профессиональной фортепианной музыке, в провинциальном Гарце ему тесно и душно. Ему кажется, что он отрезан от остального, стремительно меняющегося мира. А время идет – ему уже за пятьдесят…

В 1849 году Штайнвег посылает своего сына Карла в Североамериканские Соединенные Штаты – чтобы убедиться, что за океаном действительно находится страна неограниченных возможностей. Карл находит, что дело обстоит именно так, и, спеша обрадовать отца, шлет ему подробный отчет. О чем думал Генрих Энгельгард, собираясь в дорогу? О том, что вскоре и, верно, навсегда покинет родной городок? Не пожелает уже доброго утра булочнику? Не поедет больше с сыновьями на ярмарку, где музыка, пиво, шнапс, баварские колбаски? А еще, наверное, о сделанных роялях, которые останутся в Германии, – ровно 482 пронумерованных фортепиано, включая и первый, еще «кухонный», инструмент.

Но выбор был сделан. В возрасте, когда другие предпочитают взращивать бегонии, Штайнвег оставляет насиженное место и отправляется за океан. В Нью-Йорк.

В 1853-м в Америке открылась фортепианная фабрика Steinway & Sons. Steinway (Стейнвей) – это Штайнвег, Sons – это пятеро сыновей столяра, которым теперь не возбраняется вход в мастерскую – они уже догнали отца в мастерстве. В 1855 году Steinway & Sons берет первые призы и получает медали на выставках в США и Европе.

Испытания обрушились на семейство в 1865 году. Умерли старшие сыновья Стейнвея: в 36 лет – Генри и в 34 года – Чарльз (тот самый Карл, который когда-то отправился открывать для семьи Америку). В делах наступил кризис, причина которого понятна: старшие сыновья играли ключевые роли в семейном бизнесе. Вскоре и сам Генри Стейнвей – Генрих Штайнвег отошел от дел. Умер он в 1871 году, за неделю до 74-летия.

К этому времени фирму несколько лет «тянул» младший из сыновей – Теодор. Одаренный конструктор и ученый, отличный сборщик, он, используя достижения технического прогресса, усовершенствовал конструкцию фортепиано. За 20 лет Теодор зарегистрировал в США 41 патент, в том числе усиливающую звучание деку, третью, дополнительную, педаль, удерживающую уже сыгранный звук, и, наконец, так называемую двойную репетицию – принципиально новую конструкцию клавишно-молоточкового механизма, позволяющую развить любую скорость игры, на какую только способны пальцы исполнителя.

Однако успех компании принесли не только конструктивные особенности и отличное качество роялей Steinway, но и смелая предпринимательская деятельность, подкрепленная точной маркетинговой политикой, еще одного сына Штайнвега, Вильгельма. Он поставил цель создать роялю Steinway & Sons имидж инструмента для выдающихся исполнителей и аристократов.

В конце 1860-х годов развернулась настоящая «гастрольная война» между Steinway & Sons и их главным конкурентом – старейшим американским производителем фортепиано Chikering Sons. Chikering организовал выступления известного американского пианиста Луи Морро Готтшалька и предоставил ему два своих инструмента. Готтшальк гастролировал по всем Штатам до самого Сан-Франциско, причем даже во время гражданской войны.

В ответ Steinway пригласил поклонника своих роялей, виртуоза Антона Рубинштейна, который в 1872-1873 годах изъездил США вдоль и поперек, дав 215 концертов (его гонорар составлял $200 за концерт, что равнозначно сегодняшним $15-20 тыс.). Затем Steinway устроил гастроли Розенталя и Падеревского. Chikering не пожелал остаться в долгу и пригласил в гастрольное турне пианиста Ганса фон Бюлова – но совершил большую ошибку. Однажды известный своей раздражительностью пианист устроил скандал прямо во время концерта. Заявив, что он не нанимался служить передвижной рекламой фирмы Chikering Sons, фон Бюлов с возмущением сорвал табличку Chikering с рояля, а сам инструмент пнул так, что тот едва не укатил за кулисы…

Steinway тем временем набирает обороты. Вильгельм Стейнвей выводит деятельность семейного предприятия на международный уровень и активно осваивает новые рынки сбыта. В 1862 году рояли с успехом показывают в Лондоне, а 1867-й отмечен победой на Парижской выставке – большая золотая медаль за качество инструментов и инженерные достижения впервые вручается американской компании. К концу 1860-х сравнительно молодое предприятие выпускает ежегодно около 2 тыс. инструментов, а его годовой доход превышает $1,2 млн. В 1875 году компания открывает филиал в Лондоне, а через пять лет – в Гамбурге.

В 1930-е годы объем продаж фортепиано Steinway сократился, однако фирма не только выжила, но даже повысила качество продукции. Сейчас доля компании Steinway & Sons, которую в 1972-м приобрела американская вещательная корпорация CBS (Columbia Broadcasting System), на американском рынке составляет около 5 %. Но каких! На Steinway играет абсолютное большинство лучших исполнителей классической музыки, что поднимает престиж марки. Ее рейтинг повышает и то, что 900 знаменитейших пианистов удостоены специального звания Steinway Artist. У каждого из них есть свой Steinway.

Высокое качество фортепиано Steinway (с ними сравнимы разве что инструменты марок Bechstein и Blutner) подтверждают не только пианисты, но и современные научные исследования. Высокоскоростная фотосъемка работы механики и компьютерные измерения колебаний деки свидетельствуют, что ни конструкция инструментов, ни механика не нуждаются в улучшении. Сотрудники Steinway говорят, что делают «современную классику» и выпускают инструменты такими же, как 100 лет назад. Вопросы о новых разработках вызывают у них улыбку: компания занята сохранением уровня качества и поддержанием традиций.

В 1986 году фабрика Steinway & Sons выпустила инструмент под номером 500 000. Полмиллиона за полтора столетия – это не так уж много. Что, конечно, отражается на цене. Влияет на нее и растущий спрос на инструменты, и не только со стороны исполнителей классической музыки. Американский поэт Дэвид Томсон, для которого Steinway является олицетворением уходящего мира классической музыки, явно слукавил, написав в балладе «Подсчет потерь» (о битниках 1950-х годов):

Мне нужен был новый бит,

своя колея.

Чтобы меня унесло от этих аккордов

хлебных подносов в отцовской бакалее,

от допотопного «Стейнвея»,

который терзает сестренка,

в свое время и я

извлекал из него

те же звуки…

(Перевод Марии Игнатовой )

Steinway не встретишь в бакалейной лавке. Зато он прижился и на джазовой, и на поп-сцене, став символом современной музыки в той же мере, что и классической.

В мире работает около 100 представителей по продажам компании Steinway & Sons (к примеру, в США музыканты могут выбрать себе инструмент в так называемом банке роялей, где их хранится более трехсот).

Желающему приобрести этот инструмент необходимо напрямую связаться с самой компанией, ее филиалами в Гамбурге или Нью-Йорке, где расположены фабрики, или с магазинами-мастерскими в Лондоне и Берлине. Недавно представители Steinway появились и в России, но понравившийся рояль сразу же купить можно не всегда. В таком случае комания обычно присылает проект счета и договор. Сроки поставки индивидуальные. При удачном стечении обстоятельств новый Steinway может прибыть в Россию уже через месяц. Выпускается семь моделей роялей и две модели пианино. Самый дорогой, 274-сантиметровый концертный рояль, стоит около $70 тыс., самое дешевое кабинетное пианино – около $17 тыс. Можно заказать и фирменный стульчик за $800-1000.

Каждый Steinway – это 80 % ручной работы: пять лакировок, четыре полировки, интонирование всех молоточков, взвешивание всех клавиш. Более того, компания Steinway & Sons, в отличие от многих производителей фортепиано, не использует заменителей натуральных материалов. Корпус рояля, который выдерживают до семи месяцев и который должен выдерживать нагрузку в 20 тонн, делают из сосны, растущей на определенной высоте в Канаде. Для обивки молоточков, ударяющих по струнам, используется шерсть чуть ли не единственного стада баранов, пасущихся в определенное время на строго определенных лугах Шотландии.

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 7 (362) ОТ 27.02.2002)

27 STORY: СКОРОПОСТИЖНОЕ ФОТО

21 февраля 1947 года на ежегодной встрече членов американского Оптического общества в Нью-Йорке 37-летний инженер и глава оптической компании Polaroid Эдвин Лэнд продемонстрировал фотокамеру с чудо-пленкой – она проявлялась сама через минуту после «вылета птички». За последующие полвека продукция Polaroid завоевала мир, приобщив к фотоделу тех, кому недосуг было возиться с проявкой и печатью. Однако в первом году XXI века империя моментальной фотографии прекратила свое существование. Могилу ей вырыл сам Лэнд.

История в фотографиях
К моменту появления на свет изобретателя «поляроида» фотография уже успела отметить свой столетний юбилей – без учета ранних фотоопытов (немцы Шульце и Шиле, англичанин Веджвуд и др.). Построить прототип современной фотокамеры и получить сравнительно четкое фотоизображение впервые удалось французам Луи Дагеру и Жозеф-Нисефору Ньепсу Дагер в 1837 году разработал и спустя два года продемонстрировал в парижской Академии наук первый пригодный для практического применения способ фотографии – дагеротипию, где в качестве светочувствительного вещества использовался йодид серебра.

К концу века фотография превратилась из научно-технической диковинки в атрибут повседневной жизни, вид искусства и хобби (ею увлекался, например, Льюис Кэрролл). Она проникла в прессу и рекламу, обычным делом стали семейные фотоальбомы, появилась аэрофотосъемка (за неимением самолетов использовали аэростаты), сложились отдельные фотожанры – батальный (первые такие съемки были произведены на Крымской войне 1856 года), портрет, пейзаж. А некоторые фотоумельцы уже вовсю выпускали порнооткрытки.

В первое десятилетие ХХ века в Америке успешно осваивалось новое дело – производство камер и фотоматериалов (наибольших успехов здесь добился Джордж Истмен, глава компании Eastman Kodak). Однако фотография по большей части оставалась уделом профессионалов и тех, для кого она стала хобби: оборудование было громоздким и достаточно дорогим. Кроме того, сам фотопроцесс требовал недюжинного мастерства и отнимал массу времени. Однако идея сделать его по-настоящему быстрым и широкодоступным витала в воздухе.

Реализовал эту идею Эдвин Лэнд. Он родился 7 мая 1909 года в Бриджпорте, штат Коннектикут, в семье эмигранта из России, разбогатевшего в Америке на металлоломе. С раннего детства Эдвин отличался любознательностью. Первым объектом исследования стал отцовский фонограф (мальчик разобрал дорогой аппарат по винтику), а первым весомым результатом – отцовская порка. «С тех пор, – вспоминал Лэнд, – всякое противодействие моим опытам вызывало у меня приступ чудовищного упрямства. Отныне никто и ничто не могло помешать мне доводить эксперименты до конца».

Эдвин частенько пропадал в местной библиотеке, где была труба-калейдоскоп, которая занимала его куда больше книг. Возможно, именно там у Лэнда зародилась страсть ко всему, что связано с оптическими эффектами. Из школьных предметов его интересовала только физика, по ночам тайком он штудировал учебник оптики, написанный известным американским ученым и изобретателем Робертом Вудом.

Сам Эдвин Лэнд упоминал в качестве события, определившего его жизненный путь, демонстрацию разложения светового луча на спектральный пучок с помощью стеклянной пирамидки. Этот «фокус» будущий создатель «поляроида» наблюдал в 13 лет в летнем лагере во время школьных каникул.

Гаражный прогресс
Поступив после окончания школы в престижный Гарвард, Эдвин Лэнд быстро понял, что система высшего образования превращает людей в винтики корпоративного механизма, генерируя командный дух (team spirit) и подавляя индивидуальность.

«Наши молодые люди, – писал позже Лэнд, – сразу же по окончании колледжа в большинстве своем (исключение составляют только гении) теряют всякую надежду добиться чего-либо выдающегося в личном плане. Вместо этого они стремятся стать эффективными работниками и занять достойное место среди таких же конформистов. …наступили времена, когда индивидуальность обречена раствориться в коллективе, стать великой личностью уже невозможно, а тех, кто ею стал, в нашем обществе ждет вымирание. В науке пришла эпоха коллективного мышления, группового поведения и командного стиля. Однако при всей необходимости кооперации главной функцией демократии, ее бесценным даром является создание наилучших условий для раскрытия способностей прежде всего индивида. Уверяю вас, как только мы расстанемся с мечтой о собственном – индивидуальном, а не коллективном – величии, демократия тут же утратит главный источник своей силы и привлекательности».

В 1926 году первокурсник Лэнд неожиданно покинул стены Гарварда, с тем чтобы нырнуть в бурное море бизнеса. К столь радикальному поступку Эдвина подтолкнула любопытная идея, осенившая его на ночном шоссе. Глаза Лэнда постоянно слепили фары встречных машин, и он задумался: а почему бы не использовать для приглушения света фильтры из поляризованного материала? Идея явно обладала большими коммерческими потенциями, что и подтвердил дальнейший ход событий (кому сегодня не известны очки-хамелеоны?).

Вместе с группой таких же подвижников он несколько лет дневал и ночевал в кустарной лаборатории, оборудованной в старом гараже, – разрабатывал синтетические фильтры-поляризаторы, прежде чем основал свою знаменитую корпорацию. Таким образом, гараж стал источником технического прогресса еще при Эдвине Лэнде – почти за полвека до легендарных «сладких парочек» Гейтса с Алленом и Возняка с Джобсом.

В 1933 году Лэнд, одолжив у отца $5 тыс., открыл вместе со своим гарвардским преподавателем физики Джорджем Уилрайтом компанию Land-Wheelwright. К тому времени молодой изобретатель уже был знаком с юристом Дональдом Брауном, собаку съевшим на патентном праве (их сотрудничество продолжалось более 40 лет). Первый свой патент Эдвин Лэнд получил в том же 1933 году (на фильтры для солнцезащитных очков) и спустя три года выгодно продал лицензию Оптическому обществу. Поляризованные очки пользовались неимоверным успехом.

Часть полученных денег Лэнд потратил на создание в своей компании надлежащих, по его мнению, условий работы – сотрудники стали получать пособия по болезни и рождественские премии. Тогда подобная «благотворительность» была в новинку и казалась чудачеством. Однако корпоративная культура в США двинулась по пути, указанному Лэндом, а сам он завоевал репутацию человека, который не боится рискованных новшеств, поскольку способен просчитать последствия их внедрения.

В начале 1937 года Лэнд решил, что созрел для собственного бизнеса, и открыл компанию Polaroid, поначалу имевшую в штате 36 сотрудников. Она занималась выпуском собственных разработок носителей самых передовых технологий – фильтров для фотокамер (по заказу Eastman Kodak, тогда еще партнера фирмы Лэнда), настольных ламп с регулируемой яркостью, медицинского осветительного оборудования. Не были забыты и упомянутые выше чудо-очки. В первый же год работы Polaroid продала продукции на $142 тыс., а в следующем – более чем на $200 тыс.

Плоды трудов Эдвина Лэнда оценили по достоинству. Роберт Вуд назвал его фильтры одним из самых важных изобретений в оптике за последнее столетие, Институт Франклина наградил Лэнда почетной медалью имени Крессона. А Национальная ассоциация товаропроизводителей в 1940 году внесла его в список наиболее выдающихся новаторов, поставив изобретателя в один ряд с Фордом и Карозерсом (создатель нейлона).

Когда в Европе разразилась война, пришел черед военных заказов. В 1940-е годы Polaroid выпускала приборы ночного видения, оптические прицелы, перископы, устройства для воздушной разведки. Кроме того, Лэнд работал над самонаводящимися авиаснарядами, точнее над системой, засекающей источники инфракрасного излучения. Под этот проект он получил от военного министерства $7 млн, но так и не довел дело до конца.

Камера для ленивых
Идея камеры для моментальной фотографии – без всякой химической канители – пришла в голову знатному изобретателю летом 1944 года во время отпуска. Дочку Лэнда крайне интересовало, почему нужно так долго ждать, пока вылетевшая из фотоаппарата «птичка» превратится в картинку.

Спустя три года Эдвин Лэнд впервые показал, как трансформировать многоступенчатый фотопроцесс в простое нажатие кнопки. В сконструированной им камере пленка после экспозиции прокатывалась между специальными валиками. В это время на нее наносились реактивы для проявки и закрепления изображения, и наружу она извлекалась уже готовой для печати. И никакой тебе химии и мрачных чуланов с красным светом (пока еще, правда, в допечатной стадии процесса)!

Впервые чудо-камера (модель Land 95) появилась на прилавках 26 ноября 1948 года в бостонском супермаркете Jordan Marsh (впоследствии Macy’s). От покупателей не было отбоя, хотя за нее приходилось отдавать около $90 – большие деньги по тем временам.

Для раскрутки новинки компания пригласила в качестве консультанта одного из ведущих фотохудожников Америки Энзела Адамса. Во многом благодаря ему страну охватил настоящий фотобум. Уже в следующем году «поляроидов» было продано на $9 млн, а в 1950-м компании Лэнда удалось преодолеть принципиальный рубеж, продав миллионный ролик моментальной пленки.

Далее последовали камера для профессионалов Land 110 Pathfinder, медицинское радиографическое оборудование, стереоскопические очки для трехмерного кино… Для массового потребителя имя Polaroid Corporation стало синонимом прогресса, от компании все время ждали сенсаций.

Менее известны – по понятным причинам – успехи Эдвина Лэнда в другой области. В 1954 году президент Эйзенхауэр пригласил главу Polaroid поработать в только что созданном совете по перспективному военно-техническому планированию. Под руководством Лэнда была создана новая концепция воздушной разведки, в рамках которой впоследствии осуществлялась программа полетов «шпионов» U2, а потом и спутников-шпионов над территорией СССР. К тому моменту, когда один из U2 был сбит ракетой советской ПВО, Лэнд входил в штат военных советников следующего президента США – Кеннеди.

Между тем сама компания легко преодолевала государственные границы. В 1958 году открылись два первых зарубежных филиала – в Западной Германии и Канаде, потом Polaroid вторглась в Японию, Италию, Францию, Великобританию.

Знаменательное событие в истории компании произошло в 1972 году – на рынок поступила модель Polaroid SX-70 Land. Это была первая полностью автоматическая камера для моментальной фотографии. Теперь от фотографа требовалось лишь зарядить кассету с несколькими пластинами, навести объектив и нажать кнопку. После этого аппарат «выплевывал» отснятую пластину, которая сама проявлялась за считанные секунды. Оставалось только вставить фотографию в рамку.

Рекламировать это чудо техники компания наняла знаменитого английского актера сэра Лоуренса Оливье. Впрочем, было бы достаточно и того, что портрет Лэнда с SX-70 в руках появился на обложке журнала Life. Такой пиар в те годы давал непревзойденный рекламный эффект.

Поляроидная ночь
После триумфа SX-70 Polaroid почти три десятилетия почивала на лаврах, практически не испытывая давления со стороны конкурентов. Собственно, его и быть не могло благодаря солидному патентному бастиону, выстроенному Лэндом.

В 1977 году основателю Polaroid в торжественной обстановке был вручен его 500-й патент. К тому времени на корпорацию работали более 20 тыс. человек, и будущее ее было светло.

Достоин упоминания лишь один конфликт, да и тот в конце концов закончился победой Polaroid. Речь идет о многолетней тяжбе с бывшим партнером, превратившимся в заклятого врага, знаменитой компании Eastman Kodak – в те времена единоличном лидере на рынке фототоваров, за исключением одного-единственного сектора, который безраздельно контролировала компания Лэнда. В 1975-м Kodak начала потихоньку разрабатывать собственную систему моментального фото, попытавшись с помощью юридической казуистики обойти патентные рогатки конкурента.

В том же году Эдвин Лэнд покинул пост президента компании, оставшись, правда, председателем совета директоров и исполнительным директором. Как бы то ни было, факт «нарушения границы» без последствий не остался. Юристы Лэнда оперативно выдвинули против Eastman Kodak судебный иск, а сам он подарил журналистам очередную крылатую фразу: «Единственное, что сохраняет нам жизнь, – это наша исключительность. А единственное, что защищает нашу исключительность, – это патенты».

Тяжба с Eastman Kodak заняла почти десятилетие. В 1985 году окружной суд окончательно принял сторону Polaroid, его решение поддержал и Высший апелляционный суд. Однако прошло еще шесть лет, пока наконец претензии истца были удовлетворены. Суд обязал Eastman Kodak прекратить деятельность на рынке моментальной фотографии, а кроме того, возместить компании Лэнда ущерб, оцененный в рекордную на тот момент в американской юридической практике сумму $925 млн.

Однако победа Polaroid оказалась фактически пирровой – в 1991 году скончался ее основатель и бессменный на протяжении полувека глава. А через 10 лет за ним последовала уже сама компания…

В начале 1990-х на горизонте Polaroid не наблюдалось даже легкого облачка. Потом моментальное фото начала медленно, но верно теснить цифровая аппаратура. Надо сказать, корпорация закрывать на это глаза не стала – скорректировала производственную программу и в целом чувствовала себя достаточно уверенно.

Во всяком случае, новый век она встретила с рекордными показателями. Годовой объем продаж достиг почти $2 млрд. В 2000 году в 150 странах мира было продано 13,1 млн моментальных камер (35-процентный рост по сравнению с 1999 годом) и более 1 млн новомодных цифровых. Кроме того, владея впечатляющей коллекцией из более чем 800 патентов, Polaroid делала огромные деньги на продаже лицензий.

Словом, в начале прошлого года мало кто мог усомниться в надежности и блестящих перспективах одного из транснациональных гигантов, практически монополизировавшего свою отрасль. Однако именно тогда начали сказываться негативные тенденции, которыми, как ни странно, Polaroid была обязана своему создателю.

Эдвин Лэнд рулил компанией железной рукой – по-старому, в соответствии со своими представлениями о бизнесе, сформировавшимися еще до войны. В частности, он не допускал и мысли о каких-либо серьезных реорганизациях, корпоративных слияниях (к середине 1990-х годов они стали обычным явлением в мире бизнеса), приобретении новых компаний и, кроме того, считал порочной практику кредитования. Лэнд был убежден, что инвестировать следует лишь заработанные, а не заемные деньги.

Таким образом, Polaroid представляла собой процветающее, но высокоинерционное предприятие. Корпорация не привыкла к жесткой борьбе за новые рынки, предпочитая с помощью глубоко эшелонированной патентной обороны спокойно «доить» свой традиционный.

Впрочем, преемникам Эдвина Лэнда все равно пришлось перестраивать компанию в соответствии с требованиями новой эпохи. Однако, как очень скоро выяснилось, времени на это уже не осталось. Чтобы оперативно действовать на рынке цифровой техники, пришлось брать кредит за кредитом. Но все было бесполезно. Японские и американские конкуренты ушли в отрыв, и догнать их не получалось.

Развязка наступила осенью 2001 года. Летом появились первые слухи о тяжелом финансовом положении Polaroid. Долг по кредитам перевалил за $1 млрд, но топ-менеджеры корпорации еще бодрились, надеясь на его реструктуризацию. Чуда не случилось, и в октябре СМИ сообщили о банкротстве одного из самых преуспевавших предприятий второй половины ХХ века. Как говорилось в сообщении РИА «Новости», «концерн не выдержал конкуренции на рынке фототехники в связи с агрессивным наступлением цифровых видеокамер».

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 12 (367) ОТ 03.04.2002)

28 STORY: САМОПАЛЬНАЯ АМЕРИКА

Свобода – это не только возможность быстрого перемещения на большие расстояния. Свобода – это еще и безопасность. Причем безопасность не в клетке, где охранную функцию исполняет решетка, а на вольном воздухе. Свобода пойти туда, куда хочется, не опасаясь, что из-за угла выскочит монстр Франкенштейна и попытается укусить за пятку. Не зря ведь сказано: плохо жить без пистолета… особенно когда у соседа – автомат.

Говорят, что на могиле Сэма Кольта написано: «Авраам Линкольн дал людям свободу, а полковник Кольт уравнял их шансы». Эту легендарную надпись переиначивают и так, и этак, но все сходятся в одном: Господь создал людей, а полковник Кольт сделал их равными. То есть дал определенного рода безопасность. Ведь мышь боится кошки, но если сама станет кошкой, то уже получит шансы на победу.

Но не только продукция Сэма Кольта уравнивает кошку с мышью. Нельзя забывать и о Смит & Вессон. Это такой же символ безопасности Америки, как и Кольт. В честь этого символа называют собак – Кантри Парк’С Смит Энд Вессон. Мужские защитные очки носят гордое имя Смит & Вессон Магнум. А вот рецепт коктейля: 40 мл ликера амаретто, 20 мл текилы, 120 мл абрикосового нектара. Для украшения: 1 половинка абрикоса. Все компоненты вместе с кубиками льда встряхните в шейкере и процедите в стакан для лонгдринка. Край стакана украсьте половинкой абрикоса. Этот коктейль для приемов тоже носит имя Смит & Вессон.

Морской барабан
Smith & Wesson – не единственная оружейная легенда Америки. Еще до основания компании Сэмюэл Кольт предложил Новому Свету надежный механизм обеспечения равноправия – шестизарядный револьвер Colt.

Расхожая фраза «Господь создал людей свободными, но равными их сделал Кольт» на самом деле появилась на свет только после его смерти. И в первоначальном варианте, во времена Гражданской войны в США, была такой: «Эйб Линкольн освободил людей, а Сэм Кольт уравнял их в правах». Для знаменитого оружейника эти слова звучали бы райской музыкой, доживи он до триумфа своего изобретения. Однако и при жизни Кольт достиг славы, которой редко удостаивались его коллеги-изобретатели.

Сэмюэл Кольт родился в 1814 году. После окончания школы будущий создатель легендарного револьвера поступил матросом на торговое судно. Идея заменить ружейный замок вращающимся барабаном пришла Сэму в голову, когда он наблюдал за работой кабестана – механизма для выбирания якорных или швартовых канатов. Там же, на борту корабля, Кольт соорудил деревянный прототип барабана для патронов – главной детали всех револьверов, пригодной, впрочем, и для длинноствольного оружия.

Завершив морскую карьеру, 22-летний Сэмюэл Кольт в 1836 году запатентовал свой первый револьвер, после чего с помощью дяди-бизнесмена открыл компанию Patent Arms Manufacturing Co. и оружейный завод в Патерсоне (штат Нью-Джерси).

К началу XIX столетия все стрелковое оружие было замковым (принципиальная конструкция не менялась несколько веков) и одно– или двухзарядным. Стоит упомянуть, что револьверные прототипы были известны с XVI века, но погоды они не делали, оставаясь скорее огнестрельными диковинами, нежели надежным, эффективным и, главное, массовым оружием. Изобретенный Кольтом многозарядный барабан, позволявший вести беглую стрельбу, в определенном смысле изменил ход истории – если не мировой, то уж американской во всяком случае.

Впрочем, поначалу новшество Кольта было американцам, как говорится, по барабану – они предпочитали старые добрые замковые мушкеты и пистолеты. Несмотря на то что первые покупатели оценили его по достоинству (небольшую партию оружия приобрело и правительство – для нужд армии), редкое изделие Кольта раскупалось в количестве более 100 штук.

В конце концов завод в Патерсоне был закрыт, а Patent Arms Manufacturing Co. оказалась на грани банкротства. Чтобы как-то отсрочить ее бесславный конец, Кольт торговал чем ни попадя: водонепроницаемой амуницией, подводными минами для защиты бухт и даже подводными телеграфными кабелями (совместно с другим Дядей Сэмом – Сэмюэлом Морзе). И после долгих мытарств удача наконец повернулась к изобретателю лицом.

Как и следовало ожидать, это произошло благодаря военным. О револьверах Кольта хорошо отзывались драгуны и техасские рейнджеры, проверившие их в деле – в постоянных стычках с индейцами. Это не прошло мимо внимания высших чинов Министерства обороны, и в 1846 году, когда началась война с Мексикой, правительство срочно заказало Кольту 1000 новых, модифицированных револьверов.

Чтобы выполнить заказ, нужен был новый завод, и Кольт упросил Эли Уитни (сына знаменитого изобретателя хлопкоочистительной машины) отдать под производство принадлежавшую тому фабрику в штате Коннектикут. После того как новенькие револьверы поступили на вооружение армии, имя Кольта стало известно всей Америке.

Оружие производства
Дела шли настолько хорошо, что в 1851 году Кольт открыл филиал компании в Англии (первым из американских промышленников) и начал по дешевке скупать землю в окрестностях Хартфорда (штат Коннектикут) под строительство собственного завода, оборудованного по последнему слову техники, – ставка была сделана на массовое производство. Спустя четыре года он заработал.

Стоит отметить, что в Патерсоне производился в основном штучный товар. Основными покупателями «патерсоновских» дорогих игрушек, поражавших изяществом и богатством отделки, были не трудяги-ковбои с Дикого Запада, а богачи с Восточного побережья. Для них кольт с золотой и серебряной насечкой и инкрустацией был таким же знаковым предметом, как золотой «Роллекс» для современных нуворишей.

А вот продукция из Хартфорда была рассчитана на покупателя попроще. Уже в первый год завод выпускал до 150 «стволов» в день. Всего же за полтора века фирма изготовила более 30 млн револьверов, пистолетов и ружей с фирменной гравировкой Colt. С самого начала преобладали первые, благодаря чему слово «кольт» стало одним из синонимов револьвера.

Вскоре после открытия завода его крышу по личному указанию хозяина украсили куполом-луковкой, увенчанным бронзовой фигуркой вздыбившегося жеребенка (одно из значений слова colt). Это архитектурное излишество смотрелось довольно нелепо, особенно учитывая, что Хартфорд был типичным провинциальным городком Новой Англии, но быстро стало главной местной достопримечательностью для приезжих и предметом гордости горожан. А заодно и фирменным символом компании.

Компания Кольта, в 1855 году сменившая название на Colt’s Patent Fire Arms Manufacturing Company, прославила Хартфорд, поскольку ее продукцией вооружилась вся Америка. А ее глава, получивший от губернатора штата Коннектикут звание полковника (не за оружейные заслуги, а всего лишь за поддержку на выборах), в скором времени вошел в десятку самых удачливых промышленников Америки.

Хотя компания формально была корпорацией, ее единоличным владельцем являлся сам Сэмюэл Кольт, которому принадлежало 9996 из 10 тыс. выпущенных акций; оставшиеся достались его ближайшим помощникам – каждому по одной. Предпринимательская деятельность Кольта ознаменовалась сразу несколькими революционными нововведениями: он одним из первых в США занялся тем, что сегодня называется маркетингом – включая наружную и печатную рекламу, адресную рассылку образцов и даже зачатки нынешнего пиара.

Вся произведенная продукция продавалась небольшому числу коммивояжеров (или агентов), а также 15-20 оптовым торговцам – через них товар расходился по магазинам и оружейным лавкам. Кроме того, фабрика Кольта принимала и индивидуальные заказы – от богатых клиентов, друзей и родственников хозяина. Можно было заказать и целую партию оружия.

Кроме массовой продукции, с помощью которой рядовые американцы обеспечивали свою личную безопасность, а полиция и армия – соответственно национальную и общественную, Кольт продолжал выпуск и эксклюзивного товара, рассчитанного на истинного ценителя. Это были настоящие шедевры, плоды усилий талантливых чеканщиков, инкрустаторов и резчиков по металлу и дереву. Драгоценное оружие Кольта было представлено на самых престижных выставках и аукционах, преподносилось в дар царственным особам: кольты хранились в коллекциях Николая I и Александра II, датского короля Фредерика VII и шведского Карла XV. Произведением искусства без всяких натяжек можно назвать и резиденцию Кольта в Хартфорде – Armsmear, признанную одним из красивейших зданий Новой Англии.

После начала Гражданской войны в Америке здоровье оружейного короля пошатнулось. Сэмюэл Кольт умер в 1862 году в возрасте всего 47 лет, оставив после себя состояние, оцененное в $15 млн – примерно $300 млн на сегодняшние деньги. Сегодня Colt остается одним из ведущих производителей огнестрельного оружия. Модельная линейка компании простирается от миниатюрных дамских пистолетов до тяжелых армейских пулеметов, «наплечного» зенитного оружия и прочей серьезной убойной техники. Среди хитов марки – знаменитые на весь мир пистолет 45-го калибра и армейская автоматическая винтовка M16.

Русская помощь
В год смерти Сэмюэла Кольта его главный конкурент в огнестрельном бизнесе торжественно справлял десятилетний юбилей. Компания Smith & Wesson Arms появилась в 1852 году: ее, скинувшись, открыли оружейники Хорас Смит и Дэниэл Вессон. Как и Кольт, они обосновались в штате Коннектикут, но не в Хартфорде, а в расположенном в 50 км от него Норвиче. Смит и Вессон мечтали создать принципиально новый скорострельный многозарядный пистолет с цилиндрическим магазином, то есть оружие практически мгновенного действия (а у первых кольтов курок надо было взводить вручную после каждого выстрела).

Спустя два года такое оружие было изготовлено и запатентовано. Журнал Scientific American назвал пистолет «вулканическим»: его скорострельность и убойная сила поразили даже видавших виды стрелков. Однако, несмотря на это, компания столкнулась с серьезными финансовыми проблемами, и тогда на помощь Смиту и Вессону пришел инвестор, фамилия которого теперь знакома не только знатокам оружия, но и тем, кто имеет дело с компьютерами: Оливер Винчестер.

Вскоре союз распался – отцы-основатели продали свои акции Винчестеру. Смит удалился от дел и вернулся в Спрингфилд, штат Массачусетс, а Вессон остался работать в компании главным управляющим. В свободное время он сконструировал небольшой револьвер, стреляющий особыми патронами, запатентованными им и Смитом в 1854 году. Вессон, задумавший наладить производство новинки, рассказал о ней бывшему партнеру, и они решили возобновить сотрудничество. Что-то подсказало им, что у этого оружия большое будущее.

Так и вышло. Новый револьвер, получивший название Model 1, произвел настоящий фурор на рынке, и в 1859 году партнеры смогли построить новую фабрику в Спрингфилде, после чего тот превратился в один из центров американской оружейной промышленности.

Гражданская война оказалась для Смита и Вессона золотой порой: продукция компании шла нарасхват. Но потом началась черная полоса – в первые мирные годы партнерам-оружейникам удавалось продавать всего по нескольку револьверов в год.

На помощь пришла заграница. Решив изменить стратегию, Смит и Вессон предприняли серьезные усилия по продвижению своей продукции на новом для американских оружейников европейском рынке, в частности открыли агентства по продажам в Англии, Германии и Франции. Результаты не заставили себя ждать, хотя успех пришел с неожиданной стороны.

В середине 1860-х годов великий князь Александр Александрович (будущий российский император Александр III) посетил в Париже оружейную выставку и был настолько очарован продукцией Smith & Wesson, что немедленно приобрел несколько десятков коллекционных револьверов для себя и своей свиты.

Спустя несколько лет компания вывела на рынок новый револьвер 44-го калибра с автоматической системой смазки – Model 3. Российский военный атташе в Соединенных Штатах генерал Горлов испытал «тройку» одним из первых и немедленно отослал несколько образцов на родину. Один револьвер с гравировкой и перламутровой инкрустацией на рукояти (подобные образцы продавались за $400 – при том что обычная «тройка» стоила $13) в начале 1871 года был подарен тому же Александру и так понравился будущему императору, что он во время визита в Америку постоянно носил это драгоценное оружие с собой. И даже использовал его по назначению, когда отправился пострелять бизонов вместе с живой легендой Америки – ковбоем-шоуменом Уильямом Коди, более известным как Буффало Билл. О лучшей рекламе компании трудно было мечтать.

В мае 1871 года русское правительство подписало со Smith & Wesson генеральное соглашение на поставку 20 тыс. единиц оружия для русской армии. Причем американская продукция показалась российским экспертам настолько надежной, что весь контракт был сразу же проплачен золотом. За ним последовали другие, не менее крупные. Слухи о серии грандиозных сделок с Россией сделали свое дело – в Спрингфилде от заказчиков не было отбоя.

История легенды
Популярность Smith & Wesson выросла еще больше после драматического события – гибели генерала Джорджа Кастера и 264 кавалеристов от рук индейцев племени сиу в июне 1876 года.

Кстати сказать, американские литература и кино вылепили из генерала образ сурового воина-мученика, павшего в бою с вероломными дикарями. Между тем реальный Кастер незадолго до того приказал полностью истребить целое селение индейцев-шейеннов. Но об этом предпочитают не вспоминать, и для большинства американцев Джордж Кастер был и остается национальным героем.

Как бы там ни было, спустя два месяца после его гибели в газете Sunday Herald появилась редакционная статья, где говорилось, что трагедии могло и не быть, если бы кавалеристы были вооружены «третьими моделями» Smith & Wesson, а не револьверами Кольта, которые приходилось взводить после каждого выстрела. Понятно, как встретили в Спрингфилде эту статью.

В знаковую для Америки вещь револьвер Smith & Wesson превратился в ХХ веке. Сначала литература и комиксы, а затем всемогущее кино намертво связали продукцию этой марки с легендарными персонажами американских вестернов – ковбоями, бандитами, шерифами.

Фирменное изделие компании – длинноствольные револьверы в открытой кобуре, придуманной для любителей «быстрой стрельбы». Закрытая кобура оказалась неудобной не в реальной жизни, а прежде всего на экране, где способность мгновенно выхватить Smith & Wesson стала таким же отличительным признаком настоящего ковбоя, как умение жевать табак, пить виски и крепко держаться в седле. Так на долгие десятилетия брэнд Smith & Wesson стал символом одной из фундаментальных американских свобод – свободы защищать себя с помощью оружия.

Постоянным и поистине бездонным рынком для компании (на нем, правда, весьма уверенно чувствовала себя и фирма Кольта) оказались армия и полиция, на которых вроде бы и была возложена защита американцев. Револьверы и пистолеты семейства Magnum, выпускавшиеся Smith & Wesson с 1930-х годов, покрыли себя неувядаемой славой наряду с полицейским кольтом 45-го калибра.

В 1965 году произошло знаменательное событие. Компания, традиционно представлявшая собой семейный бизнес Вессонов, была продана «на сторону» – корпорации Bangor Punta. А спустя почти 20 лет знаменитый брэнд приобрела фирма Lear Siegler из Калифорнии.

Дальше Smith & Wesson в буквальном смысле пошла по рукам. В 1986 году, сменив нескольких владельцев, компания была выставлена на аукцион – позорный факт ее биографии. Еще большим позором стали результаты торгов: кузницу американского оружия – и в каком-то смысле американского духа – за $112 млн купила английская группа Tomkins.

Стреляющие Штаты Америки
Звезда Smith & Wesson, казалось, окончательно закатилась, когда в конце прошлого века в США было введено в действие новое законодательство, регулирующее торговлю оружием – находившиеся у власти демократы пытались что-то противопоставить волне уличного насилия, накрывшей Америку.

Поначалу действия правительства тревоги у оружейников не вызвали. Закон Брэди от 1994 года, запрещавший продажу частным лицам «наступательного» оружия (то есть с емкостью магазинов свыше 10 патронов), сыграл на руку производителям малозарядных револьверов и пистолетов. Продажи Smith & Wesson ползли вверх. Однако дальнейшие шаги администрации Клинтона, объявившей настоящую войну свободной торговле оружием, постепенно поставили отрасль на грань выживания.

Огнестрельное оружие в целях личной безопасности американцы покупали по-прежнему, однако образ лихого парня с «пушкой» вышел из моды. И в 2000 году Smith & Wesson сдалась администрации Клинтона, подписав соглашение, предполагающее существенные ограничения оружейного бизнеса. Речь шла о новой системе контроля за производством, рекламой и продажей оружия в частные руки – фактически о свертывании отрасли.

Сказать, что дилеры компании были разочарованы, – это значит ничего не сказать. Они немедленно перекрестили Smith & Wesson в Clinton & Wesson и объявили бойкот продукции компании. Кроме того, ее обвинили в попрании национальных святынь (к которым, очевидно, и относится образ ковбоя с револьвером). К обвинениям торговцев присоединились и многие патриотично настроенные покупатели.

В общем, неудивительно, что дела Smith & Wesson после этого пошли хуже некуда. И в мае прошлого года Tomkins была вынуждена расстаться со Smith & Wesson, становившейся все более непосильной обузой. За смехотворные $15 млн легенду Америки вместе со всеми долгами выкупила фирма Saf-T-Hammer из Аризоны – надо полагать, из чисто эстетических соображений (она даже упразднила свое название в пользу Smith & Wesson), поскольку ни о какой экономической выгоде в данном случае речи не шло.

Однако потом наступил сентябрь 2001 года, и акции компании Smith & Wesson взлетели на высоту рухнувших нью-йоркских небоскребов: курс вырос на 250 %. По словам председателя совета директоров компании, за три месяца после сентября 2001 года объем продаж составил $2,9 млн (при том что за предшествовавшие три – всего $261 тыс.). И можно предположить, что это начало настоящего возрождения Smith & Wesson.

Буш – не Клинтон, на дворе снова война, и Америка опять в седле. А в комплекте к седлу каждому настоящему ковбою положено иметь открытую кобуру с легендарным смит-вессоном.

АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВ

(ДЕНЬГИ № 27 (135) ОТ 16.07.1997)

29 STORY: ШВЕЙЦАРСКИЙ АРМЕЙСКИЙ НОЖ

У каждого народа есть свои любимые вещи, имеющие статус национального символа. Каратэ и караоке – у японцев, водка, черная икра и граненый стакан – у русских, гамбургер, кока-кола и джинсы – у американцев. У швейцарцев это часы, сыр и перочинные ножи с множеством лезвий. Вот об этих ножах и пойдет речь, поскольку недавно они отметили свой вековой юбилей.

Из него мог бы выйти хороший шляпник
В 1860 году в семье потомственного шляпника Бальтазара Эльзенер-Отта, проживавшего в маленьком швейцарском городишке Ибах, случилось радостное событие – родился сын. Бальтазар, правда, уже имел троих сыновей, но отцовскую радость это обстоятельство не уменьшало.

По случаю рождения мальчика шляпник – nat?rlich – выпил с друзьями шнапса (чуть-чуть) и пива (очень много). Гости поднимали пивные кружки и желали, чтобы новорожденный пошел по стопам отца, изготавливая на радость мужчинам лихие тирольские шляпы, а для прекрасного пола – модные шляпки по лучшим парижским образцам из лучшей аргентинской соломы.

Увы, четвертый сын, получивший при святом крещении имя Карл (Шарль), не оправдал доверия родных и близких, так и не удосужившись освоить науку о том, как натягивать куски фетра на болванки в форме человеческой головы. Карл Эльзенер пошел другим путем. Достигнув совершеннолетия, он отправился в дальние края. Особо удивительным его поступок не был.

В ту пору многие молодые швейцарцы, отчаявшись найти хоть какую работу на родине, ехали в Америку, Австралию и Новую Зеландию. По сравнению с ними Карл выбрал близкий маршрут, нанявшись в соседней Германии рабочим в мастерскую по производству ножевых изделий.

Эмиграция продлилась недолго. Уже в возрасте 24 лет Карл Эльзенер вернулся домой с деньгами, достаточными, чтобы открыть свой бизнес по производству ножей.

Через семь лет он уже был вполне уважаемым предпринимателем для того, чтобы создать и возглавить Швейцарскую гильдию торговцев ножевыми изделиями. Главная цель, стоявшая перед гильдией, была в том, чтобы снабжать родную швейцарскую армию ножами отечественного производства, а не закупать этот товар в Германии. Армейским подрядчиком гильдия стала практически моментально.

Неплохо заработав на госзаказе, Карл вложил полученные средства в расширение ассортимента. Его фабрика начала производить новые виды ножей. Вместо традиционных номеров каждая модель имела свое имя – «Студент», «Кадет», «Фермер».

Нож «Солдатский» был из всех самым прочным, самым тяжелым и самым некрасивым. Карл Эльзенер решил создать новую модель, полегче и поэлегантнее – но уже для офицеров. Если солдатский нож состоял из обычного лезвия, шила, консервного ножа и отвертки, то в офицерском к нему добавились также второе маленькое лезвие и штопор. Дизайн этой модели с двумя пружинами для шести лезвий был официально зарегистрирован 12 июня 1897 года под названием «Офицерский нож». Эта дата стала днем рождения швейцарского армейского ножа.

В отличие от солдат, офицеры швейцарской армии не получали ножи бесплатно, в дополнение к обмундированию, но многие покупали их самостоятельно в магазинах ножевых изделий (где самые жадные могли приобрести и дешевый «Солдатский» нож).

Нержавеющая мама
Два десятилетия ножи Эльзенера получали имена, но не имели «фамилии». Она появилась в 1909 году, когда после смерти матери Карл выбрал в качестве торговой марки ее имя – Виктория (Victoria). В 1921 году была изобретена нержавеющая сталь. Вслед за этим в Ибахе стали производить ножи из этого новомодного материала, а к их названию было добавлено – INOX (что примерно соответствует русской надписи «нерж.» – «нержавеющий»). Так и появилась нынешнее название – Victorinox.

Шли годы, и в производстве армейских ножей заметнее всего были две тенденции. Во-первых, росло количество лезвий, во-вторых, слава швейцарских ножей распространялась за границы Швейцарии.

Если перечислить всяческие инструменты, составляющие ныне «начинку» ножей Victorinox, в хронологическом порядке, то есть в порядке их включения в состав входящих в нож инструментов, то список будет выглядеть так.

1. Нож (обычное лезвие)

2. Шило

3. Консервный нож

4. Отвертка (большая)

5. Нож (маленькое лезвие)

6. Штопор

7. Пила по дереву

8. Ножницы

9. Открывалка для бутылок

10. Отвертка (маленькая)

11. Пилка для ногтей

12. Зубочистка

13. Пинцет (щипчики)

14. Пила по металлу

15. Металлический напильник

16. Нож для очистки рыбы

17. Вытаскиватель крючка

18. Линейка

19. Отвертка Philips (западное название крестовой отвертки)

20. Кольцо для ключей

21. Увеличительное стекло (лупа)

И так далее. В классическом ноже Swiss Champ 31 лезвие, но для чего нужны последние 10 – ума не приложу!

Но вернемся к триумфальному шествию швейцарского ножа по нашей планете.

Во время Второй мировой войны о ножах Victorinox как-то разузнали американские военные. Как именно – непонятно, ибо в войне Швейцария не участвовала. Но факт остается фактом. В 1945-1949 годах огромное количество перочинных ножей Victorinox было продано сети магазинов PX (которыми владело нечто вроде нашего ДОСААФ – общество поддержки американской армии, авиации и флота). В основном именно благодаря этим поставкам швейцарские ножи стали известны во всем мире. Правда, доблестные американские воины упорно не хотели называть модный ножик его истинным именем – Offiziersmesser (что в переводе с немецкого значит «офицерский нож»). И вовсе не потому, что не хотели пользоваться языком побежденной Германии – просто не могли произнести такое заковыристое слово. Так «оффицирсмессер» получил имя Swiss Army Knife («нож швейцарской армии»), коим и доныне пользуется все англоговорящее человечество. Во Франции тот же предмет принято называть Couteau Suisse, а в Германии и Австрии – Schweizer Messer (в обоих случаях перевод одинаков – «швейцарский нож»).

Швейцарский армейский нож изготавливается из 64 частей, процесс производства делится на 450 операций. Для лезвий нужна хром-молибденовая нержавеющая сталь с содержанием углерода 0,52 %, хрома – 15 %, молибдена – 0,5 %, марганца – 0,45 %, серы – 0,6 %. Основное лезвие закаливается при температуре +1040 °C и обжигается при температуре +160 °C. Пила по металлу и напильник по металлу также хромируются. Сепараторы (деталь, отделяющая лезвия друг от друга) делаются из алюминиевого сплава. Остальной корпус – из произведенной в США пластмассы «целлидор». Дальше все соединяется латунными заклепками.

Подобным бизнесом занимается огромное количество мелких фирм в ФРГ, Франции, Испании, США, Китае. Любой желающий может попробовать повторить весь процесс в домашних условиях. Это не запрещено. Но вот если на корпусе чужого ножа изображен швейцарский крест, немедленно возбуждается дело в суде. Посольства Швейцарии в перечисленных выше странах уже имеют подобный опыт. Насколько показывает прошлое, подобные процессы Victorinox всегда выигрывает, поскольку только две фирмы в мире имеют право рисовать на рукояти ножа швейцарский крест – Victorinox и Wenger (тоже швейцарская).

И это все о нем
За прошедший век с ножами Victorinox случилось немало всяких историй. Классический нож Swiss Champ выставлен в Нью-йоркском музее современного искусства и Мюнхенском государственном музее современного искусства в экспозициях лучших образцов современного промышленного дизайна.

Президенты США использовали эти ножи в качестве подарков. Особенно усердствовал Линдон Б. Джонсон, раздавший за свой недолгий период правления около 4 тыс. таких ножей гостям Белого дома. Позднее традицию продолжили Рональд Рейган и Джордж Буш.

Наряду со швейцарской армией, пользующейся ножами Эльзенера уже второе столетие, достоинства этих ножей оценили в вооруженных силах еще двух стран. С 1976 года Victorinox закупает вермахт (армия Германии). Но вместо швейцарского креста на красном фоне на рукоятке таких ножей изображается германский орел на оливково-зеленом фоне. Большой заказ на швейцарские ножи подали в свое время ВВС Нигерии. В нигерийских ножах к стандартным лезвиям был добавлен специальный кривой нож-стропорез (чтобы обрезать стропы запутавшегося парашюта).

Еще одна история показывает, что швейцарский военный нож может быть использован в очень мирных, гуманных целях. Во время полета на самолете рейса № 524 Бомбей-Бангалор компании Indian Airlines ребенок подавился сладостями и начал задыхаться. Кислородная маска не помогла. К счастью, на борту оказался врач, заявивший, что нужна экстренная операция. Однако оказалось, что в аптечке первой помощи, имевшейся в самолете, нет скальпеля. Стюардесса объявила пассажирам, что срочно нужен нож. Один из пассажиров передал доктору новенький Swiss Army Knife, и врач спас ребенку жизнь, надрезав трахею. Сразу после посадки в Бангалоре ребенок был доставлен в больницу.

Швейцарские армейские ножи включены также в экипировку американских астронавтов. Всем, кто хоть немного следит за покорением космического пространства, хорошо известно, что главное занятие на околоземной орбите – исправление неполадок, допущенных на Земле при подготовке полета. Так было, например, с побывавшим на «шаттле» немецким космонавтом Ульфом Мербольдом. Цитирую немецкий журнал Neue Revue:

«Мы можем гордиться нашим соотечественником в космосе. 42-летний Ульф Мербольд, отец двоих детей, сотворил маленькое чудо во время десятидневного полета на американском космическом “челноке” Columbia, сумев спасти от провала программу экспериментов стоимостью несколько сот миллионов долларов. Все, что ему для этого понадобилось, – швейцарский нож и немецкая смекалка. В первые дни полета выяснилось, что в лаборатории не все работало как надо. Триумф Ульфа Мербольда настал, когда он попытался открыть ящик с приборами и выяснилось, что на Земле им положили не тот ключ. Мербольд вскрыл ящик швейцарским ножом. Позднее сломалась космическая печь для изготовления металлических сплавов в космосе при температуре +1600. Опять помогла отвертка из ножа Мербольда. И, наконец, тем же ножом он починил несколько неисправных электрических розеток».

И напоследок история о том, как впервые познакомились с Victorinox жители нашей страны. 1 мая 1960 года на Урале был сбит американский самолет-разведчик U2, за штурвалом которого находился матерый шпион Френсис Гэри Пауэрс. В опубликованном в газете «Правда» списке шпионского обмундирования, конфискованного у Пауэрса доблестными представителями органов госбезопасности, значился «маленький красный нож».

Victorinox сегодня
В наши дни на заводе Victorinox работает более 950 человек (из них 90 занимается контролем качества готовой продукции). Это крупнейшее в Европе предприятие по производству ножей, выпускающее более 400 видов продукции (в том числе более 100 видов ножа «Офицерский», а также кухонные ножи, профессиональные мясницкие ножи, мужские и женские часы). Продукция идет на экспорт более чем в 100 стран мира. Ежегодно выпускается 22 млн ножей, в том числе 7 млн армейских.

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 5 (309) ОТ 07.02.2001)

30 STORY: ПЕРВАЯ СТРАТЕГИЧЕСКАЯ

6 февраля 1935 года на прилавках американских магазинов появилась новая настольная игра в черно-бело-красной коробке. С тех пор усатого толстяка в цилиндре – фирменный логотип «Монополии» – жители разных стран от мала до велика успели узнать так же хорошо, как и сами американцы.

Чудо-игра стала для сотен миллионов людей не только способом приятно провести время, но и хорошей школой рыночной экономики. А придумали ее в самый разгар Великого кризиса безработный и его беременная жена.

Изобретение от нечего делать
Дела у Чарлза Дарроу, бывшего продавца электроприборов в Джермантауне (штат Пенсильвания), шли в 1934 году хуже некуда. Подобно миллионам соотечественников, Дарроу потерял работу и перебивался случайными заработками. Чего он только ни перепробовал: занимался мелким ремонтом на дому, мыл посуду, выгуливал собак, а денег на прокорм семьи (жена как раз ждала второго ребенка) катастрофически не хватало. И тут его осенила идея, с которой он через несколько месяцев обратился в фирму Parker Brothers – крупнейшую в США производительницу настольных игр.

В своей заявке Дарроу утверждал, что ему с женой удалось создать принципиально новый тип домашней игры под названием «Монополия». И что он уже успешно продал сотни самодельных экземпляров игры через сеть универсальных магазинов Филадельфии.

Поначалу идея вызвала у руководства фирмы неподдельный интерес. Однако после того как эксперты ее тщательно протестировали (обычно во все присылаемые новинки играли сами начальники), «Монополия» была отвергнута.

Мотиваций отказа было три, и все звучали убедительно.

Во-первых, стратегия фирмы предполагала выпуск домашних игр, рассчитанных максимум на 45 минут, – в «Монополию» же, очевидно, можно было играть часами. Во-вторых, американцам, по мнению руководства, более подходили игры, нацеленные на достижение ясного, безусловного и позитивного результата вроде «мешка с деньгами». Казалось глупым предлагать «нации чемпионов» игру, в которой удача попеременно переходит от одного игрока к другому, а вместо того чтобы однозначно нацелиться на финишный рывок, все вместе затягиваются в бесконечный «процесс выживания» в запутанной рыночной стихии. Наконец, правила игры были признаны экспертами слишком сложными для массового потребителя, который «вряд ли разбирается во всех тонкостях торговли и аренды недвижимости».

Короче говоря, заявку завернули. Специалисты фирмы особо обращали внимание изобретателя на 52 фундаментальные логические ошибки, якобы содержавшиеся в его игре.

Этот «отлуп» вошел в анналы истории американского бизнеса как яркий пример того, что и на старуху бывает проруха. Однако Дарроу такой результат не смутил: он-то знал наверняка, что его «Монополию» можно продавать, и притом успешно.

Контуры новой игры возникли в голове изобретателя во время тягучих безрадостных уик-эндов, когда в доме Дарроу собирались соседи, такие же жертвы кризиса. До понедельника все федеральные и городские бюро по трудоустройству были закрыты, а кино, театры и рестораны безработным не по карману. Оставалось одно: собраться у кого-нибудь дома и коллективно предаваться тоске по золотым денечкам недавнего прошлого.

Оно и правда было недурным. Например, сам хозяин хорошо помнил, как еще несколько лет назад вполне мог себе позволить провести пару недель с женой на берегу океана в Атлантик-Сити. Названия фешенебельных улиц этого знаменитого курорта на Восточном побережье США – Boardwalk, Park Place, Baltic и другие – не выходили из головы Дарроу. И как-то вечером он шутя расчертил прямоугольник клеточками с этими названиями, потом подумал, как хорошо было бы застроить их домами, отелями, платными автостоянками, после чего сдавать их в аренду, а если не будет хватать наличности, то брать кредиты в банке…

Так родилась «Монополия». С помощью друга, работавшего в типографии, Дарроу наладил ручное производство картонок с игрой и стал продавать их через сеть филадельфийских супермаркетов Wanamaker по $4 за штуку. И под очередное Рождество сорвал банк: 5 тыс. коробок с «Монополией» разлетелись, как мороженое в июльский полдень, а универмаг тут же завалили новые тысячи заявок. Даже известный нью-йоркский магазин игрушек Шварца заказал 200 экземпляров.

В таких условиях Дарроу решил, что пора завязывать с кустарщиной, и вновь обратился в Parker Brothers. Там уже были наслышаны о сенсационном успехе его изобретения – особенно после того как некая молодая женщина по имени Салли Бартон рассказала мужу о новой замечательной игре, которую приятели купили дочке на Рождество у Шварца. Мужем Салли был не кто иной, как Роберт Бартон, президент Parker Brothers. Заинтригованный новостью о бомбе конкурентов, он тут же купил «Монополию», после чего вся семья засиделась за игрой глубоко за полночь.

На этот раз ответ Чарлзу Дарроу из Parker Brothers последовал молниеносно, и тон его был совершенно иным: специалисты, мол, еще раз тщательно рассмотрели заявку и действительно обнаружили в игре немалый коммерческий потенциал. В последних строках письма мистера Дарроу приглашали в нью-йоркский офис фирмы для подписания контракта на продажу авторского права – на самых выгодных для него условиях.

«Монополия» наступает
Контракт между Дарроу и Parker Brothers был подписан в январе 1935 года, и 6 февраля на прилавки магазинов по всей стране поступила новая настольная игра в черно-бело-красной коробке. С тех пор усатого толстяка в цилиндре на логотипе «Монополии» миллионы американцев успели узнать не хуже, чем британского джентльмена с этикетки виски Johnny Walker или ковбоя с сигаретой Marlboro во рту.

Вскоре, как это часто случается с пионерскими изобретениями, права на авторство предъявили другие соискатели. Оказывается, еще в 1904 году активный член общины квакеров Элизабет Мэджи-Филипс придумала и запатентовала похожую «Игру землевладельца» (Landlord’s Game). Простого сопоставления двух игр было достаточно, чтобы обнаружить очевидное: Дарроу всего лишь усовершенствовал и заметно оживил скучно-назидательную игру квакеров (наглядную демонстрацию «ужасов налогового законодательства в сфере недвижимости»). В «Монополии», кроме того, обнаружили заимствования из еще одной игры – «Финансы», изобретенной в 1932 году сотрудником компании Electronic Laboratories, Inc.

Однако все попытки оспорить права Чарлза Дарроу в судах ни к чему не привели. Компания Parker Brothers, почувствовав угрозу своему сверхприбыльному бизнесу, быстренько скупила права и на «Игру землевладельца», и на «Финансы». Сам же Дарроу скоро стал миллионером – между прочим, первым, сколотившим состояние на настольных играх. И его наследники по сей день исправно получают немалые роялти со всех продаж «Монополии» в мире.

О доходности игры можно судить по следующим цифрам. Первые сотни тысяч экземпляров публика смела с прилавков в первый же год продаж (к середине февраля Parker Brothers выпускала около 20 тыс. коробок в месяц), что было совершенно невероятно для кризисной экономики. Всего же за прошедшие 65 лет было продано более 200 млн коробок с «Монополией». Таким образом, через эту игру к премудростям рыночной экономики приобщилось около полумиллиарда человек.

И это несмотря на то, что в своих сомнениях эксперты Parker Brothers были, в общем, правы. Американцы – а первоначальный «монопольный» ажиотаж поднялся в США – действительно предпочитают игры, где результат достигается быстро и убедительно. Потому там столь популярны сверхрезультативные и динамичные американский футбол, бейсбол, хоккей и баскетбол, а футбол европейский с его возможными нулевыми результатами после 90 минут игры пока не может к ним подобраться, несмотря на скупку звезд и постоянно растущую испаноязычную диаспору.

А игра в «Монополию» может длиться, в принципе, бесконечно, не приводя к выигрышу ни одного из участников. (Пока абсолютный рекорд – это 70 суток, за которые четверо игроков, прерываясь только на сон, так и не смогли выявить победителя.) Вместо ясной и понятной гонки к финишу предлагается какой-то вязкий нескончаемый процесс ловли удачи за хвост.

Однако для многих этот процесс оказался более увлекательным, чем достижение конечного результата.

Эксперты просчитались в одном: Чарлз Дарроу, сам того не ведая, изобрел вовсе не игру. Точнее, принципиально новый тип игры. Сегодня мы назвали бы ее имитационной, симуляционной, стратегической, в которой главное – не прийти к финишу первым, обогнав всех, а выработать единственно верную стратегию поведения, позволяющую удерживаться на плаву в океане стихий.

Правила игры на рынке
Когда специалисты обнаружили, что игра «Монополия» идеально имитирует главные принципы капиталистической экономики и ее основные стратегии, на изобретение Дарроу обратили внимание авторы научных монографий и университетские профессоры-экономисты.

Итак, что мы имеем?

Прямоугольное расчерченное поле, где разноцветные клетки обозначают улицы города – неважно, Атлантик-Сити, Лондона или Москвы. Есть еще клетки-«автостоянки», «железные дороги» (в более поздних версиях замененные на аэропорты) и иные объекты недвижимости, которые можно покупать, продавать, сдавать в аренду. В углах поля – особые клетки: «Начало игры» (GO), «Тюрьма» (JAIL), «Шанс» (CHANCE) и «Общественные фонды» (COMMUNITY CHEST).

Еще имеются две шестигранные игральные кости, персональные фишки (по одной на участника), набор из 32 игрушечных «домов» и 12 «отелей», «наличные деньги». И две стопки закрытых карточек: одна открывается, когда игрок попадает на клетку «Шанс», другая, соответственно, – при попадании на «Общественные фонды», после чего игрок должен следовать указаниям на карточке.

Игроки бросают кости и двигают свои фишки. Попав на одну из «улиц», можно купить или арендовать дома. Определенная комбинация домов на улицах одного цвета, имеющаяся в распоряжении игрока, позволяет ему купить отель. Если на клетку с вашим домом или отелем попадает другой играющий, с него нужно брать «арендную плату».

Покупать можно также автостоянки, за которые, в отличие от домов и отелей, никакая арендная плата не взимается.

Зато при попадании на такие клетки владелец автостоянок и сам никому ничего не платит. Одним словом, идеальное место, где можно отсидеться, ничего не теряя, – особенно после того как все улицы раскуплены и застроены домами и отелями соперников.

Существенный элемент игры – наличие Банка. В начале игры Банк выдает каждому участнику по $1,5 тыс., а затем осуществляет прием платежей (аренда, плата за покупку недвижимости, налоги и штрафы, а также удержания в пользу «Общественных фондов») и выплаты (зарплаты, премии, а также различные незапланированные «подарки» типа рождественских). Кроме того, Банк устраивает аукционы по распродаже имущества, оставшегося от обанкротившегося игрока. Банкротом – почти как и в реальной экономике – считается тот игрок, у которого не хватает наличности и недвижимости для внесения обязательных платежей (те же аренда, штраф, налог и прочее).

Цель игры – стать единственным «монополистом», скупившим все, что можно, обанкротив всех соперников.

Конечно, это далеко не все правила и хитрости «Монополии». Чего стоит хотя бы такой нюанс: игрок, у которого три раза кряду выпадает на костях «дубль», автоматически отправляется в тюрьму! (Эдакий аналог «социальноцой справедливости»: честному человеку так везти не может, значит – мошенник.) Есть еще сложная система удержания с игроков подоходного налога, разнообразные способы выхода из тюрьмы (включая взятки), непосредственные купли-продажи между игроками, минуя Банк, и многое другое.

Однако общая стратегия ясна. Имея капитал, инвестируй его в недвижимость, чтобы получать доход от аренды. Когда самому приходится платить, а наличности не хватает – продавай. Старайся не попадать в тюрьму, а попав – побыстрее выбирайся. Будь готов к непредвиденным тратам – но сумей распорядиться и незапланированными дивидендами. Взяв кредит, помни, что отдавать его нужно с процентами. В то же время совсем не рисковать, не брать кредитов и не инвестировать – вытеснят конкуренты. Словом, все как в жизни.

Транснациональная корпорация
К настоящему времени игра «Монополия» продается по лицензиям почти в 100 странах мира. Ее перевели на 26 языков, включая каталонский, иврит, арабский, китайский, японский, а в 1980 году задействована и азбука Брайля для слепых. При этом, разумеется, тип валюты и названия улиц в каждой стране модифицируют, подгоняя под местные условия.

Так, в английском варианте «доллары» заменены на «фунты стерлингов», а названия улиц Атлантик-Сити Boardwalk и Park Place – на лондонские Mayfair и Park Lane. Французы играют на франки и застраивают парижские Rue de la Paix и Champs d’Elysee. У испанцев в ходу песеты и мадридские Paseo del Prado и Paseo del la Castillana. В самих же Штатах развернулась настоящая патриотическая истерия: теперь каждый город стремится выпустить собственную «Монополию»: в Нью-Йорке – с Бродвеем, в Чикаго – с River Shore Drive, в Новом Орлеане – с Bourbon Street.

Особого внимания заслуживают отечественные варианты «Монополии». Имеются в виду не нынешние, лицензионные, а легендарные самопалы времен позднего застоя.

В ту пору фирменные глянцевые красно-черно-белые коробки если и забрасывало каким-то чудом в наши края, то крайне редко. (Известно, что шесть экземпляров, представленных на американской выставке в Москве в 1959 году, были похищены прямо со стендов.) Зато каждая такая «фирма» немедленно будила фантазию и энтузиазм отечественных умельцев.

С картоном проблем не было, «доллары» рисовали от руки на цветных бумажных прямоугольниках, волнующие названия забугорных улиц тщательно переписывали на языке оригинала, рекомендации «Шанса» или «Кассы взаимопомощи» (так, не мудрствуя лукаво, перевели у нас загадочно звучавшее Community Chest) отпечатывали на отдельных листках. Что касается «домов» и «отелей», то их решительно экспроприировали из детских конструкторов. Наконец, истинной находкой были «автостоянки»: на картонки наклеивали вырезанные из обложки журнала «Америка» силуэты далеких «Фордов» и «Кадиллаков».

Среди тогдашней студенческой молодежи эта самопальная «Монополия» если чему и уступала по популярности, то разве что незабвенной «пуле». Но преферанс обучал только счету, заморская же игра преподавала тогдашним советским студентам, заваливавшим сессии из-за бессонных «монопольных» ночей, еще и азы рыночной экономики. А кроме того, развивала кругозор: немногие могли похвастать, что бывали в Лондоне, но то, что тамошняя недвижимость дороже всего на Bond Street и Park Lane, уважающий себя «монополист» знал назубок.

С пивной кружкой по шоколадной улице
За последние десятилетия изобретение Чарлза Дарроу пережило настоящую эпидемию клонирования. Самым серьезным примером творческого отношения к его детищу стала конкурентка «Антимонополия». Ее придумал профессор экономики университета Сан-Франциско Ральф Анспах, еврей, эмигрировавший в США в 1938 году из нацистской Германии, ветеран второй мировой и арабо-израильской войны 1949-1950 годов (где он сражался в рядах израильской армии). Автор книги-бестселлера «Игра “Монополия” – надувательство ценой в миллиард долларов» профессор Анспах на протяжении многих лет занимался, как он считал, восстановлением справедливости: именно его публикации поставили большой знак сомнения над казавшимся бесспорным приоритетом Чарлза Дарроу относительно «Монополии». В частности, Анспах сделал достоянием широкой общественности подробности событий, благодаря которым игра Элизабет Мэджи-Филипс превратилась в изобретение Чарлза Дарроу.

А затем неутомимый профессор придумал свою контригру. Ее главное отличие от игры Дарроу: усилия игроков сосредоточены не на том, чтобы стать монополистами самим, а на том, чтобы разрушить намечающуюся «монополию» соперников. Анспах долгое время безуспешно пытался заинтересовать своей находкой крупнейших производителей настольных игр, после чего, отчаявшись, покинул университетскую кафедру и основал фирму, с помощью которой смог-таки продвинуть свой товар на рынок – и неплохо. Миллионы проданных экземпляров «Антимонополии», конечно, нельзя сравнить с тиражами «Монополии», но все же достижение Анспаха впечатляет.

Еще больший успех ждал профессора в суде, куда подали иск наследники Дарроу В результате десятилетних изматывающих судебных баталий профессиональный экономист вышел победителем: суд официально постановил, что игра Анспаха никоим образом не ущемляет авторских прав создателя «Монополии».

Тем более что и самих-то «Монополий» к тому времени на свете развелось столько, что впору стало говорить уже о неуправляемой стихии.

Выпускались «Монополии» шоколадные (в «полный рост», по цене $600) и драгоценные (поле из красного дерева, фишки и фигурки – из золота и серебра), электронные и водонепроницаемые, миниатюрные – 5 х 5 см – и размерами с городскую площадь. В «Монополию» играли под водой и на альпийских горных пиках, в лифте и в невесомости.

Кроме того, своими собственными «моноклонами» обзавелись спортивные болельщики. Это NFLopoly для поклонников американского футбола и созданная специально для лос-анджелесской Олимпиады 1984 года 84 LA. Monopoly.

В связи с этим заметим, что начиная с 1970-х годов в разных странах проводятся национальные чемпионаты, а также чемпионат мира по классической «Монополии».

Кроме того, существуют разновидности игры для любителей научной фантастики: отдельно для фанатов Толкиена, «Звездных войн», «Star Trek» и «X-Files». Не забыты геи (соответствующая игра выпущена, разумеется, в Амстердаме и учитывает местные специфические кварталы). Не скучают и любители пива: в их собственной «Монополии» вместо «домов» и «отелей» – «пабы» и «бары», а фишками служат миниатюрные пивные кружки.

Но и по сей день самым ценным экспонатом любой коллекции по-прежнему остается поблекший со временем «антик» – то самое, оригинальное издание «Монополии» 1935 года.

Ее создатель умер в 1967 году. В 1970-м городские власти Атлантик-Сити установили в память о нем мемориальную доску на Boardwalk, недалеко от пересечения с Park Place. И еще два года спустя те же городские власти вынуждены были отказаться от попыток переименования двух других «монополизированных» улиц – Baltic и Mediterranean Avenue: по всей стране поднялась буря протестов, быстро захватившая и другие страны.

«Монополия» – это вам не игрушки.

ВЛАДИМИР ГАКОВ

(ДЕНЬГИ № 48 (352) ОТ 05.12.2001)

31 STORY: МУЛЬТГЕРОЙ АМЕРИКИ

Любому человеку необходимо осмыслить свое место в мире, определить свое к нему отношение, осознать смысл жизни и отдельных жизненных ситуаций. Именно поэтому люди читают книги, смотрят фильмы, общаются друг с другом. Поэтому такое большое место в жизни человека занимает фантазия. Представление ситуации «а что было бы, если бы…» – это своеобразная точка отсчета для определения своего места в системе жизненных ценностей мира и общества. Мультфильм – это и есть ситуация «что было бы…». Причем мультфильм хорош тем, что в нем могут воплотиться любые фантазии. Животные могут разговаривать, с далеких планет прилетают странные существа – иногда злые, иногда добрые, деревья ходят и улыбаются, по их ветвям порхают эльфы со сверкающими волшебной пыльцой крылышками, а облака поют песни. И все это разнообразие служит одной цели: нахождению собственного места в мире, отысканию своих, личных ценностей в жизни. 5 декабря 2001 года исполнилось 100 лет со дня рождения Уолта Диснея. Этот человек вошел в историю не только как классик мультипликации, «отец» Мышонка Микки и Утенка Дональда, в которых не чаяли души десятки миллионов детей во всем мире. Последние полвека не зарастает народная тропа и к главному творению Диснея, ставшему (наряду со статуей Свободы и Ниагарским водопадом) одной из главных достопримечательностей США – его сказочной стране, построенной в Калифорнии и клонированной во Флориде, под Парижем, Токио, Барселоной (далее – везде). Этот рукотворный объект, идеально передающий дух, чаяния и мифологию Америки, называется Диснейленд.

Мышиный король
Уолтер Элиас Дисней – режиссер, художник и киномагнат, обладатель почти 1000 премий и почетных дипломов (включая рекордное количество «Оскаров» – 48), почетный доктор Гарварда, Йеля и других университетов, кавалер американской медали Свободы, французского ордена Почетного легиона, высших государственных наград Таиланда, Бразилии и Мексики и прочая, и прочая – родился в Чикаго, в семье, имеющей корни в Ирландии и Германии. Детство он провел на ферме, рано начал рисовать и уже в семилетнем возрасте продавал свои произведения соседям.

После окончания школы Дисней продолжал зарабатывать деньги творчеством – в частности, рисуя комиксы для газет. (В Америке такие картинки называются animated cartoons, а отсюда уже совсем близко до мультипликации – animation movies.)

Когда началась первая мировая война, Дисней решил записаться в армию, но его не взяли по возрасту, и тогда он поступил в службу Красного Креста. В Европе молодой художник год крутил баранку санитарной машины – та вместо положенного камуфляжа была с крыши до колес покрыта его рисунками.

Демобилизовавшись, Дисней продолжил рисовать комиксы, а в августе 1923 года подался в Голливуд (где чуть раньше осел его старший брат Рой), имея набор необходимых для рисования предметов, $40 в кармане единственного костюма и сотню оригинальных прожектов в голове. Заняв $500, братья на пару сняли старый гараж, превратив его в студию для производства мультфильмов.

Disney Studio стала знаменитой после 1928 года, когда на свет появился Микки Маус. Забавный мышонок должен был сыграть главную роль в немой короткометражке «Безумный самолет», однако к моменту ее выхода на экран молчавшее с рождения киноцарство обрело звук, и братья быстро все переиграли. Микки дебютировал в другой картине – первом в истории звуковом мультфильме «Пароходик Вили».

Успех был оглушительным: мышонок Микки стал таким же непременным атрибутом американского детства, как рождественский Санта-Клаус или персонажи Хэллоуина. Спустя четыре года Дисней получил свой первый «Оскар», а его студия превратилась в настоящий инкубатор рисованых героев, впоследствии известных всему миру.

К 1935 году совладелец и главный мотор Disney Studio понял, что, несмотря на успех короткометражек, далеко на них предприятие не уедет. И нанял около 300 художников для работы над первым полнометражным мультфильмом «Белоснежка и семь гномов». Бюджет картины достиг астрономической по тем временам суммы в $1,5 млн, и большинство голливудских продюсеров дружно вынесли нахальному проекту приговор: «чистой воды безумие».

Однако успех фильма, в производстве которого было применено множество радикальных технологических решений, превзошел все ожидания. Премьера «Белоснежки» в 1937 году вознесла Диснея на вершину славы, и дела его студии пошли круто вверх.

Увы, это продолжалось недолго. Следующие крупные работы Disney Studio – «Пиноккио» и «Фантазия», хотя и превзошли в техническом отношении «Белоснежку», прием у зрителей и критиков получили кислый. И неудивительно – многие идеи Диснея (вроде симбиоза сюжета детского мультика и классической музыки в «Фантазии») явно опередили свое время.

Незадолго до начала второй мировой войны Disney Studio, штат которой превысил 1000 человек, перебралась в Бербанк – в то время один из пригородов Лос-Анджелеса, в пяти милях севернее Голливуда. Все военные годы студия выпускала лишь учебные и пропагандистские мультфильмы (в одном из них Утенок Дональд был тайно отправлен в оккупированную Европу и организовал там антифашистское сопротивление).

После окончания войны киноиндустрия США, которая лишилась европейских рынков, чувствовала себя не лучшим образом – Голливуду не помогла даже поддержка федерального бюджета. Компания Диснея была по уши в долгах и только после выхода на экраны «Золушки» (1950) «самый большой друг американских детей» смог привести свое предприятие в более приличное состояние.

Но к тому времени у него уже родился новый грандиозный замысел.

Парковка в Анахайме
По свидетельству биографов, впервые о сказочной стране Дисней задумался еще в 1940-е годы. Считается, что дело было так: он наблюдал со скамейки на детской площадке за игравшими среди песочниц, горок и прочих увеселительных приспособлений дочерьми и в какой-то момент решил, что следует построить целый город киноаттракционов, где могли бы “оттягиваться” не только дети, но и их родители.

В те годы режиссер Дисней пребывал в затяжном творческом кризисе. Позади был грандиозный успех Микки, Дональда, Белоснежки и Бэмби. До Робина Гуда, Мэри Поппинс и Поллиан-ны дело еще не дошло, и потому идея с созданием центра развлечений пришлась как нельзя кстати – она была достойна великого выдумщика, обладавшего к тому же железной деловой хваткой.

Первоначально план был скромен: всего лишь детский парк недалеко от студии в Бербанке – правда, огромный, примерно с гектар. Тем не менее Дисней грезил о поющих фонтанах, о замке Белоснежки, о пиратском корабле с полной оснасткой, о доме привидений… Само собой, гостей должны были встречать настоящие Микки Маус и прочие герои его мультфильмов. «Шаг на территорию Диснейленда должен означать путешествие в новый неизведанный мир – подобно шагу Алисы в Зазеркалье», – записал Дисней в своем дневнике.

Для начала Дисней посвятил в свой замысел брата Роя, но тот лишь постучал пальцем по лбу. Потенциальные инвесторы-банкиры реагировали примерно так же. Возможно, именно эта стена неприятия и решила дело: Уолт Дисней был из тех, кого трудности только мобилизуют, заводят на полную катушку.

Наличных средств у него было немного – несколько тысяч долларов. В послевоенной Америке этой суммы не хватило бы не то что на Страну чудес – на скромную киностудию. Но отступать Дисней был не намерен – он продал свой дом в курортном месте Палм-Спрингс, заложил страховку и в результате выручил около $100 тыс. С такими деньгами можно было начинать.

Однако должно было пройти еще немало времени, прежде чем крупные инвесторы оказались готовы всерьез рассматривать возможность вложения $17 млн – в такую сумму Дисней предварительно оценил реализацию своей мечты. И только когда счет посетителей Диснейленда пошел на миллионы, к финансированию проекта подключились тяжеловесы киноиндустрии – студии Paramount Pictures, XX Century Fox и Metro-Goldwyn-Mayer.

В 1953 году группа специалистов из Стэнфорда начала поиск идеального места под будущий парк развлечений. Участок должен был удовлетворять четырем условиям: приемлемая цена земли; приемлемая площадь – с учетом возможного расширения дела; близость автострад и, наконец, он должен был располагаться в будущем «демографическом центре» Южной Калифорнии.

Довольно быстро выяснилось, что этот центр смещается на юго-восток от большого Лос-Анджелеса – в направлении заштатного городка Анахайма. После долгих переговоров с местными риэлтерами и землевладельцами место было найдено: ровная площадка в шесть с половиной гектаров, с апельсиновыми садами и всего в часе езды от Лос-Анджелеса и студии в Бербанке.

«Впервые я увидел место будущего Диснейленда в 1953 году, – вспоминал его основатель. – В те дни глазу не на чем было остановиться: ровный пустырь, ни рек, ни гор, ни замков – одни апельсиновые деревья, слегка разбавленные ореховыми». Действительно, тогда на территории округа Оранж, в которое административно входил Анахайм, не громоздились, как сейчас, офисы знаменитых компьютерных, аэрокосмических и прочих «высокотехнологических» фирм, имеющих стотысячный персонал. Не было там и Диснейленда, ставшего впоследствии главной приманкой графства, благодаря которой оно, если и обеднеет-обезлюдеет, то наверняка последним в Штатах.

Специалисты не ошиблись: мечта Уолта Диснея реализовалась в четырех милях южнее Фуллертона – именно этот город считается сегодня условным демографическим центром восьми графств Южной Калифорнии.

Денежное дерево на поле Чудес
Торжественное открытие Диснейленда состоялось 17 июля 1955 года в присутствии многочисленных гостей – приехали 28 154 человека. Еще около 90 млн наблюдали за церемонией посредством своих телевизоров. Любопытно, что среди тех, кто вел в прямом телеэфире репортаж об открытии, был известный актер Рональд Рейган.

Надо сказать, что большинство голливудских магнатов в то время пыталось «уморить голодом» незваного конкурента – телевидение. Дисней же, напротив, смело поставил на «ящик», разглядев в нем уникальные возможности для рекламы своего проекта. В частности, он предоставил в распоряжение ведущих телестудий свою богатейшую фильмотеку и внес свой вклад в создание научно-популярных телепрограмм. «Новейшее из искусств» оценило такой подход по достоинству: именно телевидение раскрутило проект Диснея – в результате десятки миллионов американцев с нетерпением ждали, когда же наконец откроется парк развлечений.

Многочисленные скептики, не верившие в быструю коммерческую отдачу проекта, были посрамлены: не прошло и двух месяцев со дня открытия Диснейленда, как его администрация уже торжественно приветствовала миллионного посетителя. Стомиллионный прошел через турникет главного входа весной 1971 года, а на сегодняшний день в парке побывало более полумиллиарда землян всех возрастов – от грудных младенцев до глубоких стариков. Вообще лучше всего об успехе предприятия Диснея говорят именно цифры, охи и ахи очарованных туристов – лишь общий розовый фон.

К моменту открытия в парке насчитывалось 18 главных аттракционов, сегодня их почти 70. В 1955 году во всем Анахайме было 37 ресторанов (включая заведения типа «Макдональдс»), а также пять отелей и два мотеля – всего на полторы сотни койкомест. К началу 1990-х годов город располагал более чем 17 тыс. номеров в 170 отелях, а подкрепиться гости Анахайма (на самом деле – Диснейленда) могли почти в сотне точек общепита. В штате самого парка числятся от 6 до 9 тыс. человек, в зависимости от наплыва туристов. Пик сезона – естественно, лето, время школьных каникул; в этот период более трех четвертей сотрудников составляют студенты (а также профессоры) из колледжей и университетов Южной Калифорнии.

При всей своей внешней романтичности и сказочности Диснейленд – это гигантская корпорация, инструмент для эффективного извлечения прибыли. Среди почетных гостей диснеевского парка значатся все последние американские президенты – от Трумэна до Буша-младшего, сотни глав правительств, множество монархов, но укрепляют финансовое могущество сказочного королевства не они, а сотни миллионов простых посетителей.

Входные билеты стоят по местным меркам недорого: $30 взрослый и $20 – детский. Это на весь день, с неограниченным посещением любых аттракционов. Для пенсионеров и ветеранов войн – льготная цена, также предлагаются всевозможные выгодные «пакеты» (на несколько посещений) со скидкой на авиабилеты (тут подсуетилась компания Delta, которая тесно сотрудничает с Диснейлендом), специализированные океанские круизы, бесплатная еда для детей до 12 лет в «припаркованных» гостиницах и тому подобные стандартные «завлекалочки».

Входной билет – это лишь начало. Как только посетитель минует турникет, он может заранее пополнить статью расходов несколькими десятками долларов. Мало кому удается сохранить их в борьбе с превосходящими силами противника: батареями сувенирных киосков, ресторанов и кафе, ратью стреляющих улыбками продавцов мороженого и газировки. И даже если какой-то особо стойкий взрослый решит сопротивляться, оборону сломит “пятая колонна”, на которую со всеми основаниями рассчитывает администрация, – дети.

Все американцы в курсе, где самый дорогой в стране фаст-фуд – в Диснейленде. Наиболее опытные путешественники планируют ланч где-нибудь за его пределами, но большинство покорно бредут в местные ресторанчики, чтобы подкрепить силы сказочно дорогим гамбургером. Между прочим, за год посетители Диснейленда съедают 4 млн булок с котлетой – по $4,5 за штуку (данные 1995 года; в «остальной» Америке гамбургер тогда стоил не дороже $2). Итого $10 млн ежегодного дополнительного навара.

Очередь на промывание мозгов
О том, что Диснейленд не так прост, каким хочет показаться, догадываются и сами американцы.

«“Самое счастливое место на Земле” – по крайней мере так его кличут самозваные продавцы счастья… Сомневаетесь? Тогда приготовьтесь к тому, что и вас обратят в эту веру – по меньшей мере сеанс хорошего промывания мозгов вам обеспечен». Цитата взята не из тридцатилетней давности статьи в рубрике «Их нравы», а из современного и весьма популярного американского справочника-путеводителя Let’s Go.

«Баня для мозгов» площадью в три с половиной гектара (еще два гектара занимает паркинг плюс гектар с прочей инфраструктурой) разбита на семь тематических секторов: Мир приключений (Adventureland), Мир хищников (буквально – Страна зубастиков, Critters Country), Мир сказок (Fantasyland), Мир фронтира (Frontierland, историческая «ковбойская» пограничная территория), Главная улица, США (Main Street, U.S.A.), уголок Нового Орлеана (New Orleans Square) и Мир завтра (Tomorrowland). И отнюдь не все они предназначены исключительно для ребятишек.

Распространенное мнение, что Диснейленд – это детское царство, верно только отчасти. Детей, конечно, в парке полно, но и взрослым там есть что посмотреть и на чем «оттянуться». Ближе к полудню большинство малышей, устав от обилия впечатлений, мирно почивают в колясках (их в парке вручают заблаговременно, при входе) или в нательных родительских «авоськах». И родители, у которых сил побольше, понимают, что настал их черед – в конце концов в таком месте вовсе не зазорно впасть в детство.

Главный фирменный знак сказочного королевства – это, разумеется, Микки Маус, его образ растиражирован на территории парка до ряби в глазах. Тот, кто представлял себе Диснейленд как мир мультяшных героев, быстро поймет, что сильно ошибался, как только попадет в «Мир завтра» – для этого всего лишь нужно свернуть с Главной улицы, тянущейся от входа.

Здесь малыши могут отдыхать в прямом и переносном смысле: в этом секторе парка хозяйничает уже не Микки, а Майкл (который Джексон). И на публику работают не китчевые замки и сусальные домики под черепичной крышей, а носители высоких технологий – аттракционы «Капитан Ио», где виртуально-реально солирует поп-звезда, и «Звездный тур» – творение фирмы Лукаса.

Эти фантастические шоу с использованием самых изощренных технических трюков отличаются от большинства развлекательных объектов, как «Звездные войны» от первых опытов братьев Люмьер.

Совсем не предназначены для детей и многие аттракционы в других секторах Диснейленда, например «Дом ужасов» и «Пираты Карибского моря». Или взять тщательно воссозданную легендарную Bourbon Street из новоорлеанского французского квартала. Все на месте – и уличный джаз, и зажигательный канкан в злачных заведениях.

Механические куклы, представляющие собой соответствующие типажи, выполнены просто мастерски: это, конечно, не фантастический боевик «Мир Дикого Запада», в котором люди имели дело с неотличимыми от них роботами, но уже где-то близко. Основные посетители подобных объектов – именно взрослые. Чтобы попасть туда, они стоят час в очереди и выходят наружу к своим чадам с блаженными детскими улыбками на лицах.

Кстати, самые длинные очереди в Соединенных Штатах можно наблюдать как раз в Диснейленде. Посетители, надо сказать, не ропщут и, похоже, воспринимают многочасовое стояние в затылок друг другу как еще один парковый аттракцион. К тому же администрация предусмотрительно позаботилась о том, чтобы живая змейка всегда находилась в спасительной тени.

Озеленению в Диснейленде уделяется особое внимание: на территории парка произрастают 4,5 тыс. деревьев и 40 тыс. кустов (цветы на клумбах – не в счет) – всего около 1000 видов из 40 стран мира.

От land к World
Останавливаться на достигнутом было не в обычаях Уолта Диснея. Еще не сняв всех сливок с Диснейленда, он затеял новый масштабный проект – решил построить еще один объект своего имени, правда, на другом краю страны, во Флориде.

На сей раз предполагалось создать уже не страну Диснея, а целый Мир – Walt Disney World: парк развлечений, аквапарк, «выставку достижений» высоких технологий, Страну кино, туристический комплекс с сотней гостиниц, хозяйственную зону, где будет производиться все необходимое для Мира Диснея, а также экспериментальный населенный пункт с аэропортом (в последние 10 лет жизни знатный мультипликатор всерьез занимался архитектурой и городским планированием). Словом, должна была получиться мини-Америка будущего – для нее киномагнат купил 43 квадратные мили (два Манхэттена!) земли неподалеку от города Орландо.

Создание Disney World заняло более семи лет, и 1 октября 1971 года он принял первых посетителей. К сожалению, сам автор проекта этого не увидел: Уолт Дисней скончался в 1966 году, за полторы недели до Рождества, испортив таким образом праздник сотням миллионов своих почитателей во всем мире. Впрочем, это единственное, чем он их смог огорчить.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Путешествие в мир великих брендов окончено… Вторую «знаковую» книгу ИД «Коммерсантъ» можно ставить на полку рядом с первой – «Знаковые люди».

И снова мы получили возможность вспомнить… Три десятка великих имен, брендов, без которых невозможно себе представить ни историю бизнеса (многие из них уже давно отметили свой вековой юбилей), ни нашу современную жизнь. Не так уж и важно, к какой отрасли или сегменту (хотя сам охват сборника впечатляет) относятся товары, с гордостью демонстрирующие эти звучные имена. Важно то, что эти бренды стали частью не только материального мира, в котором мы живем, они стали частью нашей культуры.

Все они (почти все, но в этой книге драматическая история яркой жизни и скоропостижной смерти Polaroid скорее исключение, подтверждающее правило) упорно отрицают классический принцип жизненного цикла. Многие из них родились задолго до того, как маркетологи научились выговаривать слово «бренд» с придыханием. Да и самих маркетологов тогда еще не было и в помине. Они появились много позже, когда великие бренды уже царили и в головах, и в кошельках людей, которых еще очень редко называли «потребителями», предпочитая обращаться к ним как к «покупателям» или «клиентам». Можно сказать, что великие бренды и породили к жизни беспокойное племя маркетологов, тут же бросившихся изучать своих «родителей». Те, как и положено, с годами становились все солиднее, но дряхлеть, не говоря уж о том, чтобы умирать, никак не собирались, исправно подбрасывая маркетологам все новые загадки.

В конце концов, разве важно, что Rolls-Royce перестал быть английским – в сознании людей он всегда останется и символом Британии, и символом достатка, власти и престижа. Cartier и Mercedes, Sony и Steinway, Martell и Mars словно свысока взирают на многочисленных «гуру», поспешивших провозгласить сегодняшний день «эпохой короткоживущих брендов». За великими брендами – не только гениальность их создателей и многолетний упорный труд работников компаний, но и преданность поколений потребителей, по достоинству оценивших продукт или услугу.

Видимо, это и есть «рецепт» создания великого бренда – сочетание идеи, озарения создателя, упорного труда и доверия тех, для кого этот бренд создается. Естественно, мерилом величия бренда становится его стоимость на рынке – мы живем в материальном мире, и успех (как и неудача) в нем материальны. Рынок обмануть практически невозможно – он расставляет все по своим местам. Цена показывает, во что превратилась изначальная идея, подтверждает успех бренда, а это и преданные клиенты, и экономика, и все остальное. Реальный пример тому – «Русский стандарт». Здесь результат, что называется, можно пощупать руками. Он стал брендом высочайшей категории, его успех уже не обсуждается, не подвергается сомнению. И это сделано здесь, своими руками, на наших глазах.

При этом величие бренда все же не исчерпывается только его экономическими показателями. Конечно, капитализация или модные сегодня IPO – это как раз про бренд. Он имеет колоссальное значение для любых публичных акций, тем более на фондовой бирже. Если вы сумели создать имя, то вам прямая дорога туда, если же бренда нет, то и идти не стоит – никто просто не поймет, что вы предлагаете. Если же мотивация создателя бренда лежит вне экономической сферы, если это самореализация – и такое тоже бывает, причем не так уж и редко, – то помимо чисто «экономической» оценки можно, пожалуй, говорить и о степени удовлетворенности собственника марки. Вернее, степени его неудовлетворенности, ведь абсолютно всем довольный предприниматель – существо, по-моему, совершенно фантастическое. Доволен ли тот же Ричард Брэнсон своим брендом Virgin? Возможно. Удовлетворен – не думаю, иначе он вряд ли продолжал бы с таким рвением запускать все новые бизнесы. Движет ли им желание заработать еще больше? Сомнительно, крайне сомнительно, а вот чувство того, что он еще не реализовал себя полностью, у него есть наверняка. Им движет неуемное стремление прирожденного лидера снова и снова преодолевать все более высокие барьеры, принимать все более радикальные вызовы – и побеждать, побеждать, побеждать… У него очень простой рецепт создания великого бренда: «Берись и делай!» И не согласиться с ним невозможно.

Сегодня, когда на рынке правит бал Ее Величество конкуренция, бренду уже недостаточно быть просто «массовым», широко известным и востребованным. Все большую важность для истинно великого бренда приобретают те люди, которые его создают, ценность каждого работника компании добавляет ценности бренду в гораздо большей пропорции, чем это было раньше. В дальнейшем успех компании будет определять не столько бренд, сколько люди, работающие над его созданием и развитием. Неуспокоившиеся в своем развитии собственники бизнеса и талантливые амбициозные менеджеры – это тоже бренды, дающие компаниям тот уровень креативно-прагматичного управления, который позволит этим компаниям быть уверенными в своем современном развитии. Грамотные структуры уже переходят от политики учета ежегодного финансового результата к политике ежегодной оценки стоимости бизнеса. Именно в этом, на мой взгляд, есть гарантия будущего для компании, ее собственника, бренда, сотрудников.

Наталья Кирпиченко,

генеральный директор «МИЭЛЬ-Брокеридж»

1Илья Ильф, Евгений Петров. «Золотой теленок»

Расскажите друзьям:

Похожие материалы
ТЕХНИКИ СКРЫТОГО ГИПНОЗА И ВЛИЯНИЯ НА ЛЮДЕЙ
Несколько слов о стрессе. Это слово сегодня стало весьма распространенным, даже по-своему модным. То и дело слышишь: ...

Читать | Скачать
ЛСД психотерапия. Часть 2
ГРОФ С.
«Надеюсь, в «ЛСД Психотерапия» мне удастся передать мое глубокое сожаление о том, что из-за сложного стечения обстоятельств ...

Читать | Скачать
Деловая психология
Каждый, кто стремится полноценно прожить жизнь, добиться успехов в обществе, а главное, ощущать радость жизни, должен уметь ...

Читать | Скачать
Джен Эйр
"Джейн Эйр" - великолепное, пронизанное подлинной трепетной страстью произведение. Именно с этого романа большинство читателей начинают свое ...

Читать | Скачать
remove adware from browser