info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Психология человеческой агрессивности

Автор: СЕЛЬЧЕНОК К.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Ближайшими по смыслу словами к термину «агрессия» являются следующие: нападение, захват, переход границ, насилие, проявление враждебности, угроза и реализация воинственности. Издревле человечество проявляло интерес к феномену агрессии. Особенно это верно для представителей правящих классов, из века в век озабоченных практикой управления своими подданными и стратегиями направленного воспитания законопослушных и исполнительных членов общества. И в наше время агрессия является предметом активнейших научно-практических изысканий. Ежегодно в свет выходят сотни статей, десятки монографий, посвященных самым различным вопросам стимуляции и обуздания агрессии с использованием самых разных методов: от психотропных препаратов до психотехнологий скрытого управления идеологическими ориентациями целых групп населения.
Склонность к агрессивному, захватническому, насильственному поведению досталась нам в наследство от наших животных предков. Завоевание новых территорий, получение свободного доступа к наиболее богатым источникам удовольствия, стремление контролировать наибольшее число членов сообщества и распоряжаться запасами пищи и питья — всем этим более или менее успешно занимались наши далекие предки. Как и большинство животных, представители рода человеческого существенно различаются по степени склонности к проявлению агрессии. Наряду с тихонями и недотрогами активно действуют драчуны и забияки, всеми силами реализуя гнетущее желание поразрушать и позавоевывать. Сила, направленность и продолжительность агрессивных проявлений зависит от целого спектра психологических, физиологических и ситуационных факторов. Немаловажное значение при формировании приличного уровня агрессивности играют многие биографические и конституциональные факторы — характер рациона человека в немалой степени определяет его воинственность. Но так или иначе, в основе всякой агрессивности лежит тот или иной конфликт — осознаваемый или бессознательный, мимолетный или затяжной, охотно раздуваемый или вынужденно принимаемый. По сути своей, всякая агрессия является ничем иным, как проявлением активного, деятельного недовольства человека условиями окружающей жизни, ближними или самим собой.
Агрессия вовсе не должна пониматься как сугубо негативный, деструктивный и противостоящий гармонии жизни феномен. Как раз напротив — роль агрессии в развитии жизни столь велика, что ее попросту трудно переоценить. Кстати, эллинское божество, символизирующее агрессию, Арес, покровитель воинов и сражений, — имел наряду с разрушительным и позитивный, конструктивно-созидательный аспект. Агрессия характеризуется активным движением психо-биологической энергии, направляемой на тот или иной вид деятельности. Однако сама эта деятельность может быть различной. Агрессия может служить как покровителю любви, Эросу, так и властелину умирания Танатосу. Критериями же оценки характера того или иного агрессивного эксцесса служат преследуемые индивидуумом цели, движущие мотивы и реализуемые в процессе обнаружения агрессивных импульсов ценности. Энергии агрессивности могут успешно канализироваться в напряженной конкурентоспособности и художнической пассионарности, направляться на самосохранение и защиту угнетенных, способствовать скорейшему выздоровлению или усердно преследуемому физическому либо интеллектуальному развитию. Но те же силы могут динамизировать активность сексуального маньяка или вести на смерть вконец запутавшегося подростка. Во всех этих случаях мы имеем дело с одним и тем же психофизическим феноменом, но сколь различно он проявляется!
Не следует забывать о том, что человек, отягощенный известным зарядом агрессивной активности, неизменно страдает от нее сам, причем в немалой степени. В наше сумбурное и взбалмошное время мало кто оказывается в состоянии реально управлять собственной агрессивностью. Раздражительность и нетерпеливость, всегда сопровождающие невольные проявления агрессивности, носят неестественный, навязчивый, компульсивный характер. Фактически подавляющее большинство людей являются рабами собственной агрессивности, особенно если от рождения они наделены ею в значительной степени. Внешние проявления агрессивности неизменно связаны с плохо осознаваемым (но оттого ничуть не менее разрушающим души) чувством страха. Плохо контролируемая агрессивность нередко оборачивается против самого индивидуума, проявляясь в различных формах саморазрушения — от самообвинений и самобичеваний до растянутого по времени самоубийства в форме никотиномании или злоупотребления алкоголем. Специалисты-психологи вполне обоснованно полагают, что главной причиной несчастных случаев и автомобильных аварий на деле оказывается все та же неосознаваемая ненависть к самому себе и порожденная ею страсть к самоуничтожению. Даже если последняя и не осознается, это тем не менее не мешает ей реализовываться на практике, заводя человека в непроходимую топь и направляя его автомобиль навстречу гибели.
Особенно опасным в сегодняшнем мире представляется то, что агрессивное поведение нередко связано с так называемой дефицитарной мотивацией, определяемой недостатком или отсутствием тех или иных желаемых предметов или состояний. Чаще всего агрессивность выходит наружу тогда, когда человек не в состоянии интеллектуально разрешить стоящую перед ним проблему и вместо того, чтобы обойти или каким-либо образом преодолеть вставшее на его пути препятствие, в слепой ярости стремится его попросту разрушить. Почти как в известном анекдоте: «Что тут думать — трясти надо!» Любая задача может решаться без излишнего насилия лишь в том случае, если человек знает, как именно следует ее решать, и в полной мере использует дарованные ему сокровища интеллекта. Однако еще страшнее, когда выраженная страсть и агрессия сочетается с развитым интеллектом. Последствия такого инфернального союза прекрасно демонстрируются членами преступных банд всего мира. Это воистину кошмарный психологический коктейль: злоба и жестокость, ненависть и жадность, неосознаваемое чувство вины и глубинный стыд за содеянное в сочетании с развитым рассудком. С каждым десятилетием такое сочетание становится все популярнее, что вполне может способствовать разрушению и человечества, и планеты.
Но все же без известной доли агрессивности людям не обойтись. Мягкотелость и попустительство, укрепленные не в силе но в слабости, могут принести не меньше вреда, чем маниакальное стремление к столкновениям и разрушениям. Когда нужно отстоять спортивную честь страны на международных соревнованиях, когда необходимо спасти своих близких от нападения уличных хулиганов, наконец, когда приходится с оружием в руках защищать свою Родину — тут без высокого уровня управляемой агрессивности не обойтись. Энергии агрессии питают смелость и отвагу, дерзость и самоотверженность, способность идти на риск и проявляемую в экстремальных условиях находчивость. Однако нужно все же различать напористость в проведении дерзкой шахматной атаки при численном превосходстве противника и сметание фигур с доски, подхлестнутое вспышкой гнева и раздражения по поводу проигранной партии.
Сегодня мир стал крайне опасным во многих отношениях. На первом же месте в ряду дестабилизирующих факторов стоит эскалация агрессии в самых разнообразных формах. Развитие технологической цивилизации привело к пересмотру основных ценностей и идеалов, которые в прошлом выступали в качестве ограничителей агрессивных эксцессов и способствовали упорядочиванию человеческих отношений. Теперь же, когда фиксирующие рамки этики и духовности утратили свое былое значение для очень многих людей, последние сдерживаемы в своих деструктивных поползновениях лишь сотрудниками правоохранительных органов, да и то далеко не всегда. Временами наблюдаемая картина напоминает веселье обезьян, наконец-то вырвавшихся из клеток. Потому-то ученые всего мира по прежнему проявляют колоссальный интерес к изучению различных аспектов феномена агрессии и не прекращают своего продвижения к решению задачи управления ею.
Понятно, что психологическим видением агрессии должен обладать каждый из нас как ради управления самим собой, так и ради более полного понимания поведения окружающих. В настоящей хрестоматии объединены работы самых разных авторов, представляющих различные подходы к исследованию феномена агрессии. Все эти подходы равно интересны и прекрасно дополняют один другого, совместно предоставляя возможность объемного, стереоскопического видения проблемы. Мы убеждены в том, что всем без исключения будет полезно познакомиться с материалами, представленными в данной книге, не только ради удовлетворения чисто теоретического интереса, но, прежде всего, ради понимания способов практического управления агрессивностью. Многим предстоит заново переосмыслить значение и глубину феномена агрессии, причем на примере своего собственного поведения. «Страусиная политика» в решении этого вопроса может оказаться попросту губительной. Нельзя закрывать глаза на столь серьезную проблему, каковой является агрессивность. Мы убеждены, что благодаря изучению данной книги многим удастся разобраться в себе и лучше понять причины того или иного поведения окружения. Это позволит не только перестать страшиться агрессивности в себе и других, но и научит сотрудничеству с этими капризными и вздорными, но живыми и подвижными энергиями. В конце концов, мы не в состоянии как-то помочь другим, если не умеем справляться с самими собой. Именно эта максима нам и представляется организующей идеей настоящей книги.

Конрад ЛОРЕНЦ
АГРЕССИЯ. ДЛЯ ЧЕГО НУЖНА АГРЕССИЯ
Часть силы той, что без числа,Творит добро, всему желая зла.

Гете

Для чего вообще борются друг с другом живые существа? Борьба — вездесущий в природе процесс; способы поведения, предназначенные для борьбы, как и оружие, наступательное и оборонительное, настолько высоко развиты и настолько очевидно возникли под селекционным давлением соответствующих видосохраняющих функций, что мы, вслед за Дарвином, несомненно, должны заняться этим вопросом.

Как правило, неспециалисты, сбитые с толку сенсационными сказками прессы и кино, представляют себе взаимоотношения «диких зверей» в «зеленом аду» джунглей как кровожадную борьбу всех против всех. Совсем еще недавно были фильмы, в которых, например, можно было увидеть борьбу бенгальского тигра с питоном, а сразу вслед затем — питона с крокодилом. С чистой совестью могу заявить, что в естественных условиях такого не бывает никогда. Да и какой смысл одному из этих зверей уничтожать другого? Ни один из них жизненных интересов другого не затрагивает!

Точно так же и формулу Дарвина «борьба за существование», превратившуюся в модное выражение, которым часто злоупотребляют, непосвященные ошибочно относят, как правило, к борьбе между различными видами. На самом же деле, «борьба», о которой говорил Дарвин и которая движет эволюцию, — это в первую очередь конкуренция между ближайшими родственниками. То, что заставляет вид, каков он сегодня, исчезнуть — или превращает его в другой вид, — это какое-нибудь удачное «изобретение», выпавшее на долю одного или нескольких собратьев по виду в результате совершенно случайного выигрыша в вечной лотерее Изменчивости. Потомки этих счастливцев, как уже говорилось, очень скоро вытеснят всех остальных, так что вид будет состоять только из особей, обладающих новым «изобретением».

Конечно же, бывают враждебные столкновения и между разными видами. Филин по ночам убивает и пожирает даже хорошо вооруженных хищных птиц, хотя они наверняка очень серьезно сопротивляются. Со своей стороны — если они встречают большую сову средь бела дня, то нападают на нее, преисполненные ненависти. Почти каждое хоть сколь-нибудь вооруженное животное, начиная с мелких грызунов, яростно сражается, если у него нет возможности бежать. Кроме этих особых случаев межвидовой борьбы существуют и другие, менее специфические. Две птицы разных видов могут подраться из-за дупла, пригодного под гнездо; любые два животных, примерно равные по силе, могут схватиться из-за пищи и т.д. Здесь необходимо сказать кое-что о случаях межвидовой борьбы, иллюстрированных примерами ниже, чтобы подчеркнуть их своеобразие и отграничить от внутривидовой агрессии, которая собственно и является предметом нашей книги.

Функция сохранения вида гораздо яснее при любых межвидовых столкновениях, нежели в случае внутривидовой борьбы. Взаимное влияние хищника и жертвы дает замечательные образцы того, как отбор заставляет одного из них приспосабливаться к развитию другого. Быстрота преследуемых копытных культивирует мощную прыгучесть и страшно вооруженные лапы крупных кошек, а те — в свою очередь — развивают у жертвы все более тонкое чутье и все более быстрый бег. Впечатляющий пример такого эволюционного соревнования между наступательным и оборонительным оружием дает хорошо прослеженная палеонтологически специализация зубов травоядных млекопитающих — зубы становились все крепче — и параллельное развитие пищевых растений, которые по возможности защищались от съедения отложением кремневых кислот и другими мерами. Но такого рода «борьба» между поедающим и поедаемым никогда не приводит к полному уничтожению жертвы хищником; между ними всегда устанавливается некое равновесие, которое — если говорить о виде в целом — выгодно для обоих. Последние львы подохли бы от голода гораздо раньше, чем убили бы последнюю пару антилоп или зебр, способную к продолжению рода. Так же, как — в переводе на человечески-коммерческий язык — китобойный флот обанкротился бы задолго до исчезновения последних китов. Кто непосредственно угрожает существованию вида — это не «пожиратель», а конкурент; именно он и только он. Когда в давние времена в Австралии появились динго — поначалу домашние собаки, завезенные туда людьми и одичавшие там, — они не истребили ни одного вида из тех, что служили добычей, зато под корень извели крупных сумчатых хищников, которые охотились на тех же животных, что и они. Местные хищники, сумчатый волк и сумчатый дьявол, были значительно сильнее динго, но в охотничьем искусстве эти древние, сравнительно глупые и медлительные звери уступали «современным» млекопитающим. Динго настолько уменьшили поголовье добычи, что охотничьи методы их конкурентов больше «не окупались», так что теперь они обитают лишь на Тасмании, куда динго не добрались.

Впрочем, с другой стороны, столкновение между хищником и добычей вообще не является борьбой в подлинном смысле этого слова. Конечно же, удар лапы, которым лев сбивает свою добычу, формой движения подобен тому, каким он бьет соперника, — охотничье ружье тоже похоже на армейский карабин, — однако внутренние истоки поведения охотника и бойца совершенно различны. Когда лев убивает буйвола, этот буйвол вызывает в нем не больше агрессивности, чем во мне аппетитный индюк, висящий в кладовке, на которого я смотрю с таким же удовольствием. Различие внутренних побуждений ясно видно уже по выразительным движениям. Если собака гонит зайца, то у нее бывает точно такое же напряженно-радостное выражение, с каким она приветствует хозяина или предвкушает что-нибудь приятное. И по львиной морде в драматический момент прыжка можно вполне отчетливо видеть, как это зафиксировано на многих отличных фотографиях, что он вовсе не зол. Рычание, прижатые уши и другие выразительные движения, связанные с боевым поведением, можно видеть у охотящихся хищников только тогда, когда они всерьез боятся своей вооруженной добычи, но и в этом случае лишь в виде намека.

Ближе к подлинной агрессии, чем нападение охотника на добычу, интересный обратный случай «контратаки» добычи против хищника. Особенно это касается стадных животных, которые всем скопом нападают на хищника, стоит лишь им его заметить; потому в английском языке это явление называется «мобинг» (mob — англ. толпа).

В обиходном немецком соответствующего слова нет, но в старом охотничьем жаргоне есть такое выражение — вороны или другие птицы «травят» филина, кошку или другого ночного хищника, если он попадется им на глаза при свете дня. Если сказать, что стадо коров «затравило» таксу — этим можно шокировать даже приверженцев святого Хуберта (покровителя животных и охоты); однако, как мы вскоре увидим, здесь и в самом деле идет речь о совершенно аналогичных явлениях.

Нападение на хищника-пожирателя имеет очевидный смысл для сохранения вида. Даже когда нападающий мал и безоружен, он причиняет объекту нападения весьма чувствительные неприятности. Все хищники, охотящиеся в одиночку, могут рассчитывать на успех лишь в том случае, если их нападение внезапно. Когда лисицу сопровождает по лесу кричащая сойка, когда вслед за кобчиком летит целая стая предупреждающе щебечущих трясогузок — охота у них бывает основательно подпорчена. С помощью травли многие птицы отгоняют обнаруженную днем сову так далеко, что на следующий вечер ночной хищник охотится где-то в другом месте. Особенно интересна функция травли у ряда птиц с высокоразвитой общественной организацией, таких, как галки и многие гуси. У первых важнейшее значение травли для сохранения вида состоит в том, чтобы показать неопытной молодежи, как выглядит опасный враг. Такого врожденного знания у галок нет. У птиц это уникальный случай традиционно передаваемого знания. Гуси, на основании строго избирательного врожденного механизма, «знают»: нечто пушистое, рыже-коричневое, вытянутое и ползущее — чрезвычайно опасно. Однако и у них видосохраняющая функция «мобинга» — со всем его переполохом, когда отовсюду слетаются тучи гусей, — имеет в основном учебную цель. Те, кто этого еще не знал, узнают: лисы бывают здесь! Когда на нашем озере лишь часть берега была защищена от хищников специальной изгородью, — гуси избегали любых укрытий, под которыми могла бы спрятаться лиса, держась на расстоянии не меньше 15 метров от них; в то же время они безбоязненно заходили в чащу молодого сосняка на защищенных участках. Кроме этих дидактических целей, травля хищных млекопитающих — и у галок, и у гусей — имеет, разумеется, и первоначальную задачу: отравлять врагу существование. Галки его бьют, настойчиво и основательно, а гуси, по-видимому, запугивают своим криком, невероятным количеством и бесстрашным поведением. Крупные канадские казарки атакуют лису даже на земле пешим сомкнутым строем; и я никогда не видел, чтобы лиса попыталась при этом схватить одного из своих мучителей. С прижатыми ушами, с явным отвращением на морде, она оглядывается через плечо на трубящую стаю и медленно, «сохраняя лицо», трусит прочь.

Конечно, мобинг наиболее эффективен у крупных и вооруженных травоядных, которые — если их много — «берут на мушку» даже крупных хищников. По одному достоверному сообщению, зебры нападают даже на леопарда, если он попадается им в открытой степи. У наших домашних коров и свиней инстинкт общего нападения на волка сидит в крови настолько прочно, что если зайти на пастбище к большому стаду в сопровождении молодой и пугливой собаки — это может оказаться весьма опасным делом. Такая собака, вместо того чтобы облаять нападающих или самостоятельно удрать, ищет защиты у ног хозяина. Мне самому с моей собакой Стази пришлось однажды прыгать в озеро и спасаться вплавь, когда стадо молодняка охватило нас полукольцом и, опустив рога, угрожающе двинулось вперед. А мой брат во время первой мировой войны провел в южной Венгрии прелестный вечер на иве, забравшись туда со своим скоч-терьером под мышкой: их окружило стадо полудиких венгерских свиней, свободно пасшихся в лесу, и круг начал сжиматься, недвусмысленно обнажив клыки.

О таких эффективных нападениях на действительного или мнимого хищника-пожирателя можно было бы рассказывать долго. У некоторых птиц и рыб специально для этой цели развилась яркая «апосематическая», или предупреждающая, окраска, которую хищник может легко заметить и ассоциировать с теми неприятностями, какие он имел, встречаясь с данным видом. Ядовитые, противные на вкус или как-либо иначе защищенные животные самых различных групп поразительно часто «выбирают» для предупредительного сигнала сочетания одних и тех же цветов — красного, белого и черного. И чрезвычайно примечательны два вида, которые — кроме «ядовитой» агрессивности — не имеют ничего общего ни друг с другом, ни с упомянутыми ядовитыми животными, а именно — утка-пеганка и рыбка, суматранский усач. О пеганках давно известно, что они люто травят хищников; их яркое оперение настолько угнетает лис, что они могут безнаказанно высиживать утят в лисьих норах, в присутствии хозяев. Суматранских усачей я купил специально, чтобы узнать, зачем эти рыбки окрашены так ядовито; они тотчас же ответили на этот вопрос, затеяв в большом общем аквариуме такую травлю крупного окуня, что мне пришлось спасать хищного великана от этих безобидных с виду малюток.

Как при нападении хищника на добычу или при травле хищника его жертвами, так же очевидна видосохраняющая функция третьего типа боевого поведения, который мы с X. Хедигером называем критической реакцией. В английском языке выражение «сражаться, как крыса, загнанная в угол» символизирует отчаянную борьбу, в которую боец вкладывает все, потому что не может ни уйти, ни рассчитывать на пощаду. Эта форма боевого поведения, самая яростная, мотивируется страхом, сильнейшим стремлением к бегству, которое не может быть реализовано потому, что опасность слишком близка. Животное, можно сказать, уже не рискует повернуться к ней спиной — и нападает само, с пресловутым «мужеством отчаяния». Именно это происходит, когда бегство невозможно из-за ограниченности пространства — как в случае с загнанной крысой, — но точно так же может подействовать и необходимость защиты выводка или семьи. Нападение курицы-наседки или гусака на любой объект, слишком приблизившийся к птенцам, тоже следует считать критической реакцией. При внезапном появлении опасного врага в пределах определенной критической зоны многие животные яростно набрасываются на него, хотя бежали бы с гораздо большего расстояния, если бы заметили его приближение издали. Как показал Хедигер, цирковые дрессировщики загоняют своих хищников в любую точку арены, ведя рискованную игру на границе между дистанцией бегства и критической дистанцией. В тысяче охотничьих рассказов можно прочесть, что крупные хищники наиболее опасны в густых зарослях. Это прежде всего потому, что там дистанция бегства особенно мала; зверь в чаще чувствует себя укрытым и рассчитывает на то, что человек, продираясь сквозь заросли, не заметит его, даже если пройдет совсем близко. Но если при этом человек перешагнет рубеж критической дистанции зверя, то происходит так называемый несчастный случай на охоте — быстро и трагично.

В только что рассмотренных случаях борьбы между животными различных видов есть общая черта: здесь вполне ясно, какую пользу для сохранения вида получает или «должен» получить каждый из участников борьбы. Но и внутривидовая агрессия — агрессия в узком и собственном смысле этого слова — тоже служит сохранению вида. В отношении ее тоже можно и нужно задать дарвиновский вопрос «для чего?». Многим это покажется не столь уж очевидным; а люди, свыкшиеся с идеями классического психоанализа, могут усмотреть в таком вопросе злонамеренную попытку апологии Жизнеуничтожающего Начала, или попросту Зла. Обычному цивилизованному человеку случается увидеть подлинную агрессию лишь тогда, когда сцепятся его сограждане или домашние животные; разумеется, он видит лишь дурные последствия таких раздоров. Здесь поистине устрашающий ряд постепенных переходов — от петухов, подравшихся на помойке, через грызущихся собак, через мальчишек, разбивающих друг другу носы, через парней, бьющих друг другу об головы пивные кружки, через трактирные побоища, уже слегка окрашенные политикой, — приводит наконец к войнам и к атомной бомбе.

У нас есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьезной опасностью, какая грозит человечеству в современных условиях культурно-исторического и технического развития. Но перспектива побороть эту опасность отнюдь не улучшится, если мы будем относиться к ней как к чему-то метафизическому и неотвратимому; если же попытаться проследить цепь естественных причин ее возникновения — это может помочь. Всякий раз, когда человек обретал способность преднамеренно изменять какое-либо явление природы в нужном ему направлении, он был обязан этим своему пониманию причинно-следственных связей, определяющих это явление. Наука о нормальных жизненных процессах, выполняющих функцию сохранения вида, — физиология, — является необходимым основанием для науки о нарушениях этих процессов — патологии. Поэтому давайте забудем на какое-то время, что в условиях цивилизации агрессивный инстинкт очень серьезно «сошел с рельсов», и постараемся по возможности беспристрастно исследовать его естественные причины. Как подлинные дарвинисты, исходя из уже объясненных оснований, мы прежде всего задаемся вопросом о видосохраняющей функции, которую выполняет борьба между собратьями по виду в естественных — или, лучше сказать, в доцивилизованных — условиях. Именно селекционному давлению этой функции обязана такая борьба своим высоким развитием у очень многих высших животных; ведь не одни только рыбы борются друг с другом, как было описано выше, то же самое происходит у огромного большинства позвоночных.

Как известно, вопрос о пользе борьбы для сохранения вида поставил уже сам Дарвин, и он же дал ясный ответ: для вида, для будущего — всегда выгодно, чтобы область обитания или самку завоевал сильнейший из двух соперников. Как часто случается, эта вчерашняя истина хотя и не стала сегодня заблуждением, но оказалась лишь частным случаем; в последнее время экологи обнаружили другую функцию агрессии, еще более существенную для сохранения вида. Термин «экология» происходит от греческого «ойкос», «дом». Это наука о многосторонних связях организма с его естественным жизненным пространством, в котором он «дома»; а в этом пространстве, разумеется, необходимо считаться и с другими животными и растениями, обитающими там же. Если специальные интересы социальной организации не требуют тесной совместной жизни, то — по вполне понятным причинам — наиболее благоприятным является по возможности равномерное распределение особей вида в жизненном пространстве, в котором этот вид может обитать. В терминах человеческой деловой жизни — если в какой-нибудь местности хотят обосноваться несколько врачей, или торговцев, или механиков по ремонту велосипедов, то представители любой из этих профессий поступят лучше всего, разместившись как можно дальше друг от друга.

Что какая-то часть биотопа, имеющегося в распоряжении вида, останется неиспользованной, в то время как в другой части вид за счет избыточной плотности населения исчерпает все ресурсы питания и будет страдать от голода, — эта опасность проще всего устраняется тем, что животные одного и того же вида отталкиваются друг от друга. Именно в этом, вкратце, и состоит важнейшая видосохраняющая функция внутривидовой агрессии. Теперь мы можем понять, почему именно оседлые коралловые рыбы так поразительно расцвечены. На Земле мало биотопов, в которых имелось бы такое количество и такое разнообразие пищи, как на коралловых рифах. Здесь вид рыбы, в ходе эволюционного развития, может приобрести «всевозможнейшие профессии». Рыба в качестве «неквалифицированного рабочего» может прекрасно перебиваться тем, что в любом случае доступно каждой средней рыбе — охотиться на более мелкую, не ядовитую, не бронированную, не покрытую шипами или не защищенную еще каким-либо способом живность, которая массой прибывает на риф из открытого моря: частью пассивно заносится ветром и волнами в виде планктона, а частью — активно приплывает «с целью» осесть на рифе как это делают мириады свободно плавающих личинок всех обитающих на рифе организмов.

С другой стороны, некоторые рыбы специализируются на поедании организмов, живущих на самом рифе. Но такие организмы всегда как-то защищены, и потому рыбе необходимо найти способ борьбы с их оборонительными приспособлениями. Сами кораллы кормят целый ряд видов рыб, и притом очень по-разному. Остроносые рыбы-бабочки, или щетинозубы, по большей части паразитируют на кораллах и других стрекающих животных. Они постоянно обследуют кораллы в поисках мелкой живности, попавшей в щупальца полипов. Обнаружив нечто съедобное, рыбка взмахами грудных плавников создает струю воды, направленную на жертву настолько точно, что в этом месте между кораллами образуется «плешь»: струя расталкивает их в стороны, прижимая вместе с обжигающими щупальцами к наружному скелету, так что рыба может схватить добычу, почти не обжигая себе рыльца. Все-таки слегка ее обжигает; видно, как рыба «чихает» — слегка дергает носом, — но кажется, что это раздражение ей даже приятно, вроде перца. Во всяком случае, такие рыбы, как мои красавицы бабочки, желтые и коричневые, явно предпочитают ту же добычу, скажем рыбешку, если она уже попалась в щупальца, а не свободно плавает в воде. Другие родственные виды выработали у себя более сильный иммунитет к стрекательному яду и съедают добычу вместе с кораллами, поймавшими ее. Третьи вообще не обращают внимания на стрекательные клетки кишечнополостных — и поглощают кораллов, гидрополипов и даже крупных, очень жгучих актиний, как корова траву. Рыбы-попугаи вдобавок к иммунитету против яда развили у себя мощные клешнеобразные челюсти и съедают кораллов буквально целиком. Когда находишься вблизи пасущейся стаи этих великолепно расцвеченных рыб, то слышишь треск и скрежет, будто работает маленькая камнедробилка, и это вполне соответствует действительности. Испражняясь, рыба-попугай оставляет за собой облачко белого песка, оседающее на дно, и когда видишь это — с изумлением понимаешь, что весь снежно-белый коралловый песок, покрывающий каждую прогалину в коралловом лесу, определенно проделал путь через рыб-попугаев.

Другие рыбы, скалозубы, к которым относятся забавные рыбы-шары, кузовики и ежи, настроились на разгрызание моллюсков в твердых раковинах, ракообразных и морских ежей. Такие рыбы, как императорские ангелы, — специалисты по молниеносному обдиранию перистых корон, которые выдвигают из своих известковых трубок иные трубчатые черви. Короны втягиваются настолько быстро, что этой быстротой защищены от нападения других, не столь проворных врагов. Но императорские ангелы умеют подкрадываться сбоку и хватать голову червя боковым рывком, настолько мгновенным, что быстрота реакции червя оказывается недостаточной. И если в аквариуме императорские ангелы нападают на другую добычу, не умеющую быстро прятаться, — они все равно не могут схватить ее каким-либо другим движением, кроме описанного.

Риф предоставляет и много других возможностей «профессиональной специализации» рыб. Там есть рыбы, очищающие других рыб от паразитов. Самые свирепые хищники их не трогают, даже если они забираются к тем в пасть или в жабры, чтобы выполнить там свою благотворную работу. Что еще невероятнее, есть и такие, которые паразитируют на крупных рыбах, выедая у них кусочки кожи; а среди них — что самое поразительное — есть и такие, которые своим цветом, формой и повадкой выдают себя за только что упомянутых чистильщиков и подкрадываются к своим жертвам с помощью этой маскировки. Кто все народы сосчитает, кто все названья назовет?!

Для нашего исследования существенно то, что все или почти все эти возможности специального приспособления — так называемые «экологические ниши» — часто имеются в одном и том же кубометре морской воды. Каждой отдельной особи, какова бы ни была ее специализация, при огромном обилии пищи на рифе для пропитания нужно лишь несколько квадратных метров площади дна. И в этом небольшом ареале могут и «хотят» сосуществовать столько рыб, сколько в нем экологических ниш — а это очень много, как знает каждый, кто с изумлением наблюдал толчею над рифом. Но каждая из этих рыб чрезвычайно заинтересована в том, чтобы на ее маленьком участке не поселилась другая рыба ее же вида. Специалисты других «профессий» мешают ее процветанию так же мало, как в вышеприведенном примере присутствие врача в деревне влияет на доходы живущего там велосипедного механика.

В биотопах, заселенных не так густо, где такой же объем пространства предоставляет возможность для жизни лишь трем-четырем видам, оседлая рыба или птица может позволить себе держать от себя подальше любых животных других видов, которые, вообще говоря, и не должны бы ей мешать. Если бы того же захотела оседлая рыба на коралловом рифе — она бы извелась, но так и не смогла бы очистить свою территорию от тучи неконкурентов различных профессий. Экологические интересы всех оседлых видов выигрывают, если каждый из них производит пространственное распределение особей самостоятельно, без оглядки на другие виды. Описанные ранее яркие плакатные расцветки и вызываемые ими избирательные боевые реакции приводят к тому, что каждая рыба каждого вида выдерживает определенную дистанцию лишь по отношению к своим сородичам, которые являются ее конкурентами, так как им нужна та же самая пища. В этом и состоит совсем простой ответ на часто и много обсуждавшийся вопрос о функции расцветки коралловых рыб.

Как уже сказано, обозначающее вид пение играет у певчих птиц ту же роль, что оптическая сигнализация у только что описанных рыб. Несомненно, что другие птицы, еще не имеющие собственного участка, по этому пению узнают: в этом месте заявил свои территориальные притязания самец такого-то рода и племени. Быть может, важно еще и то, что у многих видов по пению можно очень точно определить, насколько силен поющий, — возможно, даже и возраст его, — иными словами, насколько он опасен для слушающего его пришельца. У многих птиц, акустически маркирующих свои владения, обращают на себя внимание значительные индивидуальные различия издаваемых ими звуков. Многие исследователи считают, что у таких видов может иметь значение персональная визитная карточка. Если Хейнрот переводит крик петуха словами «Здесь петух», то Боймер — наилучший знаток кур — слышит в этом крике гораздо более точное сообщение: «Здесь петух Балтазар!»

Млекопитающие по большей части «думают носом»; нет ничего удивительного в том, что у них важнейшую роль играет маркировка своих владений запахом. Для этого есть различнейшие способы, для этого развились всевозможнейшие пахучие железы, возникли удивительнейшие ритуалы выделения мочи и кала, из которых каждому известно задирание лапы у собак. Некоторые знатоки млекопитающих утверждают, что эти пахучие отметки не имеют ничего общего с заявкой на территорию, поскольку такие отметки известны и у животных, кочующих на большие расстояния, и у общественных животных, не занимающих собственных территорий, — однако эти возражения справедливы лишь отчасти. Во-первых, доказано, что собаки — и, безусловно, другие животные, живущие стаями, — узнают друг друга по запаху меток индивидуально, потому члены стаи тотчас же обнаружат, если чужак осмелится задрать лапу в их охотничьих владениях. А во-вторых, как доказали Лейхаузен и Вольф, существует весьма интересная возможность размещения животных определенного вида по имеющемуся биотопу с помощью не пространственного, а временного плана, с таким же успехом. Они обнаружили на примере бродячих кошек, живших на открытой местности, что несколько особей могут использовать одну и ту же охотничью зону без каких-либо столкновений. При этом охота регулируется строгим расписанием, точь-в-точь как пользование общей прачечной у домохозяек нашего Института в Зеевизене. Дополнительной гарантией против нежелательных встреч являются пахучие метки, которые эти животные — кошки, не домохозяйки — оставляют обычно через правильные промежутки времени, где бы они ни были. Эти метки действуют, как блок-сигнал на железной дороге, который аналогичным образом служит для того, чтобы предотвратить столкновение поездов: кошка, обнаружившая на своей охотничьей тропе сигнал другой кошки, может очень точно определить время подачи этого сигнала; если он свежий, то она останавливается или сворачивает в сторону, если же ему уже несколько часов — спокойно продолжает свой путь.

У тех животных, территория которых определяется не таким способом, по времени, а только пространством, — тоже не следует представлять себе зону обитания как землевладение, точно очерченное географическими границами и как бы внесенное в земельный кадастр. Напротив, эта зона определяется лишь тем обстоятельством, что готовность данного животного к борьбе бывает наивысшей в наиболее знакомом ему месте, а именно — в центре его участка. Иными словами, порог агрессивности ниже всего там, где животное чувствует себя увереннее всего, т.е. где его агрессия меньше всего подавлена стремлением к бегству. С удалением от этой «штаб-квартиры» боеготовность убывает по мере того, как обстановка становится все более чужой и внушающей страх. Кривая этого убывания имеет поэтому разную крутизну в разных направлениях; у рыб центр области обитания почти всегда находится на дне, и их агрессивность особенно резко убывает по вертикали — очевидная причина этого состоит в том, что наибольшие опасности грозят рыбе именно сверху.

Таким образом, принадлежащая животному территория — это лишь функция различий его агрессивности в разных местах, что обусловлено локальными факторами, подавляющими эту агрессивность. С приближением к центру области обитания агрессивность возрастает в геометрической прогрессии. Это возрастание настолько велико, что компенсирует все различия по величине и силе, какие могут встретиться у взрослых половозрелых особей одного и того же вида. Поэтому, если у территориальных животных — скажем, у горихвосток перед вашим домом или у колюшек в аквариуме — известны центральные точки участков двух подравшихся хозяев, то исходя из места их схватки можно наверняка предсказать ее исход: при прочих равных победит тот, кто в данный момент находится ближе к своему дому.

Когда же побежденный обращается в бегство, инерция реакций обоих животных приводит к явлению, происходящему во всех саморегулирующихся системах с торможением, а именно — к колебаниям. У преследуемого — по мере приближения к его штаб-квартире — вновь появляется мужество, а преследователь, проникнув на вражескую территорию, мужество теряет. В результате беглец вдруг разворачивается и — столь же внезапно, сколь энергично — нападает на недавнего победителя, которого — как можно было предвидеть — теперь бьет и прогоняет. Все это повторяется еще несколько раз, и в конце концов бойцы останавливаются у вполне определенной точки равновесия, где они лишь угрожают друг другу, но не нападают.

Эта точка, граница их участков, вовсе не отмечена на дне, а определяется исключительно равновесием сил; и при малейшем нарушении этого равновесия может переместиться ближе к штаб-квартире ослабевшего, хотя бы, например, в том случае, если одна из рыб наелась и потому обленилась. Эти колебания границ может иллюстрировать старый протокол наблюдений за поведением двух пар одного из видов цихлид. Из четырех рыб этого вида, помещенных в большой аквариум, сильнейший самец «А» тотчас же занял левый-задний-нижний угол — и начал безжалостно гонять трех остальных по всему водоему; другими словами, он сразу же заявил претензию на весь аквариум как на свой участок. Через несколько дней самец «В» освоил крошечное местечко у самой поверхности воды, в диагонально расположенном правом-ближнем-верхнем углу аквариума и здесь стал храбро отражать нападения первого самца. Обосноваться у поверхности — это отчаянное дело для рыбы: она мирится с опасностью, чтобы утвердиться против более сильного сородича, который в этих условиях — по описанным выше причинам — нападает менее решительно. Страх злого соседа перед поверхностью становится союзником обладателя такого участка.

В течение ближайших дней пространство, защищаемое самцом «В», росло на глазах, и главное — все больше и больше распространялось книзу, пока наконец он не переместил свой опорный пункт в правый-передний-нижний угол аквариума, отвоевав себе таким образом полноценную штаб-квартиру. Теперь у него были равные шансы с «А», и он быстро оттеснил того настолько, что аквариум оказался разделен между ними примерно пополам. Это была красивая картина, когда они угрожающе стояли друг против друга, непрерывно патрулируя вдоль границы. Но однажды утром эта картина вновь резко переместилась вправо, на бывшую территорию «В», который отстаивал теперь лишь несколько квадратных дециметров своего дна. Я тотчас же понял, что произошло: «А» спаровался, а поскольку у всех крупных пестрых окуней задача защиты территории разделяется обоими супругами поровну, то «В» был вынужден противостоять удвоенному давлению, что соответственно сузило его участок. Уже на следующий день рыбы снова угрожающе стояли друг против друга на середине водоема, но теперь их было четыре: «В» тоже приобрел подругу, так что было восстановлено равновесие сил по отношению к семье «А». Через неделю я обнаружил, что граница переместилась далеко влево, на территорию «А»; причина состояла в том, что супружеская чета «А» только что отнерестилась и один из супругов был постоянно занят охраной икры и заботой о ней, так что охране границы мог посвятить себя только один. Когда вскоре после того отнерестилась и пара «В» — немедленно восстановилось и прежнее равномерное распределение пространства. Джулиан Хаксли однажды очень красиво представил это поведение физической моделью, в которой он сравнил территории с воздушными шарами, заключенными в замкнутый объем и плотно прилегающими друг к другу, так что изменение внутреннего давления в одном из них увеличивает или уменьшает размеры всех остальных.

Этот совсем простой физиологический механизм борьбы за территорию прямо-таки идеально решает задачу «справедливого», т.е. наиболее выгодного для всего вида в его совокупности, распределения особей по ареалу, в котором данный вид может жить. При этом и более слабые могут прокормиться и дать потомство, хотя и в более скромном пространстве. Это особенно важно для таких животных, которые — как многие рыбы и рептилии — достигают половой зрелости рано, задолго до приобретения своих окончательных размеров. Каково мирное достижение «Злого начала»!

Тот же эффект у многих животных достигается и без агрессивного поведения. Теоретически достаточно того, что животные какого-либо вида друг друга «не выносят» и, соответственно, избегают. В некоторой степени уже кошачьи пахучие метки представляют собой такой случай, хотя за ними и прячется молчаливая угроза агрессии. Однако есть животные, совершенно лишенные внутривидовой агрессии и тем не менее строго избегающие своих сородичей. Многие лягушки, особенно древесные, являются ярко выраженными индивидуалистами — кроме периодов размножения — и, как можно заметить, распределяются по доступному им жизненному пространству очень равномерно. Как недавно установили американские исследователи, это достигается очень просто: каждая лягушка уходит от кваканья своих сородичей. Правда, эти результаты не объясняют, каким образом достигается распределение по территории самок, которые у большинства лягушек немы.

Мы можем считать достоверным, что равномерное распределение в пространстве животных одного и того же вида является важнейшей функцией внутривидовой агрессии. Но эта функция отнюдь не единственна! Уже Чарлз Дарвин верно заметил, что половой отбор — выбор наилучших, наиболее сильных животных для продолжения рода — в значительной степени определяется борьбой соперничающих животных, особенно самцов. Сила отца естественно обеспечивает потомству непосредственные преимущества у тех видов, где отец принимает активное участие в заботе о детях, прежде всего в их защите. Тесная связь между заботой самцов о потомстве и их поединками наиболее отчетливо проявляется у тех животных, которые не территориальны в вышеописанном смысле слова, а ведут более или менее кочевой образ жизни, как, например, крупные копытные, наземные обезьяны и многие другие. У этих животных внутривидовая агрессия не играет существенной роли в распределении пространства; в рассредоточении таких видов, как, скажем, бизоны, разные антилопы, лошади и т.п., которые собираются в огромные сообщества и которым разделение участков и борьба за территорию совершенно чужды, потому что корма им предостаточно. Тем не менее самцы этих животных яростно и драматически сражаются друг с другом, и нет никаких сомнений в том, что отбор, вытекающий из этой борьбы, приводит к появлению особенно крупных и хорошо вооруженных защитников семьи и стада, — как и наоборот, в том, что именно видосохраняющая функция защиты стада привела к появлению такого отбора в жестоких поединках. Таким образом и возникают столь внушительные бойцы, как быки бизонов или самцы крупных павианов, которые при каждой опасности для сообщества воздвигают вокруг слабейших членов стада стену мужественной круговой обороны.

В связи с поединками нужно упомянуть об одном факте, который каждому небиологу кажется поразительным, даже парадоксальным, и который чрезвычайно важен для дальнейшего содержания нашей книги: сугубо внутривидовой отбор может привести к появлению морфологических признаков и поведенческих стереотипов не только совершенно бесполезных в смысле приспособления к среде, но и прямо вредных для сохранения вида. Именно поэтому я так подчеркивал в предыдущем абзаце, что защита семьи, т.е. форма столкновения с вневидовым окружением, вызвала появление поединка, а уже поединок отобрал вооруженных самцов. Если отбор направляется в определенную сторону лишь половым соперничеством, без обусловленной извне функциональной нацеленности на сохранение вида, это может привести к появлению причудливых образований, которые виду как таковому совершенно не нужны. Оленьи рога, например, развились исключительно для поединков; безрогий олень не имеет ни малейших шансов на потомство. Ни для чего другого эти рога, как известно, не годны. От хищников олени-самцы тоже защищаются только передними копытами, а не рогами. Мнение, что расширенные глазничные отростки на рогах северного оленя служат для разгребания снега, оказалось ошибочным. Они, скорее, нужны для защиты глаз при одном совершенно определенном ритуализованном движении, когда самец ожесточенно бьет рогами по низким кустам.

В точности к тем же последствиям, что и поединок соперников, часто приводит половой отбор, направляемый самкой. Если мы обнаруживаем у самцов преувеличенное развитие пестрых перьев, причудливых форм и т.п., то можно сразу же заподозрить, что самцы уже не сражаются, а последнее слово в супружеском выборе принадлежит самке и у кандидата в супруги нет ни малейшей возможности «обжаловать приговор». В качества примера можно привести райскую птицу, турухтана, утку-мандаринку и фазана-аргуса. Самка аргуса реагирует на громадные крылья петуха, украшенные великолепным узором из глазчатых пятен, которые он, токуя, разворачивает перед ее глазами. Эти крылья велики настолько, что петух уже почти не может летать; но чем они больше — тем сильнее возбуждается курица. Число потомков, которые появляются у петуха за определенный срок, находится в прямой зависимости от длины его перьев. Хотя в других отношениях это чрезмерное развитие крыльев может быть для него вредно, — например, хищник съест его гораздо раньше, чем его соперника, у которого органы токования не так чудовищно утрированы, — однако потомства этот петух оставит столько же, а то и больше; и таким образом поддерживается предрасположенность к росту гигантских крыльев, совершенно вопреки интересам сохранения вида. Вполне возможно, что самка аргуса реагирует на маленькие красные пятнышки на крыльях самца, которые исчезают из виду, когда крылья сложены, и не мешают ни полету, ни маскировке. Но так или иначе, эволюция фазана-аргуса зашла в тупик, и проявляется он в том, что самцы соперничают друг с другом в отношении величины крыльев. Иными словами, животные этого вида никогда не найдут разумного решения и не «договорятся» отказаться впредь от этой бессмыслицы.

Здесь мы впервые сталкиваемся с эволюционным процессом, который на первый взгляд кажется странным, а если вдуматься — даже жутким. Легко понять, что метод слепых проб и ошибок, которым пользуются Великие Конструкторы, неизбежно приводит к появлению и не-самых-целесообразных конструкций. Совершенно естественно, что и в животном и в растительном мире, кроме целесообразного, существует также и все не настолько нецелесообразное, чтобы отбор уничтожил его немедленно. Однако в данном случае мы обнаруживаем нечто совершенно иное. Отбор, этот суровый страж целесообразности, не просто «смотрит сквозь пальцы» и пропускает второсортную конструкцию — нет, он сам, заблудившись, заходит здесь в гибельный тупик. Это всегда происходит в тех случаях, когда отбор направляется одной лишь конкуренцией сородичей, без связи с вневидовым окружением.

Мой учитель Оскар Хейнрот часто шутил: «После крыльев фазана-аргуса, темп работы людей западной цивилизации — глупейший продукт внутривидового отбора». И в самом деле, спешка, которой охвачено индустриализованное и коммерциализованное человечество, являет собой прекрасный пример нецелесообразного развития, происходящего исключительно за счет конкуренции между собратьями по виду. Нынешние люди болеют типичными болезнями бизнесменов — гипертония, врожденная сморщенная почка, язва желудка, мучительные неврозы, — они впадают в варварство, ибо у них нет больше времени на культурные интересы. И все это без всякой необходимости: ведь они-то прекрасно могли бы договориться работать впредь поспокойнее. То есть, теоретически могли бы, ибо на практике способны к этому, очевидно, не больше, чем петухи-аргусы к договоренности об уменьшении длины их перьев.

Причина, по которой здесь, в главе о положительной роли агрессии, я так подробно говорю об опасностях внутривидового отбора, состоит в следующем: именно агрессивное поведение — более других свойств и функций животного — может за счет своих пагубных результатов перерасти в нелепый гротеск. В дальнейших главах мы увидим, к каким последствиям это привело у некоторых животных, например у египетских гусей или у крыс. Но прежде всего — более чем вероятно, что пагубная агрессивность, которая сегодня как злое наследство сидит в крови у нас, у людей, является результатом внутривидового отбора, влиявшего на наших предков десятки тысяч лет на протяжении всего палеолита. Едва лишь люди продвинулись настолько, что, будучи вооружены, одеты и социально организованы, смогли в какой-то степени ограничить внешние опасности — голод, холод, диких зверей, так что эти опасности утратили роль существенных селекционных факторов, — как тотчас же в игру должен был вступить пагубный внутривидовой отбор. Отныне движущим фактором отбора стала война, которую вели друг с другом враждующие соседние племена; а война должна была до крайности развить все так называемые «воинские доблести». К сожалению, они еще и сегодня многим кажутся весьма заманчивым идеалом.

Возвращаясь к теме о значении поединка для сохранения вида, мы утверждаем, что он служит полезному отбору лишь там, где бойцы проверяются не только внутривидовыми дуэльными правилами, но и схватками с внешним врагом. Важнейшая функция поединка — это выбор боевого защитника семьи, таким образом еще одна функция внутривидовой агрессии состоит в охране потомства. Эта функция настолько очевидна, что говорить о ней просто нет нужды. Но чтобы устранить любые сомнения, достаточно сослаться на тот факт, что у многих животных, у которых лишь один пол заботится о потомстве, по-настоящему агрессивны по отношению к сородичам представители именно этого пола или же их агрессивность несравненно сильнее. У колюшки — это самцы; у многих мелких цихлид — самки. У кур и уток только самки заботятся о потомстве, и они гораздо неуживчивее самцов, если, конечно, не иметь в виду поединки. Нечто подобное должно быть и у человека.

Было бы неправильно думать, что три уже упомянутые в этой главе функции агрессивного поведения — распределение животных по жизненному пространству, отбор в поединках и защита потомства — являются единственно важными для сохранения вида. Мы еще увидим в дальнейшем, какую незаменимую роль играет агрессия в большом концерте инстинктов; как она бывает мотором — «мотивацией» — и в таком поведении, которое внешне не имеет ничего общего с агрессией, даже кажется ее прямой противоположностью. То, что как раз самые интимные личные связи, какие вообще бывают между живыми существами, в полную меру насыщены агрессией, — тут не знаешь, что и сказать: парадокс это или банальность. Однако нам придется поговорить еще о многом другом, прежде чем мы доберемся в нашей естественной истории агрессии до этой центральной проблемы. Важную функцию, выполняемую агрессией в демократическом взаимодействии инстинктов внутри организма, нелегко понять и еще труднее описать.

Но вот что можно описать уже здесь — это роль агрессии в системе, которая порядком выше, однако для понимания доступнее; а именно — в сообществе социальных животных, состоящем из многих особей. Принципом организации, без которого, очевидно, не может развиться упорядоченная совместная жизнь высших животных, является так называемая иерархия.

Состоит она попросту в том, что каждый из совместно живущих индивидов знает, кто сильнее его самого и кто слабее, так что каждый может без борьбы отступить перед более сильным — и может ожидать, что более слабый в свою очередь отступит перед ним самим, если они попадутся друг другу на пути. Шьельдерупп-Эббе был первым, кто исследовал явление иерархии на домашних курах и предложат термин «порядок клевания», который до сих пор сохраняется в специальной литературе, особенно английской. Мне всегда бывает как-то забавно, когда говорят о «порядке клевания» у крупных позвоночных, которые вовсе не клюются, а кусаются или бьют рогами. Широкое распространение иерархии, как уже указывалось, убедительно свидетельствует о ее важной видосохраняющей функции, так что мы должны задаться вопросом, в чем же эта функция состоит.

Естественно, сразу же напрашивается ответ, что таким образом избегается борьба между членами сообщества. Тут можно возразить следующим вопросом: чем же это лучше прямого запрета на агрессивность по отношению к членам сообщества? И снова можно дать ответ, даже не один, а несколько. Во-первых, вполне может случиться, что сообществу (скажем, волчьей стае или стаду обезьян) крайне необходима агрессивность по отношению к другим сообществам того же вида, так что борьба должна быть исключена лишь внутри группы. А во-вторых, напряженные отношения, которые возникают внутри сообщества вследствие агрессивных побуждений и вырастающей из них иерархии, могут придавать ему во многом полезную структуру и прочность. У галок, да и у многих других птиц с высокой общественной организацией, иерархия непосредственно приводит к защите слабых. Так как каждый индивид постоянно стремится повысить свой ранг, то между непосредственно ниже- и вышестоящими всегда возникает особенно сильная напряженность, даже враждебность; и наоборот, эта враждебность тем меньше, чем дальше друг от друга ранги двух животных. А поскольку галки высокого ранга, особенно самцы, обязательно вмешиваются в любую ссору между двумя нижестоящими — эти ступенчатые различия в напряженности отношений имеют благоприятное следствие: галка высокого ранга всегда вступает в бой на стороне слабейшего, словно по рыцарскому принципу «Место сильного — на стороне слабого!».

Уже у галок с агрессивно-завоеванным ранговым положением связана и другая форма «авторитета»: с выразительными движениями индивида высокого ранга, особенно старого самца, члены колонии считаются значительно больше, чем с движениями молодой птицы низкого ранга. Если, например, молодая галка напугана чем-то малозначительным, то остальные птицы, особенно старые, почти не обращают внимания на проявления ее страха. Если же подобную тревогу выражает старый самец — все галки, какие только могут это заметить, поспешно взлетают, обращаясь в бегство. Примечательно, что у галок нет врожденного знания их хищных врагов; каждая особь обучается этому знанию поведением более опытных старших птиц; потому должно быть очень существенно, чтобы «мнению» более старых и опытных птиц высокого ранга придавался — как только что описано — больший «вес».

Вообще, чем более развит вид животных, тем большее значение приобретает индивидуальный опыт и обучение, в то время как врожденное поведение хотя не теряет своей важности, но сводится к более простым элементам. С общим прогрессом эволюции все более возрастает роль опыта старых животных; можно даже сказать, что совместная социальная жизнь у наиболее умных млекопитающих приобретает за счет этого новую функцию в сохранении вида, а именно — традиционную передачу индивидуально приобретенной информации. Естественно, столь же справедливо и обратное утверждение: совместная социальная жизнь, несомненно, производит селекционное давление в сторону лучшего развития способностей к обучению, поскольку эти способности у общественных животных идут на пользу не только отдельной особи, но и сообществу в целом. Тем самым и долгая жизнь, значительно превышающая период половой активности, приобретает ценность для сохранения вида. Как это описали Фрейзер Дарлинг и Маргарет Альтман, у многих оленей предводителем стада бывает «дама» преклонного возраста, которой материнские обязанности давно уже не мешают выполнять ее общественный долг.

Таким образом — при прочих равных условиях — возраст животного находится, как правило, в прямой зависимости с тем рангом, который оно имеет в иерархии своего сообщества. И поэтому вполне целесообразно, что «конструкция» поведения полагается на это правило: члены сообщества, которые не могут вычитать возраст своего вожака в его свидетельстве о рождении, соизмеряют степень своего доверия к нему с его рангом. Йеркс и его сотрудники уже давно сделали чрезвычайно интересное, поистине поразительное наблюдение: шимпанзе, которые известны своей способностью обучаться за счет прямого подражания, принципиально подражают только собратьям более высокого ранга. Из группы этих обезьян забрали одну, низкого ранга, и научили ее доставать бананы из специально сконструированной кормушки с помощью весьма сложных манипуляций. Когда эту обезьяну вместе с ее кормушкой вернули в группу, то сородичи более высокого ранга пробовали отнимать у нее честно заработанные бананы, но никому из них не пришло в голову посмотреть, как работает презираемый собрат, и чему-то у него поучиться. Затем, таким же образом работе с этой кормушкой научили шимпанзе наивысшего ранга. Когда его вернули в группу, то остальные наблюдали за ним с живейшим интересом и мгновенно переняли у него новый навык.

С.Л. Уошбэрн и Ирвэн Деворе, наблюдая павианов на свободе, установили, что стадо управляется не одним вожаком, а «коллегией» из нескольких старейших самцов, которые поддерживают свое превосходство над более молодыми и гораздо более сильными членами стада за счет того, что всегда держатся вместе — а вместе они сильнее любого молодого самца. В наблюдавшемся случае один их трех сенаторов был почти беззубым старцем, а двое других — тоже давно уже не «в расцвете лет». Когда однажды стаду грозила опасность забрести на безлесном месте в лапы — или, лучше сказать, в пасть — ко льву, то стадо остановилось, и молодые сильные самцы образовали круговую оборону более слабых животных. Но старец один вышел из круга, осторожно выполнил опасную задачу — установить местонахождение льва, так чтобы тот его не заметил, — затем вернулся к стаду и отвел его дальним кружным путем, в обход льва, к безопасному ночлегу на деревьях. Все следовали за ним в слепом повиновении, никто не усомнился в его авторитете.

Теперь оглянемся на все, что мы узнали в этой главе — из объективных наблюдений за животными — о пользе внутривидовой борьбы для сохранения вида. Жизненное пространство распределяется между животными одного вида таким образом, что по возможности каждый находит себе пропитание. На благо потомству выбираются лучшие отцы и лучшие матери. Дети находятся под защитой. Сообщество организовано так, что несколько умудренных самцов — «сенат» — обладают достаточным авторитетом, чтобы решения, необходимые сообществу, не только принимались, но и выполнялись. Мы ни разу не обнаружили, чтобы целью агрессии было уничтожение сородича, хотя, конечно, в ходе поединка может произойти несчастный случай, когда рог попадает в глаз или клык в сонную артерию; а в неестественных условиях, не предусмотренных «конструкцией» эволюции, — например в неволе, — агрессивное поведение может привести и к губительным последствиям. Однако попробуем вглядеться в наше собственное нутро и уяснить себе — без гордыни, но и без того, чтобы заранее считать себя гнусными грешниками, — что бы мы хотели сделать со своим ближним, вызывающим у нас наивысшую степень агрессивности. Надеюсь, я не изображаю себя лучше, чем я есть, утверждая, что моя окончательная цель — т.е. действие, которое разрядило бы мою ярость, — не состояла бы в убийстве моего врага. Конечно, я с наслаждением надавал бы ему самых звонких пощечин, в крайнем случае нанес бы несколько хрустящих ударов по челюсти, — но ни в коем случае не хотел бы вспороть ему живот или пристрелить его. И желаемая окончательная ситуация состоит отнюдь не в том, чтобы противник лежал передо мною мертвым. О нет! Он должен быть чувствительно побит и смиренно признать мое физическое, — а если он павиан, то и духовное превосходство. А поскольку я в принципе мог бы избить лишь такого типа, которому подобное обращение только на пользу, — я выношу не слишком суровый приговор инстинкту, вызывающему такое поведение. Конечно, надо признать, что желание избить легко может привести и к смертельному удару, например, если в руке случайно окажется оружие. Но если оценить все это вместе взятое, то внутривидовая агрессия вовсе не покажется ни дьяволом, ни уничтожающим началом, ни даже «частью той силы, что вечно хочет зла, но творит добро», — она совершенно однозначно окажется частью организации всех живых существ, сохраняющей их систему функционирования и саму их жизнь. Как и все на свете, она может допустить ошибку — и при этом уничтожить жизнь. Однако в великих свершениях становления органического мира эта сила предназначена к добру. И притом, мы еще не приняли во внимание, что оба великих конструктора, Изменчивость и Отбор, которые растят все живое, именно грубую ветвь внутривидовой агрессии выбрали для того, чтобы вырастить на ней цветы личной дружбы и любви.

СПОНТАННОСТЬ АГРЕССИИ
С отравой в жилах ты ЕленуВ любой увидишь, непременно.

Гете

В предыдущей главе, я надеюсь, достаточно ясно показано, что наблюдаемая у столь многих животных агрессия, направленная против собратьев по виду, вообще говоря, никоим образом не вредна для этого вида, а напротив — необходима для его сохранения. Однако это отнюдь не должно обольщать нас оптимизмом по поводу современного состояния человечества, совсем наоборот. Какое-либо изменение окружающих условий, даже ничтожное само по себе, может полностью вывести из равновесия врожденные механизмы поведения. Они настолько неспособны быстро приспосабливаться к изменениям, что при неблагоприятных условиях вид может погибнуть. Между тем, изменения, произведенные самим человеком в окружающей среде, далеко не ничтожны. Если бесстрастно посмотреть на человека, каков он сегодня (в руках водородная бомба, подарок его собственного разума, а в душе инстинкт агрессии — наследство человекообразных предков, с которым его рассудок не может совладать), трудно предсказать ему долгую жизнь. Но когда ту же ситуацию видит сам человек — которого все это касается! — она представляется жутким кошмаром, и трудно поверить, что агрессия не является симптомом современного упадка культуры, патологическим по своей природе.

Можно было бы лишь мечтать, чтобы это так и было! Как раз знание того, что агрессия является подлинным инстинктом — первичным, направленным на сохранение вида, — позволяет нам понять, насколько она опасна. Главная опасность инстинкта состоит в его спонтанности. Если бы он был лишь реакцией на определенные внешние условия, что предполагают многие социологи и психологи, то положение человечества было бы не так опасно, как в действительности. Тогда можно было бы основательно изучить и исключить факторы, порождающие эту реакцию. Фрейд заслужил себе славу, впервые распознав самостоятельное значение агрессии; он же показал, что недостаточность социальных контактов и особенно их исчезновение («потеря любви») относятся к числу сильных факторов, благоприятствующих агрессии. Из этого представления, которое само по себе правильно, многие американские педагоги сделали неправильный вывод, будто дети вырастут в менее невротичных, более приспособленных к окружающей действительности и, главное, менее агрессивных людей, если их с малолетства оберегать от любых разочарований (фрустраций) и во всем им уступать. Американская методика воспитания, построенная на этом предположении, лишь показала, что инстинкт агрессии, как и другие инстинкты, спонтанно прорывается изнутри человека. Появилось неисчислимое множество невыносимо наглых детей, которым недоставало чего угодно, но уж никак не агрессивности. Трагическая сторона этой трагикомической ситуации проявилась позже, когда такие дети, выйдя из семьи, внезапно столкнулись, вместо своих покорных родителей, с безжалостным общественным мнением, например при поступлении в колледж. Как говорили мне американские психоаналитики, очень многие из молодых людей, воспитанных таким образом, тем паче превратились в невротиков, попав под нажим общественного распорядка, который оказался чрезвычайно жестким. Подобные методы воспитания, как видно, вымерли еще не окончательно; еще в прошлом году один весьма уважаемый американский коллега, работавший в нашем Институте в качестве гостя, попросил у меня разрешения остаться у нас еще на три недели, и в качестве основания не стал приводить какие-либо новые научные замыслы, а просто-напросто и без комментариев сказал, что к его жене только что приехала в гости ее сестра, а у той трое детей — «бесфрустрационные».

Существует совершенно ошибочная доктрина, согласно которой поведение животных и человека является по преимуществу реактивным; и если даже имеет какие-то врожденные элементы — все равно может быть изменено обучением. Эта доктрина имеет глубокие и цепкие корни в неправильном понимании правильного по своей сути демократического принципа. Как-то не вяжется с ним тот факт, что люди от рождения не так уж совершенно равны друг другу и что не все имеют по справедливости равные шансы превратиться в идеальных граждан. К тому же в течение многих десятилетий реакции, рефлексы были единственными элементами поведения, которым уделяли внимание психологи с серьезной репутацией, в то время как спонтанность поведения животных была областью «виталистически» (то есть несколько мистически) настроенных ученых.

В исследовании поведения Уоллэс Крэйг был первым, кто сделал явление спонтанности предметом научного изучения. Еще до него Уильям Мак-Дугалл противопоставил девизу Декарта «Животное может быть лишь объектом, а не субъектом действия», который начертала на своем щите американская школа психологов-бихевиористов, свой гораздо более верный афоризм — «Здоровое животное активно и действует». Однако сам он считал эту спонтанность результатом мистической жизненной силы, о которой никто не знает, что же собственно обозначает это слово. Потому он и не догадался точно пронаблюдать ритмическое повторение спонтанных действий и измерить порог провоцирующего раздражения при каждом их проявлении, как это сделал впоследствии его ученик Крэйг.

Крэйг провел серию опытов с самцами горлицы, в которой он отбирал у них самок на ступенчато возрастающие промежутки времени и экспериментально устанавливал, какой объект способен вызвать токование самца. Через несколько дней после исчезновения самки своего вида самец горлицы был готов ухаживать за белой домашней голубкой, которую он перед тем полностью игнорировал. Еще через несколько дней он пошел дальше и стал исполнять свои поклоны и воркованье перед чучелом голубя, еще позже — перед смотанной в узел тряпкой; и наконец — через несколько недель одиночества — стал адресовать свое токование в пустой угол клетки, где пересечение ребер ящика создавало хоть какую-то оптическую точку, способную задержать его взгляд. В переводе на язык физиологии эти наблюдения означают, что при длительном невыполнении какого-либо инстинктивного действия — в описанном случае, токования — порог раздражения снижается. Это явление настолько распространено и закономерно, что народная мудрость уже давно с ним освоилась и облекла в простую форму поговорки: «При нужде черт муху слопает»; Гете выразил ту же закономерность словами Мефистофеля: «С отравой в жилах, ты Елену в любой увидишь непременно». Так оно и есть! А если ты голубь — то в конце концов увидишь ее и в старой пыльной тряпке, и даже в пустом углу собственной тюрьмы.

Снижение порога раздражения может привести к тому, что в особых условиях его величина может упасть до нуля, т.е. при определенных обстоятельствах соответствующее инстинктивное действие может «прорваться» без какого-либо видимого внешнего стимула. У меня жил много лет скворец, взятый из гнезда в младенчестве, который никогда в жизни не поймал ни одной мухи и никогда не видел, как это делают другие птицы. Он получал пищу в своей клетке из кормушки, которую я ежедневно наполнял. Но однажды я увидел его сидящим на голове бронзовой статуи в столовой, в венской квартире моих родителей, и вел он себя очень странно. Наклонив голову набок, он, казалось, оглядывал белый потолок над собой; затем по движениям его глаз и головы можно было, казалось, безошибочно определить, что он внимательно следит за каким-то движущимся объектом. Наконец он взлетал вверх к потолку, хватал что-то мне невидимое, возвращался на свою наблюдательную вышку, производил все движения, какими насекомоядные птицы убивают свою добычу, и что-то как будто глотал. Потом встряхивался, как это делают все птицы, освобождаясь от напряжения, и устраивался на отдых. Я десятки раз карабкался на стулья, даже затащил в столовую лестницу-стремянку (в венских квартирах того времени потолки были высокие), чтобы найти ту добычу, которую ловил мой скворец. Никаких насекомых, даже самых мелких, там не было!

«Накопление» инстинкта, происходящее при долгом отсутствии разряжающего стимула, имеет следствием не только вышеописанное возрастание готовности к реакции, но и многие другие, более глубокие явления, в которые вовлекается весь организм в целом. В принципе, каждое подлинно инстинктивное действие, которое вышеописанным образом лишено возможности разрядиться, приводит животное в состояние общего беспокойства и вынуждает его к поискам разряжающего стимула. Эти поиски, которые в простейшем случае состоят в беспорядочном движении (бег, полет, плавание), а в самых сложных могут включать в себя любые формы поведения, приобретенные обучением и познанием, Уоллэс Крэйг назвал аппетентным поведением. Фауст не сидит и не ждет, чтобы женщины появились в его поле зрения; чтобы обрести Елену, он, как известно, отваживается на довольно рискованное хождение к Матерям!

К сожалению, приходится констатировать, что снижение раздражающего порога и поисковое поведение редко в каких случаях проявляются столь же отчетливо, как в случае внутривидовой агрессии. Ранее мы уже видели тому примеры; вспомним рыбу-бабочку, которая за неимением сородичей выбирала себе в качестве замещающего объекта рыбу близкородственного вида, или же спинорога, который в аналогичной ситуации нападал даже не только на спинорогов других видов, но и на совершенно чужих рыб, не имевших ничего общего с его собственным видом, кроме раздражающего синего цвета. У цихлид семейная жизнь захватывающе интересна, и нам придется еще заняться ею весьма подробно, но если их содержат в неволе, то накопление агрессии, которая в естественных условиях разряжалась бы на враждебных соседей, — чрезвычайно легко приводит к убийству супруга. Почти каждый владелец аквариума, занимавшийся разведением этих своеобразных рыб, начинал с одной и той же, почти неизбежной ошибки: в большой аквариум запускают нескольких мальков одного вида, чтобы дать им возможность спариваться естественным образом, без принуждения. Ваше желание исполнилось — и вот у вас в аквариуме, который и без того стал несколько маловат для такого количества подросших рыб, появилась пара возлюбленных, сияющая великолепием расцветки и преисполненная единодушным стремлением изгнать со своего участка всех братьев и сестер. Но тем несчастным деться некуда; с изодранными плавниками они робко стоят по углам у поверхности воды, если только не мечутся, спасаясь, по всему бассейну, когда их оттуда спугнут. Будучи гуманным натуралистом, вы сочувствуете и преследуемым, и брачной паре, которая тем временем уже отнерестилась и теперь терзается заботами о потомстве. Вы срочно отлавливаете лишних рыб, чтобы обеспечить парочке безраздельное владение бассейном. Теперь, думаете вы, сделано все, что от вас зависит, — и в ближайшие дни не обращаете особого внимания на этот сосуд и его живое содержимое. Но через несколько дней с изумлением и ужасом обнаруживаете, что самочка, изорванная в клочья, плавает кверху брюхом, а от икры и от мальков не осталось и следа.

Этого прискорбного события, которое происходит вышеописанным образом с предсказуемой закономерностью, — особенно у ост-индских желтых этроплусов и у бразильских перламутровых рыбок, — можно избежать очень просто; нужно либо оставить в аквариуме «мальчика для битья», т.е. рыбку того же вида, либо — более гуманным образом — взять аквариум, достаточно большой для двух пар, и, разделив его пограничным стеклом на две части, поселить по паре в каждую из них. Тогда каждая рыба вымещает свою здоровую злость на соседе своего пола — почти всегда самка нападает на самку, а самец на самца, — и ни одна из них не помышляет разрядить свою ярость на собственном супруге. Это звучит как шутка, но в нашем испытанном устройстве, установленном в аквариуме для цихлид, мы часто замечали, что пограничное стекло начинает зарастать водорослями и становится менее прозрачным, — только по тому, как самец начинает хамить своей супруге. Но стоило лишь протереть дочиста пограничное стекло — стенку между «квартирами», — как тотчас же начиналась яростная, но по необходимости безвредная ссора с соседями, «разряжавшая атмосферу» в обеих семьях.

Аналогичные истории можно наблюдать и у людей. В добрые старые времена, когда на Дунае существовала еще монархия и еще бывали служанки, я наблюдал у моей овдовевшей тетушки следующее поведение, регулярное и предсказуемое. Служанки никогда не держались у нее дольше 8-10 месяцев. Каждой вновь появившейся помощницей тетушка непременно восхищалась, расхваливала ее на все лады как некое сокровище и клялась, что вот теперь наконец она нашла ту, кого ей надо. В течение следующих месяцев ее восторги остывали. Сначала она находила у бедной девушки мелкие недостатки, потом — заслуживающие порицания; а к концу упомянутого срока обнаруживала у нее пороки, вызывавшие законную ненависть, — и в результате увольняла ее досрочно, как правило с большим скандалом. После этой разрядки старая дама снова готова была видеть в следующей служанке истинного ангела.

Я далек от того, чтобы высокомерно насмехаться над моей тетушкой, во всем остальном очень милой и давно уже умершей. Точно такие же явления я мог — точнее, мне пришлось — наблюдать у самых серьезных людей, способных к наивысшему самообладанию, какое только можно себе представить. Это было в плену. Так называемая «полярная болезнь», иначе «экспедиционное бешенство», поражает преимущественно небольшие группы людей, когда они в силу обстоятельств, определенных самим названием, обречены общаться только друг с другом и тем самым лишены возможности ссориться с кем-то посторонним, не входящим в их товарищество. Из всего сказанного уже ясно, что накопление агрессии тем опаснее, чем лучше знают друг друга члены данной группы, чем больше они друг друга понимают и любят. В такой ситуации — а я могу это утверждать по собственному опыту — все стимулы, вызывающие агрессию и внутривидовую борьбу, претерпевают резкое снижение пороговых значений. Субъективно это выражается в том, что человек на мельчайшие жесты своего лучшего друга — стоит тому кашлянуть или высморкаться — отвечает реакцией, которая была бы адекватна, если бы ему дал пощечину пьяный хулиган. Понимание физиологических закономерностей этого чрезвычайно мучительного явления хотя и предотвращает убийство друга, но никоим образом не облегчает мучений. Выход, который в конце концов находит Понимающий, состоит в том, что он тихонько выходит из барака (палатки, хижины) и разбивает что-нибудь; не слишком дорогое, но чтобы разлетелось на куски с наибольшим возможным шумом. Это немного помогает. На языке физиологии поведения это называется, по Тинбергену, перенаправленным, или смещенным, действием. Мы еще увидим, что этот выход часто используется в природе, чтобы предотвратить вредные последствия агрессии. А Непонимающий убивает-таки своего друга — и нередко!

Лоренц К. Агрессия. — М., 1994, с.30-62.

ПРОМЕТЕЙ ВОССТАВШИЙ. АНАЛЬНЫЙ ЭМОЦИОНАЛЬНО-ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЙ КОНТУР
Беги, щенок, беги!Беги, щенок, беги!Вот идет большая собака —Беги, щенок, беги!

Детский стишок.

Второй контур — эмоционально-территориальная система мозга — занимается исключительно силовой политикой. Этот «патриотический» контур присутствует у всех позвоночных и имеет возраст от 500 миллионов до миллиарда лет. В современном человеке он, по-видимому, сосредоточен в таламусе — «заднем», или «старом» мозге — и связан с мышцами.

Этот контур проявляется в каждом новорожденном, когда матрица ДНК отправляет посланцев-РНК для запуска процесса обучения прямостоянию и ходьбе. Обучение ходьбе, овладение гравитацией, преодоление физических препятствий и освоение политического манипулирования другими людьми — все это точки уязвимости, в которых возникает импринтирование или тяжелое кондиционирование. Мышцы быстро программируются на выполнение этих силовых функций, обретая устойчивые, пожизненные рефлексы.

Как всегда, в зависимости от событий окружающего мира — того, что происходит в точках нейрологической уязвимости, — этот контур определит либо сильную, доминирующую роль, либо слабую, подчиненную роль в стае (семье). Чтобы в этом убедиться, вовсе не обязательно отправляться в джунгли с этологами: процесс импринтирования можно наблюдать в любом помете щенков. У них очень быстро определяется, кто будет доминировать, а кто — подчиняться.

Статус в стае или племени определяется на основе превербальной сигнальной системы, в которой эти мышечные рефлексы играют главную роль. Все эмоциональные игры, или схемы, перечисленные в популярных книгах д-ра Эрика Берна о психологических играх и трансакционном анализе, являются импринтами второго контура, или стандартными тактиками млекопитающих.

Приведу цитату из моей повести «Кот Шредингера»:

«Большинство одомашненных приматов Терры не знало, что они приматы. Они думали, что являются чем-то особенным и «превосходящим» все остальное на планете.

Даже регулярная колонка Бенни Бенедикта «Еще один месяц» была основана на этой иллюзии. Бенни вообще-то прочел Дарвина один раз — давным-давно, еще в колледже — и слышал о существовании таких наук, как этология и экология, но факты эволюции никогда не затрагивали его по-настоящему. Он никогда не думал о себе как о примате и никогда не осознавал, что его друзья и коллеги тоже приматы. Наконец, он никогда не понимал, что альфа-самцы Единштата были типичными лидерами обезьяньих стай. В результате этой неспособности видеть очевидные вещи Бенни постоянно тревожило и пугало его поведение, поведение его друзей и коллег, а особенно — поведение альфа-самцов стаи. Так как он не знал, что это поведение было обычным для приматов, оно казалось ему просто ужасным.

Так как поведение приматов в значительной мере расценивалось как ужасное, большинство одомашненных приматов проводили большую часть своего времени, пытаясь скрыть свои действия.

Некоторых приматов изобличали другие приматы. Все приматы жили в страхе быть пойманными за руку.

Тех, кого ловили, называли «дерьмом».

Термин «дерьмо» был глубоким выражением психологии приматов. К примеру, один дикий примат (шимпанзе), которого двое одомашненных приматов (ученых) обучали языку знаков, совместил знаки «дерьмо» и «ученый», описывая ученого, который ему не нравился, как «дерьмо-ученый». Он также совместил знаки «дерьмо» и «шимпанзе» для обозначения другого шимпанзе, который ему также не нравился, как «дерьмо-шимпанзе».

«Ты — дерьмо», — часто говорят друг другу одомашненные приматы.

Эта метафора глубоко выражает психологию приматов, так как они метят свою территорию экскрементами и иногда кидают ими друг в друга, когда дело доходит до территориальных споров.

Один примат написал длинную книгу, где подробно описывалось, как должны быть наказаны его политические враги. Он представлял себе огромную дыру в земле, с огнем, дымом и реками дерьма. Этого примата звали Данте Алигьери.

Другой примат написал, что каждый младенец-примат проходит этап, на котором его основной заботой является биовыживание, т.е. пища, т.е. Мамина Грудь. Он назвал это оральной стадией. Он также сказал, что далее ребенок переходит к этапу изучения политики млекопитающих, т.е. признания Отца (альфа-самца), его Авторитета и территориальных требований. С гениальностью, которую оценили весьма немногие приматы, он назвал эту стадию анальной.

Этого примата звали Фрейд. Он сделал объектом исследования свою собственную нервную систему и анализировал составляющие ее контуры, периодически изменяя ее структуру с помощью нейрохимических средств.

Среди анальных оскорблений, которыми обмениваются одомашненные приматы, сражаясь за территорию, присутствуют такие: «Пошел в задницу», «Срать я на тебя хотел», «Ты дерьмо», а также многие другие.

Одним из наиболее почитаемых альфа-самцов в Королевстве Франков был генерал Канбронн. Он заслужил такое уважение за ответ, который дал, когда ему предложили сдаться в битве при Ватерлоо.

«Дерьмо», — был его ответ.

Слово петарда обозначает разновидность бомбы. Оно происходит из того же староанглийского корня, что и слово fart («пускать ветры» — груб. англ.).

Менталитет генерала Канбронна был типичным менталитетом альфа-самца, принадлежащего к военной касте.

Когда приматы начинали воевать или прибегали к другим видам насилия, они всегда говорили, что собираются сделать из противника «кучу дерьма».

По окончании войны считалось, что побежденный «обгадился».»

Стандартный «авторитарный» рефлекс в эмоционально-территориальном контуре — раздувание мышц и вой. Его можно наблюдать у птиц, млекопитающих, а также на собрании членов правления вашего местного банка. Стандартный рефлекс «подчинения» заключается в сжатии мышц, опускании головы и «отползании». Его можно наблюдать у собак, приматов, домашней птицы и клерков, которые во что бы то ни стало стараются удержаться на работе.

Если первый (биовыживательный) контур в основном импринтируется матерью, второй (эмоционально-территориальный) контур в основном импринтируется отцом — ближайшим к ребенку альфа-самцом. Социолог Дж. Раттрэй Тэйлор выдвинул предположение, что общество поочередно проходит через периоды «матризма», когда доминируют материнские оральные ценности, и периоды «патризма», когда доминируют ценности отцовские, анальные.

Предложенная Тэйлором таблица характеристик этих «матристских» и «патристских» периодов выглядит следующим образом:

МАТРИЗМ

ПАТРИЗМ

Одобрение сексаСвобода женщинЖенщины имеют высокий статусЦеломудрие не ценитсяЭгалитарностьПрогрессивностьОтсутствует недоверие к наукеНепосредственностьПоловые различия минимальныСтрах инцестаГедонизмБогиня-мать

Неодобрение сексаОграничение свободы женщинЖенщины имеют низкий статуеЦеломудрие высоко ценитсяАвторитарностьКонсервативностьНедоверие к наукеСдержанностьПоловые различия максимальныСтрах гомосексуальностиАскетизмБог-отец

Не знаю, справедлива ли эта теория Тэйлора по отношению к обществу, но она, безусловно, справедлива по отношению к отдельным индивидам. Приведенные выше характеристики являются всего лишь последствиями (а) тяжелейшего импринта в оральном (матристском) контуре биовыживания или (б) тяжелейшего импринта в анальном (патристском) территориальном контуре.

Если не употреблять этологических терминов, то эмоционально-территориальный контур — это то, что мы обычно называем «эго». Эго — это просто осознание млекопитающим своего статуса в стае, это, как сказали бы социологи, «роль», отдельный контур мозга, который ошибочно принимает себя за личность, механизм «мозг-сознание» в целом. «Эгоист» ведет себя, по общепринятому выражению, «как будто ему всего два года» потому, что эго представляет собой импринт этапа, на котором ребенок обучается ходьбе и туалетным процедурам.

Насколько много человеческого в животных (особенно в собаках и домашних кошках)? Этот вопрос извечно отделяет ученых от простых смертных, а также одних ученых от других. В терминах современной теории различия между одомашненными приматами (людьми) и другими одомашненными животными практически равны нулю, пока мы говорим о первых двух контурах. (Так как большинство людей проводит большую часть своей жизни в пределах этих примитивных контуров, различия часто менее очевидны, чем сходства.) Настоящие различия появляются, когда мы начинаем говорить о третьем, семантическом контуре.

Новички в дрессировке собак всегда совершают одну и ту же ошибку — используют слишком много слов. Так как собака проявляет большое сходство с человеком (например, собаки, как и приматы, прекрасно владеют мимикой), новичок приписывает ей излишнюю «человечность». Средняя собака имеет в словарном запасе около 150 слов и довольно сообразительна в пределах этого семантического мира. Очень легко научить собаку воспринимать команды «сидеть», «рядом», «фас» и т.д.; слова «гулять» и «корм» собака выучит и без ваших усилий. Проблема возникает, когда новичок требует от собаки понимания фраз типа: «Нет, нет, Фриц — где угодно в спальне, только не на кровати». Этого не сможет понять даже человек, для которого английский язык — не родной. Собака пропускает подобные предложения и пытается понять, чего от нее хотят, анализируя ваш животный (и бессознательный) язык тела.

Понимание этих различий может значительно улучшить механизм общения приматов с собаками. Моя жена (социолог по профессии), например, отучила нашего пса по кличке Клык клянчить кусочки у обеденного стола. Она использовала самый что ни на есть простой и прямой язык млекопитающих. Жена просто рычала на пса первые несколько раз, когда он пытался приблизиться к столу во время обеда. (Конечно, она знакома с этологией.) Клык все прекрасно понял; вскоре он перестал подходить к столу, когда ели Вожаки Стаи (моя жена и я). Его генетические программы сообщили ему, что мы являемся Доминирующими Собаками или наиболее близки к ним среди всех окружающих существ; у собак, как и у волков, имеется генетическая программа, запрещающая им тревожить Доминирующих Особей во время еды. Рычание доставило ему всю необходимую информацию о локальных параметрах этого закона. Кстати, наш Клык был помесью таксы с лабрадором и большинству людей казался очень странным существом. Люди часто останавливали меня на улице, когда я прогуливался с ним, и спрашивали: «Что ЭТО такое???»

Люди (экстремальные случаи), у которых самый тяжелый импринт приходится на территориально-эмоциональный контур, обычно являются мускулотониками. Это означает, что большая часть их внимания и энергии сосредоточена в мышечных системах защиты-нападения. Поэтому они обычно имеют средний вес — они достаточно тяжелы, чтобы их было трудно сбить с ног, и достаточно легки, чтобы быть подвижными и мускулистыми. Они часто становятся культуристами, тяжелоатлетами и т.д. и необычайно увлечены демонстрацией своей физической силы. (Даже простой обмен рукопожатиями является для них не проявлением дружелюбия, а скорее силовым состязанием.)

В большинстве обществ подобные типы вытесняются в военную сферу, где их склонности находят надлежащее этологическое применение в защите племенной территории. Анальная ориентация этого контура объясняет необычность военной речи, впервые отмеченную Норманом Мейлером: слово «задница» служит для обозначения личности в целом, а слово «дерьмо» — для обозначения окружающих обстоятельств.

Рис. 1. Сетка первого и второго контуров образует четыре квадранта. Заметьте, что Враждебная Сила (тиран) склонна к параноидальной замкнутости; он должен править, но он также боится. Вспомните Гитлера, Сталина, Говарда Хьюза и др., а также недоступный Замок и Суд в аллегориях Кафки. Заметьте также, что зависимый невротик находится совсем не в области отступления; он наступает на вас, требуя удовлетворения его эмоциональных нужд (импринтов).

Эти четыре квадранта были известны еще на заре человеческого самоосознания. В терминологии средневековой психологии «нравов» эти четыре импринтных типа известны как:

Желчный нрав(Враждебная сила)

Сангвинический нрав(Дружелюбная сила)

Холерический нрав(Враждебная слабость)

Флегматический нрав(Дружелюбная слабость)

Если следовать по часовой стрелке, сангвинический тип (дружелюбная сила) отождествлялся с архетипом Льва и элементом огня. Лев, знаменитый своим чувством собственного достоинства, представляет «хорошую» силу», а огонь — власть. Флегматический тип (дружелюбная слабость) отождествлялся с архетипом Ангела и элементом воды; эти люди «слишком чувствительны, чтобы сражаться» и «плывут по течению». Холерические типы отождествлялись с архетипом Быка (свирепая подозрительность, паранойя) и элементом земли (медлительная псевдоглупость, традиционная поза покоренных рас по отношению к их завоевателям). Желчные типы (враждебная сила) отождествлялись с архетипом Орла (символ Римской Империи, немецкой королевской семьи и т.д.) и элементом воздуха, который, по-видимому, означает небо, так как эти типы обычно наделены «высотой и властью».

История этих символов уходит корнями в далекое прошлое; они хорошо знакомы каббалистам (лев, ангел, бык и орел появляются в библейском видении Иезекииля). Они часто встречаются в католическом искусстве, представляя четырех евангелистов (Матфей — ангел, Марк — лев, Лука — бык, Иоанн — орел) и, начиная со средних веков, являются неотъемлемым элементом карт Таро.

В мудром языке популярной системы трансакционного анализа эти четыре импринтных типа соответствуют четырем основным жизненным сценариям:

Желчная/Враждебная сила»Я в порядке, а ты не в порядке»

Сангвиническая/Дружелюбная сила»Я в порядке, и ты в порядке»

Холерическая/Враждебная слабость»Я не в порядке, и ты не в порядке»

Флегматическая/Дружелюбная слабость»Я не в порядке, а ты в порядке»

В офисах психотерапевтов чаще всего оказываются флегматики (дружелюбная слабость; зависимый невротик), которые добровольно ищут переимпринтирования. С ними не все в порядке, однако они глубоко верят, что врач хорош.

Желчные (враждебная сила) и холерики (враждебная слабость), могут оказаться у психотерапевта только в том случае, если их коллеги, семьи или, чаще всего, постановление суда вынудят их попробовать переимпринтировать их обременительную враждебность.

Сангвиники (дружелюбная сила) практически никогда не обращаются к психотерапевту. Они, как правило, удовлетворены своей жизнью, как и все остальное общество. Увы, они также не могут ощутить необходимость в какой-либо терапии, просто потому, что принимают на себя слишком большую ответственность и взваливают на себя слишком большую ношу. Обычно они попадают к психотерапевту только по направлению лечащего врача, который догадывается о причине их недугов.

Эта система не претендует на неоспоримость и не подразумевает, что существует только четыре типа гуманоидных роботов. Последние четыре контура, которые мы вскоре рассмотрим, намного все усложняют: некоторые импринты расплывчаты (частично покрывают два или более квадрантов), а наш мозг способен на внезапные изменения. Также важно понять, что четыре архетипа выбираются только для удобства — и это действительно оправдано, как показывает их появление в трансакционном анализе, где у них отсутствует историческая связь с цепочкой Лев-Ангел-Бык-Орел. Для диагностических целей каждый квадрант можно разделить на более узкие секторы.

К примеру, наиболее широко применяемый в США психологический тест, «Интерперсональная сетка Лири» (1957), разбивает четыре квадранта на шестнадцать подквадрантов, позволяя получить в каждом типе поведения спектр оттенков — от умеренного до эксцессивного. В сетке Лири умеренные импринты находятся в центре, а эксцессивные, или экстремальные, случаи — ближе к периметру, но с ее помощью можно определить только то, каким образом импринтированы первые два контура (орально-биовыживательный и анально-территориальный).

Чтобы лучше разобраться в этом, представьте, что четыре младенца появились на свет в один и тот же миг в больнице «Джон Дж. Босковиц Мимориэл» города Эннитаун на планете Земля. Двадцать лет спустя мы обнаруживаем, что каждый из них представляет собой отдельную и совершенно непохожую на других личность (оставим объяснение этой загадки астрологам). Для простоты предположим, что они приземлились точно в четыре наших квадрантах.

Субъект No 1 — Ответственный/Сверхобыкновенный (сангвиник). Все считают его (ее) уважаемым общественным лидером — полезным, внимательным, дружелюбным и уверенным в себе. Некоторые даже скажут, что он (она) портит людей своей добротой, слишком многое прощает, соглашается с каждым. Он (она) любит управлять теми, кто не может управлять собой. Это Благородный Лев.

Этот человек может быть (и, вероятно, является) абсолютным роботом. Это означает, что если он не способен отдавать строгие приказы, не способен сомневаться в других, не способен проявлять эгоцентричность и т.п. — значит, он механически импринтировал первый квадрант, «дружелюбную силу». С другой стороны, если в соответствующих ситуациях он способен выйти за пределы первого квадранта (например, проявить враждебность по отношению к мародеру или агрессору), у него имеется импринтированно-кондиционированная склонность к «Я — в порядке, ты — в порядке», но он не полностью ею роботизирован.

Субъект No 2, по прошествии тех же двадцати лет импринтирования и кондиционирования, приземлился в квадранте 2 — дружеская слабость (флегматик). Он самокритичен, застенчив, робок, легко поддается чужому влиянию, «бесхребетен» и всегда ищет кого-нибудь, кто взял бы руководство на себя и отдавал приказы. Это Неземной Ангел или, на языке современного символизма, Дитя Цветов.

Опять-таки, это импринтирование-кондиционирование может быть полностью роботическим или достаточно гибким, и тогда у личности остается возможность в случае необходимости перепрыгнуть в другой квадрант.

Субъект No 3, полностью роботоподобный или обладающий небольшой гибкостью, приземлился в квадранте 3, «враждебная слабость» (холерик). Он никому не верит, восстает против всего, постоянно саркастичен, все время жалуется и в целом является резким, злопамятным и (до некоторой степени) параноидальным типом. Это Мрачный Бык.

Субъект No 4 приземлился в квадранте 4, «враждебная сила» (желчный), и является «начальственным», холодным, бесчувственным, авторитарным, самовлюбленным, хвастливым и т.д., хотя большинство все же считает его «хорошим лидером». Это Царственный Орел.

Ирония и трагедия человеческой жизни в том, что ни один из них не подозревает о том, что он — робот. Каждый из этих четверых пространно и с большой убедительностью объяснит вам, что каждый из его роботических, бесконечно повторяющихся рефлексов вызывается окружающими обстоятельствами, т.е. «плохим» поведением других людей.

ЧТО БЫ НИ ДУМАЛ ДУМАЮЩИЙ, ДОКАЗЫВАЮЩИЙ ЭТО ДОКАЖЕТ
Итак, если поместить этих четырех приматов на необитаемый остров, можно предсказать, примерно с той же вероятностью, с какой химик предсказывает нам результат соединения четырех элементов, что субъект No 1 и субъект No 4 (дружелюбная сила и враждебная сила) попытаются захватить власть — No 1 для того, чтобы помочь другим, No 4 потому, что он не может представить у руля никого другого. No 1 уступит No 4, так как хочет, чтобы все шло хорошо в интересах других, а это невозможно, если No 4 не окажется наверху. No 2, дружелюбную слабость, не интересует, кто — No 1 или No 4 — будет у власти, лишь бы кто-то другой принимал решения. А No 3, также независимо от того, кто будет у власти, будет жаловаться (и жаловаться, и жаловаться), в то же время избегая любых действий, требующих личной ответственности.

Те же политические решения были бы приняты четверкой шимпанзе или собак, если бы их импринтные квадранты соответствовали нашему гипотетическому примеру.

Социобиологи, которые отлично знакомы с этими четырьмя квадрантами, присутствующими как в человеческих, так и в животных обществах, утверждают, что каждый организм рождается с генетической предрасположенностью к одной из этих ролей. Критики социобиологии (а они обычно догматические либералы), объявляют эту идею чудовищной. Мы не будем пытаться решить этот сложный вопрос здесь, так как любая попытка определить, какие аспекты поведения обусловлены генетически, а какие приобретены в процессе обучения уже после появления на свет, всегда сводится к идеологической метафизике ввиду отсутствия, в большинстве случаев, реальных данных. Мы просто скажем, что, независимо от того, рождаемся ли мы с предрасположенностью к определенному квадранту, все организмы появляются на свет с предрасположенностью к импринтной уязвимости, а импринт, будучи установленным в нейросистеме, действует так же автоматически, как любая генетическая жестко заданная программа.

Каким образом можно изменить импринты, мы обсудим позже. Упражнения, которые вы выполняете в конце главы, уже слегка ослабляют ваши импринты и делают их более гибкими.

Верхние два квадранта сетки Лири — дружелюбная сила и враждебная сила — приблизительно соответствуют тому, что Ницше называл моралью господ, этикой правящих классов. Действительно, враждебная сила — это воплощение ницшеанской «белокурой бестии», примитивного типа пирата-завоевателя, который обнаруживается на заре любой цивилизации. Ницше также называл эту силу «животной» или «несублимированной» формой воли к власти.

Дружественная сила, с другой стороны, не соответствует, разве что очень слабо, ницшеанской «сублимированной воле к власти».

Нижние два квадранта — дружелюбная слабость и враждебная слабость — соответствуют ницшеанскому понятию морали рабов, тех, кто принадлежит к «низшей» касте или к «низшему» классу. Ницшеанская концепция «злопамятности» — скрытого мотива мести в «альтруистических философиях» — наделяет элементом враждебности даже квадрант дружелюбной слабости, т.е. общепринятую «христианскую этику», символом которой является «кроткий Иисус, смиренный и мягкий». Этот парадокс (под личиной дружелюбного слабака скрывается враждебный слабак. Дитя Цветов является потенциальным роботом-убийцей из банды Мэнсона) получил второе рождение в современной клинической терминологии в качестве концепции «пассивной агрессии». Оккультисты на своем странном жаргоне называют подобных типов «психическими вампирами».

Вот почему Ницше утверждал, что св. Павел уничтожил евангелие (благую весть) Иисуса, заменив ее дисангелием (дурной вестью). В представлении Ницше евангелие Иисуса было сублимированной волей к власти, путем сознательной эволюции к Свехчеловеку. Дисангелие же св. Павла было традиционной моралью рабов — «Рабы, повинуйтесь вашим господам», но лелейте свою злопамятность в твердой уверенности, что вы «хороши», а они «плохи», и в конце концов вы будете наслаждаться, наблюдая, как они горят в вечном огне ада. По мнению Ницше, все, что прибавил к этому Маркс, заключается в идее сжигания и наказания правящего класса здесь и сейчас (вместо того, чтобы ожидать, пока Бог займется ими в посмертии).

Та же идея присутствует в незабываемом куплете э.э. каммингса* о коммунистической интеллигенции 1930-х (* Эдвард Эстлин Каммингс (1894-1962) — американский писатель и поэт, прославившийся «типографической эксцентричностью» своих стихов. В частности, игнорировал прописные буквы и даже свое имя писал со строчных. — Прим. ред.):

Каждый «товарищ» — это комок

концентрированной ненависти.

Интересно, что Ницше постепенно отказался в своих книгах от «психологического» языка, заменив его «физиологическим». В его поздних работах — таких, например, как «Антихристианин», — «злопамятность» в «рабской морали» (общепринятом христианстве) рассматривается как физиологическая реакция, характерная для некоторых физических типов. Ницше был на правильном пути, однако за отсутствием нейрологии он искал физическую основу этих процессов только в генетике.

Импринтная же теория, наоборот, утверждает, что подобные физиологические рефлексы подчинения создаются специфическими «триггерами» (то есть пусковыми механизмами) в ранние моменты импринтной уязвимости.

Тем не менее, они распространяются на весь организм и, в силу этого, являются физиологическими. Любой профессиональный актер знает это, поэтому его тело увеличивается физически, если он играет сильного персонажа, и съеживается, когда он играет слабака. Род Стайгер, в частности, кажется то выше, то ниже ростом в зависимости от исполняемой им роли.

Не забывайте, что все эти категории приняты для удобства и в природе отсутствуют те резкие границы, которые мы используем при ее моделировании. На схеме Лири 1957 года мы видим дальнейшее подразделение наших четырех типов на шестнадцать, каждый из которых, в свою очередь, имеет четыре степени — всего шестьдесят четыре подтипа.

Любая система, описывающая человеческое поведение, должна быть достаточно гибкой для бесконечного ее расширения и в то же время сохранять смысл при редуцировании ее до самых основ.

Поскольку у всех нас имеется территориально-эмоциональный контур, нам необходимо ежедневно его упражнять.

Хорошее упражнение — игра с детьми, особенно если вы играете с большими группами, тогда вам приходится улаживать их животные территориальные споры. Плавание, бег или любая привлекающая вас физическая активность хороши для поддержания тонуса мышц. «Разгадывание» эмоционального состояния других людей — одно из лучших упражнений для этого контура и очень поучительно в общем. Оно активизирует древние животные центры в таламусе, где язык тела связывается с эмоциональными сигналами.

Хороший генерал пользуется этим контуром для «разгадывания» планов вражеского генерала. Хорошая мать с его помощью угадывает значение плача своего младенца в каждом отдельном случае.

Для углубленной проработки этого контура, связанной с некоторым риском в личных отношениях, можно предложить такие игры, как «задирание» кого-либо, если вы никогда не делали этого прежде, проявление подчинения и покорности, если вы никогда не делали этого прежде, и овладение умением должным образом проявлять свой гнев и избавляться от него, когда в нем исчезает необходимость.

Каждый «ярко выраженный» тип на сетке Лири представляет собой один из четырех секторов круга:

Конечно, идеально «уравновешенная» — то есть нероботизированная и умеющая приспосабливаться к возникающим обстоятельствам — личность не должна быть столь однобокой. Такая личность будет способна слегка входить в каждый квадрант «сообразно обстоятельствам и временам года», как говорят китайцы, но в основном будет занимать центральное положение. Это можно изобразить в виде круга:

Темный внутренний круг представляет несокрушимую индивидуальность этой идеально свободной от роботических импринтов личности. Серый круг представляет способность сдвигаться в каждый квадрат, когда это необходимо.

Такие круги, называемые мандалами, широко применяются в буддизме для медитации. Часто на них изображаются четыре демона, которые, как и западные Лев, Бык, Ангел и Орел, символизируют крайности, которых следует избегать.

Упражнения
1. Каждый раз, встретив молодого человека (молодую женщину), сознательно спрашивайте себя: «Если дело дойдет до рукопашной, смогу ли я победить его (ее)?» Затем попытайтесь определить, насколько ваше поведение основано на бессознательном выяснении этого вопроса при помощи невербального «языка движений».

2. Напейтесь в доску и опрокиньте стол, громко объявив всем присутствующим, какие они тупые задницы.

3. Найдите книгу по медитации, позанимайтесь по ней в течение месяца по пятнадцать минут два раза в день, затем встретьтесь с теми, кто всегда умудряется расстроить вас или заставить вас защищаться. Посмотрите, удастся ли им надавить на ваши кнопки территориального отступления.

4. Проведите уик-энд в клубе знакомств. В течение первой половины дня попытайтесь интуитивно определить, к какому квадранту принадлежит каждый член группы. В конце определите, удалось ли кому-нибудь из них стать менее роботизированным. Определите, удалось ли вам стать менее роботизированным.

5. Отправьтесь в зоопарк, в павильон львов. Изучайте львов до тех пор, пока не поймете их туннель реальности.

6. Возьмите напрокат видеокассету с комедией из тех, которые обычно нравятся маленьким детям. Внимательно просмотрите ее и подумайте, какую функцию выполняет этот юмор; заодно используйте возможность всласть посмеяться.

7. Проведите все воскресенье у телевизора, смотря программы о животных. На следующий день, придя в офис, внимательно, как ученый-зоолог, понаблюдайте за иерархией стаи приматов.

Уилсон Р.А. Психология эволюции. — К., 1998, с.62-86.

Татьяна РУМЯНЦЕВА. ФАКТОРЫ, СПОСОБСТВУЮЩИЕ АГРЕССИИ
Как и в предыдущие 60-70-е годы, главной целью всех исследований в области агрессии в 80-е годы остаются поиски причин и наиболее эффективных средств ее контроля. Большое место занимают также вопросы, связанные с анализом природы тех факторов, которые способствуют агрессии. При этом можно выделить два основных направления поисков:

I. Выявление ряда индивидуально-личностных параметров, содействующих осознанию роли и места самого субъекта агрессии в тех различиях, которые наблюдаются в проявляемых им видах деятельности.

Используя основные парадигмы теории социального научения, американские социологи и социальные психологи К. Джеклин, Р. Джин, Э. Маккоби, Дж. Уайт и другие предпринимают попытки сконцентрировать свое внимание на различии половых характеристик субъекта и ответить на вопрос о том, влияют ли они на характер враждебного поведения.

В рамках этого же направления и с позиций того же подхода такие ученые, как П. Белл, Э. Доннерштейн, Э. О’Нил, Р. Роджерс и другие, уделяют большое место вопросу о том, какое воздействие оказывает на проявления межличностной агрессии расовая принадлежность индивида. Учитывая особую практическую значимость этой проблемы, очевидна необходимость более углубленного изучения природы факторов, способствующих как обострению, так и сдерживанию межрасовых конфликтов.

II. Стремление раскрыть природу действия внешних факторов, оказывающих также весьма существенное влияние на проявления агрессивности. Речь в данном случае идет о негативных факторах окружающей человека среды, таких как влияние шума, загрязнения воды, воздуха, температурных колебаний, большого скопления людей, посягательств на личное пространство и т.д. Этой тематикой занимаются сегодня на Западе Р. Барон, Д. Зилманн, К. Лоо, Дж. Карлсмит, Ч. Мюллер, Дж. Фридмен, X. Холдин и другие.

Определенное место в исследованиях этого направления находят также вопросы о выяснении роли таких факторов, как алкоголь и наркотики, безудержный рост употребления которых отмечается сегодня во всех странах мира. Здесь можно было бы отметить работы А. Арменти, Р. Боятжиза, X. Кэппела, Дж. Карпентера, Д. Капассо, К. Леонарда и С. Тейлора.

Роль половых различий
До недавнего времени в зарубежной экспериментальной литературе традиционным было мнение о том, что представители сильного пола более агрессивны, чем женщины, а также то, что мужчины значительно чаще выступают в роли непосредственных объектов нападения. Это объяснялось главным образом ссылками на физиологические особенности, прежде всего на высокий уровень концентрации в мужском организме ряда гормонов.

Большую роль в обосновании этой точки зрения сыграли многочисленные опыты, проводившиеся на животных еще в конце 40-х годов нашего столетия. Их основной целью было установить связь между агрессией и мужскими половыми гормонами. Один из классических экспериментов в этой области был в свое время описан Э. Бименом. Когда взрослые самцы серых мышей были кастрированы, то уже через некоторое время после операции они не включались так активно во внутривидовую борьбу, как это было до операции, и вели себя абсолютно миролюбиво. Если же им вводили мужской гормон, они начинали драться до тех пор, пока его действие не прекращалось.

Подобные эксперименты позволили Бимену и ряду его коллег сделать вывод о том, что мужские гормоны являются побудителями агрессивного поведения, хотя их не следует рассматривать как условие, без которого это поведение не может иметь место.

К таким же выводам пришли Г. Кларк и Г. Берд, которые провели в 1946 году опыты с шимпанзе. Ими же было установлено, что женский гормон понижает уровень агрессивности.

В более позднее время, в конце 60-х годов, К. Мойер в работе «Психобиология агрессии» показал, что «существует значительный потенциал, являющийся функцией гормональной и нейрофизиологической дифференциации между полами. Например, внутривидовая борьба у мышей обычно ограничивается самцами и не проявляется до тех пор, пока мышь не достигает сексуальной зрелости».

Однако в том случае, когда речь заходит о человеке, становится явно недостаточно объяснений исключительно с позиций биологических факторов. Конечно, аспекты, связанные со спецификой функционирования генетико-гормональных механизмов у каждого из полов, ни в коем случае не могут быть сняты полностью, но их следует обязательно дополнить рассмотрением вопросов о взаимодействии этих механизмов с факторами социальной среды, особенностями процессов социализации у мальчиков и девочек, по-разному протекающих в конкретных общественных структурах.

Уже к середине-концу 70-х годов было накоплено достаточное количество документальных подтверждений, свидетельствующих о случаях, когда женщины ведут себя так же или даже более агрессивно, чем мужчины. Например, четырнадцатилетняя школьница (заметьте, не мальчишка) несколько часов держала под дулом пистолета весь класс и учителя, превратив их в своеобразных заложников.

В настоящее время за рубежом зафиксирован своеобразный скачок женской преступности. Так, в США по числу мошенничеств, магазинных краж, драк и потребления наркотиков девушки в возрасте от 13 до 19 лет, как свидетельствует американский Институт по проблемам молодежи, вполне сравнялись с юношами. Как утверждают многие ученые, женщины разделяют с мужчинами способность к овладению всеми видами причинения вреда их сотоварищам и почти везде существуют женщины, которые так же агрессивны, как и мужчины. Не случайно поэтому в западной психологии и социологии 70-80-x годов все чаще звучит мысль о существовании целого ряда исключений, не соответствующих традиционно сложившемуся стандарту о большей агрессивности мужчин по сравнению с женщинами.

Все это приводит ряд специалистов к мысли о необходимости признать «минимальным биологический вклад по сравнению со значением ситуационных и социализирующих факторов».

Американский ученый Дж. Уайт считает, что «даже в том случае, если биология все же увеличивает готовность мужчин к агрессии, очевидно, что факторы среды могут действовать таким образом, чтобы свести к минимуму или же, наоборот, довести до максимальной величины любое половое различие».

В чем же истоки необычайной живучести утверждений о решающей роли этих биологических факторов? Их сторонники, во-первых, ссылаются на уже упоминавшиеся нами исследования половых различий в агрессии у разных видов животных; во-вторых, на выводы, полученные из гормональных опытов, изучающих действие тестостерона и эстрогена на агрессивность, а также на дискуссии по поводу природы Y-хромосомы; в-третьих, на межкультурные исследования, анализирующие поведение детей на ранних стадиях социализации.

1) Опыты и многочисленные наблюдения за животными показывают, что, действительно, у большинства видов самец обычно агрессивнее, чем самка. Но имеется и целый ряд исключений, служащих серьезным предостережением против признания этих различий в качестве универсальных и уж тем более против переноса результатов этих опытов на человека.

Американский ученый Дж. Уайт приводит в качестве примера поведение хомяков и гиббонов, утверждая, что оно во многом отличается от стереотипизированных ритуалов борьбы, имеющих место среди самцов многих видов. «Гиббон, — замечает он, — будучи очень близким в отношении к человеку приматом, проявляет очень незначительные половые различия в агрессивном поведении».

Многие специалисты, среди которых и известный биолог К. Мойер, обращают внимание на высокую степень агрессивности, наблюдаемую среди самок. Он называет ее «материнской», так как она относится главным образом к беременности, родам и кормлению: «Агрессивное поведение с целью защиты молодняка — характерная черта самок. У многих видов мать будет нападать на любого самца, который приближается к гнезду, включая в некоторых случаях и ее партнера». Возникая, таким образом, в ответ на малейшую угрозу потомству, этот вид враждебности свойствен почти всем позвоночным.

Как видим, и материал, почерпнутый из животного мира, оказывается порой чрезвычайно многообразным, поэтому вряд ли, опираясь только на такого рода свидетельства, можно строить прямые аналогии между агрессивным поведением животных и человека.

2) Другим основанием для широкого распространения идеи о решающей роли биологических факторов явились открытия, а затем и многочисленные спекуляции по поводу природы Y-хромосомы.

Генетический подход к проблемам насилия получил особое распространение примерно 15 лет тому назад, когда несколько ученых заявили о том, что у значительной части высоких мужчин, совершающих преступления, отмечается наличие лишней хромосомы Y. Обычно у людей имеется их 46. Они содержат основной генетический материал. Две из них определяют пол индивида. У мужчин пара хромосом состоит из одной X и одной Y-хромосомы — XY, у женщин — это хромосомы XX. Однако в процессе клеточного деления могут произойти отклонения от нормы. Одним из таких важнейших с точки зрения изучения агрессии отклонений может быть появление лиц мужского пола, имеющих одну X- и две Y-хромосомы (XYY).

Установление зависимости между такой аномалией (XYY) и преступными наклонностями связано с именем англичанки П. Джекобс, которая пришла к этому выводу в результате обследования одной из тюрем Шотландии в 1965 году. У людей, не совершавших уголовных преступлений, заявила она, комбинация XYY встречается гораздо реже, чем у преступников.

Уже через несколько лет, в 1973 году, Рональд Рейган, находившийся тогда на посту губернатора штата Калифорния, одобрил идею по созданию специального центра по изучению и предотвращению насилия, одной из главных задач которого должно было стать выявление связи между агрессивностью и нарушениями комбинаций половых хромосом, К числу важнейших факторов, определяющих высокое распространение насилия, был отнесен прежде всего пол индивида — мужской.

Однако уже тогда многие ученые заявили о том, что сама идея о зависимости преступных наклонностей от структуры хромосом является не чем иным, как возвратом к теории Ч. Ломброзо, утверждавшего, что люди с определенными особенностями в строении черепа более склонны к совершению насильственных актов. Более того, как показал американский ученый С. Чавкин, уже в 70-е годы был проведен ряд аналогичных исследований во Франции, Англии и США, инициаторы которых так и не получили данных, подтвердивших бы выводы Патриции Джекобс.

Так, Эрнст Хук и другие обнаружили комбинацию XYY у тех, кто принадлежал к вполне уважаемым категориям граждан — врачей, управляющих, учителей и т.д., никогда не совершавших преступлений и не отличавшихся высокой степенью агрессивности.

Как отмечал еще в 1970 году американский ученый С. Шэн, и в настоящее время невозможно утверждать то, что XYY-комплект определенно или неизбежно связан с поведенческими отклонениями. Более того, несмотря на широкую рекламу этих идей, индивиды с XYY-аномалией не обнаруживают большей агрессивности по сравнению с обычными преступниками с нормальной хромосомной конституцией. В этом отношении надо иметь в виду, что преждевременные и необоснованные спекуляции могут неоправданно зачислить XYY-личностей в разряд необычайно агрессивных по сравнению с обычными преступниками.

В настоящее время многие западные специалисты призывают отказаться от такого рода попыток спекулировать на все еще недостаточно изученных взаимосвязях между генетическими, биохимическими и психологическими аспектами враждебного поведения; говорят о недостаточной очевидности для того, чтобы «документировать связь между агрессией и генетикой».

Конечно, нельзя игнорировать данные последней, но не следует и абсолютизировать их роль в решении задачи объяснить отдельные виды отклоняющихся действий. В противном случае мы будем иметь дело с попытками отвлечь внимание людей от осознания подлинных причин, порождающих насилие, коренящихся в социально-экономических условиях жизни самого общества.

Следует упомянуть еще об одном направлении поисков путей влияния биологических факторов на половые различия в агрессии — гормональном. Так, в ряде работ по биохимии были высказаны предположения о том, что избыточное выделение тестостерона у лиц мужского пола вызывает неконтролируемую агрессивность.

Другие данные говорят о решающей роли гормональных нарушений в предменструальный период и во время менструаций, что может приводить женщин к излишней раздражительности, резким изменениям настроения, несчастным случаям, вспышкам гнева и неконтролируемым действиям. Так, К. Мойер пишет, что такое поведение имеет, конечно, много причин, но сегодня хорошо известно, что существует периодичность в раздражительности женщин. «В период овуляции, — считает он, — беспокойство и чувство враждебности находятся на относительно низком уровне; в период, предшествующий менструации, значительное число женщин проявляет ряд симптомов, которые могут быть обозначены как предменструальный синдром. Он включает головную боль, отек лица, рук, ног, изменения аппетита, эмоциональную нестабильность». Мойер делает вывод, что этот отрезок времени очень опасен: «62 процента насильственных преступлений совершается в течение предменструальной недели и только 2 процента в конце периода. Эта связь очень значительна, так что в некоторых странах закон признает менструацию как смягчающее обстоятельство».

Подтверждая в определенной мере тот факт, что мужчины могут иметь потенциально большую врожденную готовность к агрессии, чем женщины, и то, что эта разница имеет, по-видимому, некоторую филогенетическую основу, данные гормональных исследований вносят определенный вклад в объяснение колебаний в агрессивном поведении, и пренебрегать их значением ни в коей мере не следует. Не стоит, однако, и абсолютизировать их роль в понимании причин такого поведения, особенно в тех случаях, когда их сводят к выявлению концентрации в плазме тестостерона, адреналина, эстрогена, прогестерона и т.д., для того, чтобы в последующем изолировать от общества тех, у кого это содержание оказывается повышенным. Видимо, современное состояние исследований о роли этих гормонов мало что дает пока для психологического изучения враждебности. Гораздо лучше изученными являются половые различия в деструктивном поведении, обусловленные особенностями процесса социализации.

3) Часто для обоснования подобных различий зарубежные ученые использовали результаты наблюдений за детьми на ранних стадиях их социализации. Аргументы здесь сводились главным образом к следующему: разница в агрессивности мальчиков и девочек проявляется уже примерно к двухлетнему возрасту, поэтому дело якобы не в особенностях процесса социализации у тех и других, а во врожденной предрасположенности к агрессии лиц мужского пола.

Так, Р. Рохнер, ссылаясь на результаты своих экспериментов, пишет, что в 71 проценте случаев наблюдается большая предрасположенность к агрессивному поведению со стороны мальчиков, чем со стороны девочек. Однако, как считают некоторые другие специалисты, познакомившиеся с его исследованиями, часто за агрессию он выдает резкие выпады, беспорядочные стычки во время детских игр и т.д. Что же касается тех фактов, которые свидетельствовали бы о физических нападениях, о них Рохнер упоминает крайне редко.

Традиционно используется за рубежом и такой аргумент, как признание универсального характера наблюдаемых половых различий в агрессии, то есть наличие таких различий во всех человеческих культурах.

Однако в освещении фактов такого рода имеются и некоторые предубеждения. Так, если половые различия в частоте такого поведения у детей высоки, о них сообщается. Если же они не обнаруживаются, то и фактов на этот счет нигде не приводится. Нечто аналогичное происходит и с сообщениями о половых различиях в поощрениях и наказаниях детей, которые они получают за враждебное поведение. Все это во многом похоже на манипуляцию фактами, когда из пестрого и достаточно разнообразного запаса сведений выбираются именно те, которые соответствуют определенной исследовательской позиции и служат ее подтверждением.

Что касается Рохнера, то, проведя огромную работу (он сделал обзор 101 общества и проанализировал более 130 работ, опубликованных в США, по проблемам психологии половых различий), ученый пришел к выводу, что имеются довольно существенные, распространенные по всему миру колебания, свидетельствующие о том, что конкретная культура часто в большей степени предопределяет агрессию, нежели пол индивида. Иначе говоря, в пределах конкретных единичных обществ половые различия в агрессии обычно невелики, но с перевесом в пользу мужчин. Однако, подчеркивает Рохнер, эти незначительные различия в силу их определенной устойчивости дают на выходе вполне достоверный межкультурный стандарт большей агрессивности у сильного пола, чем у женщин. Ученый отметил также рост в процентах отчетов об отсутствии половых различий во враждебности у детей. Так, 23 процента мальчиков и девочек отличались примерно одинаковым уровнем агрессии, у 6 процентов девочек он был выше. Применительно к подросткам эти цифры выглядели как 37 и 6 процентов.

Таким образом, есть филогенетическая предрасположенность к агрессии у мужчин, что, однако, не исключает возможных влияний со стороны культуры в рамках конкретного общества на формирование поведения индивидов обоих полов.

Превалирующей ориентацией в современной экспериментальной литературе по данной проблеме является своеобразный вариант теории социального научения с акцентом на изучение процессов имитации и дифференцированного подкрепления соответствующих каждому полу образцов поведения. Этими вопросами в зарубежной психологии занимается сегодня А. Бандура, а также ряд его учеников. Особое внимание уделяется при этом выяснению роли стереотипов, используемых родителями в процессе воспитания детей.

Кроме отмеченной, существует и ряд других теоретических ориентаций — ситуативная, эволюционная, а также такой подход, который связан с проверкой индивидуальных особенностей личности — ее привычек, ценностных ориентаций и других.

При этом ситуативная перспектива выявляет сиюминутные контекстуальные переменные, обусловливающие выражение агрессии, а эволюционный подход идентифицирует главным образом саму практику воспитания детей, способствующую формированию агрессии у мальчиков и девочек. Проводившиеся в этих рамках исследования показали, в частности, что независимо от того, имеется или нет у мальчиков биологическая предрасположенность к агрессии по сравнению с девочками, эти различия могут быть сведены к минимуму посредством социализации. Это может достигаться, например, путем изменения значения самого понятия мужественности, удаления из совокупности составляющих его черт агрессивности и осуществления сходной социализации для детей обоего пола.

Трудно во всем согласиться с авторами этой идеи, особенно с их утверждением о необходимости стирания существенных различий в процессах взросления мальчиков и девочек. Психологи и социологи многих стран мира и без того предостерегают нас сегодня против чрезмерной феминизации представителей сильного пола. Не вдаваясь в детали этого весьма актуального и дискуссионного вопроса, отметим, что мальчики и девочки, конечно же, должны воспитываться по-разному. Особенности их социализации связаны со спецификой тех ролей, для которых они предназначены, тех социальных ролей, к которым они должны быть готовы при вступлении во взрослую жизнь. Идеал, с одной стороны, мужественности и, с другой, — женственности. Это — бесспорно. Иное дело, что мужественность ни в коей мере не должна отождествляться с культом жестокости, насилия. Тем не менее подобные отрицательные качества усердно насаждаются в последние десятилетия через кино, телевидение, массовую литературу Запада путем восхваления героя-супермена как образца современного человека вообще. Практика показывает, что и женщины могут развиваться сегодня в аналогичном духе, и примеров тому более чем достаточно. С другой стороны, имеются многочисленные случаи, когда сильный пол социализирован таким же невраждебным, как и прекрасная половина.

Все это доказывает положение о том, что связь половых различий с агрессией не всегда прямолинейна и раз и навсегда дана. Но игнорировать ее также нельзя. Решающая роль в распространении большей агрессивности у мужчин принадлежит, по-видимому, традиционной социализирующей практике, которая воспитывает специфическую приверженность к тем или иным стереотипам поведения.

Этой практике необходимо противопоставить иной, альтернативный вариант социализации, в котором отсутствовали бы такие различия. Но о том, как же конкретно это будет выглядеть, западные ученые не говорят почти ничего. Мало констатировать лишь факт господства в том или ином обществе каких-то конкретных стереотипов; следует, по-видимому, объяснить, почему именно эти стереотипы становятся официально приемлемыми, воспроизводимыми и постоянно тиражируемыми.

Сама социализирующая практика — продукт и одновременно элемент всей системы господствующих экономических, политических и т.д. отношений, и заменить ее противоположной, воспроизводящей качественно иные нормы поведения вот так сразу нельзя, не посягая на саму эту систему.

Важно то, однако, что проблема поставлена, что намечается переход от традиционных представлений о только биологической заданности половых дифференциаций в агрессии к признанию идеи о необходимости учета и социально-культурных компонентов при изучении этих различий.

Итак, при изучении такого сложного феномена поведения, как агрессия, особенно в экспериментальных условиях, ни в коей мере не следует абстрактно подходить к личности наблюдаемого. Каждый человек имеет собственную «индивидуальную историю» агрессивных актов — представления об их правомерности и эффективности, приобретенные образцы реагирования в тех или иных обстоятельствах и т.д. Иногда степень этих различий может доходить до максимума, в других случаях — смягчаться или вообще элиминироваться. Ситуационные факторы часто взаимодействуют с теми или иными социально-классовыми, групповыми и индивидуальными пристрастиями и интересами, привычками и стереотипами людей в отношении, например, к женщине, половым ролям и ориентациям, что суммирует и отражает все множество богатого опыта социализации.

Исследователи не могут и не должны не учитывать пол и субъектов агрессии, и тех индивидов, на которых она направляется, и также самих ученых, если речь идет об их экспериментах в лабораториях.

Таким образом, для правильного обобщения результатов тех или иных наблюдений необходимо учитывать ориентации субъекта, то есть мужчина это или женщина, его сексуально-ролевое отношение, что очень часто является важным опосредующим фактором в выражении агрессии.

Другим тесно связанным с субъектом фактором является расовая принадлежность индивидов.

Расовая принадлежность индивидов
В 70-80-e годы в США стали активно изучать влияние этих различий на межличностную и групповую агрессию. Одним из побудительных мотивов, приведших к оживлению таких исследований, явилось резкое обострение расовых конфликтов, а сама эта проблема стала одной из наиболее актуальных для ряда капиталистических государств. Как отметил исполнительный директор Национальной ассоциации за прогресс цветного населения США Бенджамин Хукс, «расовая ненависть сейчас сильнее, чем когда бы то ни было. Дело в том, что началась новая эра соревнования за рабочие места, за влияние и власть. Негритянское население ныне — это люди, которые могут претендовать на вашу работу, могут жить с вами по соседству и т.д. Путь к этому был долог. Но все равно результат — не более чем намек на равноправие».

На почве обострения этих противоречий растет число нападений, вызванных межнациональной ненавистью. Эта цифра увеличилась в 1986 году по сравнению с 1980 годом с 99 до 276 случаев в год (по Нью-Йорку). Причем и эти данные неполные. Например, полицейская служба того же Нью-Йорка сообщает, что число таких происшествий только за последние месяцы 1987 года достигло десяти раз в неделю вместо четырех.

Забывая порой о том, что расовая проблема не исчерпывается отдельными, хотя и достаточно частыми, случаями столкновений, что в основе ее лежат глубокие социальные различия между белыми и цветными гражданами ряда государств, западные исследователи концентрируют свое внимание главным образом на психологической подоплеке таких конфликтов, выясняя истоки различного рода этнических предубеждений и их влияние на агрессию. Большинство ученых сходятся сегодня во мнении о том, что предубежденные люди с большей вероятностью будут вести себя враждебно в отношении членов тех групп, к которым они испытывают неприязнь.

Сравнивая современный этап взаимоотношений между белыми и черными, а также их отношения к представителям собственной расы, американские специалисты отмечают наметившиеся здесь значительные изменения по сравнению с традиционными, глубоко укоренившимися нормами прошлого. Так, с их точки зрения, представители белых утратили во многом свою антинегритянскую предвзятость и встали на позиции эгалитарного взгляда на расы. Но есть некоторые свидетельства, что ранее сложившиеся отрицательные стереотипы все еще могут быть распространены.

Что же касается черных, то им, как полагают, удалось развить новое для них чувство расовой гордости и одновременно — враждебности в отношении белых, что привело в свою очередь к некоторым изменениям в образцах агрессивного поведения. «Мы можем заключить, — пишет, в частности, Р. Роджерс из Алабамского университета, — что люди, сохранившие предубеждения — и черные, и белые, ведут себя одинаково агрессивно».

Данные Р. Барона, Э. Доннерштейна и других ученых показали, что во многих случаях представители белых проявляют гораздо меньше прямой враждебности по отношению к потенциальным жертвам среди негров, чем к согражданам своего цвета кожи. Такое, если можно выразиться, более мягкое отношение к представителям другой расы некоторые авторы обозначили понятием обратной дискриминации, отметив при этом, что со стороны черных она не наблюдается. Получается, что представители обеих рас действуют в таких случаях как бы в противовес со своими старыми, традиционно сложившимися стереотипами отношений. Так, если для белых обычным поведением в предшествующие времена была дискриминация, то сегодня они якобы всячески стремятся избежать этого и относятся к черным значительно менее враждебно, чем к белым. При этом эксперименты, проводившиеся многими западными учеными в лабораторных условиях, выявили, что расовые предубеждения все больше и больше вытесняются эгалитарными взглядами как наиболее социально приемлемыми.

Для черных же граждан США исторически утвердившейся нормой межрасового поведения было всегда сдерживание агрессии в отношении к белым. Теперь негры относятся к ним с большей воинственностью и даже открытой враждебностью. Выходит, таким образом, что и те и другие, хотя и по-разному, как бы отказываются от глубоко укоренившихся в их сознании стереотипов прошлого.

Ограничиваясь часто лишь фиксацией тех результатов, которые были получены в рамках лабораторных исследований, зарубежные авторы не стремятся порой вскрыть реальные истоки ряда действительно наметившихся изменений в осознании традиционных норм межрасовых взаимоотношений. Такая узкая и однобокая подача фактов может логически привести, однако, к выводам, на основе которых могут возникнуть новые предубеждения. А ведь против них выступают сами же эти исследователи. Может показаться, к примеру, что белые в сегодняшней Америке отказались от традиционных норм расизма, черные же относятся к ним воинственно. Отсюда, мол, и причины нынешних столкновений между ними.

Разумеется, прямо об этом говорится не всегда, но возможность для такого заключения открывается, а следовало бы вскрыть корни расизма, традиционно присущего американскому обществу, глубоко уходящие в почву самой истории, культуры и образа жизни США. Надо было бы показать, что в последние десятилетия, и особенно после второй мировой войны, здесь действительно наметился определенный прогресс. Этому способствовал ряд мер, в том числе и принятие верховным судом США в 1954 году решения о десегрегации всех государственных школ и допуск темнокожих к управлению рядом городов — Вашингтона, Чикаго, Детройта, Филадельфии и других.

Эти хотя и ограниченные, но реальные успехи привели к росту самосознания значительной части американских черных, которые вроде бы получили, наконец, свободу считаться полноправными гражданами. Однако социальная пропасть между белыми и неграми по-прежнему остается значительной, примером чему служит громадная разница в доходах. Так, разница в среднем доходе чернокожего и белого в 1985 году составляла 56 процентов. Безработица среди негритянской молодежи с 25 процентов в 1960 году выросла до 40 процентов в 1985 году. Все это толкает афроамериканцев к активному продолжению борьбы за свои гражданские права против расизма и социального неравенства. А подается это нередко как взрывы необузданной враждебности черных.

Итак, в лабораторных исследованиях были получены следующие результаты: действуя на основе новых норм межрасовых взаимоотношений, белые проявляют большую агрессивность к согражданам своего же цвета кожи, чем по отношению к черным (что было названо обратной дискриминацией). Что же касается последних, то они оказываются более агрессивны в отношении белых. Такого рода результаты были обнаружены в условиях отсутствия эмоционального возбуждения, словесных оскорблений или каких-либо иных провоцирующих стрессовых факторов.

В том же случае, когда все эти условия были налицо, воспроизводились реакции старых образцов, более традиционных норм межрасовых взаимоотношений.

Зарегистрированная в экспериментах высокая степень агрессии, проявляемой национальными меньшинствами к своим же соплеменникам, согласуется, по мнению ряда авторов, с полицейскими отчетами о преступлениях среди этой категории американцев. Так, в течение нескольких последних десятилетий нормы смертности среди негров, убивавших друг друга, приблизительно в 8-10 раз превышают эти же данные для белых групп населения. Отсюда делается вывод о том, что у афроамериканцев все еще отсутствует уважение к представителям своей расы и что большая часть их враждебности направляется по-прежнему на других черных. Такой парадокс многие психологи интерпретируют как конфликт между новыми воинственными нормами и остатками расового гнета.

Под влиянием гнева, словесных оскорблений и других провоцирующих факторов происходит как бы своеобразный регресс к более ранним и привычным способам реагирования, при которых белые относятся более нетерпимо к неграм: те же традиционные образцы дискриминации черных. Такое поведение было названо американскими психологами регрессивным расизмом.

Не считая фрустрацию главной детерминантой человеческой агрессии, ряд ученых полагают тем не менее, что в данном случае с ее помощью можно объяснить некоторые аспекты межрасовых столкновений. Так, если одна группа людей постоянно испытывает угнетение и издевательства со стороны другой, то первая становится враждебной по отношению ко второй. Изучение неприязни, проявляемой неграми, показывает, что она растет по мере того, как нецветное большинство продолжает выступать для них в качестве источника постоянной фрустрации. Как считают Гриффин и Роджерс, понятие регрессивного расизма и было введено для того, чтобы показать возможность замены новых норм межрасовых взаимоотношений (которые могут и не всегда быть полностью усвоены индивидами) старыми, более традиционными образцами поведения в условиях эмоционального возбуждения экспериментируемых.

Учитывая специфику нынешних социальных ритмов жизни, трудно предположить, однако, возможность такой ситуации, когда и белые и цветные оказались бы в абсолютно стерильных условиях, в которых отсутствовали бы какие-либо провоцирующие факторы. Поэтому все рассуждения об обратной дискриминации кажутся нам приемлемыми только для лабораторных нужд, а не для объяснения реальных межрасовых взаимоотношений. Здесь, по-видимому, по-прежнему во многом еще господствуют нормы регрессивного расизма. Это тем более справедливо, если учесть тот факт, что описываемая зарубежными специалистами «хроническая фрустрация», которую испытывают черные от белых, является пока не достоянием глубокой истории, а все еще реалией сегодняшних дней.

Определенное место в изучении межрасовой агрессии занимают вопросы, связанные с возможностью ее регулирования и контроля. Речь здесь идет главным образом о механизмах, которые сдерживают межрасовые столкновения, и тех, которые способствуют их возникновению.

Опираясь в целом на основные принципы социального научения, Э. Доннерштейн, С. Прентис-Дунн, Л. Уилсон и другие ученые считают, что враждебные акты могут быть нейтрализованы либо ожиданием общественного осуждения, либо опасением расплаты. Все, что уменьшает этот риск, растормаживает агрессию. Одним из таких условий Э. Доннерштейн считает, в частности, анонимность в отношениях с предполагаемой жертвой.

Еще А. Бандура в 1973 году писал о том, что, «уменьшая страх обнаружения и наказания, анонимность в значительной мере способствует противоправному поведению». У Доннерштейна такой возможностью является также отсутствие в прошлом каких-либо контактов между агрессором и потерпевшим. Наоборот, если последнему был заранее известен нападающий, то может свершиться отмщение.

Проделанные в таком направлении лабораторные эксперименты показали, что в условиях отсутствия анонимности белые «агрессоры» демонстрировали значительно меньше прямой враждебности к черным и больше — к белым. При этом они испытывали куда больший страх перед предполагаемыми контрдействиями негров, нежели белых. Хотя в случае гарантии анонимности и отсутствия у потерпевшего возможности опознать нападающего и затем осудить или наказать его на долю негров обрушивались более интенсивные акты агрессии, чем на белых.

Эти результаты показывают, что американское большинство всем своим жизненным опытом обучено испытывать чувство страха перед возможным отмщением со стороны черного меньшинства в отсутствие анонимности.

Итак, к переменным, обеспечивающим сдерживание межрасовых столкновений, американские психологи относят потенциальное прямое или косвенное осуждение, угрозу расплаты за содеянное, наблюдение неагрессивных моделей такого поведения, отношения подобия между членами внутри и вне расовой группы, к которой принадлежат индивиды, и т.д.

Что имеется в виду под потенциальным осуждением? Так как белые подписываются под эгалитарными расовыми нормами, они вправе ожидать и осуждения за их нарушение. Вполне в духе теории социального научения и модернизированного варианта гипотезы фрустрации выглядят и утверждения о том, что страх перед возможной расплатой за содеянное тоже способствует предотвращению преступления.

Некоторые ученые отмечают, однако, что такого рода условия сдерживают только прямые, открытые виды агрессии и потому обладают ограниченной ценностью для контроля и регуляции межрасового насилия. Они порой даже содействуют возрастанию других, непрямых видов ее проявлений.

Определенное место в анализе механизмов сдерживания межрасовой агрессии занимают исследования о роли болевых сигналов, поступающих со стороны жертвы в момент враждебного акта. Получены данные, что такие сигналы выполняют свою роль в том случае, если страдания потерпевших вызваны непосредственно нападением агрессора. Причем эти сигналы уменьшают уровень последующих атак. Исключением здесь является лишь такая ситуация, когда нападающий был спровоцирован самой же жертвой. В таком случае ее боль и страдания будут усиливать агрессию безотносительно к расе. Обработка анкет, использованных в одном из экспериментов, показала, что «замещающее эмоциональное возбуждение было сильнее по отношению к представителям аналогичной с «агрессором» расы».

Иначе говоря, белые экспериментируемые более эмоционально откликались на обратную связь, поступающую от белых, и были относительно равнодушны к таким же сигналам от черных испытуемых.

Выводы, к которым приходят американские специалисты, звучат довольно пессимистически: «И черные, и белые все еще высоко чувствительны к расе жертвы»; «печально, но ни белые, ни черные не жалуют другую расу эгалитарным обращением» и т.д.

Фиксируя факт наличия угрожающих предубеждений у представителей большинства и меньшинства в их отношениях друг с другом, западные ученые не могут пока предложить ничего обнадеживающего для поиска реальных механизмов сдерживания межрасовой агрессии.

Негативные факторы окружающей среды
Наряду с изучением сущности внутриличностных факторов (пол, возраст, расовая принадлежность субъекта и т.д.) в работах 70-80-х годов определенное место занимает изучение специфики влияния на агрессию окружающей человека среды.

Осознавая угрожающий характер современной экологической ситуации, многие ученые обращаются к поискам причин ее обострения, стремясь наметить действенные меры, позволяющие связать дальнейший прогресс человечества с бережным отношением к природе.

В 70-80-е годы многие специалисты все чаще высказывают мнение о необходимости не только экологизации мировоззрения, но и пересмотра всей традиционной экономики, политики, социологии и психологии с учетом качественных изменений во взаимодействии общества и биосферы.

Именно в этот период сформировались и получили широкий общественный резонанс те работы, в которых прослеживается влияние кардинальных изменений среды обитания на человеческий компонент всей экосистемы. Было замечено, в частности, что загрязнение воды, воздуха, почвы, шум, дальнейшее увеличение числа больших городов отрицательно воздействуют на умственное и физическое здоровье людей. Некоторые ученые попытались даже проследить влияние этих негативных факторов окружающей среды на обострение социальной напряженности, рост преступности, насилия и агрессии в современном мире, трактуя многие из этих явлений как «болезни современной цивилизации».

В работах Р. Барона, Д. Зилманна, Дж. Карлсмита, Ч. Мюллера и других проводится идея о том, что агрессия никогда не возникает в вакууме и что ее существование во многом обусловлено некоторыми аспектами окружающей естественной среды, которые «провоцируют ее возникновение и влияют на форму и направление ее проявлений».

Среди таких стрессоров они выделяют физические, к которым относят шум, жару, загрязнение воздуха и т.д., и межличностные, включающие в себя территориальное вмешательство, нарушение персонального пространства, высокую плотность проживания людей.

Однако лабораторные эксперименты, а также многочисленные социальные наблюдения показывают, что эти стрессоры не всегда производят одни и те же эффекты. Например, шум, жара и чрезмерная скученность людей в определенных условиях вообще не влияют на агрессию. Поэтому если в ряде работ 60-х годов делались выводы о прямой зависимости между ней и рядом факторов среды, то в 70-80-е годы строятся более сложные теоретические модели, описывающие взаимосвязь между этими двумя переменными.

Большинство специалистов приходят к выводу, что наличие стрессора, как среды, так и межличностного, оказывается явно недостаточным для возникновения агрессивного поведения личности. При этом американские ученые разрабатывают своеобразные модели, предусматривающие здесь самые различные варианты взаимосвязи и взаимодействия.

Вариант I. Многие стрессоры среды вызывают состояние эмоционального возбуждения, которое, как считает, к примеру, Ч. Мюллер, может выступать в роли генерализирующего мотива всего последующего поведения. Этот, по его словам, драйв имеет наибольший эффект на доминирующую реакцию индивида. Поэтому если человек был предрасположен действовать агрессивным образом, то переменная среды как бы «взвинчивает», электризует его, подталкивая к такому поведению.

Экспериментально этот вывод может быть проиллюстрирован на следующем примере. Американские психологи взяли две группы испытуемых, одной из которых был предложен шум на уровне 45 децибел, который воспринимается индивидами относительно спокойно. Другая группа подверглась действию шума в 60 децибел — возбуждающего, но не раздражающего. Перед этим каждой из групп был продемонстрирован фильм либо агрессивного, либо противоположного характера. После чего им было предложено проэкзаменовать друг друга с помощью применения электрических ударов небольшой силы за неправильный ответ. Индивиды, которым показали киноленту агрессивного характера и на которых обрушился шум на уровне 60 децибел, проявили несравненно большую степень враждебности, чем те, которым был показан тот же фильм, но которые подверглись при этом воздействию нераздражающего шума. Такого эффекта не возникало после просмотра качественно иного по содержанию фильма.

Вариант II. Ряд исследователей свидетельствуют, что воздействие стрессоров среды может привести к перегрузке стимулов, в результате чего индивид оказывается как бы ошеломлен, а значит, и не способен эффективно перерабатывать поступающую в мозг информацию. Это вынуждает его активно приспосабливаться к ситуации. Если данный процесс проходит успешно, стрессор, скорее всего, не вызывает агрессию. В противном же случае, когда адаптация протекает с большими трудностями, человек может либо вообще пропустить, либо неадекватно проинтерпретировать смысл поступающих извне сигналов. Такие неадекватные восприятия могут раздражать личность и толкать ее к вызывающему поступку.

Вариант III. Стрессор может помешать совершающемуся в данный момент действию. Это способно оказать угнетающее воздействие на индивидов, вызвать у них ощущение безысходности. Уже сама фрустрация может привести к агрессии, Кроме того, потеря контроля над ситуацией часто становится добавочной мотивацией для индивида, стремящегося вновь обрести свое влияние. Часто это осуществляется именно в форме агрессии.

Вариант IV. Стрессоры среды делают человека раздражительным и создают своеобразное ощущение дискомфорта. Многие специалисты экспериментально демонстрируют такую зависимость. Однако Р. Барон и П. Белл пытаются доказать, что отношение между негативным эффектом и агрессией можно представить в виде своеобразной кривой. Так, до определенной точки негативный стрессор, жара к примеру, увеличивает враждебность, но как только эта точка достигнута и даже превышена — отрицательный раздражитель становится настолько силен, что индивиды всячески стремятся избавиться от него и переходят от агрессии к инструментальному поведению. Если при этом дискомфорт уменьшается, враждебность резко падает.

Итак, при рассмотрении данного вопроса западные психологи приходят к следующим выводам:

1) стрессоры среды не увеличивают прямо и однозначно степень агрессивности;

2) они могут влиять на нее лишь в том случае, когда: а) возбужденный таким образом индивид как бы заранее был предрасположен к нападению, б) нарушается способность личности к адекватной переработке получаемой ею информации, в) прерывается осуществляемое в данный момент поведение;

3) физические стрессоры увеличивают степень враждебности лишь до определенного предела, после которого она резко падает по мере того, как замещающие ее инструментальные акты устраняют негативные последствия действий стрессора.

Характеризуя модель описания важнейших механизмов взаимодействия между физическими факторами среды и агрессией, следует заметить, что применительно к характеристике изолированного индивида она имеет определенную объяснительную значимость. Представленные в ее рамках возможные варианты воздействия шума, жары и т.д. на человеческое поведение отличаются экспериментальной выверенностью.

Однако вопрос о переносе полученных в экспериментах данных (оформленных затем в различных вариантах теоретической модели) на реальные процессы социальной действительности вряд ли может быть решен утвердительно. Это в некоторой мере снижает значимость полученных результатов.

Приведем только один пример того, к чему могут привести подобного рода экстраполяции. В конце 60-х начале 70-х годов в США было отмечено резкое возрастание масштабов социального протеста со стороны неимущих слоев населения страны. На борьбу за свои гражданские права поднялись тысячи и тысячи белых, негров и цветных граждан. По времени эти события совпали с необычайно знойной погодой, установившейся тогда почти во всех штатах. «Длинное жаркое лето» — под таким названием вошли эти события в американскую историю.

Ссылаясь на мнение известных специалистов, все газеты США писали о том, что решающую роль в возникновении этих «бунтов» сыграла жара, ибо длительная подверженность людей таким высоким температурам (27-32 градуса по Цельсию) подрывала якобы их обычное самообладание, увеличивала раздражительность и способствовала росту коллективного насилия.

Уже в конце 70-х годов Р. Барон и В. Рансбергер вновь обращаются к рассмотрению событий «жаркого лета». Сопоставляя график отмеченных тогда температур с числом выступлений, они обнаруживают, как им кажется, отношение по типу кривой, той самой, которая была выявлена ими еще в лабораторных исследованиях. У них получилось, что сначала возрастает количество «бунтов», а затем оно резко падает после достижения пика высокой температуры.

Не ясно, однако, каким образом максимум жары приводит к резкому снижению числа выступлений. Ведь согласно выводам этих же авторов, полученным в экспериментальных условиях, агрессия резко падает только в том случае, когда замещающее ее инструментальное поведение уменьшает испытываемое индивидами ощущение резкого дискомфорта. Ведь в лаборатории, где индивиды хорошо осознают временный характер действия раздражителя, это понятно. Но как быть с реальными людьми, подверженными длительному воздействию изнуряющей духоты? Вряд ли у них есть хоть малейшая надежда на уменьшение состояния дискомфорта. Это особенно касается тех многочисленных представителей неимущих слоев, для которых недоступны ни бассейны, ни кондиционеры. Бегство от стрессоров в данном случае для них просто бесполезно, а замещающее агрессию инструментальное поведение, призванное уменьшить вызванные этой жарой неудобства, будет неизбежно блокироваться. Поэтому вряд ли стоит связывать падение числа выступлений именно с наступлением высшей точки действия раздражителя.

Не умаляя провоцирующего характера температурных колебаний, не стоит, по-видимому, полностью подменять анализ социально-экономических причин такого рода событий ссылками на жару, шум и другие факторы среды.

Еще менее изученным является вопрос о влиянии на агрессию межличностных стрессоров, к которым относят: а) территориальное вмешательство, б) нарушение персонального пространства, в) высокую плотность населения.

Работ по этой проблематике пока немного, да и в тех, которые имеются, постоянно проводится мысль о необычайной сложности установления прямой зависимости между агрессией и этими факторами. При этом ссылки идут главным образом на групповую природу межличностных стрессоров, что не позволяет якобы строго и однозначно предсказывать возможные последствия влияния каждого из них на человеческое поведение. Тем самым затрудняется контроль за этими стрессорами, а выдвигаемые западными специалистами меры по обузданию вызываемой таким образом агрессии становятся уязвимыми по многим позициям.

Рассмотрим, как описывается влияние каждого из этих факторов в современных исследованиях.

Территориальное вмешательство. В советской философской литературе получили достаточно широкое освещение, а также были подвергнуты критическому анализу распространенные в 60-70-е годы на Западе концепции Р. Ардри, Д. Морриса и Д. Стеа о территориальном императиве. В них человек трактуется как существо, которое должно для своего нормального функционирования обладать строго фиксированным жизненным пространством. Обладание им, считает, в частности, Ардри, жестокий императив, он лишь в некоторой мере модифицируется в условиях современной цивилизации и оказывается основой стабильности и процветания общества, а детерриторизация — соответственно причиной всех жизненных невзгод.

Аналогичные идеи мы находим и у Морриса, который считал все человеческие аномалии результатом отсутствия у людей оптимальных пространственных норм.

Большой резонанс получили также в свое время за рубежом взгляды П. Ванден Берга, видевшего в территориальности основу человеческой агрессивности.

Сегодня такие взгляды переосмысливаются и большинством западных авторов.

Было бы неверно, однако, отождествлять процесс переосмысления этих идей с полным отказом от них. В настоящее время зарубежные специалисты признают, что не все животные виды территориальны, что люди вполне могут принимать других на своем пространстве, не прибегая при этом к открытой агрессии, и что, наконец, они в течение какого-то времени делят его с посторонними.

Мало кто из западных исследователей агрессии признает сегодня утверждение Ардри о том, что люди движимы инстинктивными факторами — атавизмами их биологической природы. Сформулированная этим австрийским антропологом концепция о территориальном императиве не находит достаточно серьезной поддержки в широких кругах академической общественности. И все-таки одной из наиболее важных в этом спектре проблем по-прежнему остается выяснение того, «какая часть нашего повседневного поведения связана и находится под влиянием человеческого эволюционного прошлого».

Исследования, ставящие своей целью выяснение связи между территориальностью индивидов и агрессией, сегодня очень немногочисленны. Среди авторов, работающих в этой области, можно назвать С. Барски, Л. Лефебра, М. Пассера, Б. Швартца.

В их книгах выдвигаются и анализируются понятия первичной и вторичной территории. Под первичной разумеют область, принадлежащую и используемую исключительно одной личностью или первичной группой (здесь индивиды, как правило, не подвергаются угрозам со стороны посторонних, чувствуют себя в большей безопасности, расслаблены, доброжелательно настроены и менее скованы; свое пространство они защищают от какого бы то ни было нежелательного вторжения извне).

Вторичная территория играет менее важную роль в жизни человека. Кроме того, как утверждают некоторые авторы, она более доступна для других, менее протяженна по сравнению с первичной.

По мнению Б. Швартца и С. Барски, индивид осуществляет меньше контроля над этими областями и, как правило, владеет вторичной территорией в течение менее продолжительного срока. Однако именно здесь, как заявляют они, чаще всего дают о себе знать доминирование и агрессия.

Ученый А. Эссер полагает, что если физическое столкновение имеет место на нейтральной территории, то поединок обычно заканчивается победой доминирующего в конкретной иерархии индивида; если же столкновение происходит на чьем-либо более или менее фиксированном пространстве, то в 85 процентах случаев выигрыш приходится на долю того, кто постоянно проживает здесь, причем независимо от субординации.

Особенно часто объектом рассмотрения американских и западноевропейских специалистов становятся различные спортивные состязания. Можно даже сказать, что большая часть всех выводов, касающихся влияния вторичных территорий на человеческое поведение, получены именно в этой области. Подавляющее большинство авторов обнаружили, что спортивные команды выигрывают значительно больше игр у себя дома, чем в гостях. В этом и проявляется, на их взгляд, эффект вторичного пространства, суть которого они видят в том, что свое поле, площадка и т.д. как бы придают силу их обладателю, способствуя возникновению ярко выраженного наступательного поведения в его инструментальной форме. Это преимущество хозяев территории известно настолько хорошо, что постоянно учитывается различного рода дельцами за рубежом при заключении сделок.

Итак, выводы, к которым приходят ученые, можно свести кратко к следующему: у себя «дома» индивиды находятся в большей безопасности, располагают большим влиянием, более склонны к соперничеству, а иногда и более агрессивны.

Почему так происходит? Большинство авторов считают, что это дело дальнейших исследований, призванных восполнить многочисленные пока пробелы в данной области.

Так же мало сегодня и работ, касающихся выяснения связи между так называемым личным пространством, его границами и их нарушениями, с одной стороны, и агрессией, с другой. Здесь имеется в виду другой, существующий наряду с первичным и вторичным, вид свободного пространства, представляющий собой как бы воображаемую границу вокруг индивида, за пределы которой никто не может выйти. Любые пересечения этой незримой границы могут заставить человека броситься в бегство, вызвать у него чувство возмущения или же помешать нарушителям в исполнении их задач.

Американский психолог из Милуоки Чарльз Мюллер показывает, что такое нарушение может привести к агрессии главным образом по двум причинам. Во-первых, появляющееся при этом возбуждение будет всячески способствовать выполнению индивидом доминирующей реакции, если же такой доминантой в поведении является враждебность, то можно предположить возможность со стороны индивида отыскать облегчение в такого рода агрессивной реакции.

Во-вторых, такое поведение может выступить в роли инструментального. Это, по мнению Мюллера, произойдет в том случае, если человек не сможет никакими своими другими действиями избавить себя от излишнего стресса. Так, если при нарушении личного пространства возможность бегства полностью блокируется, индивид может прибегнуть к прямой агрессии.

Ясно, что подобные ситуации вовсе не обязательно завершаются нападением со стороны пострадавшего. Оно здесь выступает только как одна из возможных реакций личности и проявляет себя лишь в том случае, когда исчерпан весь арсенал альтернативных ответов. Исключение составляют случаи с необычайно разгневанными индивидами, для которых, согласно Мюллеру, агрессия является доминирующим мотивом, а также те, кто обладает своеобразной «агрессивной историей».

В ряде исследований было установлено, что различные люди по-разному переживают нарушение их личного пространства и возникающее как следствие этого состояние телесной близости. Одно из возможных объяснений этого факта основывается на сравнении главных функций межличностного дистанцирования. Показывается, что здесь возможны два варианта — либо позитивно окрашенное притяжение, интимность, либо ассоциация с угрозой применения силы и доминированием. Как оказалось, разгневанные и обладающие своеобразной «агрессивной историей» люди воспринимают подобную близость именно как угрозу и стремятся по мере возможности предотвратить или избежать ее. Склонные к насилию, они отличаются, как считает Мюллер, завышенными по сравнению с другими индивидами требованиями в отношении личного пространства. Для иллюстрации этого вывода Мюллер ссылается на многочисленные исследования, проводившиеся в федеральных тюрьмах США и ФРГ.

Спрашивается, ведет ли предрасположенность к враждебности к появлению завышенных требований в отношении личного пространства или же само наличие у человека этих кажущихся аномальными по сравнению с другими людьми территориальных границ вынуждает его прибегать к частым насильственным нападениям?

Прямого ответа на этот вопрос мы так и не находим в работах по данной проблематике, хотя отдельные авторы высказывают ряд догадок и склоняются скорее в пользу первого предположения. Аргументация здесь чаще всего опирается на результаты исследований среди заключенных, и поэтому она вряд ли может быть перенесена без соответствующих оговорок на всех других индивидов.

Основным направлением исследований становится сейчас стремление некоторых авторов определить личное пространство у индивидов с «агрессивной историей» и попытаться экспериментальным путем манипулировать с возникающими у них состояниями гнева и раздражения. После этого производятся замеры индивидуальных пространственных границ.

Первые полученные здесь выводы показывают, что возмущенные и оскорбленные субъекты обнаруживают необычайно высокие требования в отношении личного пространства, а также то, что такие границы оказываются несравненно большими у тех индивидов, которые склонны к насилию.

Высокая плотность. Под высокой плотностью населения западные исследователи понимают большое количество людей на относительно малом пространстве. Гораздо больше работ за рубежом посвящены влиянию эффекта высокой плотности населения на поступки и действия людей, в том числе и враждебные.

Следует заметить, что в работах 60-х начала 70-х годов это влияние бесспорно считалось негативным. При этом большинство ученых опиралось главным образом на данные, полученные при изучении животных, на которых такой фон действительно оказывает неблагоприятное воздействие.

Такие специалисты, как Дж. Кэлхун, К. Саузвик и Р. Микитович, обнаружили, что высокая скученность оказывает сильное воздействие на крыс, мышей и некоторые виды обезьян, повышая у них уровень агрессии.

Опираясь на эти эксперименты, некоторые авторы попытались рассмотреть по аналогии ряд явлений в обществе и обнаружили, как им казалось, то, что многие симптомы из животного мира очень напоминают те проблемы, с которыми мы сегодня сталкиваемся в больших городах, — высокая детская смертность, сексуальные отклонения, преступность, распространение ряда болезней и т.д. и т.п.

Иные ученые стали даже утверждать, что существует строгая взаимозависимость между скученностью индивидов и всеми вышеперечисленными отрицательными последствиями. Причем чем она выше, тем больше социальная патология.

Отдельные специалисты дошли даже до того, что полностью отождествили современные условия обитания людей с ситуацией зверинца, деформирующей и делающей невозможной нормальную человеческую жизнедеятельность.

В нашей литературе эта позиция была подвергнута основательной и аргументированной критике. Было показано, в частности, что первичной причиной указанных социальных бед является не скученность людей, что она сама обусловлена общественным неравенством, порождаемым капитализмом, который оказывается не в состоянии решить проблемы крупных городов. Буржуазные же идеологи стремятся представить их не как продукт этого строя, а как результат действия каких-то иных, в том числе и биологических, факторов.

Примерно с середины 70-х годов начался кардинальный пересмотр подобных представлений. По этому поводу канадский исследователь Дж. Фридмен пишет: «Нам говорили в течение ряда лет, что скученность вызывает напряжение, агрессивность, умственную болезнь, преступления и даже войну. Однако результаты последних исследований показывают, что все это не так. Скученность, проживание или работа в условиях высокой плотности населения не всегда плохо воздействует на людей. Крысы, мыши, цыплята и другие животные испытывают ужасные последствия от скученности, но люди — нет»; «люди точно так же живут и действуют в условиях скученности, как и в нормальных условиях, и не проявляют при этом какой-либо физической или умственной патологии».

Другой крупный знаток в этой области Ч. Мюллер считает, что влияние высокой плотности на человеческое поведение гораздо менее ясно, чем у животных, и его последствия необходимо самостоятельно изучать в обществе, не перенося на него автоматически результаты, полученные при экспериментах с другими видами.

Некоторые авторы предложили уточнить смысл и значение ряда исходных понятий, используемых при описании исключительно человеческого поведения, и даже внести ряд новых, которые были излишни при изучении действий животных. Так, по мнению Д. Стоколза, необходимо различать плотность населения как объективный показатель количества индивидов на единицу пространства и скученность, то есть субъективно-психологическую реакцию на стресс. При этом высокая плотность является необходимым, но недостаточным условием для того, чтобы возникло состояние скученности. Здесь должен присутствовать целый ряд дополнительных условий — перегруженность стимулами, нарушение персонального пространства, негативные раздражители, отсутствие контроля и т.д. Все они, по мнению ученого, очень близки по своей природе к тем переменным, которые влияют на проявления человеческой агрессии.

Другое такого рода уточнение было сделано К. Лоо, который предложил различать плотность территориальную (когда изменяется площадь при том же количестве находящихся в нем индивидов) и социальную (когда иным становится число индивидов в данном фиксированном пространстве). При этом, подчеркивает ученый, само присутствие новичков оказывает сильное воздействие на многие виды социального поведения, в том числе и преступного. Таким примером, по его мнению, являются действия людей в больших группах, когда ощущение анонимности и деиндивидуализации способствует возрастанию уровня агрессии.

Какое же влияние на нее оказывает плотность населения? Наиболее полно этот вопрос представлен в работах Дж. Фридмена, его коллег и учеников С. Клевански, П. Эрлиха и других.

Первые эксперименты Дж. Фридмена (в начале 70-х годов) были направлены на то, чтобы показать, что нахождение в ситуации скученности имеет губительные последствия. Были взяты две группы испытуемых (одна в обычных условиях, а другая — в состоянии скученности). Их членам было предложено решить ряд задач различной степени сложности. Результаты анализа показали, что высокая плотность существенно влияет на качество ответов.

Учитывая, однако, тот факт, что скученность все же оказывает довольно сложное воздействие на определенные виды социального поведения, Фридмен и его коллеги в следующей серии своих исследований сосредоточили внимание на влиянии высокой плотности на агрессивность, конкуренцию и те или иные чувства, возникающие в группе людей. Вывод был следующий: скученность может усиливать эти реакции. Так, если первоначальным состоянием индивидов в группе был страх, в условиях высокой плотности они стали бояться еще больше. Если же атмосфера была сердечной и доброжелательной, она становилась еще теплее и привлекательнее. Примерно аналогичным образом дело обстояло и с агрессией.

Но так как все эти эксперименты проходили в лабораторной обстановке, где испытуемые хорошо осознавали исключительный характер ситуации и возможность ее скорого завершения, Фридмен и его коллеги не спешили приложить полученные здесь результаты к реальной жизненной практике. Они предприняли еще одну попытку оценить воздействие высокой плотности в естественных условиях. С этой целью Фридмен сравнил отношения между нею в различных регионах США и количеством проявлений в них социальной патологии.

Особенно убедительны те аспекты его анализа, которые связаны с насилием. Ведь именно в крупных городах угрожающее число обитателей становится сегодня жертвами таких преступлений. Так, только в 1979 году тут было совершено более 5 миллионов правонарушений. Число их, согласно американской статистике, постоянно растет, особенно сейчас.

Это привело многих специалистов к выводу о том, что скученность людей и агрессия причинно обусловлены в городском окружении. Но, как показали исследования Фридмена, такие заключения оказались преждевременными.

Получив данные о плотности населения в столицах всех штатов США, он и его сотрудники сравнили их с количеством криминальных происшествий в этих же районах, но при этом не обнаружили какой-либо связи между этими двумя переменными. Она совершенно отсутствовала между числом убийств, изнасилований, грабительских нападений и плотностью населения. Это было особенно впечатляющим фактом. «Если скученность вызывает агрессивные чувства, — пишет Фридмен, — то ясно, что насильственные преступления должны более тесно ассоциироваться с плотностью. Но этого нет».

В качестве одного из примеров, иллюстрирующих отсутствие подобной строгой зависимости, ученый приводит ситуацию на Манхэттенском острове в Нью-Йорке, являющемся наиболее перенаселенным районом США — примерно 70.000 человек на 1 кв. милю. «Этот остров, — пишет он, — был еще более перенаселен в 1900, 1915, 1920, 1925 годах, чем сейчас. Плотность населения здесь сегодня меньше, а число преступлений — значительно выше».

Вслед за Фридменом и другие социологи указывают на тот факт, что почти все американские города населены сегодня значительно менее плотно по сравнению с предыдущими десятилетиями и живущие в них люди имеют гораздо больше пространства, однако кривая правонарушений в них не падает, а продолжает расти бурными темпами.

В отличие от своих предшественников исследователи 70-80-х годов приходят к выводу о том, что города не потому имеют большое количество преступлений, что они перенаселены, и проблемы городов не следует связывать только с высокой плотностью. Истинную подоплеку этих трудностей многие авторы справедливо усматривают в бедности, расовых конфликтах, коррупции и отсутствии заботы со стороны федерального правительства США. Остается сделать один шаг в сторону выявления подлинных механизмов, детерминирующих все отмеченные явления, связанные часто с антигуманными последствиями капиталистической урбанизации. Вместо этого многие стремления западных авторов осмыслить проблемы крупных городов остаются на уровне поверхностного эмпирического описания, не вторгающегося в область глубинных истоков социальных процессов.

Что же касается выдвигаемых здесь прожектов по улучшению условий существования людей, то они звучат по меньшей мере наивно, если не сказать хуже, в отношении большого числа тех, кто живет сегодня за чертой бедности. Например, предлагается так проектировать здания и другие виды пространства города, чтобы максимально использовать все позитивные эффекты высокой плотности и сводить к минимуму ее негативные последствия. Мысль действительно интересная и заслуживающая внимания. Но как реализовать ее практически в обществе, где высокая концентрация людей в трущобах, гетто и т.д., заселенных бедняками и цветными, обусловлена не архитектурными издержками, а элементарным общественным неравенством.

Алкоголь и наркотики
В своем стремлении связать ряд внешних факторов с проявлениями агрессивности западные исследователи обращаются к изучению последствий употребления алкоголя и наркотиков.

В работах, главным образом американских, а также ряда западноевропейских ученых выявлены некоторые особенности действия марихуаны, барбитуратов, амфетамина и кокаина. Более тщательно рассмотрены отрицательные последствия принятия алкоголя, особенно для выяснения влияния его на агрессивное поведение личности. При этом учитывается подобное же воздействие на человеческий организм и наркотиков.

Такое пристальное внимание к данной проблеме объясняется тем, что только в США число алкоголиков достигает огромной цифры — 10 миллионов. Еще более велико количество регулярно курящих марихуану — более 16 миллионов человек. Кроме того, около 400.000 американцев употребляют героин, 1,8 миллиона — амфетамин, 1,1 миллиона — сильнодействующие седативы, 1,6 миллиона — кокаин и т.д. Поэтому становится очевидным, что анализ динамики взаимосвязи алкоголя и наркотиков с агрессией приобретает исключительно важное значение не только в теоретическом, но и в практическом аспекте.

На первый план здесь выдвигается анализ факторов, взаимодействующих с алкоголем и способствующих агрессивному реагированию индивида. Делается это для того, чтобы понять опосредствующие данную связь процессы, что дает в свою очередь возможность определить наиболее эффективные средства контроля за враждебным поведением людей, находящихся в состоянии опьянения.

Такие исследования органически вплетаются в общий круг проблем всей темы агрессии в современной западной социологии и социальной психологии, то есть поиска причин ее возникновения и средств борьбы с нею.

Систематические исследования по выявлению зависимости между алкоголем и насильственными преступлениями начинают проводить во многих странах мира с середины XX века (опираясь главным образом на методы коррелятивного анализа). Так, в 1956 году американцы М. Вольфганг и Р. Строхм на основе обработки обширных материалов, предоставленных им полицией, установили, что из 688 случаев убийств, совершенных в Филадельфии с 1948 по 1952 год, в 64 процентах случаев пьянство выступало в роли толчка, способствующего преступлению: здесь либо жертва, либо правонарушитель находились под воздействием алкоголя.

Другие американские ученые, такие как Г. Восс и Дж. Хепберн, анализируя убийства, произошедшие в конце 50-х годов в Чикаго, обнаружили присутствие спиртного в организме человека в 53,5 процента случаев. Было установлено также, что алкоголь оказывает заметное влияние и на то, что расправа при этом совершается наиболее жестоким образом. Так, Вольфганг и Ферракути обнаружили алкоголь в 72 процентах случаев из тех, когда жертвы заколоты ножом, в 69 процентах случаев они погибли от побоев, в 55 процентах были застрелены.

Подобного рода факты были выявлены не только в Америке, но и в других странах. Имеется ряд аналогичных исследований во Франции, ФРГ, Финляндии, Аргентине, Мексике и других.

Так, финский исследователь Т. Ахо, изучая причины убийств, произошедших в Хельсинки с конца 50-х годов до конца 70-х, обнаружил, что 85 процентов всех правонарушителей принимали алкоголь непосредственно перед преступлением.

Давно обратили внимание на такую взаимосвязь и советские специалисты, проследившие закономерность, суть которой в том, что с ростом потребления спиртных напитков неизбежно увеличивается преступность, ухудшается нравственный климат нашего общества, тяжело страдает физическое и нравственное здоровье людей.

По данным Исполкома ВОЗ (Всемирной организации здравоохранения), в мире под влиянием опьянения совершается до 50 процентов всех изнасилований, до 72 процентов вооруженных нападений, до 86 процентов убийств и т.д.

Характеризуя вышеприведенные работы западных исследователей, можно заметить, что с точки зрения качества приводимых в них данных они носят корреляционный характер, ибо получены не в эксперименте, а при использовании различных методов статистического анализа. Так, сведения об общем числе убийств сопоставляются здесь с количеством этих случаев, совершенных после принятия спиртного. Затем делаются выводы о прямой зависимости между употреблением алкоголя и правонарушениями индивидов.

На первый взгляд такая методика кажется вполне очевидной и высокоэффективной. Следует заметить, однако, что здесь надо учитывать и целый ряд опосредствующих переменных, которые, как оказалось, не могут быть выявлены с помощью корреляционных способов. Поэтому с начала 70-х годов некоторые зарубежные социологи и социальные психологи начинают выдвигать существенные возражения против использования исключительно таких методов при анализе взаимосвязи алкоголь-агрессия.

Так, С. Тейлор и К. Леонард показали, к примеру, что такой высокий процент лиц, находящихся в состоянии опьянения, среди преступников можно объяснить тем, что, во-первых, их легче задержать, чем трезвых. Кроме того, корреляционные методы часто опираются на данные, полученные из устных или письменных донесений полиции, порой весьма субъективные, а не на прямые измерения уровня алкоголя в крови задержанных. И наконец, при этом отсутствуют сведения о количестве лиц, которые хотя и увлекаются спиртным, но отнюдь не склонны при этом к применению насилия.

С точки зрения этих ученых, для того, чтобы установить тесную связь между пьянством и агрессией, необходимо доказать, что в строго контролируемых экспериментальных условиях употребление алкоголя ведет к большой вероятности враждебного поведения.

Руководствуясь этими соображениями, некоторые специалисты попытались использовать методы прямого измерения агрессии с целью изучения влияния на нее алкоголя. Полученные данные отличаются, однако, во многом своей противоречивостью. Так, ряд ученых, среди которых американцы Р. Беннет, А. Басс, Дж. Карпентер и другие, не обнаружили такой связи в своих экспериментах. В противовес им Р. Шунтих и уже упоминавшийся С. Тейлор сообщают о том, что пьяные субъекты ведут себя более враждебно по сравнению с трезвыми.

Преобладающая часть всех последовавших затем экспериментальных работ показала вполне однозначно, что алкоголь следует рассматривать в качестве фактора, способствующего выражению физической агрессии. При этом чем больше доза потребленного спиртного, тем сильнее выражено агрессивное реагирование. Здесь надо добавить, что немалое значение имеет также и крепость употребляемого напитка.

Анализируя нынешний этап подобных исследований, можно проследить четко выраженную тенденцию отказа от ранее широко распространенной методики, фиксирующей чисто внешнюю очевидность, и создание более или менее сложных совершенных моделей, описывающих различные факторы, под влиянием которых алкоголь вызывает агрессивное поведение.

До недавнего времени одной из самых влиятельных была модель фармакологического растормаживания, представленная двумя основными своими разновидностями: физиологической и психодинамической.

Главное значение здесь имеет прямое фармакологическое действие на определенные нервные процессы, прежде всего процессы торможения. В первом варианте алкоголь первоначально воздействует на доли мозга, в значительной мере ответственные за сдерживающий контроль над поведением. Как результат повреждения этих корковых процессов происходит псевдостимуляция более низких, относительно примитивных центров мозга.

С позиций второй версии — психодинамической — спиртное дает простор подавленной агрессии путем ослабления системы цензуры. Ученые Р. Джеллес и М. Штраус показывают, что в основе этой модели лежит утверждение о том, что «алкоголь и наркотики нарушают торможение в суперэго и тем самым высвобождают человеческий врожденный или приобретенный потенциал к насилию».

Можно заметить, что в основе вышеописанных механизмов лежат два основных предположения: 1) алкоголь непосредственно воздействует или, образно говоря, имеет прямое попадание на сдерживающие нервные центры; 2) люди обладают некоей врожденной тенденцией причинять вред себе подобным, и этот мотив будет обязательно выражаться в том случае, если нарушены сдерживающие нервные механизмы.

Получается, таким образом, что пьянство неизбежно усиливает агрессивность, сдерживаемую в обычных условиях.

Эта широко распространенная и на сегодня модель описания взаимосвязи между алкоголем и агрессией оказывается неспособной ответил на целый ряд важных вопросов: почему среди принявших алкоголь не все и не всегда ведут себя в исключительно враждебной манере? Почему без наличия предшествующего побуждения ни трезвые, ни находящиеся в состоянии опьянения не стремятся обычно к причинению вреда окружающим?

Модель фармакологического растормаживания можно рассматривать как своего рода дань, один из отголосков популярных в свое время биологизаторских теорий, в основе которых лежит утверждение о том, что алкоголь освобождает примитивные, подавленные агрессивные импульсы посредством ослабления либо кортикального контроля, либо системы цензуры. Главным аргументом против этой схемы следует считать ее несовместимость с очевидными фактами как в самой действительности, так и в экспериментально очерченных ситуациях, когда состязающиеся в непровоцируемых условиях пьяные субъекты ведут себя относительно неагрессивно.

Следующая модель, предложенная Р. Боятжизом, как и предыдущая, основана главным образом на фармакологическом воздействии. Однако если в первой акцент делался на растормаживающем влиянии спиртного, то здесь на первый план выдвигаются его физиологически пробуждающие эффекты.

По мысли ученого, алкоголь вызывает состояние повышенного физиологического возбуждения, которое похоже на состояние, сопровождающее враждебное поведение. К числу таких предполагаемых изменений относятся: возросшее кровяное давление, увеличение содержания сахара в крови, прилив крови к мускулатуре и т.д. Боятжиз пишет, в частности, что главный эффект алкогольного потребления связан с межличностной агрессией через индивидуальную интерпретацию чьего-либо состояния возбуждения.

Иначе говоря, выходит, что в определенной ситуации это возбуждение может быть объяснено как гнев или угроза и тем самым ассоциироваться с возросшим опасным поведением.

Модель Боятжиза также не разъясняет процессов, посредством которых алкоголь способствует агрессии. Тут подчеркивается только один из возможных аспектов его действия на человека и игнорируются все другие важные факторы. Как и в первой интерпретации, в ней излишне акцентируются медико-биологические стороны воздействия спиртного, то есть признается только его прямое влияние на физиологические процессы в организме, не учитывается то, что связь алкоголь-агрессия представляет собой необычайно сложный комплекс, имеющий несколько взаимообусловленных переменных. Они обязательно взаимодействуют с социальными и средовыми факторами, и лишь в некоторых случаях физиологические моменты являются более важными и значительными в определении враждебного поведения личности.

Существуют, на наш взгляд, и некоторые другие сомнения по поводу утверждения Боятжиза о том, что принятие спиртного последовательно увеличивает физиологическое возбуждение. Различными специалистами показано, что при этом обе функции — и возбуждение, и торможение — подавляются. Кроме того, в современной литературе не решен еще однозначно и окончательно вопрос о связи агрессии с возбуждением. Не до конца ясна и природа последнего. Многие считают, в частности, что высокие уровни возбуждения, вызванные алкоголем и другими наркотиками, не обязательно ведут к опасному поведению. Они могут ускорить ритмы сердца и т.п., но не привести к возрастанию агрессивного потенциала.

В роли другого рода крайности выступает теория так называемого обучаемого растормаживания. Ее авторы (В. Адессо, Д. Гоэкнер, А. Ланг, Б. Марлатт и Д. Розенау) утверждают, что ответственной за наблюдаемое возрастание враждебности, следующей за приемом спиртного, является сигнальная значимость самого акта этого употребления.

Если две предыдущие модели приписывали главную роль именно фармакологическим действиям алкоголя, то здесь всячески превозносится роль социально-культурных факторов научения. Авторы этой позиции делают акцент, в частности, на то, что вся жизнь современного общества как бы наставляет людей относиться к некоторым общественно неприемлемым поступкам более терпимо тогда, когда они совершаются под влиянием алкоголя. При этом само употребление алкоголя воспринимается человеком как своеобразный перерыв в отправлении обычного круга норм социального поведения.

Выходит, что люди как бы проникаются убеждением, что они могут действовать более свободно в том случае, когда пьяны. При этом не будут привлечены к ответственности за аморальные действия.

В своих работах Б. Марлатт и Д. Розенау утверждают, что прием спиртного служит как бы отличительным сигналом для растормаживающего поведения даже в том случае, если употребляемый напиток — безвредное лекарство, или, как его называют медики, плацебо.

Данная точка зрения предполагает, таким образом, что именно вера в сам факт, что употребление алкоголя служит определенного рода сигналом, делает позволительным агрессию. И она не будет меняться в зависимости от фармакологической силы введенного напитка, ибо главное — вера в то, что спиртное принято. Даже получив в действительности безалкогольный напиток, такие субъекты будут отличаться повышенной враждебностью.

Характеризуя эту модель, следует заметить, что здесь анализ связи между алкоголем и насилием переместился с традиционного рассмотрения его химико-фармакологических воздействий на мозг к социально-психологическому и даже социо-лингвистическому пониманию.

С одной стороны, авторы теории обучаемого растормаживания справедливо акцентируют внимание на одном из важнейших аспектов взаимодействия алкоголь-агрессия, освещая ту сторону, которая полностью выпадала в рамках ранее приводившихся схем. Здесь прежде всего имеются в виду социально-культурные факторы, так или иначе оказывающие свое воздействие на поведение индивидов, ставших агрессивными под влиянием спиртного.

Давно замечено, что во многих культурах (особенно в субкультурах) человек в самом деле как бы автоматически освобождается от ответственности за свои поступки, если он находится в состоянии опьянения. Это служит для многих своеобразным способом уклонения от выполнения общепринятых правил и норм поведения. Один из сторонников этой модели Р. Джеллес пишет: «Пьяница может использовать период времени, на протяжении которого он пьян, как перерыв, как средство нейтрализации и дезавуирования…»

С другой стороны, в рамках данного описания, скорее всего из-за его излишнего социологизма, полностью игнорируется фармакологическое действие алкоголя, что, разумеется, совершенно несправедливо. Если считать, что не опьянение, а сам факт питья ответствен за опасное поведение, то невозможно объяснить, почему небольшие доли алкоголя и манипуляции с плацебо не способны повысить степень агрессии. Почему также наивысшие ее вспышки мы наблюдаем у субъектов, принявших большие дозы спиртного или же особо крепкие его разновидности.

В новейших работах по данной проблематике наметилась своеобразная тенденция к преодолению крайностей всех вышеперечисленных подходов и созданию более совершенной синтетической схемы описания взаимозависимости алкоголь-агрессия.

Ученые Тейлор и Леонард показали, в частности, что агрессия не является ни прямым следствием фармакологических свойств спиртного, ни опосредованным результатом сигналов, связанных с его употреблением. Результаты проведенных ими многочисленных экспериментов свидетельствуют, что это «совместная функция как фармакологического состояния, вызванного алкоголем, так и ситуативных факторов».

Было установлено также, что незначительные доли выпитого и манипуляции с плацебо не приводят к возрастанию враждебности. Более того, эти авторы получили важный результат, согласно которому само по себе фармакологическое состояние опьянения не способствует агрессии в отсутствие соответствующих ситуативных сигналов. Она возникает и изменяется при взаимодействии видоизмененного состояния, вызванного алкоголем, и провоцирующих сигналов.

Аналогичные результаты были получены американскими учеными Дж. Карпентером и Н. Арменти, которые пришли к выводу, что алкоголь изменяет проявления агрессивного поведения в том случае, если он соответствует некоторому набору стимулирующих условий. А вот что пишут по этому поводу П. Плинер и Г. Кэппел: «Фармакологическое действие порождает состояние пластичности, в котором организм отвечает более интенсивно, чем обычно, на превалирующее социальное окружение».

Закономерно встает вопрос, почему все-таки возникает такое состояние, или, иначе говоря, что способствует возрастанию агрессивных склонностей индивида?

Медики давно установили, что отравление спиртными напитками характеризуется ослаблением основных нервных процессов, оказывающих отрицательное влияние на поведение, мышление, память, речь и т.д. Именно этим определяется и возникновение нарушения способности усваивать внешние впечатления, перерабатывать их в своих суждениях и закреплять в памяти. Ведь даже самые незначительные количества алкоголя заметно понижают способность человека к физическому и умственному труду. Представления утрачивают ясность и остроту, а тончайшие детали и отношения между ними ускользают от внимания.

Таким образом, при этом нарушаются сложные когнитивные процессы, наступает дефицит памяти, происходит замедление центральных мозговых процессов и т.д. Спрашивается, как все эти нарушения влияют на агрессию?

Тейлор и Леонард справедливо полагают, что она контролируется посредством побуждающих и сдерживающих сигналов. В виде различного рода угроз, словесных оскорблений и т.д. они всячески увеличивают возможность опасного реагирования через постепенно возрастающие уровни возбуждения и посредством обеспечения информацией, касающейся как угрожающих намерений потенциального противника, так и позитивных последствий возможных агрессивных актов. Внешние и внутренние сдерживающие сигналы (нормы взаимности, физическая сила потенциального противника и т.д.) всячески уменьшают саму вероятность таких межличностных столкновений путем понижения уровня возбуждения, переоценки ситуации и своевременного доступа информации о негативных последствиях агрессии. Однако она, с точки зрения Тейлора и Леонарда, будет иметь место лишь в том случае, если влияние провоцирующих сигналов, переработанных индивидом, оказывается сильнее, чем сопротивление сдерживающих сигналов.

Но что же происходит в мозгу человека под влиянием алкоголя? Уменьшается способность индивида осуществлять адекватную переработку сигналов среды и одновременно с этим своевременно переключать внимание от одного источника информации к другому. Такое сокращение поля внимания означает, что «для опьяненного субъекта, находящегося во враждебном столкновении, будет достаточно меньшего количества ситуативных сигналов, чем для того, кто алкоголь не принимал».

Сужение поля восприятия понижает, таким образом, количество сигналов, доступных для человека, поэтому он будет оценивать действия других людей неправильно, случайно, наобум, то есть здесь увеличивается опасность для индивида встать на путь агрессии. «Действие другого человека, — пишет по этому поводу американский исследователь К. Пернанен, — будет казаться опьяненному субъекту более произвольным и поэтому вызовет больше агрессии».

Нарушая способность мозга заниматься несколькими сигналами одновременно, алкоголь тем самым вынуждает субъекта отвечать на них неадекватно и часто акцентирует его внимание лишь на доминирующих сигналах, что с большей вероятностью заставляет отвечать на них агрессивным образом. Однако, по мнению Тейлора и Леонарда, если количество провоцирующих сигналов будет минимальным, такой реакции не будет. «Алкогольное опьянение, — пишут они, — может способствовать агрессивному поведению в присутствии доминирующих провоцирующих сигналов посредством привлечения к ним чьего-либо внимания и понижения доли внимания в направлении всех других непровоцирующих, сдерживающих сигналов».

Итак, из-за когнитивного нарушения после опьянения индивид становится как бы более связанным внешними стимулами и, следовательно, в меньшей мере способен управлять своими действиями. Он немедленно реагирует на доминирующие сигналы, отвечая на них излишне ситуативно. Если же они идут в виде угроз, словесных оскорблений и т.д., то опьяненные индивиды будут неизбежно реагировать с большей агрессивностью, чем трезвые. Однако те же субъекты ведут себя более спокойно при отсутствии таких сигналов.

Таким образом, ученые сегодня уже не исходят из признания простого соответствия между алкоголем как чисто фармакологическим агентом и агрессией индивида. Согласно итогам многочисленных экспериментов, проводившихся прежде всего американцами, большую роль в возникновении такого поведения выполняют различного рода сигналы среды, с которыми так или иначе вынуждены взаимодействовать опьяненные субъекты. Непосредственное социальное окружение, в котором они находятся, во многом приобретает роль и значение опосредствующего фактора, который, взаимодействуя с индивидами, побуждает их (или сдерживает) к враждебным действиям. Отсюда становится ясна та важная роль, которую призвано играть непосредственное окружение субъекта в процессе предотвращения актов насилия.

Нельзя не признать, что американские специалисты, занятые изучением проблемы влияния алкоголя и наркотиков на человеческое поведение, добились определенных успехов в описании и объяснении переменных, взаимодействующих с алкоголем и способствующих опасному реагированию индивида. Ими разработаны новые, несомненно, более совершенные по сравнению с предыдущими десятилетиями, научно перспективные и нетривиальные исследовательские программы, высказаны интересные догадки и предположения, способные обогатить наше понимание всех этих непростых вопросов, связанных с деятельностью человека. Особый интерес здесь должна представлять последняя, так называемая синтетическая, модель.

Можно, конечно, спорить по поводу ее достоинств, ссылаясь на ряд присущих ей недостатков. К ним прежде всего можно было бы отнести крайне ограниченное понимание самой природы внешних воздействий на индивида, под которыми имеется в виду лишь его ближайшее, непосредственное окружение, часто вообще сводимое лишь к различным вариантам диадического взаимодействия. Все социально-групповые процессы, по существу, выпадают из поля зрения сторонников этой ориентации, что несколько снижает значимость полученных результатов.

Однако некоторые выводы и разработки западных исследователей, касающиеся влияния алкоголя на агрессивное поведение людей, могут сыграть определенную позитивную роль и в наших условиях для дальнейшего теоретического изучения этой взаимосвязи, а также практического поиска возможных методов и средств по предотвращению и контролю прямой межличностной агрессии, возникающей под действием алкоголя (включая и ее самые крайние проявления в виде различных форм антиобщественного поведения).

Румянцева Т.Г. Агрессия: проблемы и поиски в западной философии и науке. — М., 1991, с.89-133.

Отто КЕРНБЕРГ
АГРЕССИЯ ПРИ РАССТРОЙСТВАХ ЛИЧНОСТИ. ПСИХОПАТОЛОГИЯ НЕНАВИСТИ
Предложив общую теорию аффектов как структурных компонентов влечений, я хотел бы обратиться к одному определенному аффекту, занимающему центральное место в поведении человека. Я имею в виду ненависть, ядерный аффект при тяжелых психопатологических состояниях, а именно при тяжелых расстройствах личности, перверсиях и функциональных психозах. Ненависть происходит от ярости, первичного аффекта, вокруг которого группируется агрессивное влечение; в случае тяжелой психопатологии ненависть может полностью доминировать как в отношении к самому себе, так и к окружающим. Это сложный аффект, являющийся главным компонентом агрессивного влечения и перекрывающий собой другие имеющие всеобщее распространение агрессивные аффекты, такие, как зависть или отвращение.

Ниже я постараюсь сосредоточиться на тех особенностях развития ярости, которые у некоторых пациентов приводят к преобладанию ненависти и тяжелой патологии характера, выражающихся в проявлении ненависти в качестве всеобъемлющего аффекта в переносе. Это развитие позволяет исследовать ненависть психоаналитически, но также бросает серьезный вызов аналитику, который должен привести соответствующую ей психопатологию к разрешению в переносе. Суждения, которые я высказываю ниже, основаны, с одной стороны, на связи между патологией во взаимоотношениях матери и младенца у младенцев, принадлежащих к группе риска, и развитием чрезмерной агрессии у таких младенцев, и, с другой стороны, на психопатологии чрезмерной агрессии в переносе у пациентов с пограничной организацией личности и нарциссическими и антисоциальными расстройствами личности. Наблюдения состояний сильной регрессии у пациентов, демонстрирующих преобладание ненависти в переносе, являются главным источником моих рассуждений.

Ярость
С клинической точки зрения, основное аффективное состояние, характеризующее активацию агрессии в переносе, это ярость. Раздражение — слабо выраженный агрессивный аффект, который сигнализирует о потенциале реакций ярости и в хронической форме предстает в виде раздражительности. Злость — более интенсивный аффект, нежели раздражение, однако более дифференцированный по своему когнитивному содержанию и природе активируемых им объектных отношений. Полностью развернутая реакция ярости — ее всеобъемлющий характер, ее диффузность, затемненность специфического когнитивного содержания и соответствующих объектных отношений — может создавать ошибочное впечатление, что ярость — это «чистый» примитивный аффект. Однако в клинической ситуации анализ реакции ярости — так же как и других интенсивных аффективных состояний — всегда открывает лежащие за ними сознательные и бессознательные фантазии, включающие специфические отношения между аспектом «Я» и аспектом значимого другого.

Исследования младенцев свидетельствуют о раннем появлении аффекта ярости и его первоначальной функции: удалении источника боли или раздражения. При дальнейшем развитии функцией ярости становится удаление препятствий к удовлетворению. Исходная биологическая функция ярости — сигнал ухаживающему за младенцем человеку к удалению того, что раздражает, — становится тогда более направленным призывом восстановить желательное состояние удовлетворения. При бессознательных фантазиях, которые развиваются вокруг реакций ярости, она призвана обозначить как активацию абсолютно плохих объектных отношений, так и желание устранить их и восстановить абсолютно хорошие. На еще более поздней стадии развития реакции ярости могут выполнять функцию последнего усилия по восстановлению чувства автономии перед лицом ситуаций сильной фрустрации, бессознательно воспринимаемых как угрожающая активация абсолютно плохих, преследующих объектных отношений. Бешеное усилие воли направляется на восстановление состояния нарциссического равновесия; этот акт самопринуждения представляет собой бессознательную идентификацию с идеализированным полностью хорошим объектом.

С клинической точки зрения, интенсивность агрессивных аффектов — раздражения, злости или ярости — в целом коррелирует с их психологической функцией: отстаивания автономии, удаления препятствий или барьеров на пути желаемого уровня удовлетворения, либо удаления или разрушения источника глубокой боли или фрустрации. Но психопатология агрессии не ограничивается интенсивностью и частотой приступов ярости. Наиболее тяжелый и доминирующий из аффектов, которые вместе образуют агрессию как влечение, — это имеющий сложное строение и развитие аффект ненависти. Если мы перейдем от развития переноса у пациентов с невротической организацией личности к его развитию у пациентов с пограничной организацией личности, в особенности с серьезной нарциссической патологией и антисоциальными чертами, мы столкнемся не только с приступами ярости в переносе, но и с ненавистью, возникающей вместе с типичными вторичными характерологическими проявлениями и защитами против осознания данного аффекта.

Ненависть
Ненависть — это сложный агрессивный аффект. В противоположность остроте реакций ярости и легко варьирующим когнитивным аспектам злости и ярости когнитивный аспект ненависти является хроническим и стабильным. Ненависть также укоренена в характере, что выражается в мощных рационализациях и соответствующих искажениях деятельности Эго и Супер-Эго. Важнейшей целью человека, захваченного ненавистью, является уничтожение своего объекта, специфического объекта бессознательной фантазии и сознательных производных этого объекта. В глубине души человек нуждается в объекте и вожделеет к нему и так же точно нуждается в его разрушении и вожделеет этого. Понимание данного парадокса находится в центре психоаналитического исследования этого аффекта. Ненависть не всегда является патологической: в качестве ответа на объективную, реальную опасность физического или психологического разрушения, угрозу выживания себя или тех, кого человек любит, она может быть нормальной производной ярости, направленной на устранение этой опасности. Но бессознательные мотивации обычно вторгаются в данный процесс и приводят к усилению ненависти, как в случае желания мести. Если это становится хронической характерологической установкой, то ненависть уже отражает психопатологию агрессии.

Крайняя форма ненависти требует физического устранения объекта и может выражаться в убийстве или радикальном обесценивании объекта, которое нередко находит свое выражение в символическом разрушении всех объектов: т.е. всех потенциальных взаимоотношений со значимыми другими — как это наблюдается клинически у людей с антисоциальной структурой личности. Эта форма ненависти иногда выражает себя в самоубийстве, когда «Я» идентифицируется с ненавидимым объектом и самоуничтожение — единственный путь устранения объекта.

В клинической ситуации некоторые пациенты с синдромом злокачественного нарциссизма (нарциссическая личность, Эго-синтонная агрессия, параноидные и антисоциальные тенденции) и «психопатическими» переносами (лживость как доминирующая черта переноса) могут постоянно пытаться эксплуатировать, разрушать, символически кастрировать или дегуманизировать значимых других — включая и терапевта — до степени полного подрыва усилий терапевта по защите или восстановлению хотя бы небольшого островка идеализированных примитивных абсолютно хороших отношений. В то же время перенос выглядит удивительно свободным от явной агрессии; хроническая лживость и поиск примитивного абсолютного хорошего состояния «Я» при устранении всех объектов — с помощью алкоголя или наркотиков, путем бессознательных или сознательных усилий включить терапевта в эксплуатацию или разрушение других — вот что является доминирующим. Усилие терапевта воспрепятствовать диффузному разрушению или разложению всего ценного может переживаться пациентом (посредством проективных механизмов) как грубое нападение, которое ведет к появлению направленной ярости и ненависти в переносе; мы становимся свидетелями превращения «психопатического» переноса в «параноидный». Парадоксально, но такое превращение знаменует собой проблеск надежды для подобных пациентов.

Несколько менее тяжелый уровень ненависти проявляется в садистских склонностях и желаниях; такой пациент ощущает бессознательное или сознательное вожделение заставить свой объект страдать вместе, вожделение ощутить сознательное или бессознательное удовольствие от этого страдания. Садизм может принимать форму сексуальной перверсии с действительным физическим повреждением объекта, или являться частью синдрома злокачественного нарциссизма, садомазохистской структуры личности, или представлять иногда рационализированную, интеллектуализированную форму жестокости, включающую в себя желание унизить свой объект. В отличие от вышеупомянутой всеобъемлющей формы ненависти для садизма характерно желание не уничтожать объект, а поддерживать отношения с ненавистным объектом в форме отыгрывания объектных отношений между активным садистом и его парализованной жертвой. Страстное желание причинять боль и ощущение удовольствия от этого занимают здесь главное место, представляя собой тайный сгусток агрессии и либидинального возбуждения при причинении страданий.

Еще более мягкая форма ненависти проявляется в страстном желании доминировать над объектом, обладать властью над ним, что тоже может включать в себя садистские компоненты, но при этом нападки на объект ограничены требованием подчинения, что подразумевает подтверждение свободы и автономии субъекта. При более тяжелых формах ненависти мы обнаруживаем преобладание анально-садистских компонентов над орально-агрессивными; утверждение своего иерархического превосходства и «территориальности» в социальных взаимодействиях и агрессивные аспекты регрессивных процессов в малых и больших группах — наиболее частые проявления такой более мягкой степени ненависти.

Наконец у людей с относительно нормально интегрированным Супер-Эго и невротической организацией личности с хорошо дифференцированной трехчленной структурой ненависть может принимать форму рационализированной идентификации со строгим, наказывающим Супер-Эго, форму агрессивного утверждения идиосинкратических, но при этом хорошо обоснованных систем морали, оправданного негодования и примитивной приверженности идеям наказания и кары. Ненависть на этом уровне приближается к сублимирующей функции отважного и агрессивного утверждения тех идеалов и этических систем, которым привержен данный человек.

Обычно на этом уровне интеграции существует также тенденция направлять ненависть на самого себя, в форме жесткости Супер-Эго; с клинической точки зрения, мы видим возможность превращения переноса из примитивного «параноидного» в более развитый «депрессивный». Мазохистские и садомазохистские личностные структуры и смешанные невротические констелляции, включающие параноидные, мазохистские и садистские черты, могут испытывать относительно внезапные колебания между депрессивной и параноидной регрессиями в переносе. В отличие от этого на более тяжелых уровнях психопатологии преобладает параноидный перенос, кроме тех случаев, когда психопатический перенос защищает пациентов от появления параноидного.

Полный спектр аффективных и характерологических компонентов ненависти нередко наблюдается в переносе пациентов с патологией второго уровня, которые по крайней мере хотят сохранить ненавистный объект. Постоянство, стабильность и характерологическая укорененность ненависти сочетаются со страстным желанием причинять боль объекту, характерологическим — и иногда сексуальным — садизмом и жестокостью.

Примитивная ненависть также принимает форму стремления разрушить способность ко вступлению в удовлетворяющие отношения с окружающими и возможность научиться чему-либо ценному в этих отношениях. Подоплекой этой потребности в разрушении реальности и общения в близких отношениях является, по моему мнению, бессознательная и сознательная зависть к объекту, особенно к такому объекту, который сам внутренне не охвачен подобной ненавистью.

Мелани Кляйн была первой, кто указал на зависть к хорошему объекту как на важную характеристику пациента с тяжелой нарциссической психопатологией. Такая зависть осложнена потребностью пациента разрушить собственное осознание этой зависти, чтобы не почувствовать весь ужас бешеной зависти, которую он испытывает к тому, что ему дорого и ценно в объекте. Под завистью к объекту и потребностью уничтожить и испортить все хорошее, что может исходить из контактов с ним, лежит бессознательная идентификация с первоначально ненавистным — и необходимым — объектом. Зависть можно рассматривать и как источник примитивных форм ненависти, тесно связанный с оральной агрессией, жадностью и прожорливостью, и как последствие ненависти, происходящее из фиксации на травме.

На поверхностном уровне ненависть к объекту бессознательной и сознательной зависти обычно рационализируется в качестве страха перед разрушительным потенциалом этого объекта, происходящего как от действительной агрессии, испытанной со стороны прошлых объектов пациента, в которых тот очень нуждался (в случае пациентов, переживших тяжелые травмы), так и от проекций его собственных ярости и ненависти.

Склонности к хроническому и потенциально тяжелому самоповреждению, а также недепрессивному суицидальному поведению часто сопровождают синдром злокачественного нарциссизма. Самоповреждение обычно отражает бессознательную идентификацию с ненавистным и ненавидимым объектом. Ненависть и неспособность выносить общение с объектом защищают пациента от того, что может в ином случае проявиться как сочетание жестоких нападок на объект, параноидных страхов перед ним и направленной на самого себя агрессии при идентификации с объектом.

С клинической точки зрения, перенос характеризуется высокомерием, любопытством и псевдотупостью (неспособностью понимать то, что говорит терапевт), описанными Бионом, что иллюстрирует выраженные в форме действия вовне зависть пациента к терапевту, разрушение смысла и садизм.

Одна из наиболее постоянных особенностей переноса, в котором преобладают действия вовне, выражающие глубинную зависть, это необычная зависимость пациента от терапевта, проявляющаяся совместно с агрессией по отношению к терапевту — впечатляющая демонстрация «фиксации на травме». В то же время фантазии и страхи пациента отражают его представление, что пока он будет нападать на терапевта, он будет подвергаться аналогичным атакам ненависти, садистской эксплуатации и преследованиям с его стороны. Очевидно, с помощью проективной идентификации пациент приписывает собственную ненависть и садизм терапевту; эта ситуация иллюстрирует тесную связь между преследователем и преследуемым, хозяином и рабом, садистом и мазохистом, что, в конце концов, отсылает нас к садистской, фрустрирующей, дразнящей матери и беспомощному, парализованному младенцу.

Обычно пациент отыгрывает объектные отношения между преследователем и жертвой, чередуя свои идентификации с каждой из этих ролей и проецируя дополнительную роль на терапевта. В наиболее патологических случаях это выглядит так, как будто единственная альтернатива тому, чтобы быть жертвой, — быть тираном, и повторяющиеся приступы ненависти и садизма, кажется, единственное, что позволяет выжить и почувствовать какой-либо смысл, кроме убийства, самоубийства или психопатии. В более легких случаях возникает дополнительный динамический фактор, зависть, т.е. нетерпимость к хорошему объекту, избегнувшему этой жуткой жестокости, к объекту, которого ненавидят за то, что он намеренно удерживает в себе нечто (как фантазирует пациент), что превратит этот объект из преследующего в идеальный. Здесь поиск идеального объекта (идеальной матери) является подоплекой нескончаемых вспышек ненависти в переносе.

В еще более легких случаях (при сложных и особых типах садомазохистского поведения в рамках невротической организации личности) мы обнаруживаем бессознательную способность получать удовольствие от боли, искушение переживать боль в качестве предварительного условия переживания удовольствия; в контексте кастрационной тревоги бессознательная вина покрывает Эдиповы желания и окончательно превращает пассивно переживаемую боль в активное компромиссное решение соответствующих бессознательных конфликтов.

Вся эта динамика может возникать в сильно сгущенном и смешанном виде, различаясь по степени и пропорции. Общим для нее является интенсивная мотивация к поддержанию связи с ненавистным объектом, связи, которая удовлетворяет все эти примитивные переносы и, с моей точки зрения, отвечает за мощную фиксацию на травматических взаимоотношениях.

Фиксация на травме
Я считаю, что пиковые аффективные состояния организуют интернализованные объектные отношения не только в условиях любви — возбуждения, соответствующего примитивному идеализированному слиянию между абсолютно хорошим «Я» и абсолютно хорошим объектом, — но и в условиях ярости при интернализации первоначально недифференцированных репрезентаций абсолютно плохого «Я» и объекта, которые постепенно складываются в типичные объектные отношения при преобладании ненависти. Мощная связь с травмирующим объектом при преобладании ненависти наблюдалась в исследованиях постоянно избиваемых детей и младенцев из группы риска, а также в исследованиях лиц, переживших экстремально травматические ситуации, таких как взятые в заложники авиапассажиры, которые в конце концов начинают защищать своих захватчиков («Стокгольмский синдром»). Исследования Фрайберга и Галенсона особенно убедительно показывают, как младенцы интернализуют агрессивное поведение матери по отношению к ним и копируют его в отношениях с ней и другими объектами.

Сильная привязанность к фрустрирующей матери является главным источником превращения ярости в ненависть. Причиной данного превращения является фиксация на травматических отношениях с фундаментально необходимым объектом, переживаемым как абсолютно плохой и разрушивший или поглотивший идеальный, абсолютно хороший объект. Имеющее характер мести разрушение этого плохого объекта направлено на магическое восстановление абсолютно хорошего, но процесс мести ведет к разрушению самой способности «Я» к отношениям с объектом. Это превращение принимает форму не просто идентификации с объектом (матерью), но с отношением с нею, так что ненависть матери как преследователя, приводящая к боли, бессилию, чувству парализованности также превращается в идентификацию с ней как с жестоким, всемогущим, разрушительным объектом. В то же время возникает потребность в поиске других объектов, на которые проецируется атакуемое, презираемое и унижаемое «Я». Идентифицируясь как со страдающим «Я», так и с садистским объектом, субъект сам оказывается поглощенным всеобъемлющей агрессией этих взаимоотношений.

Ненависть как оборотная сторона страдания — это основной способ мстительного триумфа над объектом, триумфа также над внушающей ужас репрезентацией «Я», который достигается посредством проективной идентификации и символической мести за прошлые страдания, нашедшей конденсированное выражение в садистических паттернах поведения. Пациенты с подобной мотивацией садистски относятся к окружающим, так как ощущают, что к ним таким же образом относятся их садистские объекты; бессознательно они становятся собственными преследующими объектами, садистски нападая на свои жертвы. Они не могут быть одновременно и жертвой, и преступником. Как преступники они не могут жить без своей жертвы — проецируемого, отчужденного от них, преследуемого «Я»; как жертвы — остаются привязанными к своим преследователям внутренне, а иногда, что шокирует наблюдателя, и внешне.

Крайне противоречивое, непредсказуемое поведение матери, видимо, подкрепляет психопатическую часть спектра ненависти, позволяя интерпретировать ее поведение как предательство со стороны потенциально хорошего объекта, который, таким образом, становится непредсказуемо и всеобъемлюще плохим. Идентификация с предающим объектом приводит на путь мстительного разрушения всех объектных отношений. Именно здесь, по-видимому, находится глубинный источник параноидной страсти к предательству. Наиболее тяжелая психопатологическая привязанность была описана у младенцев, поведение матерей которых сочетало в себе отвержение, насилие, хаос и дразнящую сверхстимуляцию наряду с хронической фрустрацией.

Раньше я уже описывал агрессивный компонент, входящий в сексуальное возбуждение — агрессивный компонент проникновения и принятия в себя — как принятие агрессии на службу любви, использующее эрогенный потенциал переживания боли как важнейший вклад в удовлетворяющее слияние с другим в сексуальном возбуждении и оргазме. Эта нормальная способность к трансформации боли в эротическое возбуждение страдает в случаях, когда отношения матери и младенца характеризуются сильной агрессией, и является, по-видимому, главным мостом, ведущим к эротическому возбуждению от вызывания страданий у других людей, что приводит к консолидации приятных характеристик садистской ненависти. Если в то же самое время, как предполагают Брауншвейг и Файн, противоположные друг другу эротически стимулирующие и отвергающие установки матери по отношению к младенцу образуют основу для его бессознательной идентификации с дразнящей матерью, так же как и с тем, что его дразнят, и в этом процессе происходит активация его собственного сексуального возбуждения к качестве основного аффекта, то мать, которая чрезмерно дразнит младенца, может направить его ненависть непосредственно в сторону садомазохистских перверсий.

Вообще, если вызвать у младенца или маленького ребенка сильную боль, вначале это приводит к ярости, а затем, посредством механизмов идентификации и превращения, о которых упоминалось выше, к развитию ненависти. Таким образом, как предположил Гроссман, боль через серию внутрипсихических превращений приводит к усилению и психопатологизации агрессии.

Чрезмерная активация агрессии как влечения, в которое важнейший вклад вносит патологически фиксированная ненависть, препятствует нормальной интеграции диссоциированных друг от друга абсолютно хороших и абсолютно плохих интернализованных объектных отношений на исходе фазы сепарации-индивидуации и, следовательно, в начале периода константности объекта и на продвинутой стадии эдипова развития. При повреждении этих процессов чрезмерная агрессия ведет к фиксации на точке, когда абсолютно хорошие и абсолютно плохие интернализованные объектные отношения еще не интегрированы, в то время как репрезентации «Я» и объектов внутри каждого из этих абсолютно хороших и абсолютно плохих объектных отношений дифференцировались друг от друга. Это создает психоструктурные условия для пограничной организации личности, характерной для тяжелых расстройств личности, при которых преобладает преэдипова и эдипова агрессия.

В более благоприятных условиях интеграция абсолютно хороших и абсолютно плохих интернализованных объектных отношений может все же произойти и возникнет константность объекта, ведущая к интеграции структур Эго и Супер-Эго и установлению барьера вытеснения, отделяющего Эго от Ид: трехчленная структура получает свою консолидацию. В таких условиях патологическая ненависть поглощается Супер-Эго. Интеграция ранних садистских предшественников Супер-Эго с преэдиповым идеалом Эго, с одной стороны, и эдиповых запретов и требований с этими ранними структурами Супер-Эго, с другой стороны, ведет к садистским требованиям со стороны Супер-Эго, депрессивно-мазохистской психопатологии и вторично рационализированному характерологическому садизму, коррелирующему с интеграцией жестоких и садистских этических систем. Или, возможно, различные сексуальные патологии, включая перверсии на невротическом уровне организации личности, могут содержать в себе ненависть как относительно безобидный, эротизированный симптом.

Желание унизить — это еще одно проявление ненависти, интегрированной в черты характера, опосредованные Супер-Эго. Обсессивно-компульсивный пациент нуждается в том, чтобы контролировать других и доминировать над ними, для того чтобы чувствовать себя защищенным от опасных вспышек агрессивного неподчинения или хаоса у других людей — таким образом отыгрывая свою идентификацию с ненавистным объектом и проекцию неприемлемых, вытесненных и проецируемых аспектов своего «Я» при относительно высоком уровне психического функционирования. Фиксация на специфических ненавистных объектах может наблюдаться вместе с целым спектром психопатологии и иллюстрирует, иногда почти в карикатурной форме, привязанность к врагу или преследователю. Об общих источниках основных аффектов ярости и сексуального возбуждения на симбиотической стадии кое-что сообщает нам тот факт, что наивысшая тенденция к взаимной фиксации взгляда существует в условиях интенсивной ненависти и интенсивной любви.

Некоторые замечания о лечении
В своих предыдущих работах я указывал, что пациент, особенно нарциссический пациент с антисоциальными чертами, больше всего ненавидит то, что он в наибольшей степени надеется получить от терапевта — неизменную преданность ему. Пациент ненавидит также (поскольку он ей завидует) творческую способность терапевта, выражающуюся в попытках понять пациента и передать ему свое понимание. Усталость аналитика, ощущение, что его усилия потрачены напрасно, чувство, что пациент чудовищно неблагодарен, может привести к контрпереносу, который сохранит или даже замаскирует действия вовне пациента, выражающие его ненависть и зависть.

Терапевт может попытаться избегнуть этого разочарования, эмоционально отстранившись от пациента. Восстановление спокойствия терапевта может стоить ему внутренней капитуляции, что пациент, и это неудивительно, часто воспринимает и легко переносит, поскольку правильно ощущает как поражение терапевта. В результате возникает ложное равновесие, при котором поверхностное дружелюбие затмевает «паразитический» характер терапевтических отношений.

Или терапевт может войти в союз с процессами расщепления пациента, облегчая перемещение агрессии куда-то в другое место и поощряя создание псевдотерапевтического альянса, обеспечивающего поверхностно дружелюбные отношения в переносе.

Другое решение, часто выбираемое терапевтом, состоит в том, чтобы принять в себя агрессию пациента при полном осознании того, что происходит, но без обнаружения пути превращения этого действия вовне в работающие интерпретации. Такое развитие, напоминающее «мазохистское» подчинение «невозможному» пациенту, часто выбирается терапевтом вполне сознательно, так как он считает, что при достаточной любви многое можно излечить. Подобное мазохистское подчинение пациенту часто сопровождается постоянными агрессивными действиями вовне в контрпереносе, либо прогоняющими пациента, либо бессознательно провоцирующими его уйти.

Однако наиболее вероятной является ситуация, когда терапевт, даже опытный, начинает колебаться в своей внутренней позиции день ото дня, от сеанса к сеансу, от попыток аналитического разрешения активирующейся ненависти в переносе до ее игнорирования и избегания. Эти естественные колебания отражают реальное компромиссное образование, позволяющее терапевту отойти в сторону и оценить последствия своих различных вмешательств и дающее ему передышку, пока он вновь не вернется к активной интерпретативной позиции.

Во всех случаях, как я полагаю, очень важно диагностировать вторичные защиты против ненависти на наиболее патологическом краю спектра агрессии в переносе — т.е. развитие антисоциального или психопатического переноса. Сознательное или бессознательное разрушение пациентом всех взаимоотношений, особенно терапевтических, должно постоянно прослеживаться, при этом терапевту следует полностью осознавать, что подобное прослеживание, возможно, вызовет переключение внешне «спокойных» психопатических отношений переноса на тяжело параноидные и активирует сильнейшую ненависть в переносе. Нормальные функции супер-Эго аналитика, его моральная, но не морализаторская позиция, будет восприниматься пациентом с антисоциальными тенденциями как разрушительные нападки и критика.

Важно интерпретировать параноидные реакции пациента как часть интерпретаций антисоциального переноса в целом. Такая интерпретация может звучать примерно следующим образом: «У меня возникает впечатление, что если я укажу вам, что я считаю (то или иное ваше поведение) проявлением вашей глубокой потребности разрушить (определенные отношения), вы истолкуете мое замечание как мое нападение на вас, вместо попытки помочь вам понять то, что я считаю важным аспектом ваших затруднений в данный момент».

Если произошло переключение переноса с преимущественно антисоциального на параноидный, показан обычный технический подход к тяжелым параноидным регрессиям, характер и способ применения которого я обсуждаю далее. Сейчас я только хотел бы подчеркнуть необходимость открытого признания перед пациентом, убежденном в параноидном искажении реальности, что терапевт видит реальность совершенно иначе, но с уважением относится к временной несовместимости своего восприятия и восприятия пациента. Другими словами, «психотическое ядро» переноса идентифицируется, ограничивается и терпится до того, как будет предпринята какая-либо попытка разрешить его посредством интерпретаций. Обычно только на продвинутых стадиях лечения пациентов с тяжелой психопатологией может иметь место интеграция идеализированного и преследующего интернализованных объектных отношений, при соответствующем переключении параноидного переноса на депрессивный — т.е. возникновении у пациента чувств вины, озабоченности опасными последствиями агрессии и желания возместить ущерб для психотерапевтических взаимоотношений.

Там, где садистские элементы наиболее выражены, важно чтобы пациент осознал свое удовольствие от ненависти. Для этого необходимо, чтобы терапевт был способен эмпатически почувствовать то удовольствие, которое подразумевает агрессия пациента. Когда отношения власти становятся главным вопросом в переносе и ненависть начинает выражаться как чрезмерная потребность в утверждении своей власти и автономии, анализ этого аспекта переноса обычно облегчается тем фактом, что в него включаются обычные анально-садистские компоненты, и терапевт имеет дело с более «здоровым» краем спектра психопатологии агрессии.

Еще раз хочу подчеркнуть, что наиболее нежелательными пациентами являются те, у кого интенсивная агрессия сочетается с глубокой психопатологией функционирования Супер-Эго, так что внутренние ограничители против опасного отыгрывания агрессии теряются, и терапевт может реально опасаться, что освободившиеся разрушительные силы могут превзойти возможности лечения, направленного на их удержание. Это относится к некоторым пациентам с синдромом злокачественного нарциссизма и, видимо, является главной причиной того, что антисоциальные личности в чистом виде не поддаются лечению психоаналитического типа. Важно, чтобы терапевт испытывал достаточное чувство безопасности, чтобы анализ мощных агрессивных сил не создавал нового риска для пациентов и других людей, в том числе и самого терапевта. Реальная оценка такой возможности и реалистическое структурирование ситуации лечения для защиты пациента, терапевта и других людей от чрезмерных и опасных потенциально необратимых последствий агрессивных действий вовне являются предварительным условием успешной работы в данной области.

КЛИНИЧЕСКИЕ ГРАНИ МАЗОХИЗМА
Мазохизм невозможно понять без рассмотрения превратностей развития либидинальных и агрессивных стремлений, патологии и развития Супер-Эго, уровней организации Эго и патологии интернализованных объектных отношений, степени преобладания нормальных или патологически нарциссических функций. Учитывая всеобщую распространенность мазохистского поведения и конфликтов, не всегда просто понять, когда мазохизм является патологией. Последние тенденции к чрезмерному расширению понятия мазохизма делают особенно важным точное очерчивание данной области.

Лапланш и Понталис дали наиболее кроткое и, на мой взгляд, наиболее удачное определение мазохизма во всей психоаналитической литературе: «Сексуальная перверсия, при которой удовольствие связано со страданием или унижением, которому подвергается субъект». Они добавляют: «Фрейд раздвигает рамки понятия мазохизм за пределы перверсии, описываемой сексологами. Во-первых, он находит мазохистские элементы в бесчисленных формах сексуального поведения и видит рудименты мазохизма в инфантильной сексуальности. Во-вторых, он описывает производные формы, например, «моральный мазохизм», при котором субъект в результате бессознательного чувства вины ищет для себя позицию жертвы без какого-либо прямого участия в этом сексуального удовольствия.» Это определение обладает тем достоинством, что включает в себя все основные элементы широкого спектра мазохистского поведения.

«Нормальный» мазохизм
Цена, которую платит человек за интеграцию нормальных функций Супер-Эго, это предрасположенность к бессознательному чувству вины при активации вытесненных инфантильных проявлений влечений. Поэтому склонность к небольшим вредным для себя действиям, — например, в качестве отклика на нечто, бессознательно воспринимаемое как эдипов триумф, присуща практически всем. Обсессивное поведение, которое бессознательно выражает магическую поддержку против опасной активации инфантильных запретов и их клинических коррелятов, таких как характерологические запреты и самоограничения полного наслаждения жизнью, также широко распространены. Тенденция к реалистической самокритике, которая может переходить в общее депрессивное настроение — это еще одно проявление такого наносящего себе вред давления Супер-Эго. Коротко говоря, небольшие проявления «морального мазохизма» являются почти неизбежными спутниками нормальной интеграции функций Супер-Эго. Сублиматорная способность выносить боль (в форме тяжелой работы) как плату за будущие успех и достижения также имеет свои корни в общей нормальной мазохистской предрасположенности.

В сексуальной сфере способность переносить сохранение полиморфно-перверсной инфантильной сексуальности оставляет место для сексуального возбуждения с мазохистскими и садомазохистскими фантазиями и опытом. Садомазохистский аспект инфантильной сексуальности играет важную роль в поддержании равновесия между либидинальными и агрессивными стремлениями, так как представляет собою примитивную форму синтеза любви и ненависти. При садомазохистском удовольствии сексуальное возбуждение и боль объединяются в одно; поэтому давать или принимать агрессию в форме боли означает также давать или принимать любовь в форме эротической стимуляции. Именно подобное сгущение физических удовольствия и боли ведет путем до сих пор не изученных процессов превращения и предрасположенности к переживанию такого же сгущения психологических удовольствия и боли, когда человек направляет обусловленные Супер-Эго обвинения и атаки на самого себя.

Мазохистская патология характера. Депрессивно-мазохистское расстройство личности
Такая констелляция патологических черт характера образует одно из трех распространенных расстройств личности высокого уровня или невротической патологии характера («невротической организации личности»). Остальные два — обсессивно-компульсивное расстройство личности и истерическое расстройство личности. Все эти личностные расстройства обнаруживают хорошо интегрированную личностную идентичность, неспецифические проявления силы Эго (хорошая толерантность к тревоге, контроль импульсов и сублиматорная деятельность) и жесткое, но хорошо интегрированное Супер-Эго. Такие пациенты также способны к установлению глубоких и хорошо дифференцированных объектных отношений.

Депрессивно-мазохистское расстройство личности характеризуется тремя особыми типами черт характера: (1) чертами, отражающими непреклонность Супер-Эго, (2) чертами, отражающими сверхзависимость от поддержки, любви и принятия со стороны других людей, (3) чертами, отражающими трудности в выражении агрессии.

Особенности депрессивно-мазохистской личности, связанные с Супер-Эго, отражаются в тенденции быть чрезмерно серьезным, совестливым и озабоченным по поводу качества работы и исполнения обязательств. Эти пациенты очень надежны и обязательны, склонны строго оценивать себя и устанавливать по отношению к себе высокие требования. Они мрачны, и им не хватает чувства юмора. Но в противоположность своему обычно уважительному, тактичному и заинтересованному поведению, они иногда могут проявлять жестокость в своих суждениях об окружающих, жестокость, которая может быть связана с оправданным негодованием. Если эти люди не дотягивают до собственных высоких стандартов и ожиданий, они могут впадать в депрессию. Они могут даже, если их чрезмерные требования к себе сочетаются с их бессознательной тенденцией ставить себя в положение жертвы страданий или эксплуатации, бессознательно создавать или поддерживать внешнюю реальность, которая бы оправдывала чувство, что к ним плохо относятся, недооценивают или унижают.

Черты, отражающие сверхзависимость от поддержки, любви и принятия со стороны окружающих, являются проявлением, как показывает психоаналитическое исследование, тенденции чувствовать чрезмерную вину перед другими людьми из-за бессознательной амбивалентности по отношению к любимым и необходимым объектам и быть гиперреакцией на фрустрацию, когда ожидания этих пациентов не оправдываются. Они показывают аномальную уязвимость к разочарованию в других людях, заставляющую их делать многое из того, что им не нравится, чтобы обрести симпатию и любовь. В отличие от нарциссической личности, которая сверхзависима от внешнего восхищения, но не отвечает на это любовью и благодарностью, депрессивно-мазохистская личность обычно способна на глубокую ответную любовь и благодарность. Чувство отверженности и несправедливого отношения со стороны окружающих в ответ на относительно мелкие проявления неуважения может приводить этих пациентов к бессознательному поведению, направленному на то, чтобы заставить объекты своей любви чувствовать себя виноватыми. Запускается цепная реакция повышенной требовательности, чувства отвергнутости и бессознательной тенденции заставить других почувствовать свою вину; следующее за этим действительное отвержение со стороны окружающих может привести к тяжелым проблемам в самых близких взаимоотношениях и стать пусковым механизмом депрессии, связанной с потерей любви.

Пациенты данной категории сталкиваются с трудностями в выражении агрессии и склонны чувствовать депрессию в условиях, которые в норме вызывают злость или ярость. В дополнение к этому, бессознательная вина за выражение злости к окружающим может еще больше осложнить их межличностные отношения, добавив к уже описанной выше цепной реакции еще и склонность к «оправданным» нападкам на тех, в ком они нуждаются и со стороны кого чувствуют одобрение, после чего следует депрессия, униженное, подчиненное или послушное поведение, а затем — вторая волна злости на то, как к ним относятся, и на свою собственную послушность.

То, что я описываю, соответствует описанию «морального мазохизма» в психоаналитической литературе. Обычно соответствующая ему бессознательная динамика группируется вокруг чрезмерного давления со стороны Супер-Эго, исходящего из инфантильных, особенно эдиповых конфликтов, и может выражать себя в бессознательной защитной регрессии к преэдиповой динамике и общему мазохистскому поведению, которые в значительной степени дистанцированы от инфантильных сексуальных конфликтов. В некоторых случаях, однако, бессознательные сексуальные конфликты тесно связаны с мазохистским поведением, так что пациенты проявляют самонаказывающее поведение именно в сексуальной области, в качестве отражения бессознательных запретов против эдиповых импульсов. Такие пациенты могут выдерживать удовлетворяющий сексуальный опыт только при условии объективного или символического страдания, и депрессивно-мазохистская структура личности может сопровождаться настоящей мазохистской перверсией на невротическом уровне. Именно у пациентов с такой структурой личности наиболее часто проявляются мазохистские мастурбаторные фантазии и мазохистское сексуальное поведение без мазохистской перверсии как таковой. Мазохистское поведение, непосредственно выражающее бессознательные чувства вины за эдиповы импульсы, связывает депрессивно-мазохистское и истерическое расстройства личности.

Садомазохистское расстройство личности
Такие пациенты обычно демонстрируют чередующееся мазохистское и садистское поведение к одному и тому же объекту. Здесь я не имею в виду индивидов, подчиняющихся своим вышестоящим и тиранизирующих нижестоящих, — такое социальное поведение сочетается с различными патологическими личностными структурами. Те пациенты, о которых я говорю, чередуют самоуничижающее и унижающее, самообесценивающее поведение с садистскими нападками на те же объекты, которые они ощущают необходимыми для себя и к которым глубоко привязаны.

Садомазохистские личности обычно относятся к пограничной организации личности с размытой идентичностью, неспецифическими проявлениями слабости Эго (низкая переносимость тревоги, слабый контроль над импульсами и недостаточные возможности сублимации), преобладанием объектных отношений с частичными объектами и преобладанием примитивных защитных механизмов (расщепление, проективная идентификация, отрицание, примитивная идеализация, всемогущий контроль и обесценивание). В хаосе их объектных отношений выделяются интенсивные хаотические взаимоотношения с наиболее близкими для них людьми. Такие пациенты часто ощущают себя жертвами агрессии окружающих, горько жалуются на несправедливое отношение и легко оправдывают собственную агрессию по отношению к тем людям, от которых зависят. «Отвергающий помощь жалобщик» — это их типичная позиция; межличностные и социальные трудности таких пациентов могут вести к хроническим неудачам на работе, в социальных и близких отношениях.

В отличие от импульсивного, высокомерного и обесценивающего поведения на уровне нарциссического функционирования личности садомазохистская личность, находящаяся на явном пограничном уровне, имеет гораздо большую способность к аффективно заряженным и глубоким отношениям с окружающими; она зависима и льнет, в отличие от отстраненной нарциссической личности.

Динамические особенности подобных пациентов включают тяжелые конфликты, как эдиповы, так и преэдиповы, особенно внутреннюю зависимость от примитивных материнских образов, которые воспринимаются как садистские, нечестные и контролирующие. Такие образы усиливают эдиповы страхи и приводят к сгущению бессознательных эдиповых и преэдиповых проблем в поведении этих пациентов в гораздо большей степени, чем это случается при преэдиповой регрессии у пациентов с депрессивно-мазохистской личностью и преимущественно эдиповой динамикой.

Один пациент-мужчина переживал очень сильные чувства небезопасности и униженности перед своим аналитиком, при этом постоянно ругая его. В своих отношениях с женщинами он, с одной стороны, очень боялся, что те променяют его на более привлекательного мужчину, и требовал от них много времени и внимания для себя; его разрывы с женщинами приводили к патологическому горю с интенсивными параноидными реакциями, чередующемуся с депрессивным ощущением брошенности.

Недостаточная интеграция функций Супер-Эго, проекция примитивных предшественников Супер-Эго в форме параноидных особенностей и терпимость к противоречиям в поведении — действительно являющаяся рационализацией агрессивного поведения — все это иллюстрирует неудачу в интеграции Супер-Эго у этих пациентов, что заметно контрастирует с ригидной интеграцией Супер-Эго при депрессивно-мазохистском расстройстве личности.

Примитивные самодеструктивность и самоповреждение
В более ранних работах я описывал группу пациентов, склонных к разрядке агрессии, безразлично — либо вовне, либо на собственное тело. Такие пациенты, явно самодеструктивные, со слабой интеграцией Супер-Эго и удивительной неспособностью к чувству вины, проявляют общие для пограничной личностной организации черты. Наиболее типичным примером являются пациенты, которые достигают неспецифического облегчения тревоги посредством самоповреждения какого-либо рода или импульсивных суицидальных жестов, выполняемых с большой яростью и почти без депрессии.

Такие самодеструктивные пациенты делятся на три группы. У пациентов с преимущественно сценическим или инфантильным расстройством личности, у тех, кто наиболее точно соответствует описательному пограничному расстройству личности, самодеструктивность возникает в периоды интенсивной ярости, или ярости, смешанной со временными вспышками депрессии. Это поведение часто представляет собой бессознательную попытку восстановить контроль за окружающими, путем пробуждения у них чувства вины — например, когда рвутся отношения с сексуальным партнером или когда что-то мешает реализации желаний пациента.

Наиболее тяжелые случаи самоповреждающего поведения или суицидальные тенденции можно встретить у пациентов со злокачественным нарциссизмом. В отличие от первой группы эти пациенты не проявляют интенсивного зависимого или льнущего поведения, они довольно отстранены и не привязаны к окружающим. Самодеструктивное поведение возникает у них при появлении угрозы их грандиозности, приводящей к переживанию травматического чувства унижения или поражения. Часто это сопровождается явно садистским поведением. Грандиозность находит себе подкрепление в чувстве торжества над страхом или болью и смертью и в ощущении своего превосходства над теми, кто шокирован или огорчен его поведением.

Третий тип хронического самодеструктивного поведения мы находим при определенных атипичных психотических состояниях, которые имитируют пограничную патологию. История причудливых суицидальных попыток таких пациентов, отмеченная особой жестокостью и другими чрезвычайно идиосинкратическими чертами, пробуждает подозрение клинициста о возможности лежащего в их основе психотического процесса.

Все эти самодеструктивные пациенты испытывают сознательное или бессознательное удовольствие, связанное с болью, которую они причиняют себе, и агрессией, направленной на себя. В этом случае боль и агрессия не являются частью патологии их Супер-Эго (бессознательное чувство вины) и не связаны непосредственно или первично с эротическими стремлениями. С клинической точки зрения, эти пациенты иллюстрируют самодеструктивность, находящуюся в зависимости от интенсивности примитивной агрессии, примитивизации всех интрапсихических структур, недостаточного развития Супер-Эго и использования либидинальных и эротических стремлений на службе агрессии. Из своей диффузной деструктивности они черпают ощущение власти, торжествующее ощущение независимости и отсутствие потребности в других людях; клинически это проявляется в неприкрытых попытках разрушения любви и привязанности, благодарности и сострадания у самих себя и у окружающих. Возникает вопрос, можно ли еще рассматривать эту группу как часть мазохистской психопатологии в узком смысле? Бессознательная вина и эротизация боли у них, как правило, отсутствуют.

Вообще, если мы продвигаемся к более тяжелому полюсу спектра мазохистской патологии характера, то обнаруживаем постепенное снижение интеграции Супер-Эго и ослабление участия Супер-Эго в консолидации мазохистской патологии, повышение примитивной и тяжелой агрессии наряду с примитивизацией объектных отношений и защитных операций. Эротизм также увядает на этом полюсе мазохистского спектра.

АНТИСОЦИАЛЬНОЕ И НАРЦИССИЧЕСКОЕРАССТРОЙСТВА ЛИЧНОСТИ
В этой главе наше внимание будет сосредоточено на тесных связях между нарциссическим и антисоциальным расстройствами личности. Главное мое предположение состоит в том, что все пациенты с антисоциальным расстройством личности проявляют черты, типичные для нарциссического расстройства личности, плюс специфическую патологию интернализованной моральной системы (функций Супер-Эго) и особую испорченность мира их интернализованных объектных отношений. Единственным важным исключением из этого правила является относительно редкий и прогностически неблагоприятный клинический синдром «псевдопсихопатической шизофрении», обычно наблюдаемый у хронических больных шизофренией с периодическими улучшениями (при наличии лечения или его отсутствии) и антисоциальным поведением в периоды этих «улучшений», которое исчезает, только если пациент вновь становится психотиком. Существует также группа пациентов, находящихся между нарциссическим и антисоциальным расстройствами личности, которых характеризует то, что я назвал синдромом злокачественного нарциссизма. Этот синдром определяется сочетанием 1) нарциссического расстройства личности, 2) антисоциального поведения, 3) Эго-синтонной агрессии или садизма, направленных против окружающих или выражающихся в специфическом типе торжествующего самоповреждения или попытках суицида и 4) сильной параноидной ориентации.

Таким образом, я описываю измерение антисоциального поведения, связывающее нарциссическое расстройство личности с антисоциальным расстройством личности и со злокачественным нарциссизмом. Характерологическое измерение, связывающее три эти расстройства, напоминает другие характерологические измерения, объединяющие друг с другом иные расстройства личности, например, измерения, связывающие шизоидное и шизотипальное расстройства личности или истерическое расстройство личности и сценические (или истероидное, или инфантильное) и пограничное расстройство личности.

Мой интерес к теме антисоциальных расстройств личности исходит из того, что я считаю недостатком описания данного расстройства в ДСМ-III-П (Диагностический и статистический справочник ментальных расстройств, Американская психиатрическая ассоциация, издание третье, пересмотренное, 1987). Критерии, используемые в Руководстве (ДСМ-lll-П), конечно, достаточно широки, чтобы включить практически все антисоциальные расстройства личности, при которых проявляются преимущественно агрессивный паттерн взаимоотношений и криминальное поведение. Делая ударение на детских предвестниках, ДСМ-III-П адекватно адресует клинициста к детским источникам этой патологии характера. К сожалению, акцентируясь на криминальном аспекте, оно включает правонарушителей с очень различным личностным обликом и смазывает разницу между социокультурными и экономическими детерминантами делинквентности, с одной стороны, и психопатологией личности, с другой. Таким образом, критерии ДСМ вносят вклад в то, что Раттер и Гиллер называют сваливанием в одну кучу всякого делинквентного поведения, что, по их мнению препятствует усилиям по нахождению специфических предрасполагающих факторов для этого особого расстройства личности. Критерии ДСМ-III-П также игнорируют неагрессивный, пассивный тип антисоциального расстройства личности, при котором преобладает скорее хронически паразитическое или эксплуататорское поведение, нежели агрессивное. Но наиболее разочаровывающим в описании антисоциального расстройства личности в ДСМ-III-П я нахожу отсутствие внимания к чертам личности в противоположность вниманию к антисоциальному поведению, в этом я согласен с критикой, высказанной Миллоном десятилетие назад.

Диагноз антисоциального расстройства личности еще более усложняется благодаря используемой терминологии. В 1952 г. ДСМ-l (Американская психиатрическая ассоциация, 1952) отошло от традиционного термина социопатическая личность, подчеркивающего социально дезадаптивные стороны этих пациентов и взаимодействие личностных и социальных детерминант, к социопатическому нарушению личности. Оно также дифференцировало антисоциальную реакцию, относящуюся к психопатам, как их классически определили в англоязычной литературе, от диссоциальной реакции, относящейся к пациентам, нарушающим социальные нормы, выросшим в аномальной социальной среде, но все же способным к проявлению сильных личных привязанностей.

«Маска психической нормальности» Клекли остается, на мой взгляд, базовым текстом, описывающим то, что мы сейчас называем антисоциальным расстройством личности. В попытке очертить диагноз психопатии, ДСМ-ll (Американская психиатрическая ассоциация, 1968) заменило этот термин на антисоциальную личность и предложило узкое определение, в своих главных чертах восходящее к работам Гендерсона и Клекли.

«Этот термин относится к индивидам, в своей основе не социализированным, чьи поведенческие паттерны приводят их к постоянному конфликту с обществом. Они не способны к существенной привязанности к индивидам, группам или социальным ценностям. Они в основном эгоистичны, черствы, безответственны, импульсивны и не способны чувствовать вину или учиться на опыте и наказаниях. Толерантность к фрустрации у них низка. Они склонны обвинять других или давать благовидные рационализации своего поведения. Простое наличие истории повторных нарушений закона или социальных норм недостаточно для подтверждения этого диагноза.»

С клинической точки зрения, это блестяще точное и умное определение; будучи коротким, оно включает ссылки на нарциссические черты личности таких пациентов. После этого ДСМ-III (Американская психиатрическая ассоциация, 1980) сохранило термин антисоциальная личность, добавив в конце расстройство, но перешло к более широкому взгляду, ориентированному на криминальное поведение. Эпидемиологические исследования, выполненные О’Нилом с коллегами, Гузом и особенно Робинсом стали основой данного подхода.

Мне кажется, что психоанализ внес свой вклад как в запутывание диагностических вопросов, так и в прояснение структурных характеристик антисоциальной личности. Александер выдвинул концепцию «невротического характера» по отношению к патологии характера с антисоциальными чертами; таким образом, он снивелировал различия между антисоциальным расстройством личности как таковым и другими расстройствами личности. Эйслер, применив термин аллопластические защиты в противоположность аутопастическим защитам, также внес вклад в гомогенизацию подхода к патологиям характера, что размывало дифференциальный диагноз антисоциальной личности. Акцент, который делала психоаналитическая литература 1940-х и 1950-х гг. на описанных Фрейдом «преступниках из (бессознательного) чувства вины», приводил к интерпретации антисоциального поведения (наивной, как я теперь думаю) как реактивного образования против бессознательной вины, а не как проявления дефицита в развитии Супер-Эго.

Только после Джонсона и Шурека, описавших пробелы в Супер-Эго, психоаналитическое мышление стало обращать внимание на структурные, а не на динамические аспекты антисоциальных личностей. Их сравнительно простая формула быстро сменилась более сложным описанием выраженной патологии Супер-Эго, связанной с нарциссической личностью, которое сделали Розенфельд и Якобсон, чьи работы оказали влияние на мои собственные взгляды.

«Преступность несовершеннолетних: тенденции и перспективы» Раттера и Гиллера дает полный обзор эпидемиологических исследований, изучавших связь между преступным поведением несовершеннолетних и аномальным функционированием их личности в процессе переоценки современного нам знания об этиологии этих состояний. С точки зрения продолжающихся дебатов относительно биологических, психологических и социологических факторов, влияющих на развитие антисоциального поведения, они указывают на четкую связь между специфическими констелляциями раннего детского развития в семье и последующей степенью социального послушания индивида, но утверждают, что механизмы, с помощью которых происходит связывание семейных факторов с преступностью, по-прежнему неясны. Они также указывают на связь между социальными переменами и ростом преступности, вновь подчеркивая недостаточность знаний относительно механизмов этой связи. Они приходят к заключению, что для преступности несовершеннолетних существуют множественные причины, включая влияние групп сверстников, социального контроля и социального научения, биологических факторов, влияющих на крайние типы асоциального поведения и ситуационных факторов. С их точки зрения, абсурдно искать единственное объяснение преступности несовершеннолетних, и, подводя итоги, они подчеркивают, что не может быть четкой стратегии профилактики.

Льюис и ее коллеги в исследовании ранней детской истории людей, совершивших впоследствии убийство, указывают на распространенность психотических симптомов, сильных неврологических нарушений, психозов среди ближайших родственников, их собственное присутствие в качестве свидетеля актов насилия в детском возрасте и тяжелое физическое насилие над ними, таким образом придавая значение как биологическим, так и психосоциальным факторам.

Дикс исследовал наследственность и развитие личности у ряда массовых убийц из германских СС до и после их работы в концентрационных лагерях. Он получил драматические доказательства того, что эти преступники, хотя и страдали тяжелыми расстройствами личности при преобладании нарциссических, параноидных и антисоциальных черт с самого детства, вступили на путь отвратительного преступного поведения, только когда обучение в СС и лагеря смерти придали социальное обоснование их поведению, а затем вернулись к своему прежнему, не преступному личностному функционированию во время тюремного заключения и после него. Это исследование вносит вклад в эмпирическое изучение социальных фактов, способствующих облегчению преступности. (Очевидно, что и склонность к поджогам у средневековых преступников здесь также следует принимать во внимание).

В идеале антисоциальное поведение следует определять в терминах его психологического значения, а не в поведенческих или юридических терминах. Например, «по крайней мере двукратный побег ночью из родительского дома или дома людей, заменяющих родителей (или однократный побег без возвращения)» — один из критериев антисоциального расстройства личности, по ДСМ-III-П, — это чисто описательная фраза, неспособная различить, бежит ли ребенок из дома, где невозможно жить, где родители физически издеваются над ним, или из хорошего дома. Далее, «…никогда не мог поддерживать полностью моногамные отношения более чем один год», — другой критерий ДСМ-III-П также подходит к большому числу юношей и молодых взрослых, чье любовное поведение может находиться под влиянием разнообразных невротических торможений, культурально обусловленных паттернов и практически любого из расстройств личности. Сексуальный промискуитет имеет различное значение в зависимости от социальной среды и личностной структуры, при которых он проявляется. Использование промискуитета в качестве критерия опять смещает диагностический фокус на поведение, вместо сосредоточения его на том, что определяет это поведение.

Предлагаемая диагностическая схема
Я обнаружил, что, независимо от степени преступности (делинквентности) поведения или даже при ее отсутствии, с клинической точки зрения, первым признаком возможного антисоциального расстройства личности является наличие нарциссического расстройства личности. Действительно, клинический профиль антисоциальной личности, описанный Клекли, естественно распадается на три категории: 1) определенные базовые характеристики, отличающие антисоциальную личность от психоза и органического мозгового синдрома: «отсутствие бреда и других признаков иррационального мышления» и «неадекватно мотивированное антисоциальное поведение» (непосредственно доминирующий симптом); 2) ряд характеристик, обнаруживаемых при тяжелой нарциссической патологии характера: «половая жизнь безлична, тривиальна и слабо интегрирована», «отсутствие отклика в обычных межличностных отношениях», «общая бедность основных аффективных реакций», «патологический эгоцентризм и неспособность к любви»; 3) то, что является признаком тяжелой патологии Супер-Эго: «ненадежность», «лживость и неискренность», «недостаток раскаяния или стыда», «слабость суждений и неспособность учиться на жизненном опыте», «неспособность следовать какому-либо жизненному плану».

Я нахожу спорным только четыре пункта клинического профиля Клекли: «отсутствие «нервозности» или психоневротических проявлений», «причудливое и непривлекательное поведение в пьяном состоянии и иногда в трезвом», «редкость суицидов» и «поверхностные обаяние и хороший интеллект». Многие антисоциальные личности демонстрируют психоневротические симптомы; импульсивный суицид также случается у таких пациентов, как и у пациентов с синдромом злокачественного нарциссизма; а «причудливое и непривлекательное поведение в пьяном состоянии и иногда в трезвом» кажется мне неспецифичным. Многие пациенты с антисоциальным расстройством личности, особенно принадлежащие к преступному сообществу, не обнаруживают поверхностного обаяния. Кроме того, это расстройство встречается при любом уровне интеллекта.

Но антисоциальное поведение, связанное с нарциссическим расстройством личности, не является достаточной основой для диагноза антисоциального расстройства личности. Как я упомянул выше, существует группа, промежуточная между нарциссическим расстройством личности и антисоциальным расстройством личности, — злокачественный нарциссизм. Антисоциальное поведение может также проявляться в контексте других расстройств личности; дифференциальный диагноз очень важен при оценке данного симптома, поскольку имеет как прогностическое, так и терапевтическое значение. Антисоциальное поведение при ненарциссической структуре личности является прогностически более благоприятным по сравнению с крайне плохим прогнозом в случае антисоциального поведения при антисоциальном расстройстве личности как таковом.

Антисоциальное поведение может быть также следствием нормальной или патологической адаптации к высоко патологичному социальному окружению, такому как «культура банды»; хотя это клинически и не часто встречается, но «диссоциальная реакция» из ДСМ-l стала полезным напоминанием об этой группе пациентов. Иногда антисоциальное поведение может служить эквивалентом невротического симптома: невротическое подростковое бунтарство, например, может иногда принимать форму антисоциального поведения.

Антисоциальное поведение следует изучать в контексте общего уровня организации функций Супер-Эго пациента, что приводит нас к новому рассмотрению вопроса о «преступнике из бессознательного чувства вины». Антисоциальное поведение, исходящее из бессознательного чувства вины, и соответствующий бессознательный поиск наказания должны дифференцироваться от огромного большинства случаев, при которых саморазрушительность и самопровоцируемое наказание являются следствием антисоциального поведения, но не отражают такой бессознательной мотивации. Действительно, психоаналитическая гипотеза о бессознательном чувстве вины может продемонстрировать свою валидность только в том случае, если вина становится осознанной в результате психоаналитической эксплорации. Этого определенно не происходит при интенсивной, длительной психоаналитической психотерапии у большинства пациентов, проявляющих серьезное антисоциальное поведение. В дополнение к этому, с чисто теоретической точки зрения, принимая в расчет все прочие признаки крайнего снижения или отсутствия основных функций Супер-Эго у большинства пациентов с антисоциальным поведением, очень трудно предположить, что они могут действовать, исходя из бессознательного чувства вины.

В клинической практике встречаются пациенты с невротической организацией личности (в противоположность пограничной организации личности), которые могут проявлять антисоциальное поведение, бессознательно нацеленное на самонаказание или получение наказания извне. Тип доминирующего расстройства личности (истерическое, обсессивно-компульсивное, депрессивно-мазохистское) указывает на его довольно редкую этиологию.

В связи с этим сравнительно редкий симптом, pseudologia fantastica, также следует изучать в контексте расстройства личности, при котором он возникает. Pseudologia fantastica можно обнаружить у истероидных, сценических или инфантильных личностей, и прогностически он менее неблагоприятен, чем хроническая лживость или pseudologia fantastica при нарциссических или антисоциальных расстройствах личности. И опять решающее значение имеет выделение ведущей патологии характера при дифференциальном диагнозе антисоциального поведения.

Вопросом, очень часто осложняющим дифференциальный диагноз антисоциального поведения, является наличие алкоголизма или наркомании, а также их вторичных симптомов. Другой близкой и часто сложно вовлеченной психопатологией является антисоциальное поведение и хорошо структурированная перверсия, или сексуальная девиация, — «парафилия», по терминологии ДСМ-III и ДСМ-III-П. По практическим соображениям, главным вопросом здесь является степень, в которой эго-синтонная агрессия встроена в девиантный сексуальный паттерн: чем больше структура личности сдвигается от нарциссической к антисоциальной, тем более такое агрессивное поведение может представлять угрозу для жизни, и подгруппа агрессивных антисоциальных личностей может концентрировать свое поведение на сексуальных насилиях и убийствах.

Классификация и дифференциальный диагноз
Ниже приводится классификация расстройств личности в соответствии с их тяжестью, при которых антисоциальные черты занимают важное место. У всех пациентов, демонстрирующих антисоциальное поведение, полезно вначале проверить наличие диагноза антисоциальной личности как таковой. По этой причине я систематически исследую потенциальную представленность антисоциального поведения у всех пациентов с нарциссическим расстройством личности.

Антисоциальное расстройство личности
Такие пациенты обычно проявляют нарциссическое расстройство личности. Типичными симптомами нарциссической личности в области патологической любви к себе являются чрезмерные внимание к себе и центрированность на себе; грандиозность и различные производные эксгибиционизма, позиция превосходства, безрассудство и сверхамбициозность; сверхзависимость от восхищения; эмоциональная пустота; приступы чрезмерной беззащитности, чередующиеся с грандиозностью. В области патологических объектных отношений преобладающими симптомами таких пациентов являются огромная зависть (как сознательная, так и бессознательная); обесценивание других в качестве защиты от зависти; склонность к эксплуатации, выражающаяся в жадности, присвоении чужих идей или собственности, позиция человека, которому должны, неспособность к действительной зависимости от других в отношениях взаимности; замечательная неспособность к эмпатии и преданности другим людям. Основное состояние Эго подобных пациентов характеризуется хроническим ощущением пустоты, неспособностью учиться, чувством изоляции, стимульным голодом и диффузным чувством бессмысленности жизни.

В дополнение к этому нарциссические пациенты обнаруживают некоторую степень патологии Супер-Эго, включая неспособность к переживанию печали по собственному поводу, глубокие перепады настроения, преобладание стыда в противоположность вине при интрапсихической регуляции их социального поведения и систему ценностей, в большей степени детскую, нежели взрослую. Иными словами, они ценят физическую красоту, силу, богатство и восхищение со стороны окружающих, а не способности, достижения, ответственность и связь с идеалами.

Антисоциальное расстройство личности как таковое представлено даже еще более серьезной патологией Супер-Эго. Антисоциальное поведение этих пациентов включает в себя ложь, воровство, подлоги, мошенничество и проституцию — все преимущественно характерное для «пассивно-паразитического» типа; насилия, убийства и вооруженные ограбления являются характерными для «агрессивного» типа. Другими словами, можно клинически дифференцировать поведенчески агрессивную, садистскую и обычно также параноидную направленность некоторых пациентов с антисоциальным расстройством личности от пассивной, эксплуатирующей, паразитической направленности других.

Следует подчеркнуть, что в случае интеллигентных пациентов, имеющих благоприятное социоэкономическое и культуральное происхождение и проявляющих преимущественно пассивно-паразитический тип антисоциального поведения, детские предвестники подобного поведения могут проявляться очень мягко или даже быть незаметными, особенно в некоторых высоко патологических, хотя и социально адаптированных семьях. Например, один из пациентов был блестящим учеником в начальной школе, средней школе и колледже, социально преуспевающим и всеми любимым молодым человеком. Его периодическое воровство великодушно прощалось родителями, а недостаточное чувство ответственности приписывалось тому, что его портят гиперопекающие и восхищающиеся им мать и дед с бабкой. Он защитил диссертацию, женился на женщине, с которой поддерживал внешне нормальные супружеские отношения около пятнадцати лет, был добр со своими детьми. В то же время он расхищал средства своих партнеров и семейного бизнеса. Войдя в огромные долги, он одновременно делал дорогие подарки друзьям и партнерам, выступая в роли круглогодичного «Санта-Клауса», и был направлен на консультацию семьей, только когда ему стало угрожать тюремное заключение за неуплату налогов.

Ключевым для дифференциации как пассивного, так и агрессивного антисоциального поведения, выступающего в качестве элемента нарциссического расстройства личности, от антисоциального расстройства личности как такового является отсутствие в последнем случае способности к ощущению вины и раскаяния. Так, даже после столкновения с последствиями своего антисоциального поведения и несмотря на бурное выражение сожаления, у них не возникает изменений в поведении по отношению к тем, на кого они нападали или кого эксплуатировали, или какой-то спонтанной озабоченности из-за неудачи в изменении поведения.

Хотя дифференциальный диагноз способности к переживанию вины и участия подразумевает в качестве предварительного шага оценку реакций пациента на ограничение и крушение его всемогущества, другие характеристики, отражающие эту неспособность к вине и участию, могут быть обнаружены непосредственно в интервью. Например, такие пациенты неспособны представить наличие у других моральных качеств. Настаивая в беседах с диагностом на том, что он говорит правду, а затем будучи пойман на вопиющей лжи, пациент может заробеть. Однако после этого он не способен ответить на вопрос, какова реакция терапевта на него, он только ощущает, что терапевт может злиться за то, что тот оставил его в дураках. Или антисоциальный пациент может «признаться» в своей вине, но только по отношению к тем действиям, на которых был пойман, таким образом входя в вопиющее противоречие с выражаемым им раскаянием по поводу прошлого поведения.

Неспособность входить в неэксплуататорские отношения с другими людьми может отражаться в мимолетных, поверхностных, безразличных отношениях, неспособности эмоционально привязываться даже к домашним животным, в отсутствии каких бы то ни было интернализованных моральных ценностей, а также способности к переживанию наличия таких ценностей у окружающих. Поврежденность аффективных переживаний подобных пациентов выражается в их неспособности выдержать любое повышение тревоги без возникновения дополнительных симптомов или патологического поведения, в их неспособности к депрессии с переживанием грусти, в неспособности влюбиться или испытывать какую-либо нежность в сексуальных отношениях.

У этих пациентов нет ощущения проходящего времени, планирования на будущее или сравнения нынешних переживаний и поведения с предполагаемыми идеальными. Их планирование ограничивается избавлением от текущего дискомфорта и снижением напряжения посредством достижения желаемых в данный момент целей. Их неспособность учиться на опыте является выражением той же неспособности к восприятию своей жизни за рамками настоящего момента. Их манипулятивность, патологическая ложь и примитивные рационализации общеизвестны. Полина Кернберг (личное сообщение) предложила термин человек-голограмма по отношению к пациентам, создающим туманный, эфирный образ собственной личности в ходе диагностических сеансов, что производит впечатление странной оторванности от их нынешней реальности или действительного прошлого — образ, меняющийся от минуты к минуте при расспросах под разными углами зрения и оставляющий у диагноста смущающее чувство нереальности.

Затем, если очевиден диагноз нарциссической структуры личности, ключевой диагностической задачей становится оценка тяжести всех представленных антисоциальных особенностей, их прошлой истории и детских источников и сохранившихся у пациента способности к объектным отношениям и функционирования Супер-Эго. Практически полное отсутствие способности к неэксплуатирующим объектным отношениям и морального измерения в функционировании личности являются ключевым элементом в дифференциации антисоциальной личности как таковой от менее тяжелых синдромов злокачественного нарциссизма и нарциссического расстройства личности. К этому диагнозу можно прийти, собрав полную историю пациента, тщательно исследуя нарратив пациента, тактично конфронтируя его с противоречивыми или темными разделами этого нарратива, оценивая его взаимодействие с диагностом и исследуя его реакции на конфронтации с противоречиями между объективной информацией о его прошлом, нынешним повествованием и поведением.

Полезно исследовать реакции пациента на расспросы о потенциально антисоциальном поведении, вытекающем из того, что он сказал, хотя и не упомянутом им. Например, можно спросить пациентку, история жизни которой показывает естественную тенденцию к вовлечению в проституцию: «Что препятствует вам стать проституткой?» Или в аналогичной ситуации спросить наркомана: «Почему вы не торгуете наркотиками?» Такие вопросы проверяют функции Супер-Эго пациента, так же как и его честность перед лицом терапевта. Очевидно, что обнаружение пациентов, которые лгут терапевту, не признаваясь во лжи (многие антисоциальные личности могут признаваться, что лгут, и продолжать это делать), требует сбора информации у родственников, сложных интервенций в области социальной работы и отчетов тех учреждений, с которыми связана жизнь пациента.

Оценка причин, по которым пациент решил проконсультироваться у психиатра — они могут включать манипулятивную попытку получить справку о здоровье для восстановления в школе или избежать судебного преследования, — нередко служит как диагностическим, так и прогностическим целям. Изучение всех этих факторов обычно требует нескольких интервью; порой необходимо вновь и вновь возвращаться к областям сомнений и спутанности и повторно оценивать реакцию пациента на конфронтацию с обманным маневром или с противоречиями.

Другим источником информации является контрперенос, возникающий по отношению к пациентам с выраженным антисоциальным поведением: терапевт может реагировать ощущением спутанности, склоняться либо к некритическому принятию заявлений пациента, либо отвергать их, принимая в переносе параноидную позицию, либо принимать позицию защитной «псевдонейтральности», говорящей о подспудном обесценивании пациента или желании избежать невыносимых отношений с пациентом, который скрыто атакует самые главные ценности человеческих взаимоотношений. С моей точки зрения, колебание терапевта между параноидной позицией и элементами участия — иными словами, истинная амбивалентность в его реакциях на этих пациентов — является здоровой реакцией. Она помогает терапевту проявлять себя моральным, но не морализующим, честным, но не наивным, конфронтирующим, но не агрессивным. Конфронтация как техническое средство означает тактичное соединение противоречивых или спутанных аспектов повествования пациента, его поведения или его прошлого; это не агрессивное проявление критики или несогласия с пациентом.

Обычно возможность существования серьезного аффективного расстройства отсекается путем внимательного сбора биографических сведений и исследования психического статуса, дополнительную помощь могут оказать психологические тесты, выявляющие психоорганические расстройства, такие как эпилепсия в лобных долях или синдром лимбических долей, проявляющиеся во взрывчатом агрессивном поведении. Они могут также способствовать выявлению атипического шизофренического расстройства, такого как «псевдопсихопатическая шизофрения». Если антисоциальное поведение развивается в среднем или позднем взрослом возрасте вместе с потерей памяти и высшего абстрактного мышления, необходимо исследовать возможность наличия многих вероятных хронических органических психических расстройств, требующих, в дополнение к психологическому тестированию, неврологических, радиологических исследований и снятия ЭЭГ.

Если не выявлена антисоциальная личность как таковая, то следующей диагностической категорией, которую необходимо рассмотреть, является нарциссическое расстройство личности с синдромом злокачественного нарциссизма или нарциссическая личность с преобладающими пассивно-паразитическими антисоциальными наклонностями.

Злокачественный нарциссизм
Такие пациенты характеризуются типичным нарциссическим расстройством личности, антисоциальным поведением, эго-синтонным садизмом или характерологически укорененной агрессией и параноидной ориентацией, но, в отличие от антисоциальной личности как таковой, все еще имеют потенциал привязанности и участия к другим людям или ощущение вины; они способны понять наличие у других людей моральных интересов и убеждений, могут иметь реалистическое отношение к собственному прошлому и планировать будущее.

Их эго-синтонный садизм может выражаться в сознательной «идеологии» агрессивного признания собственной правоты, а также (довольно часто) в хронических эго-синтонных суицидальных тенденциях. Эти суицидальные тенденции возникают не в качестве части депрессивного синдрома, но скорее в периоды эмоциональных кризисов или даже на пустом месте, при подспудной (сознательной или бессознательной) фантазии, что лишение себя жизни означает проявление своего превосходства и торжество над обычным страхом боли и смерти. Совершить самоубийство, согласно фантазии таких пациентов, значит установить садистский контроль над окружающими или «покинуть» мир, который, по их мнению, они не в силах контролировать.

Параноидная ориентация таких пациентов (которая психодинамически отражает проекцию ими на других людей собственных неинтегрированных предшественников Супер-Эго) находит свое проявление в восприятии ими окружающих кумирами, врагами или дураками в самом преувеличенном виде. У таких пациентов есть склонность регрессировать к параноидным микропсихотическим эпизодам в процессе интенсивной психотерапии; так, они наиболее ярко иллюстрируют дополнительные функции параноидных и антисоциальных взаимодействий в межличностной области. Некоторые из них могут демонстрировать рационализированное антисоциальное поведение (например, вожаки садистских банд или террористических групп). Идеализированный образ самого себя и эго-синтонная садистская, самообслуживающая идеология рационализируют антисоциальное поведение и могут сосуществовать со способностью испытывать привязанность к своим товарищам.

Нарциссические расстройства личности с антисоциальным поведением
Такие пациенты проявляют различные виды антисоциального поведения, в основном пассивно-паразитического типа, и признаки автономного морального поведения в некоторых сферах и бессовестной эксплуатации в других. Они не демонстрируют эго-синтонного садизма, направленной на себя агрессии или явной параноидной ориентации, типичных для злокачественного нарциссизма. Они обладают способностью к переживанию вины, участия и привязанности к другим людям и адекватного восприятия прошлого, они могут реалистически оценивать и планировать будущее; в некоторых случаях то, что выглядит как антисоциальное поведение, является просто проявлением неспособности к глубокой привязанности в длительных отношениях. Здесь распространены нарциссические типы сексуального промискуитета, безответственности в работе, эмоциональной или финансовой эксплуатации других людей, хотя эти пациенты все еще способны в некоторых случаях заботиться об окружающих и принимать обычную социальную ответственность в более дистантных межличностных взаимодействиях.

Другие тяжелые расстройства личности с антисоциальными чертами
Следующий уровень патологии с менее негативными прогностическими и терапевтическими характеристиками — антисоциальное поведение при других, не нарциссических расстройствах личности. Это пациенты с пограничной организацией личности и непатологическим нарциссизмом. Типичными примерами являются инфантильное, сценическое, истероидное расстройства или расстройства личности типа 3 и 4 по Зетцель (не путать с истерической личностью как таковой) и параноидное расстройство личности: это два наиболее частых расстройства личности данной группы, когда проявляется антисоциальное поведение. При инфантильной личности нередко встречается «pseudologia fantastica»; «параноидный зуд предательства» иллюстрирует вероломство в контексте паранойи. По моему опыту, большинство пациентов, склонных к выдумкам и обману, проявляющих психологические или соматические симптомы, патологическую страсть к игре, клептоманию, пироманию и симуляцию, если у них отсутствует типичное нарциссическое расстройство личности, образуют часть этой группы расстройств личности с антисоциальными чертами.

Невротическое расстройство личности с антисоциальными чертами
Здесь мы встречаем описанных Фрейдом преступников из (бессознательного) чувства вины. Эти пациенты представляют большой клинический интерес благодаря их иногда драматически антисоциальному поведению, возникающему в контексте невротической организации личности, и имеют блестящий прогноз для психотерапевтического и психоаналитического лечения.

Пациент с обсессивно-компульсивным расстройством личности ворует мелкие предметы из общественных мест, где работает, подвергая себя унизительному риску быть пойманным и уволенным. К счастью, тонкая психиатрическая оценка, сделанная коллегой, дает нам информацию, оберегающую будущее этого пациента после начала лечения. Хотя такие случаи относительно редки, громадная разница между их прогнозом и прогнозом групп пациентов, упомянутых выше, требует внимательного исследования структуры личности в каждом случае антисоциального поведения.

Антисоциальное поведение как часть симптоматического невроза
К этой категории относится случайное антисоциальное поведение как часть подросткового бунтарства, нарушения адаптации или при наличии во многих случаях способствующего этому социального окружения, облегчающего перевод психических конфликтов в антисоциальное поведение.

Диссоциальная реакция
Это клинически относительно редкий синдром нормальной или невротической адаптации к аномальным социальной среде или подгруппе. Согласно клинической практике, большинство таких пациентов проявляют какой-либо тип расстройства личности, облегчающий их некритическую адаптацию к социальной подгруппе с антисоциальным поведением.

Прогностическая и терапевтическая оценка
Лечение антисоциального поведения является в своей основе психотерапевтическим, за исключением, конечно, случаев, когда это поведение возникает в контексте органического поражения мозга или психотического заболевания. Степени тяжести антисоциального поведения, описанные мной, соответствуют прогнозу для психотерапевтического лечения. Первый уровень, антисоциальное расстройство личности как таковое, имеет наименее благоприятный прогноз, так как практически никто из этих пациентов не реагирует на традиционные психотерапевтические подходы. Лечение антисоциального расстройства личности в детстве — «расстройства поведения», по ДСМ-lII-П — имеет, однако, более благоприятный прогноз и дает обнадеживающие результаты при лечении этих детей в специализированных центрах-интернатах. «Несоциализированное агрессивное расстройство поведения» имеет, кажется, наименее благоприятный прогноз. Этот диагноз соответствует тому, что называется «одиночным агрессивным типом», по ДСМ-lII-П.

Если говорить о взрослых пациентах, результаты амбулаторной психотерапии с антисоциальными расстройствами личности являются весьма обескураживающими. Я считаю, что пока слишком рано делать заключение, является ли лечение подобных пациентов в рамках терапевтического сообщества эффективным в долгосрочном плане. Длительное стационарное лечение в специализированных закрытых больницах или в тюремной системе, возможно, является эффективным в некоторых случаях, особенно если твердый и не поддающийся коррупции внешний контроль за режимом сочетается с возможностью групповой терапии в группах, составленных из пациентов-заключенных.

Первой задачей при оценке пациентов с антисоциальным поведением в обычных амбулаторных условиях является описанная выше тщательная постановка дифференциального диагноза, а затем — отделение прогностически более благоприятных расстройств личности от антисоциальной личности как таковой. Второй задачей становится защита непосредственного социального окружения пациента от последствий его поведения, помощь членам его семьи в защите себя, и тактичное, но открытое сообщение семье всей информации и заключений относительно природы этой психопатологии и ее прогноза. Тот факт, что, как указывают многие исследователи и клиницисты, антисоциальное расстройство личности имеет тенденцию к угасанию в среднем и старшем возрасте, может подать некоторую отдаленную надежду или, по крайней мере, некоторое утешение семье.

Третьей задачей является создание реалистических условий для возможной попытки лечения путем устранения всех вторичных выгод лечения, например, избегания уголовного преследования или продолжающейся паразитической зависимости от родителей или других систем социальной поддержки.

Прогноз лечения злокачественного нарциссизма, хотя и сдержанный, значительно лучше, чем для антисоциальной личности как таковой; в ходе интенсивной, длительной психоаналитической психотерапии некоторые из этих пациентов достигают постепенного преобразования своего антисоциального поведения и соответствующего ему манипулятивного, эксплуатирующего поведения в переносе в преимущественно параноидные сопротивления. Такие параноидные сопротивления могут даже вести к параноидному трансферентному психозу, но также, если подобная регрессия контейнируется и удерживается в психотерапии, к последующему постепенному преобразованию в более обычный перенос, характерный для тяжелых нарциссических расстройств личности. Одним из возможных ограничений таких лечебных попыток могут стать пациенты, чье агрессивное поведение является потенциально угрожающим для окружающих, включая психотерапевта. Возможность опасного насилия, связанного с выраженно параноидной трансферентной реакцией, следует оценить до начала интенсивной психотерапии.

Лечение пациентов с нарциссической личностью и антисоциальными чертами может следовать привычными шагами интенсивной психотерапии для этого расстройства личности. Таким пациентам обычно показана психоаналитическая психотерапия, а не психоанализ как таковой, что также справедливо и для других тяжелых расстройств личности с антисоциальными чертами. Для пациентов с антисоциальным поведением как проявлением бессознательной вины (т.е. с невротической организацией личности) показано психоаналитическое лечение.

Психодинамика злокачественного нарциссизма и антисоциальной личности
С моей точки зрения, психодинамические находки относительно пациентов со злокачественным нарциссизмом открывают путь к психоаналитическому пониманию интрапсихической структуры и внутреннего мира объектных отношений антисоциальной личности как таковой.

Перенос пациентов со злокачественным нарциссизмом отражает как нарушения в раннем формировании Супер-Эго, так и неспособность консолидировать целостные объектные отношения в контексте интеграции идентичности Эго. По сути дела, эти пациенты находятся под властью наиболее ранних садистских предшественников Супер-Эго, которые не нейтрализуются впоследствии идеализированными предшественниками Супер-Эго, следовательно, блокируется интеграция Супер-Эго, и более реалистические интроекты Супер-Эго эдипова периода в основном недоступны. Реалистические ожидания или торможения со стороны родительских объектов или обесцениваются, или преобразуются в персекуторные угрозы. Такие пациенты производят впечатление, что их мир объектных отношений претерпел злокачественное превращение, что привело к обесцениванию и садистскому порабощению потенциально хороших интернализованных объектных отношений со стороны интегрированного, но при этом жестокого, всемогущего и безумного «Я». Это патологически грандиозное и садистское «Я» принимает в себя садистские предшественники Супер-Эго, поглощает всю агрессию и преобразует то, что иначе было бы садистскими компонентами Супер-Эго, в аномальную структуру «Я», которая затем воинственно противодействует интернализации более поздних, реалистических компонентов Супер-Эго.

Такие пациенты воспринимают внешние объекты как всемогущие и жестокие. Они чувствуют, что любящие, взаимно удовлетворяющие объектные отношения не просто могут быть легко разрушены, но и содержат в себе семена нападок со стороны всемогущего, жестокого объекта. Единственным путем для выживания становится полное подчинение. Следующим шагом является идентификация с объектом, дающая субъекту чувство силы, свободы от страха и ощущения, что единственный путь к вступлению в отношения с другими людьми — это удовлетворение собственной агрессии. Альтернативным путем является принятие фальшивого, циничного способа общения, полностью отрицающего важность объектных отношений, превращение в невинного наблюдателя, а не идентификация с жестоким тираном или мазохистское подчинение ему.

Мой ограниченный опыт попыток психодинамического исследования пациентов с антисоциальной личностью как таковой, наряду с данными, полученными при интенсивной психотерапии или психоанализе пациентов со злокачественным нарциссизмом, привели меня к выдвижению следующих пробных соображений.

Такие пациенты сообщают, что переживали жестокую агрессию со стороны родительских объектов и часто рассказывают о том, как наблюдали, так и сами переживали насилие в раннем детстве. Они также признаются, что полностью убеждены в бессилии любых хороших объектных отношений: хорошие люди являются, по их мнению, слабыми и ненадежными, и пациенты проявляют презрение к тем, кого предварительно воспринимают в качестве потенциально хороших объектов. Сильные же, наоборот, необходимы для выживания, но они также ненадежны и несомненно являются садистами. Боль зависимости от сильного, отчаянно необходимого, но садистского родительского объекта превращается в ярость и выражается как ярость — в основном проецируемая, — таким образом и далее преувеличивая садистский образ сильных плохих объектов, которые становятся могучими садистскими тиранами. В этом мире, напоминающем «1984» Джорджа Оруэлла, агрессия является преобладающей, но непредсказуемой, и эта непредсказуемость предрешает подчинение садистскому тирану и препятствует пациенту в идеализации садистской системы ценностей агрессора.

Такая невозможность достигнуть какой-либо идеализации объектов отличает антисоциальную личность как таковую от «самооправдывающейся» агрессии пациентов со злокачественным нарциссизмом, которые по крайней мере нашли некоторую возможность сочетания садизма и идеализации, идентифицируя себя с идеализированным, жестоким тираном. Невозможность идеализации также препятствует антисоциальным пациентам при попытках мазохистского подчинения предсказуемому, хотя и садистскому авторитету. Пациент глубоко и полностью убежден, что только его собственная сила является надежной и что удовольствие садистского контроля является единственной альтернативой страданию и разрушению слабого. В таком мире существует необходимость (перефразируя Поля Парена) «пугать соседа, как пугаешь себя самого» и обесценивать все ослабляющие тебя связи с окружающими.

До этого я сосредоточивался в основном на агрессивном антисоциальном расстройстве личности. Пассивно-паразитическое антисоциальное расстройство личности, наоборот, находит путь к удовлетворению, минуя садистскую власть, путем отрицания значимости всех объектных отношений и регрессивной идеализации удовлетворения рецептивно-зависимых потребностей — в пище, вещах, деньгах, сексе, привилегиях — и в символической власти, получаемой над окружающими путем получения от них такого удовлетворения. Получить необходимые припасы, игнорируя других как личностей и защищая себя от мстящего наказания, становится смыслом жизни. Есть, испражняться, спать, заниматься сексом, чувствовать возбуждение, не будучи обнаруженным со стороны окружающего опасного, хотя и безличного мира — все это создает особый способ адаптации к жизни, даже если это адаптация волка, замаскировавшегося для жизни среди овец в реальном страхе перед также замаскировавшимися другими волками, против которых и возникает защитная «овечья шкура». Подобная психологическая структура позволяет отрицать агрессию и преобразовывать ее в бесстыдную эксплуатацию.

У пациентов со злокачественным нарциссизмом некоторые идеализированные предшественники Супер-Эго были все же включены в насыщенное агрессией, патологически грандиозное «Я», что облегчило по крайней мере консолидацию чувства «Я», преемственности «Я» во времени и посредством проекции так же ощущение стабильности и предсказуемости мира сильных и опасных других людей. Патологический нарциссизм, эго-синтонная грандиозность, антисоциальное поведение и параноидный настрой этих пациентов позволяют им контролировать внутренний мир своих объектных отношений. Это же патологически грандиозное «Я» одновременно защищает их от невыносимых конфликтов, связанных с примитивной завистью, которые мучают менее защищенных нарциссических личностей. Антисоциальная личность как таковая, напротив, защищена от яростной зависти только агрессивным, насильственным присвоением чужого или пассивно-паразитической эксплуатацией окружающих.

Зиновьев провел исследование социальных групп и институтов при тоталитарных политических режимах, где образ морального авторитета проецируется на высшую иерархию системы как на внешние «преследующие» фигуры. Зиновьев подчеркивает общее социальное разложение как последствие такой социальной структуры, которое влияет на общественное поведение больших сегментов населения. Данное им драматическое описание общего разложения общественной жизни в данных обстоятельствах иллюстрирует зависимость морального поведения индивида от окружающей его социальной структуры. Милгрэм в своих знаменитых экспериментах показал, как некритическое подчинение авторитету может легко привести к свободному от чувства вины участию в садистском поведении даже у людей с высоким уровнем психологической организации и в атмосфере социальной свободы. Реальность антисоциальной личности — это кошмар нормального человека; реальность нормального человека — это кошмар для психопата.

Кернберг О. Агрессия при расстройствах личности. — М., 1998, с.35-57, 89-110.

Кристиан БЮТНЕР
НАСИЛИЕ В ФАНТАЗИЯХ. ФАНТАЗИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ
Фантазия считается — как это написано в психологическая словаре — силой воображения или представлениями, «…которые возникают в нашем сознании и связаны с наличным содержанием сознания. Решающее значение имеет своеобразие, отсутствие опыта переживания в прошлом подобных фантастических комбинаций. В большинстве случаев они не содержат ни воспоминаний, ни узнавания, хотя и могут быть новыми комбинациями уже имевшегося опыта». При всех сложностях попыток дать определение фантазиям, всесторонне описать их как способ человеческих переживаний, провести границы между категорией фантазии и категориями сна, грез, галлюцинаций, интуиции, умозрительных построений или других психологических явлений, в той или иной мере связанных с фантазией, все же один разграничительный признак обнаружить легко: фантазия — это не реальность.

Но что такое реальность? Является ли реальностью то, что воспринимается органами чувств и, как нам хорошо известно, подвержено многочисленным иллюзиям восприятия? Является ли реальностью общепринятое мнение об объективности определенного опыта или состояния? Являются ли реальностью материальные или материализованные структуры человеческих отношений?

Чтобы выразить все эти вопросы в одном конкретном образе, я напишу так: можно находиться в определенное время в определенном месте при определенных обстоятельствах и при этом в своих чувствах и мыслях жить на фантастической планете где-то в необозримых просторах Вселенной или быть рыцарем в далеком прошлом. Но где субъективно мы находимся при этом на самом деле? В здесь-и-теперь или в там-и-тогда? Или же вообще в будущем?

Похоже, работа над темой фантазии вносит лишь путаницу и неясность. Фантазию невозможно определить однозначно, как научное понятие. Ее нельзя операционализировать или включить в социальные прогнозы. Эта реальность, наоборот, кажется закрытой для всех рациональных попыток найти в ней закономерности, логику или такую ось проблемы, с помощью которой ее можно было бы сделать осязаемой. Куда ни бросишь взгляд в политике или педагогике, едва ли найдется такое развитие событий, которое можно было бы назвать естественным и рациональным, слишком уж большое количество противоречий заключено в каждом из них. Это заставляет предположить, что фантазия как в хорошем, так и в плохом смыслах, скорее всего, является определяющим признаком реальности.

Например, экран кажется реальным материальным компонентом видеоигры (как поверхность проецирования), а сама же игра представляет собой материализацию фантазии. С другой стороны, реальным покажется проведение игры, когда играющий нажимает на клавиши, реагируя на раздражители. Напротив, его включенность в процесс игры можно воспринимать как нечто в высшей степени иррациональное, пусть даже весь его внутренний мир будет всецело поглощен игрой. Без знания о смысловом содержании игровой фантазии неинформированный наблюдатель не догадается, что на самом деле означают действия видеоигрока.

Различие между фантазией и реальностью становится понятным, когда можно одновременно указать смыслообразующие связи между ними. Итак, для чего необходимы фантазии, какую реальную цель они могут достичь? В своем дальнейшем обсуждении темы фантазии и реальности я хотел бы ограничиться двумя аспектами, кажущимися мне психологичными, т.е. имеющими смысл: фантазия как исполнение желаний и групповая фантазия или лейтмотив политических процессов.

Исполнение желаний
Одним из первых в психологии проблему порождения и переработки фантазий разрабатывал Зигмунд Фрейд. Он, например, выработал классический сеттинг (методика проведения сеанса. — прим. пер.) психоаналитической терапии: пациент ложится на кушетку, врач садится позади него и просит сообщать все, что тому приходит в голову, без комментариев и оценки аналитика (так называемый «метод свободных ассоциаций». — прим. пер.). Свободные ассоциации, фантазии, образы воображения служили ему материалом, казавшимся сначала бессмысленным, беспорядочным и непонятным. Но в соединении с теоретическими размышлениями о формировании фантазий и психическом развитии, особенно о невротическом развитии личности, оказалось, что этот материал с точки зрения терапевтического процесса является в высшей мере осмысленным и плодотворным. Ибо Фрейд понял, что в этих фантазиях скрыты желания, подавляющиеся в реальности и недопускаемые в сознание, будучи либо чересчур пугающими, либо не соответствующими моральным нормам, например считающимися слишком «злыми». Эти желания, по его убеждению, затрагивают в первую очередь агрессивные или сексуальные комплексы.

Такие фантазии об исполнении желаний в их наиболее чистом виде Фрейд открыл в сновидениях, о которых ему рассказывали пациенты. В своей работе «Толкование сновидений» он разработал теоретическую модель, в которой противоречие между фантазиями и их «опасностью» для сознания разрешается с помощью способа символического кодирования, который использует спящий. Желания, вытесненные в бессознательное, символически являются сознанию так, как это было описано во вступительной цитате: они не вспоминаются как реальные переживания и не узнаются заново, однако могут быть скомбинированы с пережитым опытом. Следовательно, фантазии представляют собой немаловажный клапан для выхода опасных желаний и вместе с тем облаченные в символизирующую форму послания, несущие в себе вытесненные состояния сознания.

Этим определением фантазии обосновывается необходимость сосуществования реальности и фантазии. Ибо продукция фантазии, в том числе и известная нам по творческой деятельности человека, одновременно служит и для освобождения от психического напряжения. Все же без аналитической переработки она не может быть полностью объяснена ни спящим, ни художником, ни рассматривающим продукты фантазии, даже если рассматривающий и разделяет бессознательно с художником выраженные в его фантазиях желания. Вероятно, именно это и привлекает всех к продукциям фантазии — произведениям искусства, фильмам или любым другим внешним выражениям фантазии. Однако содержание фантазии не считается реальным, даже если в ней можно обнаружить некоторые элементы реальности. Поэтому фантазия привлекательна и для других как «объект» идентификации своих собственных вытесненных желаний: можно преуменьшить серьезность нереальных содержаний фантазии, т.е. символических представлений чего-то опасного.

Но есть у фантазирования и опасная сторона: бессознательное узнавание в чужой фантазии своего собственного вытесненного желания может послужить соблазном для его актуализации. Ибо при нарушении равновесия между реальностью и фантазией кажется, что преодолевается граница, за которой желание становится всемогущим. Тогда фантазии могут все более и более овладевать человеком, по крайней мере, это будет выглядеть так со стороны, хотя сам он может считать, что его фантазии и есть настоящая реальность. Или же независимо от его воли будут повторяться определенные фантазии или фантастические структуры, как это, например, бывает в случае так называемой игромании. В конце концов человек теряет способность жить нормальной человеческой жизнью и общаться с окружающими, как многие психически тяжело больные люди, чей мир состоит как раз из таких нереальных представлений о живущих рядом с ними людях, из воображаемых страхов, навязчивых идей или других фантазий о других людях или о самих себе.

Инсценирование жизненного опыта
Вероятно, не вызовет ни у кого сомнений утверждение, что в игре или фантазии человека прежде всего находят выражение наиболее волнующие его темы. Например, если дети в своей жизни нередко испытывали насилие, то в своих играх или фантазиях они, скорее всего, будут склоняться к темам насилия. Таким образом, игру, содержащую элементы насилия, можно интерпретировать двояко. Во-первых, игра может затрагивать повторение пережитых им случаев насилия, которые, возможно, еще не осознаются ребенком. Этот аспект прежде всего используется в игротерапии для интеграции в сознании ребенка травмирующих его переживаний. Если такая интеграция удается, то это приводит в большинстве случаев к снятию психического напряжения у детей, формируя у них способности восприятия новых впечатлений и переноса их фантазий на темы, не связанные с насилием. Но все же не следует ожидать, что эта интеграция приведет к бесследному исчезновению прошлого опыта или к освобождению от новых переживаний насилия, которые в свою очередь вновь проявятся в виде новых фантастических игр. Скорее всего, этот аспект следует понимать так: возможно, в игре проявляется не известная нам фирма преодоления травмирующих переживаний.

Во-вторых, я хотел бы здесь рассмотреть проблему мести и расплаты. Травмирующие переживания на жизненном пути не только предопределяют собой страдание и боль, но и делают человека озлобленным на обидчика. Казалось бы, у ребенка нет никакого выхода в ситуации насилия, если обидчиком оказывается объект любви, например отец или мать. Ведь месть и расплата могут уничтожить объект любви, от которого еще существует экзистенциальная зависимость. Перенос спонтанного желания мести и расплаты на символические или фантастические объекты и проживание своих мечтаний о расплате в игре потенциально обладают эффектом катарсиса. И не потому, что игра может разрядить это чувство мести и стремление к расплате, а потому, что игра может привести к определенному временному (ведь травмирующий конфликт еще не разрешен) снятию напряжения до тех пор, пока вновь возникшее напряжение не приведет к повторным проявлениям в игре и фантазии.

Само собой разумеется, с возрастом у ребенка изменяются формы его фантазий и игр. Ребенок не только дифференцирует и развивает свои способности в целом, но и сталкивается в ходе своего роста со все новыми и новыми соответствующими его возрасту и волнующими его проблемами. Так, например, трехлетний ребенок озабочен в первую очередь своей позицией в семейном треугольнике отец — мать — ребенок. Подросток же занят в основном проблемами отделения от семьи и уделяет больше внимания противоположному полу. Заторможенность или полное разрушение деятельности игры и фантазии определяет собой, вероятно, нарушения, задержки и динамику развития ребенка. Подросток, с которым его мать обращается как с маленьким ребенком, вынужденно поглощен иными темами, нежели другой его ровесник, в котором родители с раннего детства видели партнера, а не только ребенка. Можно предположить, что в первом случае фантазии о насилии будут связаны с элементарными темами (младенческая экзистенция), а во втором случае особую роль будут играть поиски партнера для совместного выхода в большой мир.

Если исходить из определения, что насилием прежде всего является действие, воспринимаемое в виде такового самой жертвой, то станет вполне понятным, почему даже «благополучные» дети в своих играх и фантазиях имеют дело с темами насилия. Ведь и они постоянно сталкиваются с ограничениями, которые их родителям могут показаться необходимыми воспитательными мерами, а не запретами, или с ограничениями, накладываемыми социальными нормами или проявлениями определенной позиции родителей в семье. Даже если эти воспитательные меры со стороны родителей проводятся в форме ненасильственных действий, дети могут воспринимать их все же в виде насилия и переживать его в форме импульсов протеста в фантазиях и играх.

Как стало известно из работы с детьми, имеющими эмоциональные нарушения, фантазии об окружающем мире могут приводить к существенным трудностям в активном овладении жизнью. Желания, возникающие в ответ на отказы в удовлетворения элементарных потребностей и проявляющиеся в фантазиях о величии собственного Я, ведут к самоослеплению миром супергероев и других могущественных персонажей. Кроме того, сила этих желаний объясняется реакцией злости, вызванной внешними ограничениями. Если они не будут поддерживаться взрослым в гармонии с полноценным Я-развитием (что соответствует функции вспомогательного Я педагога), то в буквальном смысле заведут в тупик, ибо фантазии о социальных действиях уведут далеко от существующих в обществе норм.

Сознательное и бессознательное фантазирование
Понятие «сила воображения» позволяет нам предположить, что фантазирование в человеческом развитии связано с появлением и развитием способности создавать фантазии. Так, например, без умения фантазировать была бы немыслима способность вживаться в проблемы других людей. Выражение «ты не можешь себе этого представить» указывает именно на необходимость иметь в своем распоряжении для общения развитую способность создавать фантастические построения. Здесь фантазия подразумевается, скорее, как создание образных сценариев, аналогичных реальному миру нашей жизни, и тем самым отличается от приводимого ранее определения фантазии.

Для такого сознательного фантазирования необходимы в высшей степени субъективные содержания из собственной истории жизни, а именно образные воспоминания, служащие для создания определенных новых образов (отражающих новые отношения). Возможно, взаимопонимание между людьми складывается так трудно потому, что люди обычно имеют дело лишь со своими собственными фантазиями о других. Эти фантазии, однако, всегда связаны с осознаваемыми и бессознательными желаниями по поводу того, каким должен быть другой человек. Ханс-Карл Лойнер с помощью техники кататимного переживания образов создал возможность для использования продуктов сознательных фантазий с целью выявления и переживания в реальности вытесненного бессознательного опыта своих взаимоотношений. Он показал, как благодаря целенаправленному фантазированию может произойти осознание вытесненных переживаний в виде образов, в результате чего вскрывается «нарыв» актуальных нарушений этих взаимоотношений. Сходным образом действуют детские и подростковые психотерапевты, которые в ходе игры-фантазии и общения с ребенком расшифровывают скрытые значения нарушений межличностных взаимоотношений, и используют эти результаты в процессе терапии. Чаще всего после этого пациенты получают возможность расстаться со своими фантазиями об окружающих их людях и создавать реальные представления, соответствующие формам поведения их собеседников.

До сих пор, рассматривая проблему фантазии и реальности, я касался в основном индивидуального опыта, даже когда речь шла о том, как и почему отдельные люди так охотно делятся и обмениваются своими фантазиями. В то же время, они охотно и часто спорят о содержании фантазий, принимая или не принимая его или же идентифицируясь с одной фантазией и призывая всех и вся к активной борьбе с другой. Так, например, общеизвестно, что образы врага могут содержать в себе в определенной мере и фантазии. Но это не мешает создателям фантазируемых образов врага, как правило, отвергать упреки в использовании фантазий и утверждать, что речь идет об их представлениях о реальном враге.

Фантазии, как склонность к определенным символизациям и к скрытым за ними желаниям, могут объединять людей в более или менее изолированные друг от друга группы: можно либо восхищаться каким-то определенным фильмом (например, фильмом «Звездные войны»), либо относиться к нему негативно. Фантазии могут быть и выражением напряженности, присущей группе людей. Эти люди могут бессознательно выражать в своих фантазиях нечто опасное и защищаться от этого совместными усилиями. Так, например, обстоит дело с «врагом», представляющим собой некий фантастический образ, встретить которого в реальности можно лишь в редчайших случаях. Существуют самые различные механизмы, позволяющие в таких совместных фантазиях, связанных с реальностью, защищаться от какой-либо стоящей перед группой проблемы (желания, комплекса). К ним можно отнести проекцию — представление о том, что «враг» локализован вне группы, а не внутри нее, отрицание существования в группе внутренних проблем или перенос проблем, не желательных для этой группы, в другие группы. Эти основные механизмы групповой защиты проявляются в самых разных ситуациях.

Историк Ллойд де’Маус показал перспективность концепции групповых фантазий как бессознательной защиты от внутренних опасностей для открытых политических дискуссий. С помощью своего метода «Анализ фантазий» он исследовал общественно-политические движения в Америке, политические мотивы которых, рассматриваемые как реакции на «существующие реалии», не могли оправдать ни аффективного раздражения их участников против, например, такой крошечной страны, как Ливия, ни действий рейгановской администрации (имеется в виду бомбардировка г. Триполи в 1986 г американскими вооруженными силами с целью уничтожения главы ливийского режима М. Каддафи. — прим. пер.): «Мы открыли, что американцы в последние два года культивировали групповую фантазию, согласно которой лишь жертвенная война могла бы очистить Америку от ее греховности. Эта война должна быть проведена против «террористов и коммунистов» — образа врага, созданного из вытесняемых элементов бессознательного мира фантазий Америки». Грех, от которого раньше можно было символически очиститься ценою одного жертвенного козла, сейчас объединяет собой целый народ.

В настоящее время это единственное аналитическое исследование, предметом которого является «тон», определяющий собой всю политическую музыку. Ибо анализ фантазий имеет дело не с официальными правительственными сообщениями, а с речами президента, документами прессы, карикатурами и плакатами, используемыми в политических процессах в обществе. Поиск скрытых символизаций и толкование бессознательных мотивов удивительным образом выявляют более убедительные связи с реальными событиями, чем официальные сообщения о сознательных намерениях. Они снимают внешний покров с бессознательного содержания фантазий, представляющего собой могущественную движущую силу политической деятельности, провоцируя одновременно психологическое сопротивление, так как из сознания обычно вытесняются именно предосудительные желания. В политике, как и в психологии, существуют две плоскости, в которых строятся планы: плоскость морально одобряемых мотивировок и плоскость подлинных мотивов, которые нередко с возмущением отвергаются при указании на них.

Концепция групповых фантазий позволяет также понять, почему неизбежно возникновение напряженности между группами, существующими а рамках государства или же международными. Ибо в то время как одна из групп все «зло», все нежелаемое проецирует на другую группу, та вынуждена защищаться, используя аналогичный механизм. И тем самым она неизбежно подтверждает худшие фантазии первой группы, укрепляя ее позиции. Когда говорят о том, что «одностороннее разоружение» представляет собой неисполнимую политическую фантазию, этим подтверждают, скорее, не реальную опасность группы противника, а свое стремление сохранить в неприкосновенности собственные представления. Ллойд де’Маус в своем психолого-историческом анализе вскрыл возможность катастрофических последствий подобной приверженности своим фантазиям, если к этому прибавятся могущественные внешние факторы (такие, как, например, экономическое положение государства), что может привести к воплощению этих фантазий в реальность в форме «освободительной» войны. Ведь развязывание войн едва ли можно объяснить рациональными причинами. Именно неимоверно разросшиеся фантазии форсируют политические решения, особенно если они, вопреки всякому здравому смыслу и человечности, обещают принести прибыль.

Образы человечества
Одна из проблем, требующих пристального внимания при изучении фантазии, — это проблема архетипа. Легко заметить, что во многих фантазиях, связанных с насилием, повторяются персонажи, правила, места действия и развязки игр, более или менее перекликающиеся с историческими и мифологическими примерами. При более детальном рассмотрении из всего многообразия известных игр-фантазий можно выделить несколько основных (архетипных) тем и персонажей, вновь и вновь появляющихся в течение тысячелетий в истории и мифологии, например мифы о «путешествиях героев». Даже если, используя достижения соответствующего общественного развития, эти темы и персонажи принимают вполне определенные внешние формы, соединяя в себе характеристики различных времен, в этих немногих типичных игровых действиях отражаются все же одни и те же вечные проблемы человеческого и социального существования.

Исследование сказок и дискуссии о мифологии выявляют наличие сюжетов и персонажей, в которых отражаются судьбы человечества. Скорее всего, при этом имеются в виду не реальные моменты жизни здесь-и-теперь, а области переживаний в важнейших типах отношений (с братьями и сестрами, родителями, партнерами). Так называемые витания в облаках служат красноречивым примером того, что и сегодня люди погружаются в свои фантазируемые переживания, чтобы приблизиться к вечным проблемам жизни, а значит, и к их решениям.

Чем менее развит человек, тем более архетипичны, элементарны интересующие его взаимосвязи и проблемы. Так, для совсем еще маленького ребенка основную роль играет различение добрых и злых персонажей, а для более старшего ребенка это различие значительно более дифференцировано и дополнено многочисленными промежуточными ролями. Это также соответствует реальному развитию его отношений, от основанных на таких простых физических процессах, как еда, питье и сон, к более сложным и дифференцированным в позднем возрасте. Фантастическая игра, и прежде всего игра в насилие, направленное на противостояние или борьбу с «черными силами» жизни, представляет собой необходимое дополнение к реальности. В ней можно открыто проявлять свои желания и испытывать в действии различные формы поведения. Фантастическая игра к тому же останавливает спонтанные желания, пробивающиеся наружу независимо от соответствующих исторических условий человеческого бытия. Они несут в себе элемент магии, преодолеть которые пытается просвещенная цивилизация. Но вероятно, именно иррациональное не менее, чем сознательное в человеке, ответственно за происходящее здесь-и-теперь.

Желание и действительность
Поскольку фантазии передают бессознательные желания, постольку они указывают на необходимость реализации вытесненного желания. Таким образом, они содержат в себе набросок будущего, не представляя опасности в настоящем. Фантазирующий человек и играющий ребенок находятся в игровой реальности или в своих внутренних фантазиях. Наблюдающий за ними неосознанно воспринимает информацию об их скрытых желаниях и исходящую от них угрозу. При этом, во-первых, он предвосхищает возможный агрессивный взрыв, во-вторых, так как он воспринимает информацию о вытесненных стремлениях, у него возникает та же самая бессознательная фантазия, то же самое бессознательное желание. И теперь уже ему самому грозит опасность оказаться во власти вытесненных стремлений, которые потому-то и были им вытеснены, что были опасными для него.

Таким образом, наблюдатель заинтересован в отрицании тех фантазий собеседника, которые он воспринимает как потенциально направленные против него. Восприятие этих фантазий, например, при обсуждении темы видеоигр в войну осложняет выработку адекватных установок и поведения участников дискуссии. Видеоигра в войну не реальность, а игра. И вместе с тем она все-таки является реальностью, так как в ней воплощается подавляемый импульс враждебности, ненависти и желания разрушать, так как она показывает факт реального существования этих желаний, а также людей, «разыгрывающих» эти сценарии не только на экране, но и на кабинетных макетах или даже на военных учениях.

Сила воображения предоставляет место как страху (быть схваченным и уничтоженным), так и агрессивности (подавлять и властвовать). Не только прошлое, но и наше с вами настоящее подтверждает, что в определенных исторических условиях эти фантазии переносятся в реальность. Возможно, видеоигра содержит в себе бессознательную информацию о том, что недоброжелательные устремления могут стать реальностью. Увлеченность игрока сценарием указывает также и на аффективную включенность, ведущую к принятию бессознательных фантазий видеоигры. Но эта аффективная включенность, скорее всего, связана с переживаниями отношений в реальном мире, а не в том, который уничтожается в видеоигре. Это может быть связано с тем миром, в котором игрок некогда был вынужден вытеснять в бессознательное свои мечты и фантазии. И здесь опыт психоаналитической терапии показывает, что на самом деле грандиозные фантазии, связанные со страхом и агрессией, восходят к детским переживаниям, бывшим для его тогдашнего Я в столкновениях со взрослыми серьезными и устрашающими.

Фантазирование, например, разыгрывание в воображении игрового сценария, имеет дело либо с возможным будущим, либо с прошлым, воздействующим на настоящее. Но воплощение этой фантазии в содержании игры полностью выключает из поля зрения ситуацию здесь-и-теперь. Внимание переключается на мучительное переживание определенных страхов или на воспоминания о прошедших событиях. Это приводит к рассогласованию между внутренней и внешней реальностью, которое я уже описывал выше. И здесь фантазирующий вполне правомерно защищается от тех, кто, желая помешать ему фантазировать, вырывает его из вневременья и возвращает в настоящее, лишая его личного пространства, может быть, в целях наказания. Однако сам наказанный воспринимает это как неисполнение его желания. И тем самым рожденная фантазией враждебность может превратиться в чувство реальной вражды, а это уже достаточное основание для новых фантазий о самозащите и мести.

Это подводит меня к последней теме в дискуссии по поводу насилия в фантазиях. Поскольку процессы взаимодействия друг с другом в игре не имеют серьезных последствий (впрочем, отрицательный опыт в игре может привести к далеко идущим реальным последствиям для играющего), постольку в игровых отношениях допустимы некоторые проявления агрессии и насилия. Существует целый ряд принятых и культивируемых в обществе игр, основанных на абстрактных агрессивных действиях. Это широкий диапазон игр — от настольных, связанных с преследованием и наказанием за насильственные действия (игра «Скотланд-Ярд»), до абстрагированного выражения феодальных междоусобиц (шахматы). Я бы хотел обозначить и еще одну сферу таких игр — спорт, предлагающий широкую палитру агрессивных действий, от наиболее мягких до самых жестоких видов спорта с применением реального насилия, в которых дело доходит и до настоящих физических повреждений с целью победить своего соперника. Этими примерами я хочу подчеркнуть, что переживание насилия в фантазиях зависит одновременно от моральных оценок и внешних условий происходящего. Доната Эльшенбройх говорит в связи с этим о допустимом пороге причинения мучений. Определенные символические и реальные действия отдельных лиц, превышающие этот порог, являются нетерпимыми в соответствующих группах или в обществе в целом. У разных людей этот порог может быть различным, даже если они наблюдают за игрой со стороны, а не участвуют в ней.

Столкновение с чьей-то фантазией — это всегда столкновение с определенным табу, хотя бы в смысле раскрытия тайного намерения фантазирующего. Чем менее человек готов к конфронтации с фантазируемым насилием, тем с большей вероятностью это насилие прорвется и в реальные взаимоотношения. Приведу для иллюстрации этого тезиса заключительный пример: до некоторого времени в одном детском саду религиозного типа в основном для карнавалов разрешались револьверы и другие игрушечные орудия убийства. Хотя это и не приводило воспитательниц в восторг, они якобы вынужденно терпели это мальчишеское увлечение оружием. Когда этот детский сад приняла новая руководительница, она ввела строгий запрет на оружие. Она получила поддержку со стороны родителей и, возможно, внутренне не всеми разделяемое согласие сотрудников. Но через некоторое время среди детей стали учащаться конфликты с применением насилия. Прежде миролюбивый психологический климат в детском саду уступил место агрессивной напряженности. Положение удалось улучшить вновь лишь после того, как в результате сеансов супервидения* воспитательниц и руководительницы ими была понята взаимосвязь между фантазируемым насилием и разрядкой напряженности в реальности. Сейчас в этом детском саду вновь разрешено игрушечное оружие. А сотрудники смогли настолько наладить отношения между детьми, что лишь изредка дело доходит до «перестрелок».

/* Супервидение — это метод психологического обучения или консультирования, заключающийся в том, что опытный профессионал-эксперт (супервизор), не включенный в процесс групповой динамики, наблюдает за происходящим взаимодействием и осуществляет анализ этого процесса для его участников. В качестве супервизоров могут выступать, например, учителя, знакомящиеся на курсах повышения квалификации с приемами психоаналитической педагогики. — Прим. пер./

ХИ-МЭН, СКЕЛЕТОР И ВЛАСТИТЕЛИ ВСЕЛЕННОЙ
Мы, вчерашние дети
Начну с принципиального замечания: я принимаю за данность, что каждый хотя бы однажды в детстве — запрещено ли, разрешено ли это было — встречался с героями сказок, ведьмами и демонами, волшебниками и великанами, а также со священными героями и их помощниками. В сказках мы встречаем, например, людей обманутых, оклеветанных и затем убитых, людей преданных, покинутых всеми и списанных со счетов. Нас захватывали истории о смерти в камине, кончине в огне кузницы, убийстве мачехой. Большей частью занятие это мы уже давно забросили, отчасти потому, что повзрослели и овладели в наших повседневных переживаниях и поступках многомерностью добра и зла, успеха и неудачи, надежды и разочарования. Хотя и сегодня нас могут увлекать фантазии о всесилии героев, хотя нам и сейчас нравится узнавать в негодяях и ангелах из театра или с телевизионного экрана свои желания и идеалы, все же мы уже научились различать фантазии и реальность. Нам хватает сил противостоять соблазнам зла, не творить беззаконий, не наносить оскорблений и не следовать инстинктам. А как же наши дети? Их привлекают фантазии о добре и зле, силе и бессилии, как когда-то и нас с вами, стремившихся к этому не всегда с согласия и одобрения наших родителей.

Сегодня мы полны забот. Но мы можем прилагать усилия к тому, чтобы не превращать наши заботы в запреты для детей, что, как известно, все равно не удерживает их от увлечений. Более того, запрет, скорее всего, приведет к страху и тем самым еще усилит детские фантазии о всемогущих героях, а также увлеченность детей властителями тьмы. Но что же мы можем сделать? И что мы должны сделать?

Перво-наперво мы должны научиться понимать хотя бы кое-что из того, на что мы хотим повлиять. Возможно, тогда нам удастся и самим без больших затрат находить правильные решения. Итак, о чем же идет речь в мастерсовских мультфильмах, что делает их персонажей столь привлекательными для наших детей и как это влияет на их психическое развитие?

Хи-Мэн
«Я Адам, принц Этернии, Хранитель и Защитник тайн замка Грэйскалл (унылый череп. — прим. пер.). Это мой бесстрашный друг Гринго. Таинственные волшебные силы замка Грэйскалл переходят ко мне, когда я поднимаю высоко над собой магический меч и громко выкрикиваю: «Именем Грэйскалла!» Я обладаю волшебной силой. Тогда Гринго превращается во всесильного бесстрашного тигра-борца, а я становлюсь Хи-Мэном — сильнейшим человеком во всей Вселенной. Лишь три других обитателя нашей планеты владеют моей тайной: колдунья Зоа, кузнец-оружейник и Орко. Вместе мы защищаем замок Грэйскалл от черных сил Скелетора» (Из заставки к видеофильмам о Хи-Мэне. — прим. пер.).

Хи-Мэн, герой мастерсовских мультфильмов, — это немного мечтательный принц Адам, способный при угрозе со стороны Скелетора, Властителя преисподней, развивать в себе могущественные силы и вновь и вновь вместе со своими друзьями одерживающий верх в их бесконечных сражениях. Хотя силы добра и зла постоянно вступают в битву друг с другом, никто из участников сражений не бывает ранен или убит. Как будто речь идет не об изображении реальных боевых действий, а, скорее, о борьбе одной идеи с другой. В пользу этого говорит и то, что истории о Хи-Мэне внепространственны и вневременны, в них нередки перемещения во времени, а события разыгрываются далеко от Земли, в чужих мирах. Персонажами мастерсовского сценария являются гибриды человека, гуманоида и животного, которые также взаимодействуют независимо от реальных условий. Таким образом, в общем и целом речь идет о сказочном мире мультфильмов, скроенном с помощью современных, кажущихся безграничными технических возможностей, наполненном персонажами, которых можно обнаружить как в древнегреческой мифологии, так и на средневековых иллюстрациях.

В Хи-Мэне сосуществуют мечтательный принц и мускулистый заносчивый супермен. Это роднит его с другими героями сказок и научно-фантастических произведений, которые в ситуации экстремальной опасности с помощью магических средств активизируют свои силы. Я вижу перед собой маленького мечтательного мальчишку, который именно этими-то качествами и не обладает, который, будучи вырван требованиями повседневной жизни взрослых людей из мира своих мечтаний, тоскует по таким возможностям. Хи-Мэн мог бы стать идеалом его всемогущего Я, а в Скелеторе этот мальчуган мог бы увидеть того, кто причиняет ему зло. Ведь он хотел бы оставаться хорошим мальчиком, смело борющимся против собственной озлобленности, когда ему приходится делать то, чего он не хочет. Нельзя сказать, что мальчуган сознательно использует персонажи именно так, скорее всего, свойства этих персонажей просто соответствуют полярным чувствам в его бессознательной внутренней борьбе между желанием и моралью. Хи-Мэн и Скелетор символизируют бессознательные столкновения между внутренними притязаниями и внешними ограничениями. Таким образом, использование мастерсовских персонажей в фантастической игре ребенка можно понимать как инсценировку внутренних, душевных конфликтов между противоборствующими мотивами.

Добро и зло без промежуточных оттенков
Мир чувств совсем маленьких детей еще очень полярен, амбивалентность чувств еще не возникла. Бруно Беттельгейм пишет об этом так: «Нужно подождать с двусмысленностями до тех пор, пока на основе положительной идентификации не возникнет относительно прочная личность. Лишь при этом условии ребенок оказывается в состоянии понять, что люди существенно отличаются друг от друга, и поэтому необходимо решать, на кого ему хотелось бы быть похожим. Это основополагающее решение, определяющее собой все последующее развитие личности, облегчается с помощью поляризации добра и зла в сказке».

Развитие ребенка детсадовского возраста протекает параллельно его первичному опыту общения со значимым взрослым, как правило отцом, матерью или воспитательницей детского сада. Эти люди обладают властью над ребенком, и чем младше дети, тем острее они переживают силу этой власти, тем сильнее они вынуждены компенсировать недостаток своей силы в фантазиях. Такая компенсация может быть нужна, если, например, ребенок воспринимает превосходство взрослого как ущемление своих фантазий о собственном величии, так же как и мы, взрослые, бываем вынуждены пережить потрясение, порой доходящее до отчаяния, неожиданно встретив значительно превосходящего нас человека. Этим объясняется привлекательность не только больших и сильных героев, но и маленькой мышки из мультфильма «Том и Джерри», которой всегда удается провести большую кошку.

Чем младше ребенок, тем болезненнее он переживает проявление власти «сердитыми» родителями, например, ограничивающими его в удовлетворении элементарных потребностей (еда, питье, сон, свобода передвижения и т.д.). Чем больнее ранит такой отказ, тем вероятнее сохранится до более поздних этапов жизни разделение мира на «я хороший» и «все остальные плохие» независимо от того, поступает на самом деле такой ребенок «плохо» или нет. Это называется фиксацией на определенной ступени развития, которая в дальнейшем совершенно не обязательно приведет к каким-то нарушениям, но может перерасти в основную жизненную проблему личности, если у ребенка подобные травмирующие переживания будут повторяться. В таком случае мечты о величии не прекратятся, но неизбежно будут приводить к возникновению новых обид.

Независимо от того, приведет ли это к фиксации, фаза раннего детства определяется бессознательным разделением мира на добро и зло, которое преодолевается в процессе развития и дифференциации сознательных способностей и различных функций Я ребенка. На смену этому примитивному разделению придет широта переживаний, знание обо всех оттенках в смешении добра и зла. Вместе с этим возрастают реальные и экзистенциальные требования к ребенку, что развивает его личность, превращает его во взрослого человека, имеющего уже другие фантазии.

Магия как помощь слабому Я
Еще один момент необходимо выделить при рассмотрении проблемы психического развития человека. Так как ребенку приходится мало-помалу учиться жертвовать своими потребностями в соответствии с требованиями его повседневной жизни, например делиться с братьями и сестрами, он должен одновременно развивать механизмы, помогающие справляться с наплывом его сильных желаний и инстинктивных импульсов. Обычно подобные импульсы считаются нежелательными, возможно, потому, что отец, мать или воспитательница детского сада в состоянии их выдерживать лишь в течение некоторого определенного промежутка времени, или потому, что они содержат в себе «мщение» за прежние отказы со стороны взрослых. Приобщение к социальным нормам, умение уравновешивать собственные желания и желания других людей не даны от рождения. Мы, взрослые, часто забываем, что нельзя требовать от детей, чтобы их рассудок функционировал как наш собственный, как будто бы наше умение постигать нас самих и окружающий мир, наши теперешние представления должны созревать быстрее, чем наши душа и тело.

Необходимо одолеть силы зла, пытающиеся овладеть добрым и светлым, т.е. нашим Я. Но их нельзя уничтожить, поскольку они всегда присутствуют. Ведь на протяжении всей нашей жизни продолжает существовать напряженность между инстинктивными импульсами, с одной стороны, и социальными нормами и конкретными реальными условиями, с другой. Лишь с помощью магии сравнительно слабые силы ребенка могут овладеть силами зла и ограничениями внешнего мира. Сопричастность магическим силам супергероев и суперзлодеев помогает укрощать собственные глубинные аффекты при столкновении добра и зла. Позднее у юноши эта задача будет решаться иначе — подбадривающее и одновременно строгое воспитание может вывести на передний план не игру-фантазию, а другие виды деятельности (например, дискуссию с группой ровесников). Но это позднее. А пока…

Если к слабому Я приходит позднее настоящая сила
Хи-Мэн и его мир отражают душевное напряжение между добром и злом таким образом, что борьба остается сказкой и может быть легко воспроизведена снова с любой частотой и совершенно безопасно. Между тем игрушечные персонажи с их вполне современными средствами ведения боя все более напоминают о том мире, который в фантазиях взрослых о добре называется раем, а в фантазиях о зле — адом, силами которого можно уничтожить все вокруг. Обладающие силой взрослые, и прежде всего мужчины, трудятся над тем, чтобы защитить нас от всевозможных опасностей Вселенной, накопив между тем потенциальные возможности для уничтожения нашего мира. Нередко в мире взрослых можно встретить детские фантазии, создаваемые тоже мужчинами, например научно-фантастическая сказка Джорджа Лукаса «Звездные войны» с супергероем Люком Скайвокером, успешно вступающим в бой с властителем империи зла (между прочим, персонажи Мастерса по популярности превзошли героев «Звездных войн»). Космический щит, за который шла борьба в третьей серии фильма («Возвращение Джеди-рыцаря»), привел Рональда Рейгана еще в бытность его актером в восхищение в связи со стратегической оборонной инициативой, над которой работали серьезные ученые и политики.

Так вредят они или не вредят?
Никто не может сказать точно, виновата ли в последующих страданиях ребенка та или иная игра, в которую он играл в детстве. Кроме того, игра как деятельность фантазии среди всего, что может происходить с человеком в течение его жизни, имеет далеко не самое важное значение. Но все же решающее значение имеет обращение педагога с игровыми фантазиями ребенка, с проявлениями его бессознательного. В последний раз процитирую Бруно Беттельгейма: «У ребенка бессознательное является такой же значимой детерминантой поведения, как и у взрослого. Если бессознательное подавляется, а его содержание не может быть осознано, то либо с течением времени сознание частично переполнится производными образованиями этих бессознательных элементов, либо их придется поместить под столь пристальный принудительный контроль, что при этом может серьезно пострадать и сама личность. Если все же появится возможность этот неосознаваемый материал пропускать в определенных рамках в область сознания и перерабатывать его в фантазиях, то опасность причинить вред себе самому или окружающим уменьшится. Тогда некоторая часть душевных сил ребенка может быть отдана служению позитивным целям». У многих из нас «…все-таки преобладает мнение о необходимости отвлекать ребенка от того, что его очень сильно угнетает, т.е. от беспредметных и безымянных страхов и от выражающих его гнев или полных насилия фантазий». Большинство педагогов «…считают, что ребенок должен иметь дело только с осознанной частью действительности или с приятными образами, приводящими к исполнению всех желаний и показывающими ему лишь светлую сторону вещей. Но такая ограниченная подготовка к жизни лишь односторонне развивает личность, а реальная жизнь имеет и свои теневые стороны».

Если игра с мастерсовскими персонажами увлекает ребенка больше, чем его ровесников, если он привязывается к ним в ущерб всему остальному, а его одногодки давно уже перешли к другим играм, то тогда, наверное, необходимо разобраться бело основательно, почему ребенок не может освободиться из-под власти этих фантазий. Тогда нужно задать вопрос, что выражает это навязчивое увлечение. Но это относится уже к сфере индивидуального консультирования.

Фантастическое отображение реального мира группы
Напоследок я хотел бы привести еще один практический пример, показывающий содержание фантазии на мастерсовские сюжеты как отображение реального мира группы в детском саду. Кроме того, он показывает достаточно четко, что одно и тоже девочки и мальчики выражают разными способами.

Большинство мальчиков заняты распределением между собой ролей в мастерсовской игре. Они дотошно и долго обсуждают, кому какая роль достанется. В игре может быть только один Хи-Мэн, но ведь без помощников его не спасет и его волшебная сила. Так каждый мальчик в группе может подобрать себе подходящую роль, благо все роли имеют сходные основные качества. И вот в конце концов все остаются довольными своими персонажами и ролями. Тогда мальчики организуют игровые атаки на группу девочек, играющих в другом углу комнаты. Эти атаки носят ритуальный характер, так как проводятся в некотором смысле стереотипно: якобы напугав девочек, мальчики с победой возвращаются в замок Грэйскалл. Итак, мальчики заняты своей борьбой в пределах комнаты. Их агрессивность направлена вовне, на существа противоположного пола.

Девочки же играют в клинику Шварцвальда. Внутри операционного зала они выражают своей игрой то же самое столкновение жизни и смерти; некоторые из них весьма агрессивным образом оперируют своих пациентов. Они вонзаются в тело ножами и ножницами, чтобы уничтожить там все больное, злое, а затем ухаживают и заботятся о пациенте. Направление агрессивности девочек — вовнутрь, в тело. Зло находится внутри. Но и у девочек в конце концов побеждает добро. В конце игры их пациенты снова выздоравливают!

Фантазия и коммерция
Увлечение детей мастерсовскими персонажами принимается в штыки многими родителями и воспитателями. Их беспокоит клишированность сюжетов мастерсовских игр и взаимоотношений в них, которые, похоже, совершенно не соответствуют стремлению воспитателей к миролюбивому общению детей друг с другом. Их раздражает также «наркотическое» действие мастерсовских персонажей, заставляющее детей жертвовать последними карманными деньгами и вновь и вновь требовать их у родителей. Это увлечение оказывает сильное влияние на ребенка в детских компаниях (что есть у моего друга, должно быть и у меня). Что же касается эстетической стороны проблемы, то в оценке ее едины почти все родители и воспитатели: катастрофа.

За образами Хи-Мэна и Скелетора скрывается производитель игрушек, навязывающий этих персонажей потребителю всеми психологическими и коммерческими средствами. Он может быть уверен в постоянной увлеченности детей этими образами, но не должен оставлять без внимания и противодействие воспитателей. Возникающий из этих напряженных отношений «крестовый поход» инициатив «за хорошие игры» против мастерсовских персонажей не может в конечном счете привести к победе лишь с помощью одних педагогических аргументов. Ибо вопрос о том, должны ли эти персонажи предлагаться детям, является не только педагогической, но и политической проблемой. Именно в политических кругах должно быть принято решение о том, что общество готово терпеть, а что нет, какие предметы детских игр оно считает желательными и хорошими, а какие — плохими и злыми. Перекладывание решения этой задачи на семью в современном обществе означает, что все может определять полнейшая свобода спроса и предложения. Эта свобода создает напряженность и в семье, во-первых, из-за необходимости задавать такую ориентацию, которая даст детям возможность самим вырабатывать систему координат, позволяющую разрешать их внутренние конфликты между добром и злом. Во-вторых, эта свобода провоцирует желание родителей снять с себя в высшей степени сложную задачу борьбы против внутренних сил ребенка. Если бы этих персонажей не было или они были бы запрещены, то, как надеются многие, конфликт между добром и злом в семье бы не возник. Ненавистное зло было бы изгнано из семей, ибо сама по себе семья хороша и не имеет внутренних проблем. Подавление внутри семьи дурных и злых чувств могло бы привести к возникновению у ребенка тяжелого чувства вины, которое в лучшем случае разрядилось бы в виде агрессии по отношению к самому себе или в виде необъяснимых эмоциональных взрывов, возможно, в другое время и в другом месте. Запрет или усиленный контроль за производством игрушек, помимо прочего, привел бы к чрезмерной регламентации, которая могла бы чувствительным образом затронуть и взрослых. Ведь и среди них многие находят немалое удовольствие в негативных сторонах власти, правда в основном лишь в фантазиях. Ежедневная программа телевидения — красочный пример такого явления.

Другой вопрос заключается в том, нужны ли детям мастерсовские персонажи, оправдан ли аргумент производителей, что в этих персонажах заключена педагогически ценная концепция воспитания. Ответ звучит однозначно: нет. И без мастерсовских персонажей дети могут вырасти здоровыми и научиться балансировать внутреннее противоречие между добром и злом. Детская фантазия безгранична и пользуется всем тем, что ей предложат. Она наталкивается на ограничения лишь тогда, когда определенные образы нельзя продуцировать (как в случае с мастерсовскими персонажами) из-за того, что родители этого терпеть не могут. Свобода или ограниченность детской фантазии не зависит от определенного ассортимента образов (и персонажей). Ибо если это будут не мастерсовские персонажи, то в окружающем мире найдутся другие персонажи, отвечающие внутренним мотивам детей. И до тех пор пока взрослые сами не освободятся от внутреннего конфликта между добром и злом, они будут продуцировать достаточное количество новых героев для себя и для своих детей как в реальности, так и в сказочных фантазиях.

УЖАСЫ И НАСИЛИЕ В ВИДЕОФИЛЬМАХ
Совместный просмотр видеофильмов ужасов и насилия является в настоящее время одним из наиболее типичных способов времяпрепровождения подростков. Что скрывается за притягательностью кровожадности и зверского насилия для детей и какие мотивы объединяют их в группу, сидящую у телеэкрана? Я подойду к рассмотрению этих вопросов с учетом психических процессов, важных для перехода из детского во взрослое состояние. При этом я сделаю особый акцент на насилии и садизме в отношении женщин, стоящих на переднем плане в большинстве фильмов подобного жанра. Поскольку популярность и темы фильмов чрезвычайно разнообразны, я приведу несколько различных примеров.

Перерезание пуповины: ритуализация перехода
Тот факт, что на переломе между детством и юношеством молодые люди объединяются в группы и разрабатывают в них определенные ритуалы и что это наблюдается во всех культурах, указывает на существование единого транскультурного и надындивидуального механизма человеческой психики или человеческого развития, не требующего для своего запуска каких-либо внешних условий. Основой ритуала просмотра видеофильмов является общность, задаваемая определенным возрастным периодом, а также то, что привлекательно для каждого в острых ощущениях во время показа сцен ужасов и насилия. При этом не имеют значения различия в интересах и потребностях членов группы в других сферах жизни. Определяющую ценность в групповых взаимоотношениях имеет способность «что-то представлять собой».

Представлять собой человека, который в состоянии видеть самые отвратительные сцены и наиболее кровожадные зверства, суметь выдержать все это, оставаясь при этом в позиции постороннего наблюдателя, — таков один из идеалов, имеющий, особенно в группах подростков мужского пола, наибольшую ценность (идеал типа Джона Вэйна). Этот существовавший издревле идеал в своем «варварском» варианте ярко представлен в видеофильме «Конан-варвар»: «Что является для мужчины самым прекрасным в его жизни? Бескрайняя степь? Сокол, сидящий на его груди? Ветер, свистящий в его волосах? Быстрая лошадь? Ерунда! Конан, ответь-ка мне ты». Конан: «Бороться с врагом, преследовать его и уничтожать, радуясь крикам баб!»

Переориентация подростков с ценностей родительского дома на ценности своей возрастной группы, т.е. новый социальный опыт в новом физическом и социальном статусе, несет с собой повторение ситуаций беззащитности, типичных для каждого при его первых самостоятельных шагах в мире. Подростки переживают непредсказуемость, с которой в фильмах ужасов человека настигает насилие, подобно совсем маленьким детям, переживающим решения родителей по поводу удовлетворения или неудовлетворения их элементарных жизненных потребностей или даже насильственные действия родителей как внезапное вторжение.

Как всякое начало чего-то нового, фаза пубертатного развития имеет много схожего с ранним детством, например в том, что в обоих случаях важную роль играет испытание своих возможностей. В ходе приобретения нового опыта взаимодействия с окружающим миром раскрываются разнообразные возможности, касающиеся собственной роли в нем подростка. Среди этих возможностей каждый должен выбрать свои собственный путь подобно тому, как это делает маленький ребенок, который постепенно учится понимать мир. Формами проявления этого поиска у мальчиков и девочек могут быть быстрая смена друзей и подруг, моды и «звезд», неожиданный отказ от старых привычек и появление новых.

Принадлежность к компании не только сталкивает отдельного подростка с определенными ожиданиями и социальными ориентациями на групповой идеал, но и ставит его перед необходимостью предъявления доказательств своего соответствия и самоконтроля. Особенно значимы в этом отношении видеофильмы ужасов и насилия для тех подростков, которые чувствуют себя неполноценными по сравнению с ровесниками и другими членами компании в физическом, социальном или учебном плане и подвергаются дискриминации со стороны сверстников и компаний. Кровавый фильм ужасов, который они могут спокойно обсуждать с другими подростками, дает им возможность под видом прожженного типа вполне соответствовать идеалу компании и таким образом добиться признания. Меньший интерес к видеофильмам ужасов у девочек указывает на то, что в этой области мальчики (мужчины) добиваются чего-то именно друг от друга. Впрочем, определенную роль при этом может играть и представление, что добытый благодаря успешному преодолению своего страха статус в группе мальчиков имеет позитивное значение и для девочек. Кроме того, роль девочек и женщин в какой-то мере определяется существующей в этих фильмах тенденцией изображать их в основном в виде жертв сексуального насилия.

В связи с тем что именно чувствующие себя неполноценными подростки проявляют особенный интерес к видеофильмам ужасов, интересно привести описания первого впечатления от встречи с лицами, лишенными свободы за совершенные ими садистские изнасилования. Эти люди, сделавшие в реальности то, что другие делают «только» в своих фантазиях, с точки зрения людей, не являющихся их жертвами, внешне выглядят так, что на первый взгляд трудно поверить, чти они могли реализовать в жизни такие ужасные фантазии.

А при просмотре видеофильмов ужасов, напротив, решение вопроса, кто в группе более остальных может соответствовать идеалу Джона Вэйна, происходит исключительно в сфере фантазии. Это безопасно вдвойне: во-первых, не принуждает никого к непосредственному действию, во-вторых, чувство страха можно сделать вполне переносимым с помощью попытки понять трюковую технику режиссера. Нет настоящих жертв насилия, а также жертв собственного страха и тем самым жертв группового ритуала, как это было, например, во время испытаний на мужество, практиковавшихся в пятидесятые годы («Петушиные бои»: подростки мчались на автомобилях навстречу друг другу, увернувшийся последним считался самым мужественным). Но существует прямая опасность оказаться во власти вызванного внутренней причиной страха, спровоцированного отдельной сценой в видеофильме, при этом неважно, документальный это кадр или же фантастический вымысел. Но каким же страхом подростки подвержены изнутри?

Именно изменения в физическом плане (менархе, первая поллюция, резкие скачки в росте) сталкивают подростка с процессами изменений, сопоставимыми с динамикой физического развития в первые годы жизни. Этому соответствуют изменения и в области психического развития: «перерезание пуповины», связывающей с родительским домом, все более усиливающаяся ориентация на ровесников, поиск социальных моделей, в идеале основанных как на ранних детских потребностях (в заботе и безопасности), так и на произволе взрослых и травмирующем отказе в их удовлетворении (месть и правосудие). Все это означает необходимость во второй раз встать на собственные ноги. В группе и в созданных ею ритуалах страхи, связанные с повтором подобной жизненной ситуации, не только производятся, но и частично гасятся.

Эриксон описывал цель этих ритуализаций у подростков как преодоление амбивалентных чувств — необходимости потери близости с родителями (зависимости) и привлекательности нового образа жизни (самостоятельности). При этом потеря близости может приобрести и характер бунта против всего существующего. Нередко это выражается в том, что в процессе переориентации все существующие нормы, ценности и даже законы начинают восприниматься как те самые признаки мира взрослых, от которых необходимо отмежеваться или же сделать их плацдармом для проверки на прочность своих новых целей. Многие подростки считают просто-напросто своей обязанностью «хорошенько показать» этим взрослым, считающим их еще слишком маленькими. С точки зрения подростков лучше всего они могут сделать это, ужаснув взрослых той грубостью, которой они, подростки, уже давно, как им кажется, овладели. Поэтому фильмы ужасов и насилия представляют собой некоторую составляющую антикультуры, которую подростки тщательно оберегают и защищают от взрослых.

Прощание со старым и поиск нового пристанища характеризуют собой также амбивалентность чувств, связанных с преобразованиями пубертатного периода, а именно: чувств единения и отделения к самостоятельности. В отношении семьи с этим связана следующая проблема. Попытки отделения затрагивают и родителей подростков, так как либо дети вообще и подростки в особенности воспринимают их как назойливых (и склонны отталкивать от себя), либо дети чрезмерно привязываются к ним и не могут по-настоящему от них освободиться. Кроме того, проблема изменений их детей и связанная с этим проверка традиционных представлений о нормах и ценностях заставляют родителей оценить реализацию собственных юношеских замыслов и идеализированных желаний. Таким образом, не только подростки, но и их родители потенциально находятся в кризисной ситуации (а женщины иногда и в физическом плане — из-за менопаузы), связанной прежде всего с проблемами индивидуальной и социальной идентификации. В такой ситуации перед родителями может внезапно встать вопрос о возможности начать все сначала. Ведь и они стоят перед проблемой: а не расстаться ли им со всем стародавним, привычным и достигнутым? Примитивные и асоциальные сюжеты многих фильмов ужасов (например, фильма о Зомби) ставят проблемы и перед родителями увлеченных видеофильмами подростков.

До сих пор я концентрировал внимание в основном на периоде перехода от ребенка к подростку, который регулируется в других культурах ритуалом инициации, совершаемым при достижении сексуальной зрелости. В заключение этой части я хотел бы остановиться на втором переходе — от подростка к взрослому. Тобиас Брохер, основываясь на различии между уровнем биологического развития и степенью экономической ответственности, показывает, что на базе одного физического изменения одновременно происходят два переходных процесса. Хотя биологически ребенок становится взрослым со вступлением в период половой зрелости, в этой промежуточной фазе на него накладывается бремя сексуального воздержания. Это неизбежно приводит к конфликтам. Ниже я перейду к рассмотрению этого аспекта подростковой проблематики в свете ее значения для взрослого на примере одной сцены насилия из видеофильма, чтобы на этой основе показать, как обстоят дела с интересами взрослых в патриархальном обществе, в котором в сфере сексуальности и агрессивности доминирует мужчина. Ведь в конце концов большинство этих фильмов создано мужчинами.

Мужчины: разбить зеркало
В ходе одного радиоинтервью о насилии и ужасах в видеофильмах многие подростки в возрасте от 14 до 17 лет единодушно высказались, что самое большое впечатление на них произвела следующая сцена из фильма «Выпуск 1984 года».

«Шестнадцатилетний предводитель банды в американской средней школе Стигмэн во время стычки с преподавателем Норрисом в школьном туалете ударами о зеркало, крючки для полотенец и край раковины разбивает в кровь себе лицо и рот. Этому предшествовал акт мести банды в отношении преподавателя биологии, вместе с которым учитель музыки Норрис пытался противостоять террору в школе. Вот описание сцены:

Норрис. Если ты еще раз приблизишься ко мне, проклятый сын потаскухи, то я тебя прикончу, клянусь, я покончу с тобой и с твоей бандой! (Норрис хватает Стигмэна за ворот.)

Стигмэн. Только попробуйте… (Норрис отпускает Стигмэна.) Ведь я же знаю, что вы этого не сделаете… Вы не можете мне ничего сделать, потому что вы сами себя не знаете. Когда действительно совсем прижмет, когда дело дойдет до убийства, все бахвальство спадет, потому что вы слишком многое потеряете… если разобьете мне нос… или, может быть, так (с размаху бьется головой о вешалку для полотенец)… или, может быть, так (разбивает рот о край раковины).

Норрис. Прекрати это, прекрати это. (Стигмэн пачкает Норриса кровью).

Стигмэн. Вот так, теперь вы уже не учитель, теперь вы вылетели… Теперь вы вылетели… (обращаясь к школьному полисмену, вошедшему в туалет). Эй, этот хотел прикончить меня!

Школьный полисмен. О господи, Норрис, вы сошли с ума?

Побежденный таким образом предводителем банды, преподаватель музыки, не сумевший доказать директору факта самоистязания подростка (ведь и школьный полисмен поверил Стигмэну), в развязке фильма борется с членами банды не на жизнь, а на смерть.»

Выдержать боль и причинить самому себе телесные повреждения и сделать это в присутствии взрослого, от которого ты зависишь, — эти действия в разных вариациях известны в этнологии как элементы мужского ритуала инициации. При инициации речь идет о приеме подростка в сообщество взрослых мужчин, следовательно, практикуемые ритуалы основывались в первую очередь на общепринятых фантазиях мужчин соответствующей культуры. Понятно, что условия жизни так называемых примитивных культур требовали определенной тренировки восприимчивости к боли, так как в первую очередь мужчины подвергались риску получить телесные повреждения, вплоть до смертельных. Чем в меньшей мере они могли управлять окружающим миром, тем большую роль для них играло магическое преодоление страхов. Логичным в этом смысле мне кажется ритуал демонстрации взрослому своей способности переносить боль, вплоть до самоистязания. Таким образом, в вышеописанной сцене из фильма в действиях подростка (до того момента, когда он втягивает взрослого в безвыходную ситуацию виновности) прослеживается архетипичность инициации: посмотри, на что я способен, что я в состоянии вынести.

На значимость подобной тематики, особенно на первой фазе периода полового созревания, я обратил внимание в связи с ростом числа актов самоистязания. В относительно длительном по времени кадре фильма было показано, как изо рта у подростка течет кровь. Так как в фильме не пояснено, откуда в случае такого повреждения должна вытекать кровь, ведь, по меньшей мере, Стигмэн должен был выбить себе зубы (чего, как можно будет убедиться позже, не произошло), сцена должна указывать на более скрытое значение вытекающей из отверстия в теле крови — на аналогию с менструацией.

С помощью многочисленных примеров из жизни Беттельгейм описывает самые различные реакции мальчиков и девочек на соответствующие физические процессы — менархе и первую поллюцию; например, уговор в одной группе, состоящей из двух мальчиков и двух девочек, о том, что каждый месяц мальчики будут надрезать себе указательные пальцы и смешивать свою кровь с менструальной кровью девочек. В конце концов одна девочка рассказала «… своей руководительнице (в которой она увидела со-жертву месячного кровотечения) с большой гордостью о своем плане, согласно которому мужчины должны были таким же образом ежемесячно терять кровь, о том, какую силу, по ее мнению, это дало бы им всем, если бы мужчины и женщины постоянно смешивали свою кровь».

Самоистязание подростков в столкновении со взрослыми можно понять с помощью еще одного специфического аспекта ритуалов инициации, рассматриваемого Жоржем Деверо. В процессе описываемого им ритуала надрезания пенис инициируемого надрезается с внутренней стороны от начала крайней плоти до семенного яичка раскаленным осколком камня, при этом образуется зияющая кровавая полоса.

Этот австралийский ритуал надрезания был снят на пленку и показан группе антропологов и психоаналитиков. Деверо пишет, что реакция мужчин и женщин во время просмотра фильма четко различалась друг от друга. Мужчины были довольно сдержанны, выглядели бледными и смущенными. В противоположность этому многие девушки были возбуждены и покраснели. Сходные реакции Деверо наблюдал у психиатров и психоаналитиков: «…во время надрезания и непосредственно после него некоторое количество психиатров и психоаналитиков покинули аудиторию. Они расходились либо поодиночке, либо парами, но лишь с лицами одного с ними пола. Я могу с уверенностью сказать, что не видел ни одной смешанной по признаку пола пары среди выходящих». Факт истечения крови, надрезание мужского полового органа, а также различные реакции на показ этого фильма у мужчин и женщин позволили мне предположить, что в этом ритуале инициации сконцентрированы две мужские проблемы. Проблему доказательства своей мужественности перед другим мужчиной я уже называл. Кроме того, для мужчин это могло бы означать символическое преодоление их общего жребия в противоположность женщинам, т.е. эта цель инициации группы взрослых мужчин связана с их отношением к женщинам. Но что могло бы быть этим совместным жребием мужчин в противоположность женщинам?

Клаус Тевелайт в своем исследовании мужских фантазий на примере Свободного корпуса в Веймарской республике особенно подчеркивает страх группы мужчин при виде вытекающей крови и связывает его со страхом мужчин перед женщинами и менструальной кровью. Тем самым он возводит страх перед «красным потоком» к физиологическим процессам, которые могут показаться мистическими для юношей и мужчин ввиду их собственного устройства тела. Но так как женская половая зрелость начинается с первой менструации, а та является единственным естественным, т.е. вызванным без насильственного воздействия извне, выделением крови из человеческого тела, она, менструация, прямо-таки предназначена вызывать страшные или даже пограничные фантазии (например, о потопе, несущем в себе уничтожение), которые нельзя объяснить, исходя лишь из собственного (мужского) физического бытия.

Кроме того, естественные процессы постольку вызывают страх, поскольку их нельзя контролировать (читай: овладеть ими). Попытки освободиться от мистичности женщины породили в мире кинофантазий многочисленные вариации на тему «Франкенштейна»: мужчины (чаще всего врачи по профессии) создают жизнь, но так как они не вынашивали ее перед этим в своем животе, то они обречены на создание мертворожденных, которых они затем оживляют с помощью многочисленных техник. Уже почти десятилетие продолжающееся увлечение прежде всего юношеской аудитории фильмом «Красочное шоу каменного ужаса» отражает ее очарованность этими темами (сексуальность, насилие, каннибализм, ужас и т.д.), тем более здесь показывается фантастическое преодоление межполовых границ главным действующим лицом картины: Фрэнк Фертер «вытворяет» это, будучи транссексуальным существом, как с мужчиной (Брэндом), так и с его невестой (Жанет). Наказание за это следует незамедлительно: в развязке фильма Фрэнка подвергают экзекуции, все фантастические привидения возвращаются в свою галактику, а Брэнд и Жанет остаются, вернувшись к своим земным возможностям, в их ограниченном рамками пола бытии. Сам способ восприятия фильма уже приобрел ритуальный характер: многие юноши и девушки, снова и снова (до 300 раз!) смотрящие этот фильм, копируют актеров своим внешним видом и одеждой и соисполняют каждое действие в соответствующей роли.

Можно понять описанный Деверо ритуал надрезания как проистекающий из страха мужчин перед женщинами: они лишь в том случае смогут стойко противостоять всем превратностям жизни, если будут обладать таким-де половым органом, как и женщины. Реакции зрителей-женщин и зрителей-мужчин, возможно, подтверждают, что речь идет не о зависти женщин к пенису, на которой мужчины основывают свою власть, а о более глубоком уровне бессознательного, где ритуал дает защиту от страха перед собственной слабостью.

Описанный здесь вид страха затрагивает в свою очередь два других аспекта: во-первых, страх кастрации (фантазия, подразумевающая, скорее всего, страх перед мужчинами, отцами), а во-вторых, страх, связанный с происхождением мужчины (из материнского чрева) и соответствующий той единственной ситуации, в которой женщина действительно имеет власть над мужчиной. В то же время мужчина сталкивается со своей половой предопределенностью, обрекающей его на подчиненную роль в обществе: одной лишь женщине дано рожать, лишь в ней одной зарождается человеческая жизнь (в этом заключается вековая зависть мужчины к женщине). С этой точки зрения мужские представления о женской зависти к пенису и создание эквивалента вагины в обряде инициации можно в любом случае понимать как квазимагическую компенсацию мужского страха перед женской сексуальностью.

Общество: волки и прочие хищники
Значительно меньше материала мне удалось найти о современных подростковых ритуалах у девочек, связанных с насилием на видеоэкранах, хотя и они, похоже, увлечены насилием и ужасами в видеофильмах нисколько не меньше, чем мальчики. В пользу этого говорит не только то, что для девочек также актуальны ранние чувства мести и ненависти и наличие проблемы отделения от родителей, но и начинающиеся вместе с их физическим созреванием процессы, так пугающие мужчин. В уже процитированном выше сообщении Бруно Беттельгейма о ритуальном смешении крови в группе мальчиков и девочек упоминалось, какое большое значение может иметь менархе для девочки, насколько значимо для нее восприятие окружающими ее первой менструации и какие чувства собственной всесильности могут быть связаны с этим событием.

До сих пор мне не удалось найти никаких других публикаций по проблеме значения менархе для девочек в наше время, не говоря уже о каком-либо описании ритуалов, связанных со страхами, возникающими во время этого события, и касающихся девочки и ее подруг либо напротив — мальчиков. В этнологических публикациях тоже преобладают описания лишь форм мужского обращения с менархе, т.е. ритуалов овладения мужскими страхами. В них часто речь идет о боязни заразиться при встрече или даже при прикосновении к менструирующей женщине. Этот страх вплетается в многочисленные ритуалы обособления. Например, во время менструации девушки и женщины содержатся в особых домах. Во многих обществах дни и недели после менархе были особенным и опасным промежутком времени, в течение которого будущее девочки в значительной мере определялось точным соблюдением ею определенных обязанностей и ритуалов.

В нашем обществе нет однозначных ритуалов обособления. Менархе и менструация относятся, скорее, к неприятным и замалчиваемым темам, и им не придается должного значения в развитии женщины, хотя превращение девочки в женщину выделяется намного ярче, чем соответствующее развитие ребенка в мужчину у мальчиков. Менструация, первое таинство появления крови у женщин, является в любом случае более важным переломным событием в жизни, чем первое семяизлияние у мужчин. Последнее вспоминается редко, в то время как менструация по праву повсеместно признается судьбоносным моментом в жизни женщины.

В таком случае ей, как и всякому знаменательному событию, должно быть выделено соответствующее место в общественной жизни. Клаус Э. Мюллер показывает, что женские ритуалы скорее более похожи на «камерную игру», чем на грандиозные инсценировки мужчин. Вероятно, женщине менее свойствен интерес к глубинным объяснениям своих внутренних переживаний.

Хотя в настоящее время и нет ритуализированной формы обращения с менархе, но обхождение с менархе и менструацией в других или же древних культурах в аспекте обособления имеет некоторые параллели с современными правилами поведения девочки: можно (и положено) не участвовать в спортивных занятиях, она сидит обособленно на скамейке, видимая всеми, стесняясь или гордясь. Начиная с данного момента, это заметно для других. И прежде всего это отмечают другие девочки, даже если об этом речь потом не заходит. Правда, такие переживания не имеют характера ритуала, как у мальчиков (хотя в игре и у девочек, конечно же, могут проявляться страхи). И уж подавно никакой роли в таком внутреннем столкновении с проблемой физического созревания не играет насилие против самой себя (как, например, в актах самоистязания у мальчиков) или против других. Действительно ли у девочек или девушек нет оснований преодолевать свои страхи с помощью ритуалов? Неужели в течение этой фазы жизни у них нет никаких страхов, сравнимых со страхами мальчиков, перед самими собой или противоположным полом? Выполняет ли у них групповая фантазия функцию защиты, или же эту роль выполняют мужские фантазии о власти, которые содержатся в их пубертатном ритуале?

Женщины: месть крыс
По сюжетам видеофильмов ужасов и насилия в банды и другие группировки обычно объединяются только мужчины. Женщины, будучи героическими персонажами, выступают лишь в роли борцов-одиночек, имея при этом за своей спиной поддержку мужчины-супергероя (например, фильмы «Скромная Блэз», «Лилиана — девушка из дикого леса», «Три ангела на острове смерти» и т.д.). Одним из редких исключений является фильм ужасов «День матери», в котором доминирующую роль играет насилие со стороны группы молодых девушек. Эта картина по результатам опроса популярности видеофильмов ужасов и насилия оказалась единственной лентой, названной девушками. В этом разделе я хотел бы подробнее коснуться практиковавшихся в этом фильме групповых действий и связанного с ними ритуала. Рамки действия фильма, полностью запрещенного для показа согласно параграфу 131 государственного сборника законов, таковы.

«Три молодые девушки — Абби, Жакки и Трина вместе учились в колледже «Волчье дыхание». Они объединяются в группу, «крысиную стаю», и насмехаются над другими людьми, преимущественно над глуповатыми мужчинами. Над входом в их комнату висит предупреждение: «Входить на свой страх и риск!» После каждого удара жертве сообщается: «Над вами пошутила крысиная стая». К групповой культуре «крысиной стаи» относится их девиз: мы навсегда останемся вместе.

Ежегодно эти женщины встречаются, и вот на этот раз их цель — рыбалка. По дороге они заходят за покупками. Когда Абби заходит в магазин, продавец, возившийся с ножницами или ножом, что весьма примечательно, нечаянно ранит себе палец. Трина и Жакки входят за ней и (случайно?) наводят в магазине полнейший кавардак. Продавец после бесполезных предостережений относительно цели их поездки кричит им вслед ругательство: «Лесбиянки!» В конце концов трио приезжает в «дикую пустыню черного барона», при въезде в которую написано: «Входить на свой страх и риск!». Во время вечерней беседы в палатке члены крысиной стаи вспоминают о своих школьных годах. Трина: «Нам пора потихоньку прекращать маяться дурью, мы уже слишком стары для этого!» Жакки и Абби возражают ей: «Наш девиз гласит: до тех пор пока мы останемся крысиной стаей, ни один человек не сможет причинить нам вреда». Жакки: «Крысиная стая предназначена, чтобы защищать меня».

Во время сна девушки похищаются двумя братьями, которые по приказу своей матери приволокли их к себе в дом и начали мучить. Сначала они берутся за Жакки. Трине и Абби удается освободиться и найти Жакки, жестоко изнасилованную, лежащую в комоде. Они пытаются бежать, но это им не удается, им постоянно приходится возвращаться в свое укрытие в лесу. Тем временем Жакки умирает. У Трины и Абби созревает план: «Мы прикончим этих свиней!» Они прислоняют труп Жакки к дереву лицом к дому. Абби: «Я хочу, чтобы и Жакки смогла это увидеть… Всю жизнь у тебя были одни неудачи, всю твою жизнь. Но я обещаю тебе, что мы отплатим братьям». Трина в отчаянии. Абби ободряет ее девизом: «Крысиная стая держится вместе».

Девушкам удается убить обоих братьев. Один погибает от удара дубиной между ног, другой в конце концов оказывается заколотым электроножом. Мать уже почти смиряется с тем, что будет задушена пластиковым пакетом. Абби: «Вы можете больше не волноваться. Мы сделаем все, что нужно. Мы позаботимся о вас. Мы будем обращаться с вами так, как вы этого заслуживаете. Не бойтесь. Я буду заботиться о вас как родная дочь и даже еще лучше».

Жакки похоронена. Абби: «Это несправедливо. Почему именно Жакки?» Трина: «На этот вопрос никто не сможет дать ответ. Вероятно, мы выжили, потому что мы должны были выжить». Абби: «Что ты имеешь в виду?» Трина: «Нам было уготовано выжить, потому что мы сильнее большинства других. С нами уже не может ничего случиться». Заключительный кадр фильма: из кустов вблизи могилы на обеих девушек кто-то набрасывается.»

Сюжет фильма представляет собой вариант сказки «Ганс и Гретель»: брат и сестра встречают в лесу ведьму, которая хочет взять с них плату за угощение и от которой они успешно, хотя и с потерями, защищаются. Но все же на переднем плане здесь находится не оральная тема сказки (пряничный домик), а сексуальное унижение «сестер» на глазах матери «братьями», которым в конечном счете не удается спастись от «ведьмы». Предупреждение об опасностях леса напоминает вместе с тем и о «волке», подстерегающем Красную Шапочку.

Нельзя не увидеть в этом фильме переплетения сексуальности, страха, насилия, групповых действий и ритуалов. Но все же, когда я искал указания на символическое значение крыс, меня охватило сомнение в существовании взаимосвязи между группой женщин, символом этого животного и ритуалом группы. На доказательства значимости этой символики для агрессивной антикультуры я наткнулся в сообщении о крысах как наиболее популярных домашних животных у юных панков. В сфере поиска половых партнеров панки отличаются неприхотливостью. «Для женщины панк является оптимальным партнером, так как здесь не делается никаких различий между мужчиной и женщиной», — сказала одна девушка-панк в газетном интервью. Все же я нашел чрезвычайно мало научной литературы о крысе как носителе символа, неважно, в мужских или женских фантазиях. Очевидно, плодом моих собственных ассоциаций, связанных с этим животным, стал вывод о том, что оно едва ли может являться символом, хотя с одомашненной крысой работает бесчисленное число ученых, и прежде всего мужчин.

Ритуал «крысиной стаи» в видеофильме ужасов «День матери» (с помощью которого женщины оказываются сильнее мужчин и унижают их сексуально) появляется как замаскированное и воплощенное в образе выражение страха мужчин перед заражением, описанного этнологами в обрядах обособления девушек и женщин во время менструации. Кроме того что крысы представляют собой серьезную опасность как переносчики чумы, существуют и суеверия, связывающие это животное со зловещей опасностью, заключающейся в том, что крысы и мыши были помощниками и союзниками ведьм и колдунов. Здесь затрагивается все то жуткое, опасное и пагубное, что мужчины приписывают женщине: проституция, измена, лишение мужчины потенции, кастрация и стерилизация, лесбиянство и гомосексуализм, предохранения от зачатия, прерывание беременности, детоубийство и принесение в жертву детей. Таков, во всяком случае, «молот ведьм». Все это в фильме «Дети матери» женщины используют для расплаты с мужчинами в той групповой форме, сила которой очень уж хорошо известна мужчинам.

Молодежь: действовать на свой страх и риск
Обобщая, можно сказать, что увлечение ужасами и насилием в видеофильмах связано с возрождением или, лучше сказать, с выражением заторможенных архаических страхов и агрессивности и их связи с ритуалами. Видео как средство массовой информации, вероятно, так привлекательно потому, что в любое время и с любой частотой можно воспроизвести те картины, которые ты сам создать не в состоянии или которые сейчас хочется посмотреть, а в неисчерпаемом многообразии фильмов можно воссоздать любые нюансы внутренней напряженности. В зависимости от того, что играет центральную роль в фильме, индивидуальные предпочтения могут быть отданы тем или иным сценам или же фильмам в целом.

Фильм, в содержании которого зритель видит отражение своего бессознательного состояния, привлекает его как зрелище до тех пор, пока вытесненное содержание будет тянуть его к этой сцене или пока эта тема не изнурит его. Лишь урегулирование типичных возрастных проблем влечет за собой возникновение новых тем и, возможно, новых средств для их разрешения. Это может быть, например, переход в новый возрастной период с новыми темами или утрата актуальной ситуацией, в которой находится ребенок, функции снятия конфликтности. В конце концов вытесненное содержание вновь всплывает на других этапах жизни и на другом уровне.

В конечном счете неутолимое тяготение к страху, к бессмысленной жестокости связано, в первую очередь, с близостью этих фильмов пережитым когда-то лично травмам и связанным с ними желаниям мести и расплаты во всей их накопленной с годами тяжести. Эти чувства могут быть одинаково значимыми как для мальчиков, так и для девочек, увлекающихся насилием и ужасами в видеофильмах. Общая для них тема отделения от родителей может сделать эти чувства часто возникающими (в фильмах «Выпуск 1984 года» и «День матери» у детей есть только матери, обожествляющие их, проявляющие о них чрезмерную заботу, потому что они, матери, стары и больны и хотят таким образом обеспечить себе защиту и заботу своих детей). Тем самым тема родителей заставляет отдельных подростков полностью замыкаться на самих себе, чрезвычайно чувствительно реагируя на сигналы из мира взрослых, имеющие значение для их собственного жизненного «курса». Видно, что чем более ранимыми и израненными эти подростки считают самих себя, тем легче их затронуть действиями извне.

За пределами этого глубоко личностного взаимодействия с собственным бессознательным феномен насилия и ужасов в видеофильмах становится ситуативным выражением пубертатных ритуализаций (коллективного бессознательного) в том, что отдельный подросток находит важным для самого себя, и в том, что является конкретным носителем обряда.

Так как взрослые относятся без понимания и даже с возмущением или осуждением к увлечению подростков такими фильмами, то в этом можно усмотреть существующую в нашем обществе форму столкновения взрослых и подростков, сравнимую с ритуалом инициации.

Способы общения друг с другом у подростков, т.е. их групповая культура, связаны с переходом к миру взрослых. Взрослые снова и снова оценивают многообразные формы проявления таких культур с точки зрения их точного соответствия моральным представлениям и целям общества. Но две темы при этом всегда выносятся за скобки: во-первых, все, связанное с сексуальностью, во-вторых, — связанное с насилием. Агрессия и насилие остаются прерогативой родителей (насилие в воспитательных целях) и государства (государственное насилие), поэтому они как бы автоматически становятся первым пробным камнем для антикультуры. Наряду с этим устанавливается основное содержание возможных ритуалов, связанных с испытаниями, прежде всего у подростков мужского пола. Таким образом, агрессия (и наказание), а также сексуальность в той мере являются инициационными барьерами, в какой общество пытается отграничить их от молодежной культуры.

Поскольку мужчины, будучи производителями видеофильмов о насилии и ужасах, зашифрованно выражают свои проблемы из области секса и агрессивности в форме фантазии, то и подростки вынуждены ориентироваться на эти фантазии и в реальности создавать и развивать соответствующие взаимные представления о лицах противоположного пола. Однозначная оценивающая установка общественности в отношении видеофильмов ужасов, приводящая к запрету определенных лент, очень часто оказывается в стороне от собственно молодежных проблем. Вероятно, дать молодежи необходимую поддержку в ориентации на социально одобряемые отношения мужчин и женщин можно лишь тогда, когда само общество будет иметь дело с образами идеальных мужчин и женщин и соответствующими структурами взаимоотношений (а не настаивать на применении жестокости в ответ на жестокость).

ВИДЕОИГРЫ В ВОЙНУ
Видеонасилие как педагогическая проблема
Только в начале 70-х гг. озабоченная благом детей общественность и отдельные родители и воспитатели начали проявлять беспокойство по поводу военных игрушек. Затем внимание привлекли к себе игровые залы и установленные в них автоматы с военными играми. Сейчас же основное зло для подростков видят в видеоиграх в войну на персональных компьютерах третьего поколения. Однако возросшая «опасность» тем не менее не повод для вторжения в сферу влияния семьи даже с целью защиты молодежи. Кроме того, уже нереально остановить творческую фантазию детей и подростков, которые порой лучше многих взрослых педагогов составляют компьютерные программы для таких игр.

До сих пор идет жаркая дискуссия о том, оказывают ли на самом деле эти военные действия и сцены насилия, мерцающие на экранах, огрубляющее действие на нашу молодежь, действительно ли они прокладывают им путь если и не к третьей мировой войне, то, по меньшей мере, к тотальному подчинению игровых установок военным интересам. Ретроспективный анализ этой продолжающейся уже пятнадцать лет дискуссия заставляет удивляться тому, как глубока вера в существование неразрывной причинно-следственной связи между злом, созданным в фантазии (в игре), и злом реальным: мол, увлечение военными игрушками и военными видеоиграми непременно приведет к претворению всего этого в жизнь. Тем временем, кажется, опомнились те ученые, которые в начале дебатов сами же и постулировали наличие связи между игрой в войну и жаждой войны в более позднем возрасте. Сейчас они придерживаются иной точки зрения. «Вредное влияние не было доказано, хотя его нельзя полностью исключить. Не хватает методически безупречных исследований, касающихся влияния видеоигр на детей и подростков. Необходимы, например, многолетние лонгитюдные исследования».

Мне кажется совсем непонятной вера многих представителей профессиональных кругов в то, что влияние военных игрушек, военных видеоигр и телевидения вообще можно считать единственной причиной агрессивного и насильственного поведения. Ведь перед лицом обострения жизненных проблем (например, возросшая безработица, отмена социально и педагогически необходимой поддержки, возрастающее одиночество каждого) более убедительным мне кажется прямо противоположный вывод, что внутренняя агрессивность является следствием возрастающей агрессивности внешних, реальных отношений здесь-и-теперь. Кроме того, многие просто игнорируют индивидуальную историю жизни ребенка, играющего в военные игры: как будто до подросткового возраста и увлечения видеоиграми в войну он никогда не сталкивался с реальным насилием, как будто он такой податливый человек, что достаточно лишь раз подвергнуть его соответствующим раздражителям с экрана, чтобы превратить в чудовище!

Что же касается проведения лонгитюдных исследований, необходимых для строгого доказательства наличия или отсутствия влияния видеоигр, то я придерживаюсь мнения, что никогда даже самый детальный анализ биографии не сможет полностью раскрыть взаимосвязи между индивидуальной судьбой и насилием в обществе. Во всяком случае, Улла Джонсон-Смарагди эмпирически подтвердила прописную истину, что родители все еще представляют собой основную модель для поведения детей, т.е. в плане потребления (в данном случае — выбора телепрограмм) поведение детей зависит от соответствующего поведения родителей (выбора ими телепрограмм). Было бы вдвойне странно, если бы все обстояло иначе. Как могут дети и подростки вести себя в этом мире иначе, чем служащие им примером родители? И еще. Как следовало бы воспитывать детей тем, кто, собственно, и является их воспитателями? И наконец, последнее замечание: усвоенные однажды формы поведения в тех социальных отношениях, где ты вырос, остаются практически неизменными вплоть до глубокой старости. Поэтому не стоит тешить себя иллюзиями, что увлеченность видеовойнами якобы может однозначно выводиться из какой-нибудь одной-единственной причины и что эту увлеченность можно устранить простым педагогическим вмешательством или запретом.

Все это уже было неоднократно написано и описано, так что я не хочу повторяться в деталях. Я бы хотел подробнее рассмотреть два вопроса: почему, собственно говоря, подростки, играющие в военные видеоигры, вызывают столько волнений? И следующий вопрос: что необходимо изменить в области политики и образования, чтобы оптимально воздействовать на причины и последствия этой увлеченности видеоиграми?

Столкновение с «внутренней, воображаемой войной»
Исходным для меня является факт, что большинство родителей и воспитателей уверены в том, что они желают всего самого лучшего для своего ребенка, даже когда откровенно его ненавидят. «Все самое лучшее», конечно же, включает в себя меры защиты, контроля, оптимального развития для последующей жизни ребенка. Это могут быть и наказания, ибо до сих пор еще распространена точка зрения, что наказания и запреты являются якобы лучшими методами воспитания. Их применяют из лучших побуждений, но в педагогическом отношении дело обстоит совершенно иначе: лучшие намерения оказываются понятыми ребенком вопреки ожиданиям воспитателей и родителей как ограничения, насилие, унижение, черствость или просто осуждение.

Иллюстрацией этого является следующий отрывок из диалога между матерью и ребенком:

«Мать. Знаешь что, Андреас, выходит, что если тебя слишком много хвалить, то тебе это нисколько не идет на пользу. Тогда ты делаешь все еще хуже, не так ли? Ну, ну, Андреас, я ведь так часто тебя хвалила, но это нисколько тебе не помогало. Но стоит мне снова тебя поругать за что нибудь, ты тотчас же быстро берешь себя в руки. Не правда ли?

Андреас. При той ничтожной похвале, которую ты…

Мать. Ну, ну, послушай, Андреас, я имею в виду те случаи, когда ты поступаешь правильно. Тогда я тебе часто говорю: видишь, если ты захочешь, ты сможешь еще лучше. Иногда ты недостаточно усерден.

Андреас. Что? Еще лучше, чем хорошо? Еще лучше, чем хорошо?»

И тогда вместо ожидаемого послушания родители и воспитатели получают от ребенка такое поведение, которое их сердит, которое они не могут в большинстве случаев понять, которое приносит им новые заботы и часто воспринимается ими как неблагодарность по отношению к их педагогическому усердию. Едва ли родители вспоминают при этом о своих собственных чувствах и переживаниях в том же возрасте, едва ли они, будучи в качестве родителей «по другую сторону баррикад», смогут однозначно и без сомнений решить проблему соединения своих собственных интересов с интересами и жизненными потребностями детей.

Но самое ужасное в педагогических отношениях — это неразборчивое смешение осуждения и одобрения, одновременно ласкового и агрессивного обращения, короче говоря, то, что вызывает у ребенка сомнения, любим он или нет. Родители и воспитатели уверяют детей в своей любви к ним и в то же время действуют так, как будто их ненавидят. Так ребенок оказывается в трагичном положении: с одной стороны, он вынужден переживать однозначное и откровенное осуждение, наказание и даже лишения, а с другой стороны, ему придется взваливать на свои плечи упреки в неблагодарности и чувство вины перед родителями, если он попытается восстать против скрытой за любовью ненависти.

Детскому стремлению к понятности и простоте видеоигры в войну соответствуют как нельзя лучше: здесь точно установлено, кто является врагом (противник на экране), какими средствами можно пользоваться в борьбе с ним, а также то, что играющий однозначно является «хорошим». Он подвергся нападению, он находится в ситуации вынужденной защиты — единственной, оправданной законом ситуации, в которой снимается табу на агрессию. Но самое главное, собственные средства уничтожения в этом фантастическом мире выступают как положительные, мало того, они даже вплетены в ткань игры как необходимые для выживания меры.

Если в реальной ситуации ребенок может выражать свои чувства лишь так, как это ему позволяют воспитатели, то в игре он может без всяких ограничений и чувства вины предаваться агрессии благодаря вышеописанным игровым структурам. В результате игры не происходит уничтожения любимого объекта (например, одного из родителей), несмотря на всю амбивалентность чувств к нему. Реальное же нападение на родителей означало бы причинение реального вреда собственному существованию, например потерю надежды на любовь, защиту и заботу родителей.

И взрослый, оставаясь в твердой уверенности, что делал все лучшее для блага своего ребенка, неизбежно с ужасом воспримет столкновение с «внутренней, воображаемой войной» ребенка на экране. Неужели этот ребенок — продукт его воспитания? Считая самого себя миролюбивым воспитателем, он изумится, как могло случиться, что его ребенок ведет себя столь разрушительно. Это извращенное стремление его ребенка к садизму и разрушению может иметь свои корни лишь где-то на стороне: у соседских детей, в телевидении, в прогнившей системе ценностей нашего общества и так далее, и так далее!

Поведение ребенка отзывается в нем ударом по его самооценке как воспитателя. Оказывается, и он тоже испытывает желание сделать ситуацию однозначной, например, в отношении собственной самооценки и Я-концепции — «я делаю все лучшее для ребенка». Лишь немногие люди в состоянии позволить себе признать существование «злых» сторон своей души или даже позволить себе проявлять их в реальных действиях, но ни в коем случае не по отношению к ребенку, которого они любят от всею сердца. Большинство людей имеют тенденцию отрицать в себе все злое, травмирующее и проецировать все это на какого-нибудь врага, существующего где-то вовне. И они находят подтверждение этому механизму защиты от травмирующих их переживаний в действиях и словах других людей, совместно с которыми они создают гигантский защитный потенциал, охраняющий их от зла. Но и они — как дети — хотят, чтобы накопленное ими оружие не привело ни к чему серьезному, не привело к войне. И у них существуют лишь фантазии о войне. И в их представлении реальные маневры с настоящим оружием являются не более, чем «игрой».

Особенности обращения с полярными чувствами ярко проявляются в поведении с партнером, например, в ранних отношениях ребенка и матери. Известный в профессиональных кругах детский психоаналитик и психиатр Винникот, например, пытается снять с матери моральный запрет на проявление ненависти к собственному ребенку, чтобы она смогла любить его по-настоящему: «Мать должна быть в состоянии переживать чувство ненависти к ребенку, не выражая его ни в каких действиях… Если же она из страха перед своими возможными ответными действиями не может найти форму выражения для своей агрессии, когда ребенок ее поранит или обидит, то вынуждена прибегать к мазохизму, и, по-моему, именно на этом и базируется неверная теория о природном мазохизме женщин. Самое замечательное в матери — ее способность претерпевать очень сильную боль, причиненную ее ребенком, и столь же сильно его в этот момент ненавидеть, не давая ему, однако, почувствовать это. Она поступает так в надежде на вознаграждение в будущем, даже если его и не последует».

Известнейший феномен у нелюбимых детей: они до тех пор «достают» воспитателей всяческими нарушениями правил поведения, пока не нащупают их внутренние границы терпения, за которыми последует, например, агрессивный эмоциональный срыв. Возможно, это делается потому, что большинство педагогов непоследовательны в своих действиях, или, может быть, потому, что эти дети уже не в состоянии поверить, что их можно любить на самом деле. Провокация и следующая за ней реакция воспитателя освобождают ребенка от сомнений по поводу того, каков на самом деле противостоящий ему взрослый; вместе с тем это освобождает ребенка и от боязни проявлять свои разрушительные чувства в действиях.

Видеоигры в войну представляют собой одну из таких провокаций, предлагая одновременно и свой сценарий безграничных возможностей. Эти безграничные возможности проявляются не только в том, что играющий перемещается в дальние дали космического пространства, но и в создании иллюзии всемогущества: весь мир помещается на прямоугольнике диагональю 36 см, а для овладения им достаточно одного движения руки. Чувства безграничной силы и отсутствия реальных последствий разрушающих фантазий могут перекликаться со стремлением педагогов все контролировать. Ведь и педагоги исходят из предположения, что нет реальных ограничений для их власти над вверенным им ребенком. Ребенок, поступая вопреки желаниям педагога, напоминает взрослому об ограниченности педагогических мер воздействия, в том числе похвалы и наказания — тех средств, которые все еще считаются наиболее эффективными педагогическими средствами воздействия. И действительно, это очень обидно — постичь в упрямстве ребенка свое педагогическое бессилие. Лишь осознав свои представления о собственном величии и расставшись с ними, педагоги смогут увидеть, что именно в их собственном поведении, получив отражение в действиях ребенка, рикошетом бьет по ним самим.

Но каким образом переплетаются между собой индивидуальное поведение и общество? Какие отношения или, точнее, какие принципы взаимоотношений ограничивают возможности воспитателя и его питомца?

«Наша система — наиболее прогрессивная из всех»
Во взаимоотношениях взрослых друг с другом общество четко устанавливает, как можно выражать ненависть и враждебные чувства, т.е. какие формы агрессивности считаются дозволенными перед лицом внешнего «врага». В этом смысле общество представляет собой глобальную модель того, чему дети должны научиться, чтобы выжить. В обществе уживаются разнообразие и противоречивость индивидуальных судеб, часто упускаемые из виду вследствие собственной, например, педагогической, суженной перспективы, и представления о всемогуществе, о том, что возможно все. И особенно предрасположены к таким представлениям юноши в период их отделения от своих родителей. В этот период, когда они повсюду видят преграды, ограничивающие их стремление действовать, но при этом хотят поскорее повзрослеть, для них важна идентификация с положительным идеалом общества, с которым они связывают свое будущее. И не важно при этом, старшее ли поколение считает бесперспективным или разрушительным то, чем занимается молодежь, или же молодежь занимается этим именно потому, что старшие стараются держаться от этих сфер деятельности в стороне.

Идентификация с положительным идеалом общества не допускает представлений о том, что по сравнению с другими наше собственное общество может быть более несправедливым и даже разрушительным, что оно, например, занято необоснованными приготовлениями к войне. Более того, идентификация с положительным идеалом требует однозначности: если есть «плохие» люди (которым нельзя доверять), то это «не наши» люди. Такой идентификации легче достичь, если ее можно связать с образом вождя, и это будет соответствовать стремлению к однозначности оценок: «Вера в вождя, стоящего выше всех моральных норм, укрепляет положительную идентификацию его приверженцев. Все другие мнения о таком вожде привели бы каждого к конфликту, оказавшемуся для него слишком опасным. Вас никогда не учили в детстве, что самое надежное место на Земле — рядом с абсолютно хорошим (прежде всего в моральном плане) родителем, во всех отношениях превосходящим другого — злого и неполноценного?»

Удивительным образом похожи друг на друга не только современные, но все существовавшие на протяжении нашей истории образы врага. Редуцированный до уровня символического узнавания, например, образ воинственного самурая вызывает те же чувства и страхи, что и известный плакат партии ХДС 50-х гг. против коммунистической угрозы или внешний вид Дерза Вейдера из фильма «Звездные войны». Символы врага действуют вне времени: они показывают, как выглядит другой. И хотя эти образы созданы нами самими и живут в нас самих, существует тенденция отрицать их связь с нашими собственными темными сторонами. Даже те, кто, стремясь к достижению однозначно добрых целей, воображают себя находящимися на антимилитаристском фланге нашего общества, имеют своего «врага» — милитариста. Тем самым они противоречат сами себе. Они подвержены, вероятно, тем же самообманам, что и милитаристы. Ведь антимилитаристы и милитаристы представляют собой два сходных варианта разрешения проблемы амбивалентности. Оба борются с врагом, находящимся вовне, оба пытаются отрицать существование врага в самом себе.

Точно так же и видеоигры в войну нового поколения представляют врага существующим вовне, в определенном месте, а в наиболее откровенных вариантах («Налет на Москву») находящимся в полном созвучии с принятым в обществе образом врага. Но игровая ситуация отражает борьбу, происходящую во внутреннем мире играющего, — внутреннее раздвоение, доходящее порой до возникновения безумных идей. Слава богу, видеоигра в войну остается игрой. Зато реальность, понимаемая как гигантское отображение сюжета, созданного внутренним миром человека, потенциально содержит в себе подобное раздвоение на добро и зло, на свое и чужое. Люди, стремящиеся воплотить в жизнь надежду на вечное добро, на длительный мир, изнуряли и по сей день изнуряют себя неудачными попытками урегулирования международной обстановки с помощью, например, политических переговоров. Благодаря таким переговорам ослабевает страх перед будущим, и все опять остается на своих местах.

Надежда на статус кво представляет собой самую грандиозную из всех иллюзий. Ибо, несмотря на стремление к миру, в котором находит свое выражение светлая сторона этого противоречивого сюжета, все попытки урегулирования в сфере международных отношений до сих пор проваливались, ведь они не могли предотвратить развития злых фантазий, например, в виде боевых действий. Напротив, попытки ограничить жажду разрушения вновь и вновь приводили обоих партнеров по договору к обходу достигнутых соглашений с помощью дальнейших разработок, например, в области технологии. Именно это и привело человечество к тому, что оно простым нажатием кнопки может мгновенно уничтожить самое себя. И внутри общества господствует тот же принцип сладости запретного плода. Именно запретное бросает вызов и создает все новые соблазны, приводя к тяжелым последствиям, вплоть до экологических катастроф.

Но когда человек, усваивая имеющуюся в обществе модель, начинает ей внутренне соответствовать, то педагогике остается, по крайней мере, попытаться, воздействуя на внутренние импульсы человека, как-то повлиять и на глобальные процессы.

Политическое образование
Приведенные размышления, возможно, показали, насколько пока не изучена связь международных отношений с индивидуальным развитием человека. Это отражается и на отношении к проблеме видеоигр в войну: о какой, вообще, проблеме идет речь? О политической или педагогической? Я попытаюсь тезисно ответить на эти вопросы.

В случае с видеоиграми в войну речь прежде всего идет о проблемах отдельного педагога, сталкивающегося с такими факторами в поведении ребенка, на которые он не в состоянии повлиять, например, ранние взаимоотношения ребенка и матери или глобальные общественные отношения, в которых находятся и педагог, и ребенок. Он может оказывать воздействие лишь на воспитанника, ограничиваясь рамками его личности. Он может увидеть в воспитаннике отражение своих собственных противоречий, например, насколько глубоко он может конфронтировать с установленными нормами, угрожающими разрушить его идеальные представления о гармоничных взаимоотношениях. Если педагог сумеет выдержать эмоциональное напряжение, вызванное противоречием между его стремлением к идеальным моделям и воплощенной в ребенке реальностью, включающей увлечение войной, то он не будет интерпретировать увиденное им как «дурное» поведение, а сумеет разглядеть в этом увлечении защитные фантазии травмированного человека. Это было бы необходимой предпосылкой для создания доверительных отношений, в которых и воспитанник мог бы в чем-то понять педагога.

На мой взгляд, в случае видеоигр в войну речь идет об ответственности политики за педагогику. Если с помощью политических средств невозможно подойти к проблеме амбивалентности чувств у подростков, а игра в войну подразумевает и наличие проблем у педагога, то в силах политиков развести те связанные с будущим задачи, решение которых они передадут педагогам, и те, которые относятся к их собственной компетенции. Нельзя ожидать, что детей можно воспитать для будущего, которое никак не согласовано с настоящим и которое может так и не стать реальностью.

Таким образом, политика может определять лишь границы и возможности педагогики. Она действует в области ценностей, норм и стратегий поведения, существующих в мире взрослых, в который должен вступать каждый молодой человек, желающий найти свой путь в жизни. В этом смысле политика ответственна и за те образы и структуры, которые так привлекают к себе подростков в видеоиграх. Эти образы благодаря политикам существуют для всех людей в реальности — танки, оружие нападения и обороны. Возможности и ограничения должны увязываться с педагогическим контекстом, а не наоборот, когда педагогические цели односторонне связываются с имеющей место реальностью. Было бы самонадеянно считать, что с помощью педагогики можно оказывать прямое или опосредованное воздействие на международные отношения.

Кроме того, чаще всего педагогические цели достигаются не с помощью педагогики как таковой, а благодаря привязанности воспитанника к своему учителю (ведь дети растут сами по себе). Школа потому и не считается важнейшим социальным институтом образования, что она лишь в редчайших случаях может предоставить учащимся условия для установления и поддержания положительных взаимоотношений. В основном в школе господствуют осуждение, унижение и вызывающая обеспокоенность конкуренция. В своей традиционной форме школа является наименее подходящим местом для изменения существующих отношений путем воспитания.

Следовательно, одной из задач политического образования могло бы явиться разъяснение тех жизненных отношений, которые возникают во «внутреннем мире» играющего и продуцируют образ «врага», необходимый ему для обретения собственной устойчивости. В конечном счете политическое образование должно руководствоваться знанием о том, что только тогда можно достичь готовности к диалогу обеих сторон, когда обеспечивается априорное принятие партнера по переговорам. В этом смысле запреты, санкции и репрессии не ведут к такому решению проблемы видеоигр в войну, которое позволило бы играющим подросткам самим найти путь к согласию между ними и миром.

Дополнение. Я не хочу отрицать, что именно молодым людям необходимы ориентиры, помогающие определить, что должно и чего не должно быть. Но не склоняемся ли и мы всегда в силу непонятных причин к тому, чтобы идти путем наименьшего сопротивления? И разве запрет когда-нибудь выступал в качестве действенного средства, предотвращающего ту или иную беду?

Бютнер К. Жить с агрессивными детьми. — М., 1991, с.39-80.

Валерий КАЙТУКОВ
ЭВОЛЮЦИЯ ДИКТАТА. ОСНОВАНИЯ ДИКТАТА: ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЕ АРГУМЕНТЫ; ПСИХОЛОГИЯ ГРУПП, СЛОЕВ
Цивилизация, социум, диктат, индивид. Государство, политика, экономика, производство, индивид. Глобальное, социальное, коллективное, индивидуальное. Можно привести и другие логические цепочки осмысления человеческого бытия, и в основе каждой — человек, единица, вмещающая космос. Его мысли, идеалы, устремления, творчество немногих и примитивный гедонизм большинства — все то, что ему свойственно от рождения и составляет основу существования, остается неизменным тысячелетиями. На эту основу наслаивается культурный слой с его вариативными нормами, догмами, запретами, понятиями, символикой. Эти аспекты инородны и являются чаще всего порождением и следствием диктата. Не «сны разума порождают чудовищ сознания» (Ф. Гойя. «Сон разума». — Капричос), а необходимость подавления, пучины диктата, возникшего вместе со стадом млекопитающих, порождает тех уродцев психологии и те «вершины духа», которые считаются достижениями человечества. Это понятия справедливости, честности, морали, добра, мужества, общественного блага, самопожертвования, которые весьма удобны иерархам диктата и интенсивно проповедуются ими, их подручными, но почти никогда не становятся основой, доминантой для их собственных активаций. Интроспективная, глубинно-психологическая сущность диктата расслаивает отношение индивида к диктату на два базовых компонента: подсознательную совокупность мотиваций универсально-гедонистского толка, движущих человеком и детерминирующих его жизненные активации, и сознательно-подсознательную совокупность мотиваций самой различной природы, инъецируемых диктатом, противостоящих, ассимилирующих, подавляющих мотивации первой совокупности с целью выработки конформистского стереотипа мышления, догм, установок и, в конце концов, жизненного уклада. Трактовка эволюции диктата как процесса антагонизма этих двух совокупностей мотиваций даже при первом рассмотрении обнаруживает свои психологические корни в классическом учении Фрейда и последователей в той его части, где рассматривается взаимосвязь сознательного, подсознательного, бессознательного: Оно, Я, супер-Я (Ид, Эго, супер-Эго). Эта трактовка проблемы явственно связана также с идеями Платона («Государство»), Аристотеля («Политика»), Кьеркегора, Хайдеггера.

В данной работе находят отражение этические идеи античной Стои, например Эпиктета. «Человек не может быть господином другого человека, его господа — страх, горести, внешние признаки, которых он боится. Тот, кто презирает телесное, не страшится тиранов, он истинно свободен, ибо ничто и никогда не может связать его волю. Свобода обретается не удовлетворением, а уничтожением желаний. Обретая блага, человек становится рабом». Эта цитата дает основание утверждать, что этическая сторона диктата и его интроспективная сущность были ясны мыслителям самых ранних формаций. Некоторые положения Стои будут приводиться и далее.

Психологизм истории не нов, но он обычно рассматривает изменения психологии масс или индивидов (чаще всего выдающихся) как детерминанты и суть исторических событий. В данной работе этот метод не применим принципиально, так как он является попыткой связать в единое неизменные сущности, активирующие инварианты мышления, и бесконечный изменяющийся внешний мир. Истинность, реальность наличия инвариантов психологии индивида, детерминирующих его базовые активационные проявления, отрицать трудно (даже как априорно постулируемые), во всяком случае, у основных слоев социума, необходимо присутствующих в нем как неизменные структуры: иерархов диктата, проводников диктата, сопутствующих слоев диктата, негативно-пассионарных слоев диктата, производителей, внедиктатных слоев творцов и мыслителей, контрдиктатных инфраструктурных конгломератов. Одни из этих слоев представляют собой олицетворение объективных необходимостей существования социума и диктата, другие — производные контакта диктата и базовых детерминантов психологии индивидов, его мотивационно-активационной основы.

Построение модели исторической эволюции человечества необходимо влечет за собой интегрирование ряда сущностей — от онтологически-экзистенциальных аспектов бытия индивида до объективных условий окружающей его природы, включая психологию и физиологию индивидов и социальных групп. Введение Л. Гумилевым психофизиологической сущности, названной им пассионарностью, является весьма плодотворным теоретическим изыском, дающим возможность осмыслить важнейшие явления функционирующего социума. Использование этой сущности в данной работе связано с попыткой придать ей реальную основу — из разряда теоретических, абстрагированных перевести ее в разряд естественнонаучных, психологических, отвечающих представлениям о мотивациях, жизненных установках человека, т.е. функционирования его органа мышления в связи с социумом. По-видимому, одним из недостатков теоретических построений Гумилева на основе этой сущности является постулирование ее только как имманентного аспекта психофизиологии индивида, обладающего способностью количественного изменения, и детерминация исторических событий интегральным континуумом этой сущности в социуме. Наполнение этой теоретической абстракции ее естественнонаучным содержанием и представление ее как функции большого числа переменных субъективного, объективного, субъективного-объективного плана в ее двусторонней связи как собственно с человеком, так и с диктатом в его физическом и интроспективном воплощении увеличивают познавательную и объективную ценность этой категории.

Постановка задачи в таком виде требует определения тех сущностей психофизиологии индивида, которые являются базовыми, принципиальными, детерминирующими его стратегические жизненные проявления, причем определения их в тех терминах и понятиях наук о мозге, мышлении, психологии, которые имеют достаточно устоявшуюся аргументацию — эмпирическую и аналитическую. Из предыдущего изложения может возникнуть мысль о тождестве пассионарности и фрейдовского либидо, но она не правомерна, во всяком случае не полностью правомерна. Либидо в его классической трактовке составляет одну из кардинальных черт пассионарности, включающей в себя еще ряд компонентов самой разной природы, рассматриваемых далее. Либидо как сущность Оно, являясь важнейшим структурным компонентом комплексного детерминанта человеческих активаций — пассионарности, сообщает ей свои важнейшие черты — ограниченную континуальность, подсознательность, трансформируемость (сублимируемость), кардинальность как активирующего детерминанта, индивидуальную вариантность. Для аргументированности и полноты дальнейших построений введем ряд определений этого компонента пассионарности и связанных с ней теоретических структур психологии Фрейда (все определения и трактовки даны в соответствии с работами З. Фрейда «Я и Оно», «Тотем и табу», «Введение в психоанализ»). Объективная сущность индивидуальной психофизиологии, обусловливающая связную организацию духовных, мотивационных аспектов, обозначается как Я этого индивида. «Это Я связано с сознанием, что оно господствует над побуждением к движению, т.е. вынесению возбуждений во внешний мир. Это та душевная инстанция, которая контролирует все частные процессы… Из этого Я исходит также вытеснение, благодаря которому известные душевные побуждения подлежат исключению не только из сознания, но также из других областей значимости и деятельности. Это устраненное путем вытеснения в анализе противопоставляет себе Я…». И далее: «Нетрудно убедиться в том, что Я есть только измененная, под прямым влиянием внешнего мира, часть Оно… Я старается также содействовать влиянию внешнего мира на Оно и осуществлению тенденций этого мира, оно стремится заменить принцип удовольствия, который безраздельно властвует в Оно, принципом реальности. Восприятие имеет для Я такое же значение, как влечение для Оно. Я олицетворяет то, что можно назвать разумом и рассудительностью… Большое функциональное значение Я выражается в том, что в нормальных условиях ему предоставлена власть над побуждением к движению…» Отходя от традиционных трактовок (онтологического плана) этой фрейдовской категории и рассматривая ее в контексте рассматриваемой проблемы, достаточно ясно видно, что фрейдовское Я есть по сути тот консервативный цензор жизнеобеспечивающих мотиваций гедонистского толка, которые не проявляются в осознанных активациях, но движут ими; это именно тот компонент, к которому в конечном итоге апплицируются, обращаются все действия интроспективного диктата. Интроспективная основа внешних (силовых) проявлений диктатного подавления базируется именно на этом компоненте функционирующего разума. Акции устрашения в виде реалий восприятия становятся теми цензорами активаций Оно, которые являются нелояльными, контрдиктатными. Именно к этому детерминанту активаций индивида обращены как силовой, так и первичный, поверхностный аспекты интроспективного подавления, базирующийся на реалиях внешнего мира: укладе, обычаях, табу (не идеально-мистического характера), т.е. на тех интроспекциях, которые являются каузальным следствием конкреций восприятия, а не следствием активаций рационального, идеального — высшего компонента разума. «Я складывается и обособляется от Оно, по-видимому не только под влиянием сознательного восприятия, но и под действием также другого момента. Собственное тело, прежде всего поверхность его, представляет собой место, от которого могут исходить одновременно как внешние, так и внутренние восприятия… Чувство боли, по-видимому, также играет при этом роль». Конфликты между цензором (Я) и подсознательным фундаментом на некоторой стадии усиления интенсификации диктатного давления негативно-запретного плана (табу) неизбежно привели бы к прорыву подсознания, если бы не комплексное воздействие других компонентов — супер-Я и Оно. Сверх-Я (супер-Я, супер-Ид) является, если так можно выразиться, цензором более высокого ранга. «Психоанализ с самого начала приписывал моральным и эстетическим тенденциям в Я побуждения к вытеснению… Все, что биология и судьбы человеческого рода создали в Оно и закрепили в нем — все это приемлется в Я в форме идеала… То, что в индивидуальной душевной жизни принадлежало глубочайшим слоям, становится, благодаря образованию идеального Я (супер-Я), самым высоким, в смысле наших оценок, достоянием человеческой души… Легко показать, что идеальное Я соответствует всем требованиям, предъявляемым к высшему началу в человеке… Суждение о собственной недостаточности при сравнении Я со своим идеалом вызывает то смиренное религиозное ощущение, на которое опирается страстно верующий. В дальнейшем ходе развития роль отца переходит к учителям и авторитетам, заповеди и запреты сохраняют свою силу в идеальном Я, осуществляя в качестве совести моральную цензуру. Религия, мораль и социальное чувство — это главное содержание высшего человека».

Трудно что-либо добавить к этому развернутому определению того высшего компонента психологии, психогенотипа, на который опирается диктат в реализации интроспективного подавления и в котором даны даже этапы внедрения негативных установок, мотиваций, составляющих основу диктата. Каноны лояльной морали, догмы добродетели и общественного блага, идеологические доктрины, от религиозных до коммунистически-эгалитарных, — все аспекты духовной жизни индивида, связанные с взаимоотношениями человека и социума в контексте имманентности диктата со всеми его интроспективными атрибутами реализуются именно этой субструктурой психотипа. Супер-Я есть та индивидуально-психологическая основа, на которой возникает негативно-мотивационный интроспективный компонент подавления всех и любых форм, компонент ограничения гедонизма и принуждения к аскетизму в интересах иерархов и высших слоев диктата.

Глубинная основа психики человека и мотиваций, детерминирующих базовые жизненные активации, обозначена Фрейдом символом Оно (Ид). Именно эта структура реализует базовый комплекс мотиваций гедонистского толка, который детерминирует основные жизненные проявления. Другие области психического, в которые эта сущность проникает и которые являются бессознательными, обозначаются словом «Оно». Если мотивации и контрмотивации, определяемые Я и супер-Я, присущие индивиду, имеют структуру коллективно выработанную, социально детерминированную или внешне, объективно детерминированную, то Оно, имея универсальную сущность, сущность всеобщего стереотипа, в то же время определяет сугубо принципиальную индивидуальность генерируемых активаций, индивидуальность, противопоставляющую себя как социуму, так и другим индивидам социума. По сути Оно есть основа индивидуализма гедонистско-эгоцентрического толка и в силу этого основа контрдиктатности мотиваций и активаций индивидов и групп.

Предваряя дальнейший анализ психологических основ диктата, необходимо дать также развернутые трактовки гедонизма, сублимации, пассионарности, либидо, учитывая контекст работы, предполагающий несколько более широкую семантику этих терминов, традиционных для психоанализа и используемых скорее как дань традиции. Часто упоминавшийся в предыдущих разделах термин «гедонизм» используется не совсем в прямом значении этого слова (Гедонэ — богиня чувственного наслаждения) и является расширением термина «принцип удовольствия», используемого Фрейдом. Гедонизм в той трактовке, которая используется в данной работе, подразумевает комплекс всех аспектов чувственных наслаждений, удовлетворения жизненных потребностей: пищи, жилья, защиты от внешних врагов и неприятностей, тяги к комфорту, стремления избежать труда и необходимости личного участия в войнах, этнических коллизиях и к безопасности, стабильности жизненного уклада, отрицание перемен и, самое главное, стремление переложить реализацию этих аспектов на чужие плечи, т.е. противопоставление комплекса индивидуальных наслаждений социальному аскетизму.

Доминантность гедонизма Оно в общей структуре мотиваций млекопитающих иллюстрирует опыт со стимуляцией центра удовольствия у крыс. Суть опыта — крыса нажимает педаль и получает импульс во вживленный в центр удовольствия электрод. В результате крысы нажимали непрерывно, отказываясь от пищи, вплоть до смертельного исхода.

Гедонизм в этой трактовке как имманентная черта подавляющей части глобального социума есть категория, социально-индивидуальные конкреции которой эволюционируют с ростом технологической мощи социума и возможностей диктата, причем эволюция происходит дифференцированно для различных слоев диктата и различных форм диктата: прогрессивно для высших слоев и форм диктата и регрессивно для производителей (основной подавляемой группы).

Перечень тех черт жизненного гедонизма индивидов, которые приведены выше, ясно указывает на то, что эта сторона функционирующего разума, мышления, психики твердо может быть отнесена к сфере подсознательного (по терминологии Фрейда — бессознательного), т.е. активации, вызываемые и определяемые им, есть прорывы подсознания, и вряд ли осознаются образно или логично. Если человек и ощущает осознанную тягу к комфорту, часто аргументированную и моралью, и различными теориями, то действия, конкреции разума есть результат активности подсознания. Этот тезис присутствует у Фрейда как «принцип удовольствия»: «Ощущения, сопровождающиеся чувством удовольствия, не содержат в себе ничего побуждающего к действию, наоборот, ощущения неудовольствия обладают этим свойством в высокой степени. Они побуждают к изменению, к совершенствованию «движений»»; другими словами, мощным движущим моментом, мотивацией является тяга к удовлетворению, удовольствию, расширенно — к гедонизму.

Вторым аспектом гедонизма в этой трактовке является его непосредственная связь с либидозными (шире — пассионарными) аспектами психотипа. Степень неудовлетворенности репрессируемого гедонизма является мерой мощи движущих мотиваций, т.е. в конечном итоге одним из аспектов, определяющих уровень индивидуальной и, как следствие, коллективной пассионарности (либидозности в расширенной трактовке), является дефект индивидуального гедонизма. С другой стороны, диктат в своей основе есть социальное образование, в той или иной степени ограничивающее возможности гедонизма различных слоев диктата. У Фрейда есть сходная идея: «Наша культура в общем построена на подавлении страстей (гедонизма. — В.К.). Каждый человек поступился частью своего достояния, своей власти, агрессивных и мстительных наклонностей своей личности… Кто не способен в силу своей неподатливой организации подавить страсть, выступает против общества как преступник (негативный пассионарий. — В.К.), как отщепенец, если только его социальное положение (место в иерархии диктата. — В.К.) и выдающиеся способности не позволяют ему выдвинуться…». Другими словами, социум как конгломерат индивидов при единой их функциональной направленности есть сущность, ограничивающая гедонизм индивидов; его мощь зависит от формы, уровня, характера, интенсивности этих ограничений, накладываемых Я и супер-Я, на этот аспект активного Оно.

Еще один аспект взаимосвязи гедонизма и либидо (пассионарности) относится к формам инверсных сублимаций. Десублимированная либидозность определяет каузальную гипертрофию гедонизма, и в тоже время сублимация либидо (инверсия пассионарности) в структуре Оно определяет уровень удовлетворенности гедонизма и в конечном итоге место в иерархии диктата. Взаимная сублимация этих компонентов есть функция Я и супер-Я, т.е. компонентов, определяемых внешней целесообразностью и критериями культурного плана, т.е. именно теми, на которые направлены все действия и интроспекции диктата. Возникает кольцо следствий и причин, инициаций, конкреций и активаций — взаимоувязанные в интроспекции гедонизм и либидо (пассионарность) определяют форму и характер структур диктата (т.е. соотношение различных структур и слоев подавления, уровень удовлетворения их гедонизма и вследствие этого эффективность диктата), которые прямо и опосредованно через сопутствующие, внедиктатные, и контрдиктатные слои влияют на суть и интенсивность инверсных сублимаций этих сущностей.

Вторым аспектом психотипа, определяющим место индивида в иерархии диктата, является интегральность компонентов психологии садистско-мазохистского толка. Наличие в сложном комплексе движущих мотиваций, определяющих мысли, устремления, действия индивида, садистских и мазохистских компонентов разной интенсивности, вряд ли можно оспаривать. Несколько патетические вопросы в самом начале введения имеют весьма глубокий смысл. Диктат сопряжен не только с подавлением (со всеми его имманентными жестокостями), не только с войнами, но, что самое главное, с огромными массами производителей, солдат, палачей всех рангов, которые реализуют диктат, получая взамен весьма небольшую гедонистскую компенсацию. Настолько небольшую, что она вряд ли может исчерпывающе объяснить их соучастие в структуре диктата.

Уровень гедонизма, реализуемого в силу произвольных обстоятельств, определяет лишь основные структуры диктата, но устойчивость структуры в значительной степени зависит от психогенотипной предрасположенности членов диктатных слоев. Например, масса производителей с высоким уровнем агрессивности и превалированием садистского компонента в структуре индивидуального психотипа вряд ли может быть удержана в подчинении иерархами при любых изощрениях, любой интенсивности подавления. С другой стороны, проводник диктата с мазохистскими доминантами не будет эффективным орудием иерархов.

Страх смерти, усиливаемый инверсно либидозными аспектами психологии, является мощным фундаментом жизненной агрессии садистского плана, инвестированной в Оно, и сублимируемой (в той или иной степени) с помощью категорий, инъецируемых диктатом в Я и супер-Я. Превалирование садизма во врожденном психотипе индивида, усиливаемое приведенным выше механизмом, приводит к формированию индивидов и групп, необходимых для образования слоев проводников подавления. Психологическая предрасположенность функционеров подавления к садизму является основой для повышения эффективности их воздействия на подавляемые слои, что в той или иной степени определяет эффективность существующей конкретной формы диктата.

Индивиды с ослабленными упомянутыми выше тенденциями психики и превалированием тяги к смерти в мазохистской форме (чаще всего настолько глубоко бессознательной, что прорывы в сознание имеют инверсную форму и часто трудно (или невозможно) установить истоки этого) составляют основу другого слоя, имманентного любой форме диктата — производителей. Под производителями подразумеваются не только индивиды, занятые непосредственно в производстве, но и все, кто обеспечивает устойчивость диктата к внешним воздействиям — солдаты (когда они используются против внешних врагов), ученые, врачи и т.д. Этот психотип неизбежно предполагает ослабление, понижение уровня и интенсивности либидо, являющегося помимо усилителя контртенденций (садистско-мазохистского плана), упомянутых выше, еще и стимулятором, инициатором жизненной активности, дееспособности. Снижение влияния агрессивного компонента Оно, превалирование мазохистского компонента, ведет прежде всего к возможности навязывания аскезы производителям, а также определят те внешние, осознаваемые черты (инверсные бессознательные) психотипа, которые определяют их место в иерархии диктата: активационная нерешительность, безмыслие, безынициативность, стремление к стереотипам, конформизму, отсутствие осознания индивидуального бытия, отсутствие творческой основы, примитивный, урезанный гедонизм и т.п. «Большинство людей готовы безмерно работать, лишь бы избавить себя от необходимости думать» (Т.А. Эдисон). Эти черты дополняются и частично детерминируются стремлением к стереотипу, конформизму, сознательные основания которого сложны, глубоки и многогранны. Эта мысль в развитом виде присутствует у М. Хайдеггера: «Человек строит поведение на основе общепринятого. Так говорят, так делают, так думают… Лучше ползать по земле, как червь, чем летать в небе, как птица. …Не хочет видеть ничего, кроме будничного опыта».

Китайский полководец VI в. Сунь-Цзы высказал мысль, весьма созвучную этому положению: «Если солдаты знают много, то у них будут собственные мысли, и их нелегко будет гнать, как овец, не сообщая, куда и зачем». Таким образом, отнесение к слою проводников диктата или к производителям есть следствие сложения двух компонентов: совокупности внешних воздействий и в значительно большей степени структуры психогенотипа в виде вариаций (Оно, Я, супер-Я).

Вопрос, который напрашивается сам собой: что порождает иерархов диктата, т.е. какие особенности психогенотипа, аналогичные или противоположные вышеприведенным, составляют основу иерархов — идейную, мотивационную, активационную? Если принадлежность к двум вышеупомянутым слоям диктата демонстрирует некоторую закономерность в особенностях психотипов, то иерархи как слой диктата представляют собой разнородный конгломерат всех возможных генотипов. Трудно найти доминанты психологии, дифференцирующие индивидов этого слоя от других слоев диктата, поскольку к нему относятся и садисты самого радикального плана: Нерон, античные деспоты, Иван Грозный, Сауделеры и мазохисты параноидального плана: Гитлер, Сталин, современные посредственности и др. Вообще практически всю палитру человеческих психологий демонстрирует история эволюции этого слоя диктата, за исключением одного психотипа, который кардинально отличается от любого другого, включенного, а точнее, самопричислившего себя к структуре диктата. Этот тип — внедиктатные творцы — будет рассмотрен далее.

Рассмотрение истории в аспекте психотипа иерархов приводит к парадоксальному выводу: в те эпохи, когда нарушается принцип наследования иерархов, этот слой диктата формируется в основном не из числа представителей проводников и исполнителей диктата, как можно было бы ожидать, а из состава производителей. Проводники диктата переходят в иерархи только в эпохи этнического развала или готовящегося краха государства, а в остальных обстоятельствах это происходит лишь как исключение. Исторических аргументов в пользу этого положения множество, и они относятся не только к эпохам революций и мятежей, но и к стабильным эпохам истории.

Любой факт, аспект соучастия индивида в иерархии диктата имеет психологические корни, основания, и рассмотренный феномен тоже. Объяснение — в том комплексе садо-мазохистских тенденций во взаимосвязи с гедонистской основой, который описан выше для этих слоев социума и диктата. Для производителя запретительные аспекты диктата, табу, вводимые в сознание с помощью физических и интроспективных средств и методов, есть лишь вспомогательный инструмент конформизации и стереотипизации мотиваций. Основа — это вовлечение в единую структуру с гедонистской телеологией, инициация самопричисления индивида к структуре диктата, стимулируемая возможностью удовлетворения его гедонизма на примитивном уровне. Те черты психотипа производителей, которые перечислены ранее, есть лишь оформление, огранение этой основы. Нельзя не привести здесь мысли Эпиктета: «Раб никогда не хочет свободы для всех. Ему нужно лишь рабство для других». В структуре диктата свободных (духом) нет: в ней все рабы, от иерархов до люмпенов, именно вследствие единства доминанты мотиваций — гедонизма. И, как во многих явлениях бытия, крайности смыкаются: производители со своей убого-гедонистской основой становятся императорами иерархов — с той же основой, но с большими потенциями. Рабы воцаряются, внося свою рабскую мораль в основу социума.

Немаловажен для существования диктата и слой сопутствующих, названный так потому, что не входя формально в структуру диктата, т.е. не производя, не подавляя, не максимизируя собственный гедонизм, индивиды, его составляющие, реализуют (или помогают в реализации, в зависимости от формы диктата) ряд функций интроспективного подавления, в частности идеологические, связанные с воздействием на Я, супер-Я и подсознание. Поскольку индивиды этого слоя являются в некотором смысле творцами, то имманентно должны обладать некоторым накалом пассионарности, инвертируемой в творчество. Наличие данного компонента в совокупности с творческими талантами делает человека творцом, но чего и как? Структура Оно стабильна, и влияние Я и супер-Я на него проявляется лишь в стимулировании или подавлении сознательно проявленных активаций, этой основы психологии и разума, поэтому принадлежность к этой структуре, этому слою диктата определяется, по-видимому, соотношением двух последних компонентов сознания. Реалии диктата, конкретизирующиеся в структурах социальных, экономических, культурных и т.д. и в конечном итоге в коллективной психологии, отражаются в восприятии индивидов (в частности, и этого слоя) в виде объективной реальности с имманентными законами и отношениями. Превалирование этого компонента при минимизации наказательной функции супер-Я в отношении лояльных диктату активаций, связанных с проституированием пассионарных активаций, приводит к тому, что существующие реалии диктата становятся инициаторами духовной проституции индивидов этого слоя в угоду гедонизму Оно. Репрессивная функция супер-Я, хотя и недостаточная для превалирования высших аспектов духа в пассионарности, приводит к тому, что столкновения этих компонентов становятся причиной неполноценного творчества, пригодного лишь для оболванивания производителей, проводников и других слоев диктата, в том числе и самих сопутствующих слоев. Иногда влияние восприятия (опосредованно, через Я) на суть мотиваций становится столь сильным, что затрагивает подсознание; в этом случае акты творчества становятся не просто лояльным ремесленничеством (необходимым, например, при создании идеологии), а произведениями искусства; но и они никогда не достигают уровня истинной философии, являющейся результатом высшего накала творческой пассионарности, не могущей быть стесненной рамками убогой идейной базы конкретной формы диктата, т.е. идейно-моральных табу, инвертированных в супер-Я. Произведения этого рода непосредственно служат инструментом внедрения, инъекции стереотипов духа в сознание и даже в подсознание подавляемых; инъекции не только догм идеологии или законодательных табу и поощрений, но и трансцендентных понятий духа, восприятия, морали, красоты, целесообразности, блага. Поскольку комплекс садо-мазохистских компонентов этого слоя не имеет определяющего значения для сопричисления к структуре диктата и сублимация либидо (пассионарности) имеет сугубо творческую окраску, то каузальное снижение уровня и интенсивности гедонизма Оно определяет имманентность снижения (или отсутствия в некоторых случаях) контрдиктатной пассионарности, увеличения роли сознательных, инъецированных аспектов психологической лояльности и самопричисления к конкретной форме и структуре диктата.

Доминантную принадлежность к этому слою, помимо сугубо творческих начал индивидов, определяет соотношение Я и супер-Я. О роли Я говорилось выше. Супер-Я (высшие аспекты цензуры сознания) в случае соответствия индивида функциям этого слоя должно иметь структуру, т.е. совокупность догм, установок, мотиваций, морали, соответствующую максимальному уровню лояльности диктату с точки зрения потребностей гедонизма иерарха. Другими словами, производное собственной активности, проявление конкреции самости должны стать одним из определяющих компонентов активности. При этом данная детерминация должна варьировать при изменении стимуляции Я, т.е. супер-Я индивида, функционально оптимального для этого слоя, должно обладать достаточной пластичностью, а точнее, аморфностью. Это значит, что внутренняя переменная (по Толмену), или совокупность детерминантов активности в значительной степени определяется структурой и характером восприятия, а также характером воспринимаемой объективности. Продолжая далее, следует отметить, что внешне объективная целесообразность мотиваций определяет для индивидов этого слоя конечные активации как непосредственно, через гипертрофированное Я, так и опосредованно, через деформацию и пластичность супер-Я, совместно цензурирующих частично сублимированный гедонизм Оно.

Следующая группа социума, необходимая для эволюции диктата и самого социума, может быть названа контрдиктатной, или контрдиктатно-пассионарной. Хотя в определении и присутствует термин контр-, но эта группа столь же имманентна любой структуре диктата, как и производители, и иерархи. Не следует смешивать контрдиктатную группу с иными мотивационно-ориентированными на действия, связанные с насильственной сменой государственных формаций: революционеры, бунтари и т.д., члены этих групп обычно негативные пассионарии с гипертрофией гедонизма, со средним или низким интеллектом, — такие же рабы духа, как и самые покорные производители, но с мощной тягой, мощными движущими мотивами к собственному гедонистическому превалированию в социуме. Эти группы рассматриваются далее. Контрдиктатные же пассионарии имеют свои имманентные особенности психогенотипа, те мотивационные доминанты, которые приводят индивидов к самопричислению к этой группе вне зависимости от формы диктата или эпохи эволюции.

Контрдиктатные пассионарии — это сравнительно небольшая группа индивидов социума, которая не исповедует сознательно или подсознательно-мотивационно гедонизм в качестве единственного или превалирующего детерминанта жизненных активаций. Эта группа (но не слой диктата, так как она внедиктатна по духу), не определяя конкретно индивидуальных или социальных аспектов эволюционирующего социума, генерирует идеи индивидов, которые меняют лицо цивилизации. Индивиды этой группы — творцы с самой большой буквы, пассионарии духа высшего накала. Эти вершины ума, духа, пассионарности (всегда сублимированной), являясь движущей силой цивилизации во всех ее аспектах, в силу внедиктатности и полного отрицания диктатного стереотипа могут внушать членам рабской структуры диктата преклонение (мыслящим), удивление (примитивам гедонизма), недоумение, неприятие, ненависть. Они являются олицетворением (негативным) жизненной философии (как детерминанты всех мотиваций), антагонистичной подавляющему большинству и в силу этого не принимаемой большинством. Это гимнософисты, Сократ, Диоген, аскеты, мистические отшельники всех времен, это фанатики познания и веры, это теоретики (но никогда не практики) эгалитаризма, это умершие в забвении или случайно ставшие знаменитыми (Роден, Хемингуэй и т.д.) художники, писатели, ученые.

Высший цензор сознания — супер-Я — у этих индивидов достигает невиданной мощи не только в силу психогенотипных особенностей, но и вследствие гигантской мощи гедонизма Оно, сублимируемого интеллектом супер-Я в проявлении гениальности творящего мышления. Я с имманентными критериями внешней адекватности, целесообразности реальному, адаптации обладает минимальным влиянием (или вообще не влияет) на результаты функционирования мышления, разума, поскольку подавляется гипертрофированным супер-Я и творческой структурой психотипа, — продуктом гипертрофии сублимированного гедонизма и интеллекта. Глубинно-подсознательный характер доминант мотиваций у лиц этой группы делает бессильными традиционные методы и инструменты интроспективного принуждения или вовлечения. Потребности могучего интеллекта к активации столь мощно сублимируют гипертрофированный гедонизм Оно, что индивиды этой группы практически полностью отчуждаются от внешних атрибутов гедонизма, иногда, в случае мистической акцентации мысли, в самой радикальной форме (например, гимнософисты или аскеты). В зависимости от характера диктата, его формы, стадии развития технологии и мощи внешних деформирующих детерминантов отношение к этой группе варьирует от физического уничтожения до либерального попустительства деятельности и даже до посмертного возвеличивания, когда такие индивиды не опасны для диктата, а их произведения можно извращать.

В период расцвета формы диктата, при невысоком уровне технологии контрдиктатные пассионарии уничтожаются (Анаксимандр, Сократ, киники, Бруно, Коперник и др.). Развитие технологии определяет необходимость мощных идей не только в конкретных науках, и вследствие этого индивиды данной группы становятся необходимыми или их терпят (Кьеркегор, анархисты, Ницше, Гойя, Босх, Роден и др.). По-видимому, здесь играет роль внешняя, видимая и в первую очередь понятная даже средним умам контрдиктатная сторона творений этих индивидов. Сложность, возможность понимания лишь со стороны интеллектуальной элиты делает их менее опасными для диктата в глазах иерархов. Контрдиктатность Гойи или Эпиктета более скрыта, чем анархистов или Солженицына, вследствие этого и отношение к ним дифференцируется. Мощь сублимации гедонистской основы Оно столь велика, и толерантность гипертрофированного мышления соответствует ей, и вследствие этого садо-мазохистские компоненты мотивационных детерминантов нивелируются, их влияние на структуру мотиваций и активаций становится минимальным, что является еще одной причиной отсутствия самопричисления к диктату, отчуждения от него. Основа диктата — интроспективное подавление — не действует. Остается или уничтожить, или, не замечая, терпеть их наличие, в силу необходимости, что и подтверждают вышеприведенные примеры.

Ни одна система диктата не обходится без наличия в ней негативно-пассионарных (Л. Гумилев) индивидов, представляющих собой некоторую инверсию контрдиктатных пассионариев. Если у контрдиктатных пассионариев могучий интеллект сублимирует не менее мощный гедонизм Оно, то у негативных пассионариев недостаток интеллекта при сравнимом (по мощи) гедонизме либидозно-пассионарного толка приводит к тому, что происходит инверсия цензора — супер-Я, совмещенная с изменением веса Я в общей структуре мотивационной детерминации. Восприятие, совмещенное с Я индивида, являясь структурой отражения в сознании реалий диктата, приводит к тому, что уменьшение моральной цензуры супер-Я становится причиной инверсии сублимационных активаций либидо (пассионарности). Иными словами, пассионарность из детерминанта социальной выгоды, блага, становится детерминантом индивидуального блага в ущерб социальному (а следовательно, и диктатному). В этом слое преобладает садистский характер мотиваций, т.е. агрессивность направлена вовне, на других индивидов социума. Весь этот комплекс: гипертрофия гедонистской основы Оно, увеличение веса внешних восприятий и Я как арбитра целесообразности внешней агрессии и снижение моральных критериев — приводит к появлению в структуре негативных пассионариев: преступников всех мастей, люмпенов, проституток и т.п. Существование этого слоя имеет обоснование не только в дифференциации психотипов, но и в социальной сфере. Именно наличие этого слоя явилось первоначальным импульсом, инициировавшим появление инфраструктур подавления, пенитенциарных систем, которые затем переросли в системы всеобщего подавления. В более упрощенном виде сходная мысль присутствует во многих теориях и трудах (Платон, Аристотель, Эпиктет, Макиавелли, Руссо, Монтень, Гельвеций и др.).

Промежуточные выводы
Из предыдущего раздела читатель может сделать вывод, что реальные структуры конкретных, исторически существовавших форм диктата представляют собой социальные образования, укомплектованные именно в соответствии с вышеуказанными психологическими детерминантами, особенностями психотипа. Если бы это было так, то система диктата представляла бы собой реализацию принципа социально-диктатной целесообразности и являла бы конкрецию максимально эффективную, метафизически стационарную. Слои диктата не есть однородно-серые, монотонные в своей психологической окраске образования со стандартными чертами психотипа, указанными в предыдущем разделе. Взаимосвязь, взаимодействие, взаимовлияние психологических мотиваций индивидов социума в рамках реалий всех аспектов диктата приводит к тому, что слои диктата частично конкретизируются как конгломераты психотипов, отличных от оптимальных, описанных выше. Причина в том, что слои диктата формируются не по принципу функционального самопричисления совместно с принципом социально-диктатной целесообразности, а в соответствии с объективными, природно-социальными реалиями существования диктата. Исторических примеров, подтверждающих это положение, много. Обращение в рабов-производителей путем продажи индивидов, ранее бывших свободными производителями, при всех жестокостях рабства редко приводило к диктатным коллизиям именно вследствие соответствия психотипа производителей-рабов необходимому стереотипу. Положение меняется, когда рабами стали военнопленные. Наличие среди них значительной прослойки пассионарных, агрессивных индивидов с мощной гедонистской мотивационной основой привело к тому, что социальные коллизии внутри структуры диктата становятся и чаще, и страшнее по последствиям для диктата. Достаточно вспомнить восстания зинджей, Спартака и т.д.

Неадекватность психотипа индивидов, составляющих слои диктата, не обязательно приводит к социальным коллизиям. Но от этого зависит эффективность, устойчивость данной формы диктата, длительность ее существования. Например, структура диктата, реализованная в государственном праве, совокупности этических и моральных норм социума и т.п., приводит к тому, что причисление к сопутствующему слою сопряжено с высоким уровнем удовлетворения гедонизма и приближением к иерархам. Кроме того, структура диктата в данном гипотетическом случае такова, что функционирование ее элементов (чиновников, индивидов) оценивается не в соответствии с объективными критериями, а произвольно, из соображений интересов иерархов. Это приводит к тому, что бездарные идеологи и творцы интроспекций подавления не могут создать эффективные идеологические основания диктата и дисбаланс, расхождение между реальностями жизни и идеологией увеличиваются. Влияние интроспективного компонента падает, что приходится компенсировать интенсификацией физического подавления. В конечном итоге это усиливает разнонаправленность мотиваций индивидов социума и диктата и снижает жизнеспособность формы диктата. Примеров тому достаточно много в истории любого этноса, от самых древних времен до современности.

Содержание данного раздела — анализ стереотипов психологии индивидов, входящих в разные слои диктата, — служит основой для последующего анализа психологии групп социума, слоев диктата в их взаимосвязи с всеобщим процессом эволюции диктата.

Естественнонаучные основания психологической модели эволюции диктата
Прежде чем перейти к психологии слоев, групп диктата в их взаимосвязи и их эволюции, а также к эволюции диктата в целом, есть смысл рассмотреть основания этой модели эволюции социума с привлечением частных моделей, теорий, эмпирики из конкретных наук, связанных с человеком, его мышлением. Аргументация модели только доводами психологического и интроспективно-философского плана, несмотря на всю их привлекательность, применимость, имеет тот недостаток, что является производным рационального, без какой-либо достоверной эмпирики, поскольку трактовка исторических событий, как и любая иная теория, может быть весьма различной в зависимости от структуры постулатов и сути модели исторического генезиса. Базирование только на психологическом рационализме приводит к замкнутому кругу спекулятивных идейных построений, умозрительных спекуляций — рациональные постулаты, рациональные модели, рациональные экстраполяции.

Нейроанатомические и косвенные нейроструктурные аргументы
Если принять в качестве постулата распространенную точку зрения о структурной каузальной детерминации психологической активации, т.е. структурной дислокации (в той или иной степени четко детерминированной) психологических функций в мозге человека, то аргументы в пользу теоретических положений, изложенных выше, следует искать, анализируя структуры мозга млекопитающих с различным уровнем сложности социального поведения. Животные, имеющие стадный образ существования, всегда обнаруживают в той или иной степени развитые диктатные отношения в инфраструктуре стада. Опыты с крысами, поставленными (в объеме большой популяции) в условия, связанные с внешними возмущениями, показали удивительные результаты, особенно с точки зрения данной работы. У крыс образовалась сложная иерархия, включающая иерархов, удовлетворявших свою потребность в пище и самках; подавляемых, с минимальной долей удовлетворения потребностей; группу негативно-пассионарных крыс со всеми атрибутами преступного поведения: кражами, грабежами, убийствами, поеданием других крыс.

Иерархические структуры других млекопитающих, особенно близких человеку, например обезьян, также обнаруживают ряд черт диктата. Следовательно, его наличие в социуме связано со структурами мозга, функционирование которых в некотором смысле унифицировано для всех млекопитающих и не связано с высшими аспектами деятельности мозга: логическим мышлением, аспектами, экстраполирующими опыт в ассоциации, творчество и т.д. Однако говорить об этой унификации можно только в общей постановке, так как сложность человеческого социума не сравнима ни с чем и высшие аспекты мышления, как показано выше, имеют огромное влияние на эволюцию диктата и социума. Возможно, стабильность стадных отношений у низших млекопитающих не зависит от вариаций внешних возмущений и объясняется именно отсутствием высших аспектов мышления, психологии. Иначе говоря, возникновение диктата обусловлено психологическими причинами, мотивациями, имманентными всем млекопитающим в их социальной контрдикции (и продуцирующими их структурами мышления), но эволюция диктата обусловлена взаимосвязью внешних возмущений, сопряженных в сознании, и тех сущностей разума, которые являются кардинальными для появления диктата. У крыс или обезьян нет актов самопожертвования во имя высших идеалов, догм, но есть мощный заряд гедонизма — психологическая основа всякого диктата.

Отвлекаясь от чисто количественных измерений мозга, необходимо отметить две основные структурные тенденции строения мозга млекопитающих в эволюционном ряду: 1) появление и гипертрофия (у человека) неокортекса; 2) увеличение веса сенсорных проекций структуры мозга в общей структуре. Наряду с этим имеется сравнительно консервативная структура, не соотносимая ни с сенсорной, ни с регуляторной (гомеостатической) функциями мозга — древняя кора.

Для дальнейшего анализа необходимо привести еще один факт, относящийся к структурно-функциональным особенностям мозга млекопитающих. Повреждения различных отделов неокортекса, как показывает клиническая практика, приводит к исчезновению, к нивелированию некоторых аспектов функционально-психологического плана, относящихся к высшим аспектам мышления; пролонгированной экстраполяции мотивационно-поведенческих актов, оценки и самооценки объектов и интроспекций, осознанных мотивационных инициатив и т.д. Взамен появляется ощущение интегрального комфорта и удовлетворенности и отсутствие ощущения антагонизма объективности, неудобства, неприятности, являющегося движущим детерминантом поведения. Несомненна связь неокортекса как структуры мозга, дислоцирующей те аспекты его функционирования, которые связаны с фрейдовским рациональным компонентом психотипа — супер-Я, высшим цензором движущих мотиваций. Этот факт вместе с эмпирически достоверным фактом эволюционной гипертрофии сенсорных разделов мозга дает возможность дислоцировать структуру Я, непосредственно связанную с восприятием реалий объективного мира с оценкой целесообразности мотиваций, в континуум структур мозга, связанных с сенсорным восприятием. Структурная детерминация и дислокация фрейдовских компонентов психологии и прослеженная их эволюция являются достаточно вескими аргументами, эмпирически подтверждающими объективность этих психологических, рационально порожденных сущностей. Соотнесение подсознания, инстинктивно-глубинной мотивационной основы Оно с древней корой, Я — с сенсорными и сенсорно-моторными структурами мозга и супер-Я — с неокортексом имеет достаточно прочную основу. И хотя положение У. Наута и М. Фейртаг в работе «Организация мозга», безусловно верно отражающее место нейроанатомических моделей в общей структуре познания мышления («Обратившись только к связям внутри мозга, а именно, только к происхождению и назначению различных систем волокон, мы можем создать лишь грубый набросок… Тем самым мы вовсе не касаемся того, над чем человек мучительно размышляет в течение тысячелетий — самой таинственной сущности мозга».), значительно редуцирует ценность подобных аргументов, тем не менее эмпиризм этих аргументов, положений повышает ценность теоретических, рациональных построений, лежащих в основе данной работы. Антропологический фактор — увеличение неокортекса в процессе эволюции человекообразных и проточеловека — является вторым аргументом в пользу детерминации эволюции диктата (но не его наличия) развитием неокортекса как места дислокации супер-Я, высшего цензора, особенно если рассматривать этот фактор совместно с теми последствиями патологий неокортекса, о которых речь шла выше. Другими словами, именно столкновение высших аспектов сознания, восприятия и подсознательного гедонизма детерминирует мотивации индивидов и стереотипы групп, которые определяют эволюцию диктата. Снижение влияния, детерминации мотиваций супер-Я (неокортексом) ведет к исчезновению сугубо человеческих форм диктата — к исчезновению стремления активно противостоять внешним факторам, а не в виде тех поведенческих аномалий, которые описаны в опыте с крысами. Детерминация мотиваций структурами целесообразности по отношению к объективным реалиям, структурами адаптации поведенческих актов, функционально дислоцированным (здесь, как и ранее, дислокация не означает физического размещения, а по семантике это ближе к смыслу — эта структура детерминирует в основном те аспекты, функции, мотивации, о которых идет речь) в древней коре, и подсознательным гедонизмом вызывает возникновение рефлекторных дуг, активационных конкреций мотивационной основы, связанных с пассивной или инстинктивной реакцией на внешние возмущения: убежать, вступить в бой с конкурирующим самцом, урвать пищу, сменить ареал обитания и т.д.

Предваряющими доминантами, преамбулами структурной организации мозга и его каузальных активаций, как показывают вышеприведенные поведенческие опыты над животными, являются наличие подсознательных активаций древней коры, развитые структуры восприятия, включая структуры сенсорных ассоциаций и экстраполяционных потенций, и необходимая дифференциация характеристик жизненной агрессии, доминантности индивидов социума (стада), у людей имеющая форму десублимированного либидо (пассионарности) как функционального аспекта древней коры. Эти характеристики мозга свойственны млекопитающим на той стадии эволюции, на которой проявляется тенденция к стадному образу существования, т.е. к той форме социума, которая подразумевает существование примитивных форм диктата. Развитие мозга, продуцента всех аспектов мышления и психики, приводит к развитию тех его структур, которые реализуют новые функции, активации, новые психологические конкреции, и именно с этого периода начинается фаза эволюции диктата как формы социума людей.

Рассмотрим еще одну совокупность эмпирических данных, касающихся функционирования мозга, в контексте данной работы. Речь пойдет о структурной детерминированности, адекватности структур мозга и функциональных активаций, связанных аффекторно-эффекторными актами, т.е. связанных непосредственно со структурами восприятия, внешними отношениями и объектами и уровнем целесообразности поведения. Многими исследователями эмпирически установлено, что часть функций мозга достаточно строго структурно локализована, а часть имеет весьма размытые структурные дислокации. На первый взгляд может показаться, что эти факты далеки от сути психологических детерминантов эволюции диктата и социума, но это не так. Достаточно четкую дислокационно-структурную детерминированность обнаруживают функции мозга, связанные с восприятием и выработкой реакций на внешние возбуждения, на объекты и отношения внешнего мира, не связанные с культурными, социальными, идейными и т.п. проблемами, т.е. высшими субъективными детерминантами поведения. Это зрительная, слуховая, соматосенсорная и другие сенсорные структуры мозга. Иной структуре соответствуют те стороны жизни человека, которые связаны с культурными и мыслительными детерминантами поведения — это кора, подкорка и т.д. Детерминированность, структурно-дислокационная локализация сенсорных функций мозга, непосредственно осуществляющих акты восприятия и связанные с ними акты целесообразного поведения, является причиной того, что обучение, адаптация к внешним объектам и отношениям представляют собой конечный континуум реакций — стереотипов, рефлекторных актов, сходных с теми, которые упоминались выше. Конечность континуума простых реакций на аффекторные воздействия определяет тот факт, что минимизация аспектов мышления приводит к доминированию тех аспектов, которые непосредственно отражают внешние объективные сущности и отношения, вынося их в ранг единственных сущностей-детерминантов. Разумеется, это имеет место в идеальном случае, когда подсознание, Оно (древняя кора в функциональных активациях гедонистско-либидозного толка) малоактивно, т.е. когда подсознательная детерминация движущих мотиваций нейтрализована, нивелирована действием внутренних и внешних факторов, в основном диктатного плана. Отсутствие структурной локализации, сущностей детерминации высших, человеческих функций мышления, мозга, разума является причиной того, что внедрение, инъекция культурных догм, установок, теорий в сознание с помощью обучения в самых разных реалиях приводит к различным реакциям. Поскольку реакции есть производное интроспективных детерминантов (в стереотипных внешних условиях), то диссипативность, вариативно-индивидуальная стохастичность структур, продуцирующих эти высшие детерминанты, являются следствием формирования тех вариантов психогенотипа, который служит основой диктата в социуме и его эволюции. Если принять за реальную, за соответствующую истинному положению вещей теорию гештальт-восприятия (Вертгеймер), т.е. восприятие внешнего объектного мира в виде целостей (гештальт) с имманентными чертами и отношениями приводит к интерпретации реакций на аффекторные воздействия как вероятностных реакций, адекватных ассоциациям, определяемым как характером аффекторных сущностей, так и, в значительно большей степени, состоянием реагирующего мозга, т.е. интроспективными структурными детерминантами. Это положение также можно читать аргументом опытного характера в пользу психологических оснований данной работы.

Нейрофизиологические эмпирические аргументы, подтверждающие психологические основы данной работы, обусловлены характером нейронной и секреторной активности. К первым факторам, например, относятся процессы, активируемые гипоталамусом, который помимо регуляторных процессов солевого, водного обмена и т.д. определяет чувство голода, а также вкупе с лимбической системой влияет на эмоции и мотивации человека. Установленная опытным путем локализация медиаторов в тканях мозга, например моноаминов: норадреналина, дофамина, серотонина имеет важное значение с точки зрения данной работы, так как, например, норадреналиновые нейроны оказываются причастны к функционированию центра удовольствия, к регуляции настроения. С другой стороны, некоторые стороны деятельности мозга, его особенности, мотивации определяются действием гормонов внешнего, по отношению к мозгу, плана, например, тестостерона, помимо многих других функций детерминирующего уровень агрессивности. Двусторонняя регуляция поведенческих структур эндокринными факторами свидетельствует о том, что главные, жизнеобеспечивающие структуры поведения, так же как гедонизм (удовольствие), пассионарность (либидо), обслуживаются подсознательной деятельностью мозга, поскольку гормональную активность мы осознанно ощущаем лишь в конечном виде, т.е. в виде желаний, ощущений, эмоций, иногда совмещенных с категориями сознательными, сопутствующими им. Кардинальные подсознательные мотивации, перешедшие в сознание, далее стимулируются либо подавляются центром сознания. Аспекты цензурирования, безусловно, связанные с образным и логическим мышлением человека, и есть то, что отличает глубинную сущность социума человека от социума (стада) животных. Структура диктата в стаде животных определяется внешними и подсознательными доминантами индивида: сравнительными размерами, силой, уровнем агрессивности (уровнем тестостерона) и представляет собой примитив силового диктата. Развитие мышления (не его аппарата, а его производных: мыслей, представлений, категорий и т.д., необходимых социуму для его жизнеобеспечения, влечет усложнение взаимоотношений и отход от примитивных доминант диктата.

Приведенный выше краткий анализ эмпирических данных, аргументирующих базовые психологические положения данной работы, дает возможность утверждать, что постулируемые сущности и теоретические построения на их основе имеют не только рациональную, интроспективно умозрительную, но и естественнонаучную основу. Следующим шагом, предваряющим осмысление непосредственно эволюции диктата, является анализ психологии социальных групп, составляющих структуру диктата и составленных из отдельных людей, неповторимых в своей индивидуальности.

Психология слоев диктата — его эволюционная основа
Выше вкратце приводился тезис, что стереотип индивида, имманентный слою диктата, представляет собой тот вариант психотипа, который обеспечивает наиболее эффективное функционирование слоя диктата и всей формы в интересах социума и иерархов. По теории Мэслоу, подкрепленной большим объемом опытных данных, доминантный психотип составляет примерно 5% объема популяции млекопитающих, как среди крыс, так и среди людей. В фазе формирования диктата, его расцвета большую часть из этих 5% поглощают слои диктата, непосредственно связанные с осуществлением диктата: проводники, исполнители, сопутствующие слои. В статической фазе диктата, в которой принадлежность к слоям подавления, связанная с удовлетворением гедонизма в большей степени, чем у производителей, становится атрибутом кастовым, не связанным с функциональной адекватностью индивида: при этом кастовость становится наследственной, происходит конгломерирование в слоях диктата индивидов с самыми различными психотипами. В слои исполнителей проникают индивиды с психотипом производителей, доминантные, пассионарные индивиды с мощной либидозно-гедонистской основой мотиваций — в производители, лишенные всяких творческих талантов индивиды с примитивным гедонизмом утилитарно-материального плана — в сопутствующие слои, а в иерархи попадает вообще кто угодно — от рабов по психологии до одержимых маньяков и патологических садистов. Вместо функциональной единонаправленности мотиваций, обусловленной сходством, стереотипом основных мотиваций слойных психотипов, континуум слоев трансформируется в совокупность мотиваций (в каждом слое и в целом в структуре диктата) самого разного направления. Реальный социум превращается в структуру интроспективно крайне сложную, без ярко выраженных, поверхностно ясных законов психологической детерминации эволюции диктата и социума. Но это поверхностный вывод. Сущность интроспективной основы эволюционного генезиса диктата объясняется вышеизложенными стереотипами психологии слоев диктата совместно с некоторыми законами психологии групп, коллективов. И не самую последнюю роль здесь сыграют данные опытов и теорий Мэслоу. Даже при самом равномерном распределении, диссипации 5% доминантных индивидов во все слои, т.е. если предположить, что 5% каждого слоя будут доминантными (что может иметь место при длительной эволюции и смешивании генофонда, приводящим к равномерности), то влияние этих доминантных особей на структуру слоев, их мотивации, на деформацию их коллективных действий будет различным — в зависимости от фазы эволюции диктата, конкреций структуры и т.д.

Рассмотрим изменения структуры мотивационной основы слоев в связи с диффузией иных психотипов. Поскольку иерархи определяют эффективность формы диктата в крайне незначительной степени, то рассмотрение этих групповых интроспективных деформаций начнем со слоя проводников и исполнителей подавления. Предположим, что в силу численного превалирования слоя производителей в эпоху статического состояния диктата слой проводников в результате взаимной диссипации, диффузии формируется за счет слоя производителей, т.е. пополняется индивидами со стереотипом психотипа, мотивационно-детерминантной основой, присущей индивидам именно этого формирующего слоя. Это значит, что слой проводников диктата включает в этом случае индивидов с низкой пассионарностью, регрессирующей либидозной доминантой, отсутствием или низким уровнем интеллекта (сравнительно с творцами или сопутствующими), доминированием Я, формированием супер-Я в основном реалиями внешнего мира, реалиями подавления, с минимальным компонентом супер-Я в сущности сублимированного либидо, доминированием мазохистского компонента в комплексе доминант. Как видно из перечня этих основных доминант стереотипа производителей, среди них нет доминант, которые бы входили в антагонизм, противоречили бы назначению слоя подавления. Некоторые из них понижают эффективность функционирования этого элемента структуры, другие индифферентны к его целевому назначению, но они не входят в антагонизм с функциональной целесообразностью. С другой стороны, та доля доминантных индивидов, которая в силу социальной диффузии инвестируется в слои производителей, в силу особенностей своего психотипа приобретает характер групповой доминанты, доминанты группового поведения. «Много фанатиков не нужно, их роль — вести за собой рабов, покорных, как овцы» (Сунь Цзы).

Доминантные особи, вне зависимости от фактической принадлежности, определенной в силу общественных, политических, этнических и любых других причин, являются носителями такого комплекса психомотивационных доминант, которые делают их движущей силой, инициирующей и увеличивающей эффективность любого слоя диктата. Этот фактор групповой психологии — психомотивационная инициация функциональной активации слоев диктата — доминантными индивидами негативируется или минимизируется в тех формах диктата, где определяющим фактором причисления индивида к слою является кастовость, т.е. принадлежность от рождения к той или иной касте, слою социума, слою диктата. Не следует ассоциировать эти касты с традиционным понятием «классы» как элементы инфраструктуры экономической жизни социума (в соответствии с Марксом). Наследственные военные касты Пруссии, сословия древнего Египта, торговые сословия всех времен, неформальные касты экстремистских форм, не являясь классами при любой точке зрения, в то же время представляют собой замкнутые формы слоев и субслоев диктата. В этом случае, опять-таки в силу того же количественного превалирования производителей, большая часть доминантных особей остается в составе производителей. Они, не имея возможности проявить свою основную черту — стремление к доминированию, к социальному и гедонистскому превалированию (как в случае их попадания в число исполнителей), инвертируют в подсознательном комплексе и в сублимированно-осознанном виде свою агрессивность, доминантность в формы, связанные с различными реалиями негативной пассионарности: уголовно-преступную, социально-инверсивную, мятежную. Эта инверсия порождает крупных преступников, организованную преступность, пиратство, революционеров всех мастей, среди женщин — феминисток, апологеток извращений и отрицательниц семейных форм диктата. Другим фактором инвестиции производителей в слои проводников является внесение в общий психомотивационный конгломерат слоя тех особенностей психотипа, которые связаны со стремлением к стереотипу, с безынициативностью, ориентацией на структуры целесообразности поведения в соответствии с объективными отношениями, отражаемыми восприятием (Я). Внесение этих черт в структуру подавления приводит к снижению эффективности функционирования слоя, так как комплекс черт производителя подразумевает стремление к подчинению, некоторую инверсию мазохистского компонента мотиваций.

Отсутствие контрадикций между психотипом производителя и функциональным назначением слоя проводников не умаляет факта несоответствия, неадекватности психотипа производителя и проводника подавления. Тенденция инициативных индивидов доминантного плана к пассивному исполнению чужой воли приводит к бюрократизации структуры, и в стадии гипертрофии — к самозамыканию, функциональной самозавершенности слоя. В этой стадии слой становится «вещью в себе» для диктата, функционируя лишь в собственных интересах, вне связи с интересами диктата в целом и собственным назначением. Исходом эволюции в этом случае чаще всего бывает смена формы диктата или кардинальное изменение структур. С другой стороны, степень превалирования в слое доминантных инвеститов, а следовательно, уровень детерминации ими функциональных активаций слоя зависит от фазы генезиса диктата и конкретной формы диктата. Возникает замкнутое кольцо, а скорее, цепная реакция психологических причин и следствий: объективные детерминанты вкупе с интроспективными аспектами диктата есть причина существования конкретной формы диктата и фазы его генезиса, в свою очередь детерминирующих структуру конкретных институтов подавления, степень, уровень интроспективности диктата. Последние детерминируют как степень диссипации доминантных индивидов в слоях, так и уровень их воздействия на функциональные процессы в слое диктата — детерминанты эффективности.

Рассмотрим другие варианты диссипации, взаимной диффузии слоев диктата. Сопутствующий слой, сам являясь необходимой структурой подавления, с соответствующими чертами психологической вовлеченности, лояльности духа (по крайней мере, поведенческой, декларируемой) и другими, инвестируясь в слой подавления, вносит незначительные изменения в суть функциональных активаций и коллективной психологии слоя. В отличие от производителей, этот слой численно невелик, и число инвеститов-пассионариев, доминантных индивидов, вносящих свой вклад в континуум движущих мотиваций слоя, незначительно. Стереотип психотипа индивида этого слоя таков, что он мало что может изменить в сути коллективных активаций этой структуры диктата.

Во многих формациях в континуум исполнителей попадают индивиды, по своему психотипу относящиеся к негативно-пассионарным. Примеров служения диктату лиц с криминальными наклонностями сколько угодно, но дело даже не в этом. Вовсе не обязательно индивиду быть преступником, чтобы быть отнесенным к негативным пассионариям. Внешние обстоятельства, сдерживающие мотивации могут в конкретной обстановке удерживать от криминальных активаций, и вследствие этого негативная пассионарность остается психологической потенцией. В других обстоятельствах: войны, мятежи — эти факторы перестают сдерживать, и индивид попадает либо в акцидентные негативные пассионарии, либо, что бывает довольно часто, в адепты структуры подавления диктата. Подобный исход имеет глубокие последствия для деформации структуры и активации этого слоя, особенно сути его мотивационного стереотипа.

Инфильтрация, диффузия пассионариев слоя производителей, в эпохи бурных социальных, этнических и прочих коллизий переходящих из негативных пассионариев в функционеры слоя подавления, приводит к последствиям, которые детерминированы особенностями стереотипа психологии, особенностями мотивационного комплекса. В первую очередь это примитивный гедонизм материального толка, низкий интеллект без каких-либо творческих инициаций, тенденциозное стремление к внешнему и внутреннему, духовному единообразию и в силу этого — неприятие нестандартного, не укладывающегося в рамки, очерненные примитивными жизненными представлениями: стремление к рабскому подчинению, совмещенное с тенденцией к доминированию. Инфильтрация больших контингентов негативных пассионариев в слой подавления приводит к доминированию или хотя бы к ощутимому влиянию комплекса их мотиваций на совместные активации этого слоя.

Сползание к силовым формам диктата, часто в форме самого жуткого физического и морального террора является прямым следствием подобного процесса. Античные тирании, маздакизм, Савонарола, Робеспьер, революции (успешные мятежи) всех расцветок являют яркие примеры этого положения. Структуры подавления трансформируются в самодовлеющие, интроцелевые сущности под влиянием также и других аспектов, характеризующих психотип этого инфильтрата. Недостаток интеллекта, точнее, минимальная или отсутствующая сублимация гедонизма в творческие активации приводит к гигантским возможностям внедрения в структуру сознания (Я и супер-Я) нехитрых догм диктата, что является причиной, совместно с инверсией знака у высокопассионарных индивидов, формирования фанатиков подавления. Фанатичные адепты декларируемой идеологии, инвестированные в структуру подавления, приводят к тому, что, во-первых, ее функционирование приобретает характер тотального террора, а во-вторых, устанавливается самозавершенность, самодовление этой структуры, этого слоя. Активация подавления в этом случае телеологически отчуждается от целесообразной основы существования диктата и иерархов, в результате чего эффективность подавления (не путать с интенсивностью!) как инструмента функционирования диктата и социума резко снижается. Это происходит из-за уменьшения компонента мотивационного вовлечения и роста компонента внешнего подавления. С ростом технологии, интеллектуально-технической основы социума действие этого фактора усиливается и инвестиции негативных пассионариев в слои подавления во время внешних коллизий приводят к быстрому развалу структуры диктата и социума в целом.

Социальные или этнические коллизии приводят к взрывному характеру подобных диффузий, что является причиной синхронных инвестиций большого (сравнительно с уровнем пассионарности, необходимым для воздействия на массу) контингента негативных пассионариев. В спокойные периоды истории диффузия имеет характер медленного эволюционного процесса и инвестируемые индивиды не оказывают столь мощного влияния на конечные активации слоя. Это если и приводит к сходным конечным деформациям, интроспективным и функциональным, то в значительно меньшей, сглаженной форме. В таком случае активации слоя являют пример усредненно-целесообразного функционирования, в значительной мере детерминируемого формой, структурой, стадией генезиса диктата.

Если сопутствующие слои оказывают минимальное влияние на слой подавления при взаимной диффузии, то контрдиктатные пассионарии не влияют на него совсем по той причине, что структура психотипа индивидов этого слоя социума принципиально антагонистична необходимому стереотипу (по крайней мере, в основных детерминациях) индивидов слоя подавления.

Рассмотрим другую группу социума, осуществляющую монофункциональное соучастие в подавлении — сопутствующий слой, составленный из пассионариев низкого накала, сублимирующих часть своей пассионарности в лояльно-проституированное творчество с имманентным творческим компонентом разума. Этот слой, осуществляющий, объективизирующий интроспективные реалии и инструменты интроспективного подавления, представляет собой структуру, важность и необходимость которой увеличивается с увеличением эффективности диктата вообще и компонента мотивационного вовлечения в частности. Другими словами, из тенденций эволюции глобального социума — рост необходимости этого слоя диктата, что в свою очередь определяет необходимость формирования этого слоя из индивидов, во-первых, соответствующих его функциональному назначению, а во-вторых, руководствующихся (из любых побуждений) лояльными диктату мотивациями. Второй пункт важен не менее первого, так как творческая (квази) суть этой группы подразумевает высокий уровень мотивационного вовлечения индивидов слоя. Это положение еще более усиливается на тех этапах генезиса диктата, когда подавление высокоинтеллектуальных производителей требует глубокого проникновения в сознание, инъекцию идей и мотиваций не только в Я и супер-Я, но и внесение трансцендентных категорий лояльной диктату окраски в разделы пред- и подсознания. Например, производители в ипостаси солдат (во время противодействия внешним воздействиям), идущие на самопожертвование, являют собой реализацию проникновения инструментов подавления в их подсознательных, иррациональных конкрециях именно в эти уровни разума.

В силу естественных социальных условий в сопутствующий слой диффундируют индивиды из всех слоев диктата: проводники, производители, контрдиктатные пассионарии, и часто даже иерархи, что приводит к последствиям, весьма глубоким и неожиданным для интроспективной основы и внешних реалий диктата. Очень часто индивиды этого слоя в силу социальных причин и сопричастности к (псевдо) творчеству в тех формах, которые лояльны диктату и поэтому имеют большую известность (точнее, широко внедряются в сознание принадлежащим диктату пропагандистским аппаратом), окружаются ореолом интеллектуальной элиты социума. Этот ореол вместе с диктатным поощрением является основой высокого места в иерархии социума и диктата, причем этот уровень растет с увеличением значения слоя вообще. В силу этого в слой проникают пассионарные индивиды из производителей и проводников, а также наименее пассионарные из контрдиктатных слоев, причем степень, интенсивность проникновения талантливых, пассионарных индивидов, с одной стороны, характеризует эффективность формы диктата и ее интроспективность, а с другой стороны, является одним из детерминантов (отнюдь не последним) именно этих черт диктата. Рассмотрим один пример — историю конфуцианства в древнем Китае. Конфуций (Кун Цзы), пожалуй, один из самых великих индивидов сопутствующего слоя, один из величайших идеологов диктата всех времен. Догматы иерархического подчинения: семейного, административного, социального, государственного, воплощенного в систему оформленных этических норм, включая и мистическую сущность верховного иерарха (и все это в виде аргументированного учения о всеобщем благе!) — делают конфуцианство желанным идеологическим основанием практически для любой формы диктата. Столь блестящее обоснование диктата и столь совершенные методы инъекции в сознание социума должны были бы сделать конфуцианство основой официальной, декларируемой идеологии Китая. Но это не всегда соответствовало реальному состоянию дел. Правление Цинь Шихуанди характеризовалось централизацией власти, единообразием, бюрократией, жесточайшим террором, подавлением в самых жутких силовых формах. Конфуцианство не только не приветствовалось, оно уничтожалось; его адептов вырезали и закапывали живыми в землю. Интроспективные формы подавления были сведены к табу, детерминированным внешним подавлением. Как и всякий режим подавления данного типа, этот оказался непрочным и развалился в кратчайшее время. На смену пришла династия Хань. При императоре У-ди конфуцианство стало официальной религией, и индивиды сопутствующего слоя (в то время), имевшие высокую пассионарность и интеллект, с помощью системы экзаменов могли получить не только высокий социальный статус, но и высокий административный чин. Империя процветала, развивалась экономика, армия, социум.

Безусловно, не только вышеуказанный аспект детерминирует расцвет диктата и социума, но повышение уровня интроспективности подавления является одним из основных детерминантов прогресса. Отношение к этому слою, его социальный статус определяет характер инфильтрации в этот слой пассионарных умов из других слоев. Поскольку эффективность его функционирования есть прямая производная от творческого континуума этого слоя, то вышеуказанная черта представляется одной из важных. Но слои, диффундирующие в сопутствующий слой своих представителей, инъецируют и некоторые психологические особенности мотивационного стереотипа, соответствующие слою-инъектору.

Производители. Социальные коллизии, связанные с деформацией или сменой формы диктата, приводят к физическому уничтожению значительной части сопутствующего слоя. Инвестированные производители, кроме необходимых функциональных возможностей (наличествующих в той или иной степени), вносят в мотивационно-психологический континуум слоя такие черты, как превалирование цензуры Я над всеми сублимативными активациями, интроспективное отчуждение нового и органичную тягу к стадному стереотипу, приниженно-материальный примитивный гедонизм, и некоторые другие, детерминирующие мотивационные деформации в меньшей степени.

Начнем с первого аспекта. Цензорная доминанта Я над творческими сублимационными активациями, без влияния социально-культурных детерминантов высшего цензора супер-Я, имеет следствием тот факт, что объекты творчества представляют собой продукт отражения существующих реалий в категориях индивидуальной целесообразности в соответствии с восприятием этих индивидов — лояльные диктату отражения в терминах Я и минимизация детерминантов супер-Я в их составе снижают воздействие на сознание подавляемых, так как уменьшается доля универсальных вневременных этических и онтологических категорий и догм, позитивирующих суть интроспективного подавления. Реалии конкретной формы диктата, т.е. ее внешние проявления, отражения которых суть основа творений этих инвеститов, всегда вызывают негативное отношение большинства подавляемых, и отсутствие в творениях идеологических компонентов, связанных с высшими аспектами разума, приводит к мотивационному антагонизму между декларируемой идеологией (продуктом инвеститов) и характером восприятия производителя. Происходит это потому, что производители-инвеститы и просто производители сходны в своем психомотивационном стереотипе и воспринимают мир диктата через призму целесообразных мотиваций Я; инвеститы лояльны диктату в творчестве и в терминах восприятия, реалиях декларируют диктат, подавление как благо, без всякого флера высших категорий бытия и сознания. Производители же воспринимают подавление как акты насилия над ними самими, и без флера высших категорий очень трудно представить в их глазах подавление (в его внешних формах) как благо. Это и является причиной антагонизма и одной из причин расхождения идеологии во всех ипостасях. Кроме того, эволюционирующий социум и диктат подразумевают и эволюцию средств интроспективного подавления, в частности тех, которые продуцируются сопутствующим слоем. Изменение средств воздействия на сознательные и подсознательные мотивации должно затрагивать как их суть, так и формы. Возникает второй антагонизм между детерминантами сознания инвеститов и функциональными нуждами слоя, снижающий эффективность диктата и связанный с органическим отчуждением нового, тягой к духовному стереотипу, консерватизму, что является следствием невысокого интеллекта и слабой творческой сублимативности. Поклонение догмам, святыням, жупелам, пророкам и т.д., т.е. стандартам мысли и духа, вносит в структуру конечных продуктов функционирования слоя эти же компоненты. С течением времени несоответствие реалий объективного мира и декларируемых догм снижает эффективность интроспективного проникновения в сознание и подавления в целом. Пример — характер воздействия на сознание всех ортодоксальных государственных религий, не трансформирующихся со временем.

Наличие в сознании инвеститов такого мощного детерминанта, как примитивный материалистический гедонизм, приводит к декларации этого детерминанта в продуктах творчества слоя. В эпохи спокойной жизни социума этот факт является одной из причин эгоистического самодовления мотиваций, стремления к индивидуально-материальному превалированию, которое внешне не ухудшает стойкости социума. Но в моменты коллизий эта тенденция настолько ослабляет стойкость диктата и социума, что часто приводит к разрушению и того и другого.

Контрдиктатные пассионарии. Этот слой социума, точнее субслой, невелик по объему, но влияние его на все процессы эволюции диктата и социума огромно. Как и любой конгломерат людей, он включает все градации детерминантов творчества — от гигантов мысли и духа до уровня, близкого к уровню сопутствующего слоя. В некоторых условиях, например при высоком общественном и духовном поощрении иерархами активной мысли пассионарии нижнего уровня шкалы контрдиктатности иногда переходят в слой сопутствующих. Имманентный творческий компонент психотипа, совмещенный с мощными сублимативными активациями, приводит к таким реалиям, конкретным актам, которые являют собой идеологическую (сознательную и подсознательную) основу не только данной конкретной формы диктата, но и многих последующих. Отношение к этому субслою, ингредиенту слоя сопутствующих, является одним из признаков эффективности диктата. Помимо приводившегося выше примера с Конфуцием и конфуцианством можно вспомнить Платона и его лояльно-диктатные творения — «Государство» и «Законы», Платон не был признан на родине в период развала демократии и пришелся по душе сицилийским тиранам. Воздействие данного субслоя инвеститов не ограничивается созданием интроспективной идеологии; оно включает в себя разработку глубоких, великих этнических учений и эстетических канонов и догм, произведений искусства. Создание лояльных (интроспективно, духовно) диктату творений таланта, вносящих в сознание идеи и эмоции красоты, добра, блага, духовных добродетелей: мужества, альтруизма, великодушия и т.д. — ассоциированно, подсознательно связывается с конкрецией диктата, перенося, апплицируя ей эти высшие категории разума. Это ассоциативное присвоение, перенос категорий, эмоций, образов приводит к формированию в сознании подавляемых столь мощных структур супер-Я, что способно подавить многие, самые могучие естественные мотивационные детерминанты — самосохранения, гедонизма. Яркий тому пример — совокупность идеалов этического плана, объединенных категорией «калокагатия» в античной Греции эпохи расцвета; реализация идей, догм, образцов, ассоциируемых этой категорией, в великих произведениях искусства и связанный со всем этим уровень эффективности интроспективного диктата, позволявший не только доминировать этнически, но и выработать такие мощные структуры подавления в интроспекции индивидов, что акты самопожертвования в то время не были чем-то из ряда вон выходящим.

Иерархи. На некоторых стадиях генезиса диктата, в определенных условиях (обычно в эпохи социальных, идейных, этнических коллизий) появляются люди, являющиеся фактически сопутствующими, но для разных форм создающие и талантливо пропагандирующие идеологию, становящуюся затем официальной, декларируемой идеологической основой формы диктата. Это может быть и новая идейно-теоретическая система, и компиляции известных догм и установок, и кардинальная смена декорума старых теорий. Примеры: Маздак, Мухаммед, Савонарола, Французская революция 1793 г. и Робеспьер, фараон Эхнатон, Мао Цзедун, классический фашизм в Италии и его дикая немецкая конкреция и т.д. В основе этих теорий часто лежат идеи конъюнктурно-демагогические, с флером эгалитаризма, и совершенно необходимым компонентом персонификации апостола идеологии (обычно индивида сопутствующего слоя), с приданием ему черт мистической непогрешимости.

Ранее было показано, что это одна из самых удобных ширм для авторитарных тираний экстремистского характера. Если в традиционных сопутствующих структурах акты творчества есть имманентные сублимативные активации в той или иной степени мощного гедонизма (либидо), то иерархи в ипостаси сопутствующих при фактически той же основе творчества по сути проходят через все слои диктата: контрдиктатные пассионарии (часто), негативные пассионарии на втором этапе (так как перевороты всегда связаны с негативной диктату пассионарностью), иерархи в результате (при успешном перевороте) — но всегда по внутренней сути остаются как бы сопутствующими. Происходит этому потому, что их психотип не типичен для иерархов, с их доминантой гедонизма в рафинированном виде, без всяких инверсий и сублимаций Я и супер-Я. В сущности это не иерархи, инвестированные в сопутствующие слои, а индивиды сопутствующего слоя (будущей формы диктата), в результате социальных коллизий попавшие, инвестированные в иерархи. Возможно, этим и объясняется тот факт, что во время существования этих форм диктата идеология и ее пропаганда в социуме во всех формах — от прямой инъекции догм в сознание до подсознательных форм, связанных с искусством — становится одной из самых кардинальных сторон общественной жизни, если не самой главной, а ее официальные институты и носители получают самый высокий социальный и диктатный статус, смыкаясь со слоем высших проводников. Это справедливо не только для государственных форм диктата, но и для других: партий, банд и др.

Негативные пассионарии и проводники (адепты) диктата. Разница этих двух слоев лишь в направлении их активности, знаке мотиваций. Структура мотиваций, их подсознательная и сознательная основа у стереотипов этих слоев идентична, но внешние, социальные условия определяют их конкреции, лояльность или негативность диктату. При изменении условий, например изменении структур или формы диктата, часто происходит инверсия знака пассионарности, и проводники становятся негативными пассионариями и наоборот. Инвестирование индивидов этих групп, слоев диктата в силу особенностей их психотипа приводит к негативным последствиям для эффективного функционирования сопутствующего слоя. Отсутствие творческих талантов, низкий уровень творческой сублимации гипертрофированного гедонизма структурами сознательного цензурования, эгоцентризм со значительным садистским компонентом — это те качества, которые имманентны данным инвеститам и которые могут лишь негативно влиять на эффективность активаций слоя. Нужно отметить, что фактически инвестирование в сопутствующий слой индивидов двух рассматриваемых слоев происходит не столь часто и интенсивно, как других: точнее, это имеет место, когда сопутствующие слои в силу внешних обстоятельств или особенностей конкретной формы диктата приобретают высокий социальный и диктатный статус, т.е. гипертрофируются материальные возможности удовлетворения гедонизма, например при описанных выше экстремистских и тотально-интроспективных формах диктата.

Слой негативных пассионариев и его инвеститы
Этот слой — резервуар, собирающий индивидов других слоев, причем в отличие от слоев иерархов, производителей и т.д., в своей основе имеющих наследственную преемственность, слой негативных пассионариев формируется только за счет зрелых индивидов других слоев и вследствие этого представляет наиболее пластичную, адаптивную структуру диктата. Детерминанты формирования и развития (или регресса) этого слоя имеют как внешние — внутрисоциальные и объективно-природные, так и интроспективные компоненты. Объективные конкреции диктата в культурной, социальной, интеллектуальной, законодательной, пенитенциарной и других сферах социума в отраженном в сознании виде, сталкиваясь с интроспективными, психологическими, мотивационными детерминантами индивида (в его сознании) при наличии антагонизма и достаточного уровня активационных мотиваций приводят индивида к самопричислению к негативно-диктатным пассионариям. К интроспективным доминантам, имманентным для такого самопричисления, относятся минимальная цензура супер-Я, гипертрофия гедонизма в активно-десублимированной форме и детерминация активаций преимущественно эгоцентристской гедонистской основой Оно подсознания, при некотором участии цензора отраженно-объективной целесообразности Я. Как видим, сходство с психотипом иерархов налицо, и при отсутствии возможности инвестиции в иерархи, достаточном уровне пассионарности индивид переходит в негативные пассионарии. При этом характер инвестирующего слоя не играет роли — все слои поставляют инвеститов в этот слой диктата при различных условиях. В результате удачных переворотов и полной смены функционеров диктата наиболее пассионарные индивиды слоев с максимальным удовлетворением гедонизма переходят в негативные пассионарии — контрреволюционеры, бандиты и т.д. В спокойные эпохи эволюции диктата наибольшее число инвеститов пополняет слой производителей за счет наиболее пассионарных своих индивидов.

Большую роль играет структура диктата и отношение его к пассионарным индивидам с неудовлетворенным гедонизмом. Завоевательные или гражданские войны, этническая экспансия (например, конкиста в Южной Америке) поглощают большое количество пассионариев нижних уровней иерархии диктата, давая им возможность удовлетворить гедонизм за счет завоеванных или в конце концов растерять, снизить уровень индивидуальной пассионарности. Неэкспансирующие этносы на некотором этапе эволюции аккумулируют заряд негативной пассионарности, и он приобретает черты инфраструктуры в виде организованной преступности, мятежных организаций, просто уголовников. В общем, можно сказать, что если инвеститы других слоев приводят к деформациям, чаще всего негативным, имманентного стереотипа мотиваций индивидов конкретного слоя, то слой негативных пассионариев является в своей основе каузальным следствием инвестиций остальных слоев социума и диктата. Иными словами, только вариации, мутации психотипов индивидов других слоев, стимулируемые или негативируемые объективностями диктата, порождают, формируют и определяют эволюцию этого слоя. Эволюция этого слоя диктата в исторической ретроспективе обнаруживает некоторые интересные закономерности. Одна из них — смыкание государственно-бюрократического подавления форм диктата с превалирующей интроспективностью с различными конкрециями негативной пассионарности.

Рассмотрим это положение в исторической аргументации. Причина, по-видимому, в том, что гипертрофия интроспективных структур подавления приводит, во-первых, к функциональному ослаблению структур силового диктата, а во-вторых, к развитию систем общественных норм, догм, установок, сдерживающих, ослабляющих возможности силового диктата. Следствием этого является необходимость использования для целей подавления части негативных пассионариев. Исторических фактов много: это и государственное пиратство всех времен — от античности до европейской глобальной экспансии, и использование банд и преступных обществ для целей подавления — древний Иран, Китай, современная история капиталистических гегемонов, это и конкретное врастание слоя негативных пассионариев в структуру иерархов — США конца двадцатого века. С другой стороны, при превалировании силового подавления происходит обратный процесс. Силовое давление на сознание, создание запретительных структур в мотивационных комплексах при мощном гедонизме, свойственном потенциальным негативным пассионариям всех слоев, приводит не к желаемому стереотипу (на базе страха), а к усиливающемуся мотивационному антагонизму, разнонаправленности мотиваций диктата и индивида (потенциального негативного пассионария). Пассионарность и мотивационный антагонизм вызывают прорыв гедонизма в инициирующие активаты действий, поведения, в направлении, обратном интересам диктата — всегда связанным с отчуждением благ. И диктат, и негативные пассионарии для удовлетворения гедонистской доминанты, не сдерживаемой ничем, пользуются теми же инструментами, точнее, инструментом — индивидуальным отчуждением в свою пользу материальных и иных благ, производимых другими. На это покушение на свои коренные интересы диктат отвечает усилением тех инструментов подавления, которыми располагает — силовым подавлением, что в свою очередь усиливает и интенсивность негативизма мотиваций, и континуум индивидов, вовлекаемых в этот слой, и не только за счет производителей. В истории это явление реализуется и в виде роста (аномального) преступности, и в виде социального брожения, завершающегося спонтанными мятежами (которых множество в истории каждого этноса), и в виде духовного и социального отчуждения от диктата — религиозные и мистические секты всех возможных конкреций.

Из вышеизложенного можно сделать вывод, что негативные пассионарии есть слой, структура диктата, существование и пластичность которой определяются наличием потенциальных его компонентов (в смысле необходимого психотипа) во всех слоях социума, и проявляются акцидентно под действием объективных черт и характеристик — структурных, функциональных, субъективных и т.д., присущих данной конкретной форме диктата. Характер этого слоя и его соучастие в общем функционировании диктата может служить объективной оценкой степени интроспективности диктата, а также уровня мотивационного вовлечения, а следовательно, и фазы эволюции диктата.

Контрдиктатные пассионарии
Если негативные пассионарии есть продукт диктата, его структуры и конкреций, то контрдиктатные пассионарии есть имманентная, универсальная и инвариантная черта социума — от стада до высокоорганизованного государства. Гениальные особи есть в каждом конгломерате млекопитающих, что особенно хорошо проявляется в стаде наших ближайших соседей по шкале эволюции — обезьян, достаточно вспомнить известные опыты с обезьянами, проводимые французскими исследователями на атоллах Тихого океана. Гениальное, выдающееся мышление, связанное с развитым аппаратом высшего цензора, и приводит к появлению этого небольшого слоя индивидов. Гениальность творчества связана с полным сублимированием гедонизма Оно, и вследствие этого детерминация поведенческих структур подсознательными гедонистскими мотивациями минимальна или отсутствует. Минимизация этого базового компонента — гедонизма мотиваций, на котором основываются любое подавление и любая форма диктата, является той причиной, по которой этот слой назван контрдиктатным. Индивиды этой группы мотивационно отчуждаются от диктата, т.е. не самопричисляют себя к структуре конкретной формы диктата. Именно этот компонент является основой самопричисления, а не принятая социумом, возвеличиваемая диктатом творческая активация индивида. Слава и известность творчества есть следствие лояльности диктату и понимания толпой, что не всегда является признаком гения духа. Контрдиктатные пассионарии — это и человек, изобретший плуг и водяное колесо, это Левкипп и Канада, это гимнософисты и мистики Индии, алхимики средневековья, математики и звездочеты древнего Египта, это Ницше и Кьеркегор, это Сократ, Диоген, Анаксимандр, это Босх, Роден и многие, многие другие, известные, а чаще, неизмеримо чаще — неизвестные человечеству и не понятые им люди. В тех случаях, когда их творческая деятельность не связана с материальным миром, миром борьбы и производства, их произведения представляют собой продукт гениального отражения реалий окружающего мира, социума, диктата — величайшие произведения философии, искусства. Связь с диктатом ограничивается именно этой отраженно-интроспективной формой, без тех компонентов гипертрофии материально-гедонистских отражений в сознании, которые определяют сопричисление других слоев. Именно эта черта — врожденность психотипа контрдиктатного пассионария определяет и характер коллективной психологии, и инвестиционные деформации. Хотя в данном случае говорить о коллективной психологии и инвеститах не совсем верно, так как индивиды этой группы не объединены в функционировании, их активации в структуре социума имеют сугубо индивидуальный характер. Инвестиции же в данном случае — уместный термин лишь с обратным знаком, т.е. отчуждение индивидов от этого слоя в силу давления диктата или объективных естественных факторов, вследствие именно врожденности психотипа. Никакие внешние факторы не могут сформировать контрдиктатного пассионария, они могут лишь подавить (в некоторых случаях) его мотивационную основу. Рассмотрим факторы, определяющие наличие и интенсивность этого отчуждения. Контрдиктатность пассионария ума и духа есть в своей глубинной основе отражение конкреций диктата (всех аспектов, прямых и косвенных) в сознании мыслителя, причем характер отражения, его интроспективная сущность, предваряющая акты творчества, определяет структура комплекса высшего цензора супер-Я — комплекса этических, эстетических, онтологических и других идей, догм, табу, воззрений. Следовательно, первый фактор — конкреция формы диктата, при которой творит пассионарий. Второй, связанный с первым, — сила давления на контрдиктатных пассионариев со стороны структур подавления, так как способность к контрадикции диктату определяет врожденный уровень пассионарности и при некотором, достаточно высоком уровне подавления пассионарность конкретного индивида может оказаться недостаточной для активного антагонизма. Еще один фактор, также связанный с первыми двумя, — это характер и сущности структуры супер-Я, инъецированные в сознание органами воспитания и образования. Но действие этого фактора несколько нивелируется тем, что высокий уровень мышления и пассионарности делает контрдиктатных пассионариев крайне невосприимчивыми, устойчивыми как к инъекции лояльных догм и идей, так и к цензуре Я, примиряющей с воспринимаемой (отраженной) действительностью.

Проанализируем конкретный характер деформации психомотивационной основы каждым фактором, используя исторический материал и рассматривая психологические детерминанты внедиктатности этого слоя в исторической ретроспективе. Форма диктата, фаза генезиса, суть и инструменты подавления определяют многие черты функционирующего социума, как социальные, так и индивидуальные. Контрдиктатные пассионарии не составляют исключения. Выше была показана связь между уровнями силового и интроспективного в структуре подавления для негативных пассионариев. Эти же факторы детерминируют и деформации слоя контрдиктатных пассионариев. Силовой диктат, при превалировании в общей сумме инструментов подавления, подразумевает полное пренебрежение мотивациями подавляемых и детерминацию их активности с помощью негативных табу и физического наказания, т.е. ущемления, принижения, подавления индивидуального гедонизма. Репрессии в духовной среде, а следовательно, и поведения воздействуют, помимо (отчужденно от) структур высшего цензурованная опосредованно через Я на подсознательный гедонизм. Но выше было показано, что основа психогенотипа контрдиктатных пассионариев базируется на отрешении от стратегически-жизненного гедонизма и минимизации цензуры Я, с доминированием в самой превосходной степени структур супер-Я и сублимированного гедонизма в форме творчества и пассионарности. Таким образом, силовой диктат при минимальном уровне интроспективности не затрагивает основы мотивационного комплекса слоя и его активации. Рабовладение в античных этносах — ярчайший тому пример. Древний Рим и Греция, Иран, Китай и еще раньше Шумер, Элам, Аккад являют собой пример активности творчества контрдиктатных пассионариев. Философы, математики, скульпторы и т.д., чьи творения не представляют собой апологию (явную или скрытую) диктату, в эти эпохи творят и дают мощный толчок эволюции социума. Но как только силовой диктат рабства дополняется интроспективными компонентами, например в Афинах эпохи Эфиальта и Перикла, то начинается деформация слоя и его деятельности. Анаксагор, Сократ — яркие контрдиктатные пассионарии — уничтожаются, а появляются духовно деформированные творцы сопутствующего слоя: Иктин, Калликрат, Фидий, далее Платон.

Рассмотрим второй случай — ортодоксальный превалирующе-интроспективный диктат. Конечный объект, цель подавления — тот же базовый, глубинный гедонизм подсознания, но подавление происходит опосредованно через Я и в развитом виде в основном через категории и аспекты супер-Я. Инвестиция лояльных догм, табу, идей и в конце концов инверсия мотиваций на всех уровнях сознания обеспечивается воздействием (при этой форме) на структуру именно супер-Я. Эта структура разума, являясь объектом интроспективного подавления, в то же время представляет собой структуру, кардинально детерминирующую суть активаций этого слоя. Это и является основной чертой деформации психогенотипа и инициирует отчуждение индивидов от этого слоя. Инверсия негативных табу и превалирующий компонент позитивно-мотивационного вовлечения приводит к тому, что сублимативно-творческие активации гедонизма (либидо) получают гедонистское поощрение, стимуляцию и возникает рефлекторная связь между творчеством и гедонизмом (произвольных конкреций), неизбежно ассоциируемая с диктатом, генерирующим эти конкреции гедонизма. При некоторых, вполне определенных взаимных уровнях пассионарности, творческой сублимативности гедонизма в рафинированном виде, структур Я и супер-Я в комплексе, детерминирующем активации, может возникнуть ситуация, когда контрдиктатность (мотивационная) уменьшается и в качестве доминанты начинает превалировать гедонизм (поощряемый диктатом), совмещенный с лояльным творчеством. Осознанно или нет, осмысливая свои действия в сознательных категориях или творя лояльные произведения искренне, подсознательно, контрдиктатный пассионарий в этом случае проституирует свою суть и функциональное предназначение в структуре социума и диктата.

Отчуждение контрдиктатных пассионариев безусловно усиливает, кардинально улучшает функционирование структур, обеспечивающих интроспективное подавление, повышая эффективность диктата в целом, но появляются и негативные аспекты этой деформации. Контрдиктатность, а точнее, внедиктатность, отчужденность мотиваций и творчества от интересов диктата является причиной и основой свободного полета духа, творчества. Новые идеи в науке и философии, новая техника, новизна в литературе и искусстве — все это есть продукт активности контрдиктатных пассионариев, и в то же время именно эти аспекты социума являются основой его эволюции. Усиление же диктата за счет отчуждения части этого слоя (и без того небольшого) по вышеприведенным причинам приводит к пролонгированному ослаблению творческого компонента духовного континуума социума и, следовательно, к замедлению эволюции. Пример — духовная экспансия христианства в Европе от его зарождения до эпохи Возрождения. Рассмотрим второй аспект, определяющий отчуждение индивидов от этого слоя, — прямое давление, духовная репрессия контрдиктатных пассионариев, которая имеет место во всех формах диктата со значительным компонентом интроспективности и в крайне-радикальной, ортодоксальной конкреции присуща тотально-интроспективным и особенно экстремистским формам диктата. Если тотально-интроспективная форма характеризуется гипертрофией всех аспектов интроспективного подавления, как негативно-мотивационного, так и позитивно-вовлекающих, то экстремистские формы характеризуются гигантской гипертрофией интенсивности и методов духовной репрессии негативно-мотивационного плана, прямо смыкающейся с физическим, силовым подавлением в самых крайних, жутких формах. Суть мотивационных деформаций, детерминируемых позитивно-мотивационным вовлечением, проанализирована выше. Обратимся теперь к деформациям, мотивационной основе, детерминируемой общим для этих форм диктата компонентом интроспективного подавления — негативно-мотивационным. Этот компонент диктата связан как с инъективным воздействием на структуру Я в форме внешних воздействий, так и (в значительно большей мере) на структуру супер-Я во всех формах духовного диктата: государственно-правовой, юридической, этнической, культурной, идейной, этической, эстетической, даже мистической. С одной стороны, это создает в сознании индивида структуру понятия, категорий целесообразности активаций (для удовлетворения гедонизма) в конкретном восприятии реалий диктата как основы социума; с другой стороны, это создает в сознании индивида мощный барьер норм, догм, идей, веры, препятствующий прорыву естественных доминант подсознания, в том числе и сублимированных в творчестве. Поскольку догмы, идеи и т.д., инъецируемые в структуру супер-Я, имеют лояльно-диктатный характер (в терминах категорий эффективности диктата или интересов иерарха), а основу активаций контрдиктатных пассионариев составляют пассионарные сублимации доминант Оно (гедонизма, либидо), то антагонизм этих компонентов в сознании неизбежен. Этические и эстетические догмы, добродетели и нормы, даже в том случае, когда они внешне соответствуют традиционным общечеловеческим понятиям: мужеству, доброте, великодушию и т.д. — при более глубоком анализе обнаруживают черты лояльности диктату, точнее, отражают интересы диктата в отношении к интроспекции подавляемого. Мужество имеет категорию ценности лишь при наличии целесообразности и пользы для диктата, но не в том случае, когда оно противопоставляет индивида диктату; великодушие — но не по отношению к врагу диктата. Этот перечень прагматических оценок истинности этических, эстетических и других компонентов, составляющих сложный конгломерат высшего цензора — супер-Я можно продолжить.

Тенденциозность критериев, норм, установок, инъецируемых в сознание, является следствием официальной идеологии, т.е. совокупности идей, постулатов, теорий самой различной природы, но имеющих одну общую черту, доминанту — конформистский догматизм, направленный на стереотипизацию духа и мысли. Разумеется, все это для контрдиктатного пассионария не может быть уложено в рамки любых догм. Интроспективный антагонизм между этими факторами в интроспекции контрдиктатных пассионариев каузально детерминирует отрицание, отчуждение как догм официальной идеологии, так и ее порождения — этических и других норм, составляющих основу инъецируемого лояльно-диктатного цензора — структуры супер-Я. Отрицание лояльных догм, установок, добродетелей, осознание их лояльной целесообразности и релятивизма приводит к созданию своих, индивидуальных этических ценностей и догм, чаще всего имеющих индивидуально-эгоистическую окраску, лишенную в то же время садистско-агрессивных черт, связанных с остаточным континуумом десублимированного гедонизма подсознания, Оно. Именно это — индивидуализм этических догматов и норм, лежащий в основе отрицания базовой структуры психомотиваций, инъецируемой в сознание подавляемых (мотивационного приятия аскетизма, отчуждающего блага гедонизма в пользу иерархов), и является той чертой, которая внедиктатных пассионариев духа делает контрдиктатными. Иными словами, творчество высшего разума и духа человека есть основа контрдиктатности, ее потенция.

Как и всякий конгломерат индивидов со сходными признаками, слой пассионариев включает широкую шкалу их кардинальных детерминантов — творческого потенциала и пассионарности. Противоборство вышеприведенных аспектов — внутренних доминант психотипа и инъецируемой структуры супер-Я — в обычных условиях, т.е. при некотором среднем уровне интроспективного подавления, приводит к формированию индивидуального супер-Я, не связанного с критериями диктата. Но повышение интенсивности и разнообразия методов подавления может привести у некоторой части слоя с меньшим уровнем доминант мотиваций к превалированию в сознании структур лояльного супер-Я. Например, в моменты этнического перенапряжения, в эпохи социальных и этнических коллизий интенсивность инъекции в сознание лояльных догм бывает столь велика, что приводит к отчуждению некоторого, сравнительно небольшого числа индивидов этого слоя в другие слои, чаще всего в слой сопутствующих. Иногда эти же факторы интроспективного давления ведут не к вытеснению природных доминант, а к аннулированию влияния супер-Я в целом. В этом случае активации контрдиктатных пассионариев детерминируются несублимированным гедонизмом такой мощи, что они инвестируются либо в иерархи, либо в негативные пассионарии вышей иерархии. Примеры первого положения: Платон, Архимед, Конфуций, Фома Аквинский, Эйнштейн и многие другие; примеры второго: Вийон, Алкивиад, Писсарро.

В предыдущих разделах было показано, что основным фактором, пролонгированно детерминирующим стратегический рост интроспективного компонента диктата в его эволюции, является развитие технологии, которая сама является порождением активности контрдиктатного слоя. Возникает круг следствий и причин — контрдиктатные пассионарии инициируют эволюцию технологии, ведущую к росту интроспективности диктата, что приводит к отчуждению этого слоя. Напрашивающийся вывод, что конечный эффект этого круга следствий есть замедление эволюции технологии, не учитывает одного из следствий технологической эволюции. А именно, эволюция технологии, всех ее научных и технических аспектов увеличивает длительность жизни и континуум глобального человеческого социума. Как показывают опыты Мэслоу, доля индивидов, комплектующих слой, стационарна, независима от объема популяции, т.е. отчуждение индивидов от слоя пассионариев уравновешивается, компенсируется ростом континуума самого слоя и сохранением в слое наиболее ценных, с точки зрения глобально-человеческой идеологии, индивидов.

Производители
Необходимую основу для существования и функционирования этого фундамента социума составляют индивиды, в той или иной степени соответствующие стереотипу, описанному в начале главы. Но и объем этого слоя, и исторически сложившееся разнообразие психотипов, инвестируемых в него и деформирующих его стереотип, и его функционально-социальная фундаментальность — все эти факторы являются причиной того, что данный слой, воспринимая инициирующие моменты, продуцируемые другими слоями, трансформирует их в социальную активность и в конечном итоге в эволюционный процесс. Именно в эволюцию социума, детерминируемого эволюцией диктата — как непосредственно, так и опосредованно через другие факторы, а не в революции и социальные коллизии. Этот слой не адекватен понятию класса пролетариев или крестьянства, весьма широко трактуемых марксизмом. Этот слой включает всех, прямо или косвенно связанных как с производством материальных благ, так и с обеспечением иных жизненных потребностей иерархов. Это рабочие, крестьяне, торговцы, солдаты, прислуга, административно-производственный аппарат, ученые, инженеры, архитекторы, врачи и др. — те, кто, осуществляя необходимые функции социума, отчуждаются от возможностей удовлетворения гедонизма (в различной степени).

Самопричисление к слою есть следствие соответствия индивидуального психотипа стереотипу слоя. Стационарность, статичность, неизменность этого самого большого слоя социума означает смерть социума, так как неизменность жизни есть метафизическая абстракция. Но этот слой непрерывно изменяется, изменяются коллективные мотивации, тенденции, активность, действия. Это происходит вследствие непрерывных инвестиций в слой и генераций вовне его. Инвестиционные деформации мотивационной основы слоя имеют сложный характер, отличный от всех рассмотренных выше. Инвестиция индивидов в этот слой производится всеми слоями диктата — от иерархов до сопутствующих, в зависимости от конкретных исторических условий, событий, превалирующих детерминантов эволюции социума. Войны, социальные перевороты, революции перемешивают все слои, и самый большой и самый подавляемый слой служит резервуаром для потерявших свою ступень в иерархии социума и диктата. Экономические флуктуации: кризисы, индивидуальные банкротства — также пополняют этот слой.

Частым и весьма интенсивным фактором является авторитарный диктат и сопутствующий ему разгул произвола в актах подавления, принудительный труд в качестве меры подавления высших слоев предыдущих форм диктата или государства; примеры: подавление знати Эхнатоном, сицилийскими тиранами, Маздаком и другими с применением как физического уничтожения, так и насильственного причисления иерархов к производителям. Это явление имеет место и в более поздние времена.

Гипертрофия интроспективного компонента и развитие пенитенциарной системы приводит к переходу части негативных пассионариев (с пониженной пассионарностью) в слой производителей. Те же события и факторы в различных исторических конкрециях приводят в слой производителей и проводников, и индивидов из сопутствующих слоев. Одновременно идет и другой процесс — отток наиболее пассионарных индивидов со стереотипом производителей в другие слои, как показано в предыдущих разделах этой главы. Таким образом, налицо два процесса — отток пассионарных производителей и приток пассионарных индивидов из других слоев, имеющих другую структуру и другие доминанты психогенотипа. Это один из детерминантов эволюции этого слоя. Вторым является своеобразный характер деформации психотипа собственно производителей. Особенности психогенотипа индивидов этого слоя, необходимые для его эффективного функционирования (они описаны в начале главы), определяют большую устойчивость его стереотипа к деформационным влияниям инвеститов. Это происходит потому, что гипертрофия любого из детерминантом психотипа слоя каузально определяет отказ от самопричисления к нему и переход в другой слой. Например, интенсификация агрессивного компонента садистской природы приводит к переходу в исполнители (низшего ранга); гипертрофия гедонизма — в проводники, а иногда, как показано выше, — и в иерархи; отчуждение от стереотипов в комплексе с агрессивностью — в негативные пассионарии и т.д.

Таким образом, стереотип среднего индивида этого слоя стационарен, но в нем самом заложены именно те черты, которые определяют вариации его активности; вариации же эти являются результатом действия не его мотивационных индивидуальных комплексов, а исключительно внешней пассионарности.

Безынициативность, стремление к стереотипу, конформизму, к стадному существованию и мышлению в соединении с мазохистским компонентом психотипа приводит к тому, что упомянутый выше первый фактор — встречные потоки пассионарности — становится внешним детерминантом деформации, но не мотивационной (стабильной) системы, а активаций как следствия проявления уже присущих ему черт психотипа. В этом случае внешние инвеститы пассионарности являются тем избирательным проявителем, который выдвигает в качестве мотивационных доминант аспекты психотипа, необходимые для активации производителей в нужном направлении действий и доступные воздействию инвеститов. Например, негативный пассионарий апеллирует к гедонизму производителя, акцентируя на этической несправедливости распределения благ, и это очень действенная апелляция. Независимо от идеологического камуфляжа собственных гедонистских мотиваций, лозунг негативных пассионариев: «Бей богатых и занимай их место» настолько соответствует сути рабского психотипа, что при наличии внешних условий, обеспечивающих интроспективное действие этих детерминирующих инициаций, может привести в действие производителей и изменить структуру государственности; примеры: приход к власти Дионисия I, Маздака, все мятежи и революции. Это происходит, если негативные пассионарии трансформируются в революционеров, мятежников. При их концентрации в уголовном мире растут бандитизм, массовая преступность (Франция XIII-XIV вв., Персия эпохи развала Сасанидской империи), а при определенных условиях деформируется и этническая основа поведения (например, возникает социальное непротивление воровству, пьянству, разбою).

Инвеститы контрдиктатного слоя, апеллирующие к догмам супер-Я и разбивающие идеологическую основу интроспекции, являются активациями производителей в сторону контрдиктатности (молокане, раскольники в России, альбигойцы и т.д.). Пассионарии слоя проводников в некоторые моменты этнических коллизий проявляют ту же дикую жестокость, которая имела место в истории каждой нации и которую проявляли производители, т.е. индивиды, в обычных условиях не предрасположенные к жестокости и садизму в силу особенности психогенотипа. Крайние формы этого явления: монгольская экспансия, фашизм, японский геноцид в Китае в 30-40 годы XX в., турецкий геноцид армян.

Рассмотрим глубинную интроспективную суть этого явления, поскольку внешние факторы, пассионарность их извне и т.п. — это лишь преамбулы, предваряющие детерминанты мотивационных активаций индивидов этого слоя. В мотивационных доминантах производителей бросаются в глаза следующие особенности: слабость и усредненность всех доминант, слабость супер-Я, гедонизма, пассионарности. По сути дела, нет ни одной доминанты, которая превалировала бы над остальными, обеспечивая устойчивую тенденциозность, направленность мотивационных активаций, свойственную другим слоям. Сравнительная слабость сублимируемой сущности и слабость сублимирующих детерминантов сознания совместно определяют мотивационную индифферентность стереотипа этого слоя, что и вызывает деформационные сдвиги тенденции активности, детерминируемые внешней пассионарностью. Слабость собственного цензора есть причина легкости инъекции чужеродных детерминантов в качестве детерминантов мотиваций и активаций. Иначе говоря, внешняя тенденциозная пассионарность выступает тем инициатором, который сдвигает индифферентно-сбалансированный статичный комплекс мотиваций производителей в состояние, соответствующее превалированию некоторой доминанты. Хотя сам комплекс остается стационарным, инъективная пассионарность является как бы довеском, определяющим тенденциозность и целенаправленность мотивационного комплекса индивида, причем тенденция определяется структурой доминант высших инвеститов: гедонизмом и негативной пассионарностью одних, контрдиктатностью, отчуждением от интересов диктата других и т.д.

Структура и форма диктата как следствие интегральной интроспективности индивидов, континуума индивидуальных движений и мотиваций в своей эволюции детерминируют характер инфраструктурных миграций между слоями и в конечном итоге образуют внешний детерминант, совокупную психомотивационную и активационную суть слоев, в частности производителей. Превалирование негативных, запретительных форм подавления приводит к растущему антагонизму пассионарных индивидов слоев и потребностей диктата, т.е. к увеличению миграций слоев и росту эффектов, указанных выше. Рост разнонаправленности мотиваций индивидов и необходимого стереотипа приводит к выпадению пассионарных индивидов из иерархической структуры диктата и, как следствие, к увеличению пассионарных инвестиций (в слой производителей) с психотипом, деформирующим (способом, описанным выше) континуум психомотиваций этого слоя. В итоге сам диктат, его структура, уровень негативности подавления, интенсивность методов составляют ту основу, которая каузально детерминирует его распад. Свою смерть форма диктата несет в акте рождения. Позитивное вовлечение, при превалировании его в структуре подавления, несколько (иногда значительно) может сгладить, нивелировать эти процессы инвестирования и деформаций слоя производителей, опосредованно действуя через те же факторы, которые определяют эти процессы при негативно-мотивационном подавлении. Например, экстремистские формы диктата используют подавление тотально-негативного плана, максимальной интенсивности и разнообразия, что приводит к интенсивному перемешиванию слоев и мощным процессам экстерминации из слоев, и инвестиции в слой, в частности, в слой производителей. Процесс этот столь мощен, что экстремистские формы являют собой пример предельного дисбаланса и разнонаправленности мотиваций индивидов, их функционального несоответствия интересам диктата. Отсюда и крайняя недолговечность этой формы, сравнительно с другими: от нескольких поколений людей до менее чем одного поколения. Примеры приведены в предыдущих главах: Сауделеры в Микронезии, сицилийские тираны, фашизм в Германии.

Формы диктата с превалированием позитивного вовлечения (кардинального) в истории не было, но тенденциозно к нему приближаются, могут быть отнесены католическая церковная иерархия как форма внегосударственного диктата и современный капитализм США, Англии и других технологически высокоразвитых стран.

Вышеприведенные факторы усиливаются еще и тем, что позитивно-мотивационное вовлечение производителей, помимо уменьшения инвестиционных деформаций индивидами других слоев, приводит вследствие слабости и примитивности гедонизма подсознания к стимуляции именно этой кардинальной доминанты мотиваций. Удовлетворение, хотя бы частичное, урезанное, гедонизма производителей, необходимо присущее позитивно-мотивационному подавлению, определяет уменьшение негативных диктату мотиваций (и без того сравнительно слабых вследствие структуры психотипа), т.е. снижает вероятность активного антагонизма. По Фрейду, понижение уровня неприятного (негативного подавления. — Авт.) уменьшает мотивационную детерминируемость активных действий с гедонистской тенденцией.

Таким образом, основа структурности социума, наличие в нем диктата, определяются совместным существованием в нем индивидов со слойно-дифференцированными психотипами, а эволюция диктата детерминируется взаимосвязью внешних институтов диктата и интроспективного континуума перемешивающихся слоев диктата.

ЭВОЛЮЦИЯ ДИКТАТА: ПСИХОЛОГИЯ, ФОРМЫ, СЛОИ, ТЕНДЕНЦИИ
История глобального социума людей явственно делится на несколько гигантских эпох, которые определялись как стратегическими закономерностями — эволюции социума, так и его имманентной основой — диктатом. Первая — это эпоха стадного и примитивно-общинного существования людей, длившаяся сотни тысяч лет. Примитивный труд, не требовавший объединения и оставлявший беззащитным человека перед лицом природы, борьба за существование, когда лишь мозг был самым высокоорганизованным инструментом приспособления к природе, адаптации и выживания в быстро меняющемся внешнем мире. Технология в самом зачатии, орудия труда представляют собой крайний примитив, оседлое земледелие и скотоводство отсутствуют.

Жестокая борьба за выживание и ориентация на целесообразное поведение в вариативном внешнем мире развивает структуры Оно и Я в качестве доминант активаций. Структуры супер-Я инъективно-культурального плана находятся в зачаточном состоянии, поскольку индивиды, продуцирующие комплексный континуум супер-Я, находятся объективно в состоянии, когда они не могут реализовать свое предназначение, свои психогенотипные особенности и доминанты. Отсутствие (или почти отсутствие) как внешних детерминантов этнического, технологического и т.д. плана, так и внутренних, определяемых интроспективной коллизией компонентов сознания и подсознания детерминирует крайне замедленный характер эволюции социума и диктата. Эту эпоху человеческой истории часто называют до-(или перед-) цивилизацией.

Примерно 9-10 тыс. лет тому назад темп эволюции начал ускоряться. Появление оседлого земледелия и животноводства, развитие орудий труда, появление зачатков знаний об окружающем мире, т.е. всех компонентов технологической эволюции, приводит к тому, что человек производит или может потенциально производить больше продуктов жизнеобеспечения, чем потребляет. Структуры диктата, процесс их эволюции получают мощный толчок к развитию, так как есть избыток материальных благ и, следовательно, излишек времени (не занятый непосредственным добыванием средств жизнеобеспечения, по крайней мере, у части социума). Возникает возможность свободного, творческого функционирования мозга, и появляются первые структуры супер-Я в виде верований, мистики, табу, обычаев. Рождаются конгломераты людей по признаку самопричисления — первобытные этносы. Начинается история человечества как организованного глобального социума, приведшая к появлению знаковой системы коллективной памяти, городов, государств, технологии в ее сегодняшнем виде, войн и геноцида, искусства, этики, морали и всех иных аспектов того, что сейчас называется цивилизацией. Этот период по традиции назовем цивилизованной эпохой, или цивилизацией.

XVII в. знаменует начало оформления науки как системы коллективных знаний в организованную сущность, со временем превращающуюся усилиями слоя контрдиктатных пассионариев-мыслителей в основную движущую силу эволюции технологии. Этот фактор к концу ХХ в. приводит к тому, что цивилизация входит в переломную фазу, фазу перехода в следующую эпоху эволюции глобального социума — обычно ее называют постцивилизацией. Благодаря развитию технологии небольшое число активных индивидов обеспечивает основные потребности всех людей в пище, крове, одежде. Значительная часть социума высвобождается для иной деятельности, а при соответствующем развитии форм диктата — для бездеятельности, что вызывает экспансивный рост слоя иерархов и слоев обеспечения жизнедеятельности диктата. Гипертрофия технологии и развитие творчества во всех аспектах детерминируют развитие структур супер-Я у самых малоразвитых индивидов, приводит к столкновению, мощным антагонизмам в интроспекции индивидов, интересов диктата со всеми аспектами стереотипизации мотиваций и подсознательных доминант индивидов. Это является причиной интенсивной эволюции диктата и проявления ее стратегических тенденций, закономерностей.

Перечислим особенности внешних и интроспективных доминант в эти эпохи, что позволит выявить те закономерности, которые будут проанализированы в данной главе.

1. Предцивилизация (варварство). Низкий уровень технологии: примитивные орудия труда и оружие, отсутствие науки, организации труда, навыков и ремесел. Этносы и другие конгломераты индивидов также отсутствуют. Культура, искусство, литература либо еще не появились, либо находятся в зачаточном состоянии. Преобладает индивидуальный труд: охота, рыболовство и т.д. Мораль, табу, обычаи в зачаточном состоянии. В сознании индивидов доминирует примитивный гедонизм, сдерживаемый цензурой внешней целесообразности Я. Диктат имеет форму примитивного силового подавления в стаде, основанного на физическом доминировании.

2. Цивилизация. Развивается технология: орудия труда, организация производства, специализированные навыки и ремесла, зачатки науки, оружие и т.д. Часть людей освобождается от непосредственного производства жизненных благ. Появляются, развиваются и сменяются формы диктата. Развиваются этнические, национальные и государственные структуры, культура, искусство, познавательная наука. Табу, обычаи, религия, мораль, этика, эстетика поднимаются людьми на необычайную высоту. Структуры и разнообразие компонентов супер-Я становятся чрезвычайно большими, превращаясь у значительной части социума в превалирующую доминанту сознания, в высшего цензора мотиваций и активаций. Крайне усложняется структура интроспективных коллизий (по сравнению с примитивом адаптации), детерминируемых внешними факторами и структурой мышления в целом. Диктат эволюционирует как регионально и внутри этносов, так и в глобальном социуме, причем сложность детерминантов вызывает сложность и стратегических законов эволюции, и локальных вариативных флуктуаций от общих законов, тенденций.

3. Постцивилизация. Ее общие черты и закономерности пока не ясны, так как XX в. — переходная эпоха к этой фазе, и законы, тенденции могут быть лишь экстраполированы из общих законов эволюции социума и диктата и процессов, имеющих место в переходной фазе. Технология становится главной внешней доминантой, совершая гигантский скачок во всех своих компонентах, причем скачок качественный, а не эволюционный. Именно вследствие качественного, революционного изменения технологии эта стадия, настоящее время, есть фаза перехода в новую эпоху генезиса социума. Наука во всех аспектах, техника, орудия производства, оружие, организация производства, включая информационную технику всех видов, трансформация самого характера труда — все факторы технологии изменяются качественно. Культура, наука, творчество не только развиваются, но и становятся доступными всем. Этнические и государственные антагонизмы сглаживаются, уступая место идеологически-государственным коллизиям. Формы диктата эволюционируют в сторону превалирования интроспективности, но учащаются флуктуационные конкреции экстремистских региональных вариаций. Технические, практические возможности инъекций в сознание, в Я и супер-Я разнообразных идей, догм, представлений становятся поистине безграничными. Одновременно увеличивается уровень и качественно изменяется характер возможностей удовлетворения желаний для всех членов социума, по крайней мере в примитивно-материальном смысле. Трансформируется сексуальная мораль, один из аспектов гедонизма.

Краткое перечисление внешних и внутренних аспектов индивидуальной и социальной жизни по эпохам, безусловно упрощенное, выделяющее лишь те черты, которые являются кардинальными (в свете рассматриваемой темы), дает возможность обнаружить закономерности, стратегические для эволюции детерминантов диктата, его форм и структур. Характер внешних и интроспективных детерминантов был рассмотрен в предыдущих главах, здесь же мы рассмотрим их в совокупности иерархической взаимосвязи и уровень детерминации ими как процесса эволюции диктата, так и стратегических закономерностей и характеристик этого процесса.

Внешние детерминанты эволюции диктата:закономерности, взаимосвязь, иерархия, доминантность
Основная проблема предстоящего анализа связана с объективным рассмотрением вопроса о том, какие детерминанты и как определяют стратегические законы эволюции диктата, а какие являются отклонениями от основной тенденции, а также формы, характер, хронологию, закономерности этих флуктуаций. Стратегические закономерности имманентно инвариантны регионально, хронологически, этнически. Флуктуации же имеют характер частно-специфический или стратегически периодический, в зависимости от сущности внешних детерминантов и характера их интроспективных коллизий, с сутью мотивационных комплексов индивидов и слоев диктата.

Основная тенденция, или стратегическая закономерность (закономерности) эволюции диктата, должна иметь такие свойства, как конкретизация и прослеживаемость в течение всей человеческой истории, каузальная детерминация основных аспектов функционирования социума вне зависимости от флуктуаций (на достаточно больших отрезках времени), апплицируемость ко всем формам социальной жизни (а не только государственных) и во все эпохи: вследствие всего вышеизложенного она должна обладать экстраполятивными характеристиками, т.е. должна давать возможность экстраполяции событий, истории в ее стратегическом развитии.

Внешние детерминанты эволюции диктата имеют самую разнообразную природу. Это объективные природные факторы физического, этногенетического и социально-государственного плана, в разные эпохи определяющие как возникновение, так и эволюцию конкретных реалий диктата; технологические факторы, прямо и опосредованно детерминирующие эволюцию диктата на протяжении всей истории человечества — от каменных скребков до атомной бомбы, факторы, связанные с идеологическим антагонизмом государств и внегосударственных форм диктата в более поздние эпохи истории. Ранее каждый фактор был проанализирован изолированно от остальных и были показаны многочисленные аспекты детерминации эволюции диктата и обратных связей. Но в реалии, в исторической конкретности все аспекты жизни социума существуют синхронно, и превалирование в каждый момент истории конкретного фактора определяется множеством взаимосвязанных и взаимоопределяющих причин, так что используя лапласов детерминизм, можно считать короткие временные конкреции производными стохастической суперпозиции факторов. В свете этого необходимо выделить несколько характеристик детерминантов, которые являются принципиальными, кардинальными в эволюции диктата в целом и в частных конкрециях.

Природные факторы всех видов по сути являются детерминантом рождения диктата в социуме и действуют на протяжении всей истории. Любой из этих факторов предельно пролонгирован и уже поэтому может претендовать на место стратегического детерминанта. Но так ли это? Как уже было показано, факторы действуют синхронно, и их детерминация может быть как синфазной, так и в противофазе, т.е. суперпозиция воздействий может быть как их суммой, так и их разностью. Природные факторы, как эволютивные, так и катаклизмы, воздействуя на человеческое сообщество и деформируя диктат, встречают антагонистическое воздействие технологических факторов, противодействующих им (или иногда дополняют их). С течением времени, особенно со вступлением в эпоху постцивилизации с ее мощным развитием науки и технологии, техники и энерговооружения резко снижаются если не физические последствия природных факторов, то во всяком случае воздействия на эволюцию диктата. Миграции русла реки Хуанхэ при слабом развитии технологии древнего Китая приводят к полной деформации формы диктата; при уровне технологии постцивилизации это может привести лишь к некоторым изменениям региональной экономики, никак не затрагивая основ формы диктата. Другими словами, эти факторы в своей эволюционной детерминации проходят три фазы, соответствующие эпохам человеческой цивилизации: предцивилизации, цивилизации, постцивилизации. В эпоху предцивилизации природные факторы являются основным и по сути единственным детерминантом эволюции диктата; крайне медленный характер эволюции этих факторов при отсутствии других, ускоряющих или замедляющих эволюцию диктата, определяет медленный характер процесса. Природные катаклизмы в этой фазе приводят либо к уничтожению социума, либо к региональным миграциям, но не к деформациям формы диктата.

В эпоху цивилизации эволютивный характер природных факторов совмещается с действием иных факторов, отсутствующих в эпоху предцивилизации: технологических, этнических, государственных и т.д. Строго эволюционный характер природных факторов (не имея в виду катаклизмы) суперпозирует с другими факторами, действие которых имеет не только эволюционный, линейный, но и периодический, циклический характер. Эта суперпозиция приводит к очень сложным конкрециям эволюции диктата в эту эпоху: сменяются формы, структуры, реалии, государственные образования; закономерные процессы обрываются или регрессируют (под влиянием малозначащих факторов, которые вдруг становятся доминантными, или приобретают застойный характер). По сравнению с предыдущей эпохой быстро развиваются остальные факторы, кроме технологии, которая медленно эволюционирует, что совместно с характером природных эволюционных процессов приводит к двум возможным альтернативным выводам. Первый: процессы, детерминирующие эволюцию диктата, помимо природных и технологических, являются причиной частных, флуктуационных конкреций эволюционирующего диктата. Второй возможный вывод: природные факторы утрачивают в эпоху цивилизации свою каузальную детерминантность линейной эволюции диктата, соответствующей предыдущей эпохе, т.е. действие этого фактора как доминанты нивелируется суперпозицией других факторов.

По-видимому, в действительности имеет место не альтернатива, а совместное существование обоих этих каузальных следствий. Действие природных факторов нивелируется технологическими, этническими и другими факторами, и суперпозиционная совместность детерминантов варьирует в континууме компонентов в каждом конкретном случае, и характер доминанты эволюции приобретают различные факторы или совокупности факторов. При этом не имеет ни малейшего значения, как действуют эти факторы (доминанты) — прямо, непосредственно или опосредованно через другие аспекты функционирующего социума. Линейно эволютивные детерминанты диктата, например технология, на первых этапах этой эпохи имеют малый вес, малое влияние на эволюцию диктата в общей сумме факторов-детерминантов, поэтому большее влияние приобретают факторы, имеющие характер периодичности, цикличности функционального действия, детерминации.

Этнические факторы периода зарождения и развития этносов приобретают характер доминант эволюции, и каузально характер эволюции диктата становится циклическим, спирально-прогрессивным. Зарождающаяся форма диктата, например силовой диктат, имеет органичный компонент позитивно-мотивационного подавления как основы, а далее форма эволюционирует в направлении роста негативно-интроспективного и силового компонента подавления со стратегической тенденцией негативации подавления и позже негативации интроспективного подавления — до полного развала данной формы диктата и замены ее новой.

Смена формы диктата не обязательно связана с насильственным развалом предыдущей формы, как в случае государственных образований. Чаще это происходит ассимилятивно, с прорастанием одной формы из другой. Следующая форма диктата также в своем зарождении имеет значительный компонент позитивно-мотивационного подавления, доминирующий на данном этапе, но интроспективный компонент значительно весомее, чем в начале предыдущего цикла. Эволюция этой формы также идет в направлении роста силового подавления до того момента, когда этот компонент становится кардинальной доминантой эволюции. Налицо два процесса, имеющих место в данную эпоху: линейный рост интроспективного позитивно-мотивационного подавления (доминанта) и циклическое усиление силового негативно-интроспективного компонентов. Таким образом, на линейный характер эволюции диктата, детерминированной эволюцией природных факторов и зарождающейся технологии, накладываются, а чаще даже превалируют над ним факторы циклические, определяющие цикличность эволюции. Циклический характер эволюции, безусловно, зависит не только от изменения внешних детерминантов и нивелирования природных факторов, но и от усложнения интроспекции индивида. Однако качественная цикличность внешних детерминантов тем не менее определяет цикличность эволюции диктата. Другие факторы: государственные, политические, экономические, идеологические — создают частные флуктуации диктата (сицилийские тирании, македонская экспансия, маздакизм и другие экстремистские формы диктата).

Третья фаза — постцивилизация в силу ее особенностей, перечисленных в начале главы, снижает влияние ряда компонентов, конгломерата детерминантов внешнего плана и выдвигает на первый план детерминанты технологические. Они детерминируют не только эволюцию социумов, но и диктатную экспансию социумов с превалирующей технологией, т.е. навязывание социумам с более низким уровнем технологии формы диктата, присущей социуму с более высокой технологией. Циклические внешние детерминанты, не исчезая полностью из структуры функционирования социума, лишаются того уровня детерминации, той степени влияния на эволюцию диктата, которыми они обладают в эпоху цивилизации. Природные факторы, как эволютивные, так и катаклизмы, также теряют свое значение вследствие ураганного развития всех аспектов технологии. И технология выдвигается на уровень основного детерминанта, доминанты эволюции, определяя именно те черты диктата, которые проанализированы ранее, т.е. превалирующую интроспективность форм и инструментов подавления.

Таким образом, вне зависимости от бесконечного внешнего разнообразия событий, мотиваций, индивидов, государств на протяжении всей эволюции социума во всех его аспектах наблюдается стратегическая тенденция детерминации форм диктата, тенденция, определяющая доминантный прогресс интроспективной сути подавления, подавления, ориентированного на стимуляцию, поощрение позитивных, лояльных диктату мотиваций, на вовлечение подавляемых в конформистскую структуру духовной жизни диктата, обеспечивающую эффективное функционирование органично необходимой структуры социума — диктата. На некоторых этапах эволюции эта стратегическая тенденция может затушевываться, нивелироваться частными, стохастическими суперпозициями иных, многочисленных факторов, тормозящих или останавливающих на время действие стратегических детерминантов. Однако глобальная закономерность эволютивных детерминантов от этого не исчезает, и со временем она вновь занимает то место, тот уровень, который ей присущ.

Неизбежен вопрос: когда, в каких конкретных обстоятельствах, где и в силу каких факторов проявляются те флуктуационные искажения стратегической детерминации эволюции диктата, о которой речь шла выше. Стратегическая детерминация и соответствующий ей процесс эволюции есть следствие столкновения внешних детерминаций и интроспективных структур мотиваций индивидов, и вследствие этого внешние аспекты определяют изменения интроспективных сознательных структур и всей формы диктата. Этот логичный, исторически целесообразный процесс эволюции имеет место во многих регионах, начиная с колыбели человечества — Междуречья, Египта, Индии и т.д. и кончая Европой. С другой стороны, в региональных социумах с нарушенной в силу произвольных причин последовательностью формаций и технологической эволюцией, как правило, приводящей к отставанию, в первую очередь в развитии технологии, может создаться такая ситуация, когда второстепенные факторы становятся доминантами эволюции.

Отставание в уровне технологии и других эволюционных аспектах совместно с этническим перегревом и, вследствие этого, усиление инфраструктурных антагонизмов в континууме социальной интроспекции приводит к усилению слоя негативных пассионариев в ипостаси революционеров всех видов. Это и порождает диктатные коллизии, бунты и экстремистские формы диктата. Фашизм в Италии был возможен только в эпоху упадка, перехода во второстепенные государства со слабой технологией, и тогда же он и проявился. То же можно сказать и о маздакитах, Сауделерах, Савонароле, России, Монголии Чингиз-хана и др. Эти явления всегда кратковременны по историческим меркам, и не только в силу интроспективного несоответствия, присущего этой форме в высшей степени. Стратегическая детерминация эволюции диктата, особенно в конечной фазе цивилизации и переходной к постцивилизации с доминированием в них технологических детерминантов, приводит в конечном счете к превалированию форм диктата, соответствующих более поздним этапам эволюции технологии. Развитая технология, кроме основных аспектов, позволяет отчуждать от производительного труда большое число людей, в частности, и для войн, и для создания нового оружия, что прямо определяет и государственное, и диктатное превалирование социума с более высоким уровнем технологии. Например, никакие этнические, идеологические и любые другие факторы не смогут спасти современный Китай при столкновении с США. Более того, интроспективность диктата, соответствующая социумам с более высоким уровнем технологии, приводит к тому, что пассионарность индивидов творческого плана и части контрдиктатных пассионариев приобретает формы конкретного творчества, в том числе и необходимых диктату, что в свою очередь усиливает те факторы превалирования, которые показаны ранее.

Таким образом, флуктуационные конкреции диктата, имеющие место при нарушении целесообразной эволюции функциональных аспектов социума, являются тупиковыми ответвлениями стратегического глобального процесса эволюции диктата, не влияют на общую историю глобального социума и диктата. Какое влияние на историю глобального диктата оказали, например, структуры диктата в империи инков, майя, Сауделеров, Маздака, фашизма? Никакой. Эти формы диктата в конечном итоге были раздавлены социумами, реализовавшими нормальный, стационарный процесс эволюции диктата, и не оставили никаких следов в последующих формах диктата, кроме следов этнического присутствия (иногда в ассимилированием виде).

Эволюция структуры сознания, или интроспекция эволюции
В рассмотрении эволюции структурных детерминантов сознания и их диктатной функциональности используем деление истории глобального социума на те же три эпохи, что и при рассмотрении внешней детерминации эволюции диктата. Особенности структуры сознания, точнее, особенности доминирования структур сознания в детерминации мотивационных комплексов рассмотрены выше (см. начало главы). Здесь приведем лишь суммирующие выводы.

Эпоха предцивилизации — ориентация на структуры восприятия; превалируют доминанты целесообразности активаций с целью выживания, сохранения вида, адаптации к внешнему миру, т.е. структуры Я, но начинается развитие структур супер-Я у творческих индивидов.

Эпоха цивилизации — развиваются все аспекты супер-Я, как контрдиктатно-творческого плана, так и лояльно-инъективного. Вводятся мощные интроспективные барьеры садистским, агрессивно-индивидуальным мотивациям. Мистико-этические и философские идеи приобретают статус идеологий диктата, инъецируемых и навязываемых подавляемым. В сознании индивидов и групп интроспективные конфликты структур мышления, разума приводят к формированию слоев и групп социума с диктатно-ориентированными мотивациями и функциями к социальным и мотивационным коллизиям и к ускорению эволюции социума и диктата. Эволюция аспектов духовной жизни, несмотря на внешние флуктуации и вариации, приводит к росту, экстенсивному расширению возможностей и средств интроспективного подавления.

Постцивилизация и переходный этап. При сохранении тенденций, которые доминируют в глобальном социуме последние тысячелетия, постцивилизация есть эпоха гипертрофии тех доминант и интроспекций, которые наличествуют в настоящее время. Интроспективное подавление расширяет свои возможности настолько, что становится в состоянии затронуть даже подсознание, а также дать иллюзию гедонистской удовлетворенности.

Это краткое схематическое суммирование интроспективных аспектов диктата в эволюции обнаруживает четкую закономерность. От наскальных рисунков предцивилизации до глобального телевидения, видеофильмов и всего гигантского разнообразия средств интроспективного воздействия конца XX в. налицо два процесса: интенсификация деятельности творческого мышления контрдиктатных пассионариев (континуально и экстенсивно) и расширение круга методов, инструментов и объема интроспективного подавления. Иными словами, существует закономерность — эволютивный рост интроспективности как диктатного подавления, так и контрдиктатного (внедиктатного) мышления, детерминирующего эволюцию технологии.

На первый взгляд, подобная схема не имеет ничего общего, теоретически ценного для объяснения того многообразия истории, которое имело место, например, в эпоху цивилизации. Подобный вывод появится у того читателя, который упустит из виду термин «глобальный» в применении к диктату и социуму. Именно глобальность, теоретическая универсальность представлений и установок являются целью этой работы. Что же касается исторического урагана цивилизации, то к нему приведенные выше положения применимы полностью, с учетом того, что эти законы реализуются не в глобальном социуме, а в регионе, этносе, нации, государстве асинхронно с теми же процессами в соседних и дальних человеческих конгломератах. Эта асинхронность и является причиной различных коллизий, так как синхронность привела бы к образованию единой системы глобального диктата, интегрирующей органически или экспансивно все более мелкие субструктуры социума планеты. Два предложенные выше коррелята, точнее, две стороны одного и того же явления в органическом соединении определяют суть единого стратегического процесса эволюции диктата: эволюции его интроспекции от примитивных запретов, негативных табу, инъецируемых в Я, до сложных доктрин этико-мистического плана, составляющих основу лояльного супер-Я, и в высшем проявлении — до структур и догм, инъекция которых приводит к позитивно-диктатным, лояльным мотивациям и в конечном итоге к мотивационному вовлечению, индивидуальному мотивационному самопричислению к диктату, его форме и конкрециям.

Более лаконично основной закон эволюции диктата можно сформулировать следующим образом: эволюция диктата есть развитие и углубление его интроспективной основы, отраженное в изменениях внешних форм и методов. Прогрессивный рост интроспективности диктата реализуется как в интенсивной, так и в экстенсивной конкрециях. Он отражает не только расширение внешних, инструментальных средств воздействия на мотивации индивидов, но и, в значительно большей мере, глубину проникновения в сознание (Я и супер-Я) и утилизацию активаций подсознания, направление его активаций в нужное, лояльно-мотивационное для диктата русло. Глубина проникновения средств воздействия подавления в структуру сознания и уровень мощи лояльных структур в интроспекции совместно с уровнем позитивизации активаций Оно определяют этап, фазу эволюции диктата.

Закон эволюции диктата в его интроспективной трактовке является частным случаем общего для высокоорганизованных млекопитающих закона природы, обеспечивающего соучастие, самопричисление индивида к иерархической структуре благодаря интроспективному вовлечению, поощрению гедонизма. К этой сущности индивиды приходят также в результате эволюции, но не социума, а биологической. Ограничения, накладываемые на индивида телеологией вида, рода и подавляющие или уменьшающие его индивидуальную свободу, компенсируются гедонистически. Например, все тяготы, связанные с рождением и ростом потомства, достаточно пролонгированные у млекопитающих, индивид берет на себя, поощряемый половым наслаждением. Необходимость физических усилий, труда делается добровольными веригами, так как в организме эволюционно образовались эндокринные системы, генерирующие гормоны, вызывающие эйфорию в результате не слишком тяжелого физического труда. Отличие от эволютивной позитивации мотивационного вовлечения в структуру диктата лишь в форме, средствах, методах, поскольку социум есть лишь частный аспект биологической жизни. Цивилизованные искажения этого основного закона эволюции диктата, детерминированные суперпозицией множества факторов, имманентных конкретной эпохе, нисколько не умаляют его стратегического и принципиального значения, лишь замедляя или на короткое время нейтрализуя его действие.

Вступление социума в эпоху, переходную к постцивилизации, приводит к нивелированию следствий, деформирующих основной закон эволюции факторов, этнических, государственно-идеологических и т.д. Вследствие этого легко можно отметить такую закономерность реализаций основного закона эволюции диктата. В первой эпохе, предцивилизации, природные факторы, определяющие наличие и линейную эволюцию диктата, испытывают незначительное влияние деформирующих побочных факторов. В эпоху цивилизации факторы нелинейные, стохастические, циклические становятся равными основным или даже превалирующими детерминантами эволюции, которые не могут отрицать основного закона, но могут осложнять и искажать его действие на конкретных отрезках истории. Переход к постцивилизации нивелирует деформирующие факторы и реализует стратегию основного закона и основных факторов, и, вследствие этого, реализует процесс эволюции в конкрециях истории. В качестве основного детерминанта — внешнего на этом этапе выявляется технология, заменяющая и дополняющая природные факторы. Иными словами, стратегический, основной закон эволюции в социальных и исторических конкрециях реализует диалектическую эволюционную спираль развития социума и диктата — круговой возврат к исходному, но на более высоком уровне, а именно на уровне интроспективности диктата.

Производитель предцивилизации был позитивно-мотивационно вовлекаем в структуру формы диктата на основе подсознательного гедонизма, так как отчуждение его от диктата, следовательно, от социума, означало его смерть. Производитель постцивилизации также позитивно вовлекаем в структуру диктата, но на основе гигантского роста технологии, а следовательно, объема производимых материальных благ; последнее дает возможность иерархам частично потворствовать гедонизму остальных слоев, превращая в то же время индивида в частицу, микроскопический элемент технологии и экономики.

Раскроем более широко, конкретно действие основного закона эволюции, рассматривая эволюцию слоев и исторические факты. Экзистенциально-негативная, репрессирующая природа первобытного человека детерминирует необходимость объединения его в социум с иерархией обязанностей и, как следствие, с иерархией возможностей, но не произвольных, а именно возможностей удовлетворения гедонистских нужд. Лучшая пища, лучшие самки, лучшее место в жилье — это прерогатива самого сильного самца, который по мере эволюции социума становится главой, вождем, иерархом. Функциональная неравноценность индивидов при социальном противодействии, противостоянии природному давлению неизбежно определяет неравенство и в потреблении того минимума благ, который производит социум предцивилизации. Если бы человек был столь же приспособлен к окружающему миру, имел бы свою экологическую нишу, как другие стадные млекопитающие, и приспосабливался бы к вариациям окружающей природы с помощью внешних конституционных мутаций, то на этом этапе эволюции диктата все бы закончилось, и гомо сапиенс не занял бы своего места на Земле. Но человек приспосабливается к окружающему миру активно, с помощью того высшего инструмента, который ему дала природа — мозга, мышления. Вследствие этого голое физическое превалирование (гедонистское) самца-гориллы в человеческом социуме не может продолжаться долго, и по мере эволюции оно дополняется другими факторами. Вождем становится не самый сильный, а самый умный, имеющий жизненный опыт индивид, осуществляющий диктат как с помощью физического подавления чужими руками (проводников), так и с помощью негативных мотивационных запретов, ограничивающих произвол сильных самцов: обычаев, табу, догм, мистических и этических норм, исполнение которых также обеспечивается как общественной моралью, так и, в значительно большей мере, с помощью проводников и появляющегося сопутствующего слоя: знахарей, колдунов, шаманов. Характер и методы противостояния внешним факторам, действующим на человеческий социум и диктат, определяют низкий уровень интроспективного подавления, так как основной характер труда производителя не требует интеллектуального напряжения, а связан в основном с физическим трудом: охотой, рыболовством, собиранием злаков.

Физический характер труда подавляемых, помимо сугубо психологических аспектов подавления, имеет и еще одну особенность, весьма немаловажную для индивида и социума и касающуюся нейрогуморального аспекта функционирования организма человека. В организме количество некоторых гормонов (с многообразными аспектами действия), например тестостерона, вследствие тяжелой мышечной работы уменьшается, а это снижает как уровень жизненной агрессивности, так и органическую тягу к гедонизму, к одной из его форм — половому наслаждению. Другими словами, характер труда способствует упрочению интроспективных оснований диктата, проанализированных в предыдущих главах. Стабильность технологии, т.е. совокупности познавательных, творческих, технических аспектов социума, непосредственно влияющих на характер производства материальных благ и стабилизирующих интроспективных антагонистов сознания, является причиной огромной длительности существования этой формы диктата как этапа эволюции. Тот же фактор — низкий уровень технологии (противостоящей природным факторам) — определяет и такие аспекты, как минимум контрдиктатно-творческих конкреций из-за отсутствия возможности отчуждения части благ для этой деятельности, отсутствие государственных, юридических, военных и т.д. образований, как и остальных факторов (внешних детерминантов эволюции), вносящих циклические и спорадические флуктуации в эволюцию диктата. Результаты контрдиктатного творчества, хотя и минимальные, определяемые структурой психогенотипа этого слоя, накапливаясь эволютивно в виде наследования навыков, инструментов, знаний, приводят к эпохе цивилизации. Переход к земледелию, и скотоводству на этой стадии эволюции технологии позволяет производить излишек материальных благ, освобождающий часть социума от производительного труда; и эти индивиды получают возможность реализовать особенности своих психотипов, отличных от психотипа производителей — иерархов, проводников, сопутствующих. Технология в этом случае является фактором, определяющим переход в новую фазу эволюции глобального социума и диктата — цивилизацию и ее развитие.

Конкретизация психотипов индивидов в слоях диктата, усложнение и объективной структуры социума и диктата, и интроспективной, духовной жизни социума, появление конгломератов людей с совокупными мотивациями стратегического плана (жизнеобеспечивающего), противопоставляющих (или интегрирующих) себя мотивационно или функционально другим конгломератам инфраструктуры социума, другим слоям диктата — таков далеко не полный перечень факторов, которые аддитивны, суммируются с основным, детерминирующим стратегию эволюции диктата, — технологией.

Пластичность, вариативность суммарной эффективности этого континуума факторов, его зависимость от региональных, хронологических, социально-этических и ряда других, вплоть до чисто случайных детерминантов, усложняет процесс эволюции как в отдельно взятом регионе, так и в связи с другими вследствие асинхронности эволюции частных факторов (упомянутых выше). В одних конкретных условиях на первый план в детерминации выходят этнические факторы, особенно в регионах, где контактируют много инородных этносов, в других — государственные, в третьих — совместность этих и других факторов, но в любом случае эти факторы являются причиной изменения характера эволюции, отклонения, флуктуации от того (в переносном смысле «эталонного») процесса, который детерминирован эволюцией технологии, причем отклонения могут быть и положительными, ускоряющими эволюцию, например, ни фазе подъема этноса, и негативными, замедляющими эволюцию.

Несмотря на кажущуюся случайность выдвижения в качестве кардинальных детерминантов различных факторов, этот процесс имеет строгую определенность, каузальную связь с аспектами и структурами социума, диктата, индивида. В конечном итоге эта кардинальность в той или иной степени явно связана с теми же внешними детерминантами и интроспекцией индивидов, что и эволюция социума как всеобщая категория. Очень ярко это иллюстрирует в случае превалирования этногенеза в качестве детерминанта работа Л. Гумилева. Усложняется и интроспективная структура как индивида, так и социума, точнее, именно это усложнение совместно с эволюцией внешних детерминантов и есть основа эволюции диктата и социума. По сути, речь идет о том, как реализуется основной закон эволюции диктата (как органично-интегральной категории) в одном из основополагающих элементов его структуры индивидуальной интроспекции человека. Потенции общего закона эволюции, детерминирующие характер и интенсивность эволютивных изменений, реализуются в конкрециях активаций (мотивациях, действиях людей) дифференцированно в зависимости от объекта воздействия, т.е. конкретного индивида с конкретным психофизиологическим генотипом.

Эволюция диктата, реализуясь в дифференцированных психотипах членов социума, является каузальным детерминантом расслоения, функциональной и гедонистской иерархизации социума и диктата. Поэтому конкретное действие закона эволюции диктата как многостороннего процесса интроспективного подавления и контрдиктатности следует рассматривать дифференцированно, в применении к конкретным слоям диктата, к конкретным психогенотипам индивидов.

Начнем с высшего слоя диктата — иерархов. Доминантой мотиваций этого слоя является гипертрофированный гедонизм, в зависимости от конкретных исторических условий совмещенный в той или иной степени с пассионарностью агрессивно-садистской направленности. Превалирование этого детерминанта определяет тот факт, что эволюция диктата, адекватная эволюции его интроспективного компонента, по сути дела незначительно отражается в вариациях интроспективных аспектов индивидов этого слоя. Гедонизм при достаточно низком уровне цензурования супер-Я, свойственном иерархам, представляет собой детерминант психологических активаций, не деформируемый (или деформируемый в малой степени) эволюцией диктата, ее внешними факторами, или мотивационными инвеститами.

Иерарх первобытного стада, царь Шумера или Элама, египетский фараон, сицилийский тиран, китайский император, король средневековой Европы, иерарх капитализма — это все одинаковые стереотипы по сути своих глубинных мотиваций, по жизненным мотивационным детерминантам, по отношению к другим слоям, и интегрально, глубинно-фундаментально — по возможностям удовлетворения и степени полноты удовлетворения гедонизма. Тупой людоед Сауделер, миллиардер современности, князь или просвещенный монарх, Савонарола, Маздак и т.д. — суть жизненной философии, осознанных мотиваций и подсознательных детерминантов едина, хотя декларативная, внешняя сторона активности может быть разной.

Происходит это потому, что воздействие эволютивных сущностей на интроспекцию диктата, с одной стороны, является реализацией конкретных нужд этого слоя, представляет собой порождение детерминантов и мотивационных комплексов, а с другой стороны, осуществляется непосредственно через структуры его Я и супер-Я. Структура Я в этом случае (в сознании иерархов) есть отражение через призму доминирующего гедонизма внешних реалий обеспечения индивидуального гедонистического превалирования, т.е. любая сущность Я так или иначе связывается с целесообразными действиями, обеспечивающими собственное доминирование. Изменение, деформация, цензурование этой доминанты (Я) структурой морально-этического плана не имеет места в реалии сознания, так как данная структура принципиально слаба у этого слоя и подавлена мощными доминантами гедонизма. Телеологизм имманентного наличия и характер функций этого слоя определяют как его интроспективную сущность, так и его статичность, стабильность в течение эволюции. Те общественные ограничения диктата, которые появляются в процессе эволюции и которые как будто сдерживают, деформируют характер функционирования иерархов, представляют собой изменения лишь формальной стороны подавления и относятся к изменениям формы и интроспективной основы других слоев диктата, определяемых эволюцией.

Следующий слой в иерархии диктата — проводники и исполнители подавления — слой, индивиды которого непосредственно обеспечивают подавление и в силу этого присутствуют в любой форме диктата так же, как иерархи и производители; он эволюционирует в течение всей истории сменяющихся форм диктата и эволюций интроспекций. Этот слой воплощает в жизнь подавление, т.е. иерархи, используя особенности психотипа индивидов, самопричисляющих себя к этому слою, осуществляют непосредственные функции подавления. Поскольку сущность подавления, как интроспективная, так и формальная (как следствие интроспективной), изменяется в соответствии с основным законом эволюции, то эволюция диктата в ее стратегической интроспекции должна оказывать непосредственное влияние, детерминировать развитие как психотипа слоя, так и интроспективного компонента (инъецируемого) сознания.

Основной закон эволюции диктата определяет стратегический характер эволюционного роста интроспективности подавления, смещения акцента подавления с сугубо физического, силового к превалирующе интроспективному, с проникновением в глубокие слои подсознания. Физический характер ранних форм подавления предполагает низкий уровень компонентов цензурования в супер-Я, связанных с высшими этическими и моральными догмами гуманитарного плана, и пластичностью, минимальной сопротивляемостью инъекции лояльных догм, совмещенной с пассионарностью в форме садистской агрессивности и необходимым уровнем примитивного гедонизма. Этот комплекс дает возможность оптимального исполнения подавления центуриону, легионеру, администратору Рима, исполнителям воли иерархов-жрецов городов-храмов Месопотамии и т.д. Грубое подавление подразумевает грубые инструменты — нет необходимости в творческих изысках, разнообразии инструментов и средств подавления, развитии интроспективных средств инъекции лояльных догм в сознание.

Дальнейшее течение эволюции определяет экспансивный рост, превалирование именно этих компонентов подавления, направленных на подавление мотивационных основ антагонизма диктату. Эволюция диктата в его внешней форме хронологически сопутствует возникновению и развитию государства, государственного права и этики, религии с ее мощной мистико-этической основой, морали как совокупности общечеловеческих представлений, догм, норм, обычаев, регламентирующих и неправовые междучеловеческие отношения, и представления о духовных и гуманитарных ценностях, а также этики, искусства, литературы, науки и т.д. Даже поверхностный взгляд на эти внешние атрибуты эволюции социума обнаруживает их непосредственную связь с диктатом и их использование или возможность использования, полностью или частично — в интересах диктата функционерами слоя проводников.

Эволюция в интроспективной основе определяет смещение функций проведения и исполнения подавления, разделение их между слоем проводников и сопутствующим слоем. Интроспективность подавления в эволюционном развитии отнюдь не исключает наличия в ее структуре негативно-мотивационных, запретительных аспектов, реализуемых бюрократическим, военным, полицейским аппаратами, органами юрисдикции и т.д. Фаза эволюции определяет уровень превалирования над активациями этих структур мотивационного подавления позитивно-вовлекающего толка, продуцируемого в большей (сравнительно с проводниками) степени индивидами сопутствующего слоя. Другими словами, несмотря на мотивационные деформации слоя, его флуктуации, связанные с частно-историческими детерминантами и другими второстепенными факторами, эволюция диктата ведет к прогрессивному континуальному и функциональному редуцированию этого слоя