info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Красное и черное

Автор: СТЕНДАЛЬ Ф.

ХРОНИКА XIX ВЕКА

К ЧИТАТЕЛЮ
Сей труд уже готов был появиться в печати, когда разразились великие июльские события и дали всем умам направление, мало благоприятное для игры фантазии. У нас есть основания полагать, что нижеследующие страницы были написаны в 1827 году.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Правда, горькая правда.

Дантон

I

ГОРОДОК

Put thousands together-less bad.

But the cage less gay.

Hobbes 1

ородок Верьер, пожалуй, один из самых живописных вовсем Франш-Конте. Белые домики с островерхими крышами краснойчерепицы раскинулись по склону холма, где купы мощных каштановподнимаются из каждой лощинки. Ду бежит в нескольких сотнях шаговпониже городских укреплений; их когда-то выстроили испанцы, но теперьот них остались одни развалины.

С севера Верьер защищает высокая гора — это один из отроговЮры. Расколотые вершины Верра укрываются снегами с первых жеоктябрьских заморозков. С горы несется поток, прежде чем впасть в Ду,он пробегает через Верьер и на своем пути приводит в движениемножество лесопилок. Эта нехитрая промышленность приносит известныйдостаток большинству жителей, которые скорее похожи на крестьян,нежели на горожан. Однако не лесопилки обогатили этот городок;производство набивных тканей, так называемых мюлузских набоек, —вот что явилось источником всеобщего благосостояния, которое послепадения Наполеона позволило обновить фасады почти что у всех домов вВерьере.

Едва только вы входите в город, как вас оглушает грохот какой-тотяжело ухающей и страшной на вид машины. Двадцать тяжелых молотовобрушиваются с гулом, сотрясающим мостовую; их поднимает колесо,которое приводится в движение горным потоком. Каждый из этих молотовизготовляет ежедневно уж не скажу сколько тысяч гвоздей. Цветущие,хорошенькие девушки занимаются тем, что подставляют под удары этихогромных молотов кусочки железа, которые тут же превращаются вгвозди. Это производство, столь грубое на вид, — одна изтех вещей, которые больше всего поражают путешественника, впервыеочутившегося в горах, отделяющих Францию от Гельвеции. Если жепопавший в Верьер путешественник полюбопытствует, чья это прекраснаягвоздильная фабрика, которая оглушает прохожих, идущих по Большойулице, ему ответят протяжным говорком: «А-а, фабрика-то —господина мэра».

И если путешественник хоть на несколько минут задержится на Большойулице Верьера, что тянется от берега Ду до самой вершины холма, —верных сто шансов против одного, что он непременно повстречаетвысокого человека с важным и озабоченным лицом.

Стоит ему показаться, все шляпы поспешно приподнимаются. Волосы унего с проседью, одет он во все серое. Он кавалер нескольких орденов,у него высокий лоб, орлиный нос, и в общем лицо его не лишеноизвестной правильности черт, и на первый взгляд даже можетпоказаться, что в нем вместе с достоинством провинциального мэрасочетается некоторая приятность, которая иногда еще бывает присущалюдям в сорок восемь — пятьдесят лет. Однако очень скоропутешествующий парижанин будет неприятно поражен выражениемсамодовольства и заносчивости, в которой сквозит какая-тоограниченность, скудость воображения. Чувствуется, что все талантыэтого человека сводятся к тому, чтобы заставлять платить себевсякого, кто ему должен, с величайшей аккуратностью, а самому суплатой своих долгов тянуть как можно дольше.

Таков мэр Верьера, г-н де Реналь. Перейдя улицу важной поступью, онвходит в мэрию и исчезает из глаз путешественника. Но еслипутешественник будет продолжать свою прогулку, то, пройдя еще сотнюшагов, он заметит довольно красивый дом, а за чугунной решеткой,окружающей владение, — великолепный сад. За ним,вырисовывая линию горизонта, тянутся бургундские холмы, и кажется,словно все это задумано нарочно, чтобы радовать взор. Этот видзаставляет путешественника забыть о той зачумленной мелкимбарышничеством атмосфере, в которой он уже начинает задыхаться.

Ему объясняют, что дом этот принадлежит г-ну де Реналю. Это на доходыот большой гвоздильной фабрики построил верьерский мэр свойпрекрасный особняк из тесаного камня, а сейчас он его отделывает.Говорят, предки его — испанцы, из старинного рода, которыйбудто бы обосновался в этих краях еще задолго до завоевания ихЛюдовиком XIV.

С 1815 года господин мэр стыдится того, что он фабрикант: 1815 годсделал его мэром города Верьера. Массивные уступы стен,поддерживающих обширные площадки великолепного парка, спускающегосятеррасами до самого Ду, — это тоже заслуженная награда,доставшаяся г-ну де Реналю за его глубокие познания в скобяном деле.

Во Франции нечего надеяться увидать такие живописные сады, как те,что опоясывают промышленные города Германии — Лейпциг,Франкфурт, Нюрнберг и прочие. Во Франш-Конте чем больше нагороженостен, чем больше щетинятся ваши владения камнями, нагроможденнымиодин на другой, тем больше вы приобретаете прав на уважение соседей.А сады г-на де Реналя, где сплошь стена на стене, еще потому вызываюттакое восхищение, что кой-какие небольшие участки, отошедшие к ним,господин мэр приобретал прямо-таки на вес золота. Вот, например, и талесопилка на самом берегу Ду, которая вас так поразила при въезде вВерьер, и вы еще обратили внимание на имя «Сорель»,выведенное гигантскими буквами на доске через всю крышу, —она шесть лет назад находилась на том самом месте, где сейчас г-н деРеналь возводит стену четвертой террасы своих садов.

Как ни горд господин мэр, а пришлось ему долгонько обхаживать дауговаривать старика Сореля, мужика упрямого, крутого; и пришлось емувыложить чистоганом немалую толику звонких золотых, чтобы убедитьтого перенести свою лесопилку на другое место. А что касается дообщественного ручья, который заставлял ходить пилу, то г-н де Ренальблагодаря своим связям в Париже добился того, что его отвели в другоерусло. Этот знак благоволения он снискал после выборов 1821 года.

Он дал Сорелю четыре арпана за один, в пятистах шагах ниже по берегуДу, и хотя это новое местоположение было много выгоднее дляпроизводства еловых досок, папаша Сорель — так стали звать егос тех пор как он разбогател, — ухитрился выжать изнетерпения и мании собственника, обуявших его соседа, кругленькуюсумму в шесть тысяч франков.

Правда, местные умники неодобрительно отзывались об этой сделке.Как-то раз, в воскресенье, это было года четыре тому назад, г-н деРеналь в полном облачении мэра возвращался из церкви и увиделиздалека старика Сореля: тот стоял со своими тремя сыновьями иухмылялся, глядя на него. Эта усмешка пролила роковой свет в душуг-на мэра — с тех пор его гложет мысль, что он мог бы совершитьобмен намного дешевле.

Чтобы заслужить общественное уважение в Верьере, очень важно,громоздя как можно больше стен, не прельститься при этом какой-нибудьвыдумкой этих итальянских каменщиков, которые пробираются веснойчерез ущелья Юры, направляясь в Париж. Подобное новшество снискало бынеосторожному строителю на веки вечные репутацию сумасброда, и он бынавсегда погиб во мнении благоразумных и умеренных людей, которые какраз и ведают распределением общественного уважения во Франш-Конте.

По совести сказать, эти умники проявляют совершенно несносныйдеспотизм, и вот это-то гнусное словцо и делает жизнь в маленькихгородках невыносимой для всякого, кто жил в великой республике,именуемой Парижем. Тирания общественного мнения — и какогомнения! — так же глупа в маленьких городах Франции, как ив Американских Соединенных Штатах.

II

ГОСПОДИН МЭР

Престиж! Как, сударь вы думаете, это пустяки? Почет от дураков, глазеющая в изумлении детвора, зависть богачей, презрение мудреца.

Барнав

счастью для г-на де Реналя и его репутации правителягорода, городской бульвар, расположенный на склоне холма, на высотесотни футов над Ду, понадобилось обнести громадной подпорной стеной.Отсюда благодаря на редкость удачному местоположению открывается одиниз самых живописных видов Франции. Но каждую весну бульвар размывалодождями, дорожки превращались в сплошные рытвины, и он становилсясовершенно непригодным для прогулок. Это неудобство, ощущаемое всеми,поставило г-на де Реналя в счастливую необходимость увековечить своеправление сооружением каменной стены в двадцать футов вышины итридцать — сорок туазов длины.

Парапет этой стены, ради которой г-ну де Реналю пришлось триждысовершить путешествие в Париж, ибо предпоследний министр внутреннихдел объявил себя смертельным врагом верьерского бульвара, —парапет этот ныне возвышается примерно на четыре фута над землей. И,словно бросая вызов всем министрам, бывшим и нынешним, его сейчасукрашают гранитными плитами.

Сколько раз, погруженный в воспоминания о балах недавно покинутогоПарижа, опершись грудью на эти громадные каменные плиты прекрасногосерого цвета, чуть отливающего голубизной, я блуждал взором по долинеДу Вдали, на левом берегу, вьются пять-шесть лощин, в глубине которыхглаз отчетливо различает струящиеся ручьи — Они бегут вниз, тами сям срываются водопадами и, наконец, низвергаются в Ду. Солнце внаших горах печет жарко, а когда оно стоит прямо над головой,путешественник, замечтавшийся на этой террасе, защищен теньювеликолепных платанов. Благодаря наносной земле они растут быстро, иих роскошная зелень отливает синевой, ибо господин мэр распорядилсянавалить землю вдоль всей своей громадной подпорной стены; несмотряна сопротивление муниципального совета, он расширил бульвар примернона шесть футов (за что я его хвалю, хоть он и ультрароялист, а ялиберал), и вот почему сия терраса, по его мнению, а также по мнениюг-на Вально, благоденствующего директора верьерского дома призрения,ничуть не уступает Сен-Жерменской террасе в Лэ.

Что до меня, то я могу посетовать только на один недостаток АллеиВерности — это официальное название можно прочесть в пятнадцатиили двадцати местах на мраморных досках, за которые г-на Реналяпожаловали еще одним крестом, — на мой взгляд, недостатокАллеи Верности — это варварски изуродованные могучие платаны:их по приказанию начальства стригут и карнают немилосердно. Вместотого, чтобы уподобляться своими круглыми, приплюснутыми кронами самымневзрачным огородным овощам, они могли бы свободно приобрести тевеликолепные формы, которые видишь у их собратьев в Англии. Но волягосподина мэра нерушима, и дважды в год все деревья, принадлежащиеобщине, подвергаются безжалостной ампутации. Местные либералыпоговаривают, — впрочем, это, конечно, преувеличение, —будто рука городского садовника сделалась значительно более суровой стех пор, как господин викарий Малой завел обычай присваивать себеплоды этой стрижки.

Сей юный священнослужитель был прислан из Безансона несколько леттому назад для наблюдения за аббатом Шеланом и еще несколькими кюре вокрестностях. Старый полковой лекарь, участник итальянской кампании,удалившийся на покой в Верьер и бывший при жизни, по словам мэра,сразу и якобинцем и бонапартистом, как-то раз осмелился попенять мэруна это систематическое уродование прекрасных деревьев.

— Я люблю тень, — отвечал г-н де Реналь с темоттенком высокомерия в голосе, какой допустим при разговоре сполковым лекарем, кавалером ордена Почетного Легиона, — ялюблю тень и велю подстригать мои деревья, чтобы они давали тень. И яне знаю, на что еще годятся деревья, если они не могут, как,например, полезный орех, приносить доход.

Вот оно, великое слово, которое все решает в Верьере: приноситьдоход; к этому, и только к этому сводятся неизменно мысли более чемтрех четвертей всего населения.

Приносить доход — вот довод, который управляет всем вэтом городке, показавшемся вам столь красивым. Чужестранец,очутившийся здесь, плененный красотой прохладных, глубоких долин,опоясывающих городок, воображает сперва, что здешние обитатели весьмавосприимчивы к красоте; они без конца твердят о красоте своего края;нельзя отрицать, что они очень ценят ее, ибо она-то привлекаетчужестранцев, чьи деньги обогащают содержателей гостиниц, а это, всвою очередь, в силу действующих законов о городских пошлинахприносит доход городу.

Однажды в погожий осенний день г-н де Реналь прогуливался по АллееВерности под руку со своей супругой. Слушая рассуждения своего мужа,который разглагольствовал с важным видом, г-жа де Реналь следилабеспокойным взором за движениями трех мальчиков. Старший, которомуможно было дать лет одиннадцать, то и дело подбегал к парапету сявным намерением взобраться на него. Нежный голос произносил тогдаимя Адольфа, и мальчик тут же отказывался от своей смелой затеи. Г-жеде Реналь на вид можно было дать лет тридцать, но она была еще оченьмиловидна.

— Как бы ему потом не пришлось пожалеть, этому выскочке изПарижа, — говорил г-н де Реналь оскорбленным тоном, и егообычно бледные щеки казались еще бледнее. — У менянайдутся друзья при дворе…

Но хоть я и собираюсь на протяжении двухсот страниц рассказывать вамо провинции, все же я не такой варвар, чтобы изводить вас длиннотамии мудреными обиняками провинциального разговора.

Этот выскочка из Парижа, столь ненавистный мэру, был не кто иной, какг-н Аппер, который два дня тому назад ухитрился проникнуть не тольков тюрьму и в верьерский дом призрения, но также и в больницу,находящуюся на безвозмездном попечении господина мэра и самых видныхдомовладельцев города.

— Но, — робко отвечала г-жа де Реналь, —что может вам сделать этот господин из Парижа, если вы распоряжаетесьимуществом бедных с такой щепетильной добросовестностью?

— Он и приехал сюда только затем, чтобы охаять нас, апотом пойдет тискать статейки в либеральных газетах.

— Да ведь вы же никогда их не читаете, друг мой.

— Но нам постоянно твердят об этих якобинских статейках;все это нас отвлекает и мешает нам делать добро . Нет, чтокасается меня, я никогда не прощу этого нашему кюре.

III

ИМУЩЕСТВО БЕДНЫХ

Добродетельный кюре, чуждый всяких происков, поистине благодать божья для деревни.

Флери

адобно сказать, что верьерский кюре,восьмидесятилетний старец, который благодаря живительному воздухуздешних гор сохранил железное здоровье и железный характер,пользовался правом в любое время посещать тюрьму, больницу и даже домпризрения. Так вот г-н Аппер, которого в Париже снабдилирекомендательным письмом к кюре, имел благоразумие прибыть в этотмаленький любознательный городок ровно в шесть часов утра инезамедлительно явился к священнослужителю на дом.

Читая письмо, написанное ему маркизом де Ла-Молем, пэром Франции исамым богатым землевладельцем всей округи, кюре Шелан призадумался.

«Я — старик, и меня любят здесь, — промолвилон наконец вполголоса, разговаривая сам с собой, — они непосмеют». И тут же, обернувшись к приезжему парижанину, сказал,подняв глаза, в которых, несмотря на его преклонный возраст, сверкалсвященный огонь, свидетельствовавший о том, что ему доставляетрадость совершить благородный, хотя и несколько рискованный поступок:

— Идемте со мной, сударь, но я попрошу вас не говорить вприсутствии тюремного сторожа, а особенно в присутствии надзирателейдома призрения, решительно ничего о том, что мы с вами увидим.

Господин Аппер понял, что имеет дело с мужественным человеком; онпошел с почтенным священником, посетил с ним тюрьму, больницу, домпризрения, задавал немало вопросов, но, невзирая на странные ответы,не позволил себе высказать ни малейшего осуждения.

Осмотр этот продолжался несколько часов. Священник пригласил г-наАппера пообедать с ним, но тот отговорился тем, что ему надо написатьмассу писем: ему не хотелось еще больше компрометировать своеговеликодушного спутника. Около трех часов они отправились заканчиватьосмотр дома призрения, а затем вернулись в тюрьму. В дверях ихвстретил сторож — кривоногий гигант саженного роста; его и безтого гнусная физиономия сделалась совершенно отвратительной отстраха.

— Ах, сударь, — сказал он, едва только увиделкюре, — вот этот господин, что с вами пришел, уж негосподин ли Аппер?

— Ну так что же? — сказал кюре.

— А то, что я еще вчера получил определенный приказ —господин префект прислал его с жандармом, которому пришлось скакатьвсю ночь, — ни в коем случае не допускать господина Апперав тюрьму.

— Могу сказать вам, господин Нуару, — сказалкюре, — что этот приезжий, который пришел со мной,действительно господин Аппер. Вам должно быть известно, что я имеюправо входить в тюрьму в любой час дня и ночи и могу привести с собойкого мне угодно.

— Так-то оно так, господин кюре, — отвечалсторож, понизив голос и опустив голову, словно бульдог, которогозаставляют слушаться, показывая ему палку. — Только,господин кюре, у меня жена, дети, а коли на меня жалоба будет да яместа лишусь, чем жить тогда? Ведь меня только служба и кормит.

— Мне тоже было бы очень жаль лишиться прихода, —отвечал честный кюре прерывающимся от волнения голосом.

— Эка сравнили! — живо откликнулся сторож. —У вас, господин кюре, — это все знают — восемьсотливров ренты да кусочек землицы собственной.

Вот какие происшествия, преувеличенные, переиначенные на двадцатьладов, разжигали последние два дня всяческие злобные страсти вмаленьком городке Верьере. Они же сейчас были предметом маленькойразмолвки между г-ном де Реналем и его супругой. Утром г-н де Ренальвместе с г-ном Вально, директором дома призрения, явился к кюре,чтобы выразить ему свое живейшее неудовольствие. У г-на Шелана небыло никаких покровителей; он почувствовал, какими последствиямигрозит ему этот разговор.

— Ну что ж, господа, по-видимому, я буду третьимсвященником, которому в восьмидесятилетнем возрасте откажут от местав этих краях. Я здесь уже пятьдесят шесть лет; я крестил почти всехжителей этого города, который был всего-навсего поселком, когда ясюда приехал. Я каждый день венчаю молодых людей, как когда-то венчалих дедов. Верьер — моя семья, но страх покинуть его не можетзаставить меня ни вступить в сделку с совестью, ни руководствоватьсяв моих поступках чем-либо, кроме нее. Когда я увидел этого приезжего,я сказал себе: «Может быть, этот парижанин и вправду либерал —их теперь много развелось, — но что он может сделатьдурного нашим беднякам или узникам?»

Однако упреки г-на де Реналя, а в особенности г-на Вально, директорадома призрения, становились все более обидными.

— Ну что ж, господа, отнимите у меня приход! —воскликнул старик кюре дрожащим голосом. — Я все равно непокину этих мест. Все знают, что сорок восемь лет тому назад яполучил в наследство маленький участок земли, который приносит мневосемьсот ливров; на это я и буду жить. Я ведь, господа, никакихпобочных сбережений на своей службе не делаю, и, может быть,потому-то я и не пугаюсь, когда мне грозят, что меня уволят.

Господин де Реналь жил со своей супругой очень дружно, но, не зная,что ответить на ее вопрос, когда она робко повторила: «А что жедурного может сделать этот парижанин нашим узникам?» —он уже готов был вспылить, как вдруг она вскрикнула. Ее второй сынвскочил на парапет и побежал по нему, хотя стена эта возвышаласьболее чем на двадцать футов над виноградником, который тянулся подругую ее сторону. Боясь, как бы ребенок, испугавшись, не упал, г-жаде Реналь не решалась его окликнуть. Наконец мальчик, который весьсиял от своего удальства, оглянулся на мать и, увидев, что онапобледнела, соскочил с парапета и подбежал к ней. Его как следуетотчитали.

Это маленькое происшествие заставило супругов перевести разговор надругой предмет.

— Я все-таки решил взять к себе этого Сореля, сыналесопильщика, — сказал г-н де Реналь. — Онбудет присматривать за детьми, а то они стали что-то уж слишкомрезвы. Это молодой богослов, почти что священник; он превосходнознает латынь и сумеет заставить их учиться; кюре говорит, что у неготвердый характер. Я дам ему триста франков жалованья и стол. У менябыли некоторые сомнения насчет его добронравия, — ведь онбыл любимчиком этого старика лекаря, кавалера ордена ПочетногоЛегиона, который, воспользовавшись предлогом, будто он какой-тородственник Сореля, явился к ним да так и остался жить на их хлебах.А ведь очень возможно, что этот человек был, в сущности, тайнымагентом либералов; он уверял, будто наш горный воздух помогает ему отастмы, но ведь кто его знает? Он с Бонапартом проделал всеитальянские кампании, и говорят, даже когда голосовали за империю,написал «нет». Этот либерал обучал сына Сореля и оставилему множество книг, которые привез с собой. Конечно, мне бы и вголову не пришло взять к детям сына плотника, но как раз наканунеэтой истории, из-за которой я теперь навсегда поссорился с кюре, онговорил мне, что сын Сореля вот уже три года, как изучает богословиеи собирается поступить в семинарию, — значит, он нелиберал, а кроме того, он латинист.

— Но тут есть и еще некоторые соображения, —продолжал г-н де Реналь, поглядывая на свою супругу с видомдипломата. — Господин Вально страх как гордится, чтоприобрел пару прекрасных нормандок для своего выезда. А вот гувернерау его детей нет.

— Он еще может у нас его перехватить.

— Значит, ты одобряешь мой проект, — подхватилг-н де Реналь, отблагодарив улыбкой свою супругу за прекрасную мысль,которую она только что высказала. — Так, значит, решено.

— Ах, боже мой, милый друг, как у тебя все скоро решается.

— Потому что я человек с характером, да и наш кюре теперьв этом убедится. Нечего себя обманывать — мы здесь со всехсторон окружены либералами. Все эти мануфактурщики мне завидуют, я вэтом уверен; двое-трое из них уже пробрались в толстосумы. Ну таквот, пусть они посмотрят, как дети господина де Реналя идут напрогулку под наблюдением своего гувернера. Это им внушит кое-что. Дедмой частенько нам говорил, что у него в детстве всегда был гувернер.Это обойдется мне примерно в сотню экю, но при нашем положении этотрасход необходим для поддержания престижа.

Это внезапное решение заставило г-жу де Реналь призадуматься. Г-жа деРеналь, высокая, статная женщина, слыла когда-то, как говорится,первой красавицей на всю округу. В ее облике, в манере держаться былочто-то простодушное и юное. Эта наивная грация, полная невинности иживости, могла бы, пожалуй, пленить парижанина какой-то скрытойпылкостью. Но если бы г-жа де Реналь узнала, что она может произвестивпечатление подобного рода, она бы сгорела со стыда. Сердце ее былочуждо всякого кокетства или притворства. Поговаривали, что г-нВально, богач, директор дома призрения, ухаживал за ней, но безмалейшего успеха, что снискало громкую славу ее добродетели, ибо г-нВально, рослый мужчина в цвете лет, могучего телосложения, с румянойфизиономией и пышными черными бакенбардами, принадлежал именно к томусорту грубых, дерзких и шумливых людей, которых в провинции называют«красавец мужчина». Г-жа де Реналь, существо оченьробкое, обладала, по-видимому, крайне неровным характером, и еечрезвычайно раздражали постоянная суетливость и оглушительные раскатыголоса г-на Вально. А так как она уклонялась от всего того, чтозовется в Верьере весельем, о ней стали говорить, что она слишкомчванится своим происхождением. У нее этого и в мыслях не было, но онабыла очень довольна, когда жители городка стали бывать у нее реже. Небудем скрывать, что в глазах местных дам она слыла дурочкой, ибо неумела вести никакой политики по отношению к своему мужу и упускаласамые удобные случаи заставить его купить для нее нарядную шляпку вПариже или Безансоне. Только бы ей никто не мешал бродить по еечудесному саду, — больше она ни о чем не просила.

Это была простая душа: у нее никогда даже не могло возникнуть никакихпритязаний судить о своем муже или признаться самой себе, что ей сним скучно. Она считала, — никогда, впрочем, незадумываясь над этим, — что между мужем и женой никакихдругих, более нежных отношений и быть не может. Она больше всеголюбила г-на де Реналя, когда он рассказывал ей о своих проектахотносительно детей, из которых он одного прочил в военные, другого вчиновника, а третьего в служители церкви. В общем она находилась —а де Реналя гораздо менее скучным, чем всех прочих мужчин, которые уних бывали.

Это было разумное мнение супруги. Мэр Верьера обязан был своейрепутацией остроумного человека, а в особенности человека хорошеготона, полдюжине шуток, доставшихся ему по наследству от дядюшки.Старый капитан де Реналь до революции служил в пехотном полку егосветлости герцога Орлеанского и, когда бывал в Париже, пользовалсяпривилегией посещать наследного принца в его доме. Там довелось емувидеть г-жу де Монтессон, знаменитую г-жу де Жанлис, г-на Дюкре,палерояльского изобретателя. Все эти персонажи постоянно фигурировалив анекдотах г-на де Реналя. Но мало-помалу искусство облекать вприличную форму столь щекотливые и ныне забытые подробности стало длянего трудным делом, и с некоторых пор он только в особо торжественныхслучаях прибегал к анекдотам из жизни герцога Орлеанского. Так как,помимо всего прочего, он был человек весьма учтивый, исключая,разумеется, те случаи, когда речь шла о деньгах, то он и считался посправедливости самым большим аристократом в Верьере.

IV

ОТЕЦ И СЫН

Machiauelli 1

«

ет, жена моя действительно умница, — говорил себе надругой день в шесть часов утра верьерский мэр, спускаясь к лесопилкепапаши Сореля. — Хоть я и сам поднял об этом разговор,чтобы сохранить, как оно и надлежит, свое превосходство, но мне и вголову не приходило, что если я не возьму этого аббатика Сореля,который, говорят, знает латынь, как ангел господень, то директор домапризрения — вот уж поистине неугомонная душа — может нехуже меня возыметь ту же самую мысль и перехватить его у меня. А ужкаким самодовольным тоном стал бы он говорить о гувернере своихдетей… Ну, а если я заполучу этого гувернера, в чем же он уменя будет ходить, в сутане?»

Господин де Реналь пребывал на этот счет в глубокой нерешительности,но тут он увидел издалека высокого, чуть ли не в сажень ростомкрестьянина, который трудился с раннего утра, меряя громадные бревна,сложенные по берегу Ду, на самой дороге к рынку. Крестьянин,по-видимому, был не очень доволен, увидя приближающегося мэра, таккак громадные бревна загромождали дорогу, а лежать им в этом месте неполагалось.

Папаша Сорель — ибо это был не кто иной, как он, —чрезвычайно удивился, а еще более обрадовался необыкновенномупредложению, с которым г-н де Реналь обратился к нему относительноего сына Жюльена. Однако он выслушал его с видом мрачногонедовольства и полнейшего равнодушия, которым так искусноприкрывается хитрость уроженцев здешних гор. Рабы во временаиспанского ига, они еще до сих пор не утратили этой черты египетскогофеллаха.

Папаша Сорель ответил сперва длинной приветственной фразой, состоящейиз набора всевозможных почтительных выражений, которые он зналнаизусть. В то время как он бормотал эти бессмысленные слова, выдавивна губах кривую усмешку, которая еще больше подчеркивала коварное ислегка плутовское выражение его физиономии, деловитый ум старогокрестьянина старался доискаться, чего это ради такому важномучеловеку могло прийти в голову взять к себе его дармоеда-сына. Он былочень недоволен Жюльеном, а вот за него-то как раз г-н де Ренальнежданно-негаданно предлагал ему триста франков в год со столом идаже с одеждой. Это последнее условие, которое сразу догадалсявыдвинуть папаша Сорель, тоже было принято г-ном де Реналем.

Мэр был потрясен этим требованием. «Если Сорель не чувствуетсебя облагодетельствованным и, по-видимому, не в таком уж восторге отмоего предложения, как, казалось бы, следовало ожидать, значит,совершенно ясно, — говорил он себе, — что кнему уже обращались с таким предложением; а кто же еще мог этосделать, кроме Вально?» Тщетно г-н де Реналь добивался отСореля последнего слова, чтобы тут же покончить с делом; лукавствостарого крестьянина делало его упрямым: ему надобно, говорил он,потолковать с сыном; да слыханное ли это дело в провинции, чтобыбогатый отец советовался с сыном, у которого ни гроша за душой? Развеуж просто так, для вида.

Водяная лесопилка представляет собой сарай, который строят на берегуручья. Крыша его опирается на стропила, которые держатся на четырехтолстых столбах. На высоте восьми или десяти футов посреди сараяходит вверх и вниз пила, а к ней при помощи очень несложногомеханизма подвигается бревно. Ручей вертит колесо, и оно приводит вдвижение весь этот двойной механизм: тот, что поднимает и опускаетпилу, и тот, что тихонько подвигает бревна к пиле, котораяраспиливает их, превращая в доски.

Подходя к своей мастерской, папаша Сорель зычным голосом кликнулЖюльена — никто не отозвался. Он увидел только своих старшихсыновей, настоящих исполинов, которые, взмахивая тяжелыми топорами,обтесывали еловые стволы, готовя их для распилки. Стараясь тесатьвровень с черной отметиной, проведенной по стволу, они каждым ударомтопора отделяли огромные щепы. Они не слыхали, как кричал отец. Онподошел к сараю, но, войдя туда, не нашел Жюльена на том месте возлепилы, где ему следовало быть. Он обнаружил его не сразу, пятью-шестьюфутами повыше. Жюльен сидел верхом на стропилах и, вместо того чтобывнимательно наблюдать за ходом пилы, читал книжку. Ничего болеененавистного для старика Сореля быть не могло; он бы, пожалуй, дажепростил Жюльену его щуплое сложение, мало пригодное для физическойработы и столь не похожее на рослые фигуры старших сыновей, но этастрасть к чтению была ему отвратительна: сам он читать не умел.

Он окликнул Жюльена два или три раза без всякого успеха. Вниманиеюноши было целиком поглощено книгой, и это, пожалуй, гораздо больше,чем шум пилы, помешало ему услышать громовой голос отца. Тогдастарик, несмотря на свои годы, проворно вскочил на бревно, лежавшеепод пилой, а оттуда на поперечную балку, поддерживавшую кровлю.Мощный удар вышиб книгу из рук Жюльена, и она упала в ручей; второйтакой же сильный удар обрушился Жюльену на голову — он потерялравновесие и полетел бы с высоты двенадцати — пятнадцати футовпод самые рычаги машины, которые размололи бы его на куски, если быотец не поймал его левой рукой на лету.

— Ах, дармоед, ты вот так и будешь читать свои окаянныекнижонки вместо того, чтобы за пилой смотреть? Вечером можешь читать,когда пойдешь небо коптить к кюре, — там и читай скольковлезет.

Оглушенный ударом и весь в крови, Жюльен все-таки пошел на указанноеместо около пилы. Слезы навернулись у него на глаза — нестолько от боли, сколько от огорчения из-за погибшей книжки, которуюон страстно любил.

— Спускайся, скотина, мне надо с тобой потолковать.

Грохот машины опять помешал Жюльену расслышать отцовский приказ. Аотец, уже стоявший внизу не желая утруждать себя и снова карабкатьсянаверх, схватил длинную жердь, которой сшибали орехи, и ударил еюсына по плечу. Едва Жюльен соскочил наземь, как старик Сорель хлопнулего по спине и, грубо подталкивая, погнал к дому. «Бог знает,что он теперь со мной сделает», — думал юноша. Иукрадкой он горестно поглядел на ручей, куда упала его книга, —это была его самая любимая книга: «Мемориал Святой Елены».

Щеки у него пылали; он шел, не поднимая глаз. Это был невысокий юношалет восемнадцати или девятнадцати, довольно хрупкий на вид, снеправильными, но тонкими чертами лица и точеным, с горбинкой носом.Большие черные глаза, которые в минуты спокойствия сверкали мыслью иогнем, сейчас горели самой лютой ненавистью. Темно-каштановые волосыросли так низко, что почти закрывали лоб, и от этого, когда онсердился, лицо казалось очень злым. Среди бесчисленных разновидностейчеловеческих лиц вряд ли можно найти еще одно такое лицо, котороеотличалось бы столь поразительным своеобразием. Стройный и гибкийстан юноши говорил скорее о ловкости, чем о силе. С самых ранних летего необыкновенно задумчивый вид и чрезвычайная бледность наводилиотца на мысль, что сын его не жилец на белом свете, а если и выживет,то будет только обузой для семьи. Все домашние презирали его, и онненавидел своих братьев и отца; в воскресных играх на городскойплощади он неизменно оказывался в числе побитых.

Однако за последний год его красивое лицо стало привлекатьсочувственное внимание кое-кого из юных девиц. Все относились к немус презрением, как к слабому существу, и Жюльен привязался всемсердцем к старику полковому лекарю, который однажды осмелилсявысказать свое мнение господину мэру относительно платанов.

Этот отставной лекарь откупал иногда Жюльена у папаши Сореля на целыйдень и обучал его латыни и истории, то есть тому, что сам знал изистории, а это были итальянские походы 1796 года. Умирая, он завещалмальчику свой крест Почетного Легиона, остатки маленькой пенсии итридцать — сорок томов книг, из коих самая драгоценная толькочто нырнула в городской ручей, изменивший свое русло благодаря связямг-на мэра.

Едва переступив порог дома, Жюльен почувствовал на своем плечемогучую руку отца; он задрожал, ожидая, что на него вот-вотпосыплются удары.

— Отвечай мне да не смей врать! — раздался усамого уха грубый крестьянский голос, и мощная рука повернула егокругом, как детская ручонка поворачивает оловянного солдатика.Большие, черные, полные слез глаза Жюльена встретились спронизывающими серыми глазами старого плотника, которые словностарались заглянуть ему в самую душу.

V

СДЕЛКА

Cunctando restituit rem.

Ennius 1

твечай мне, проклятый книгочей, да не смей врать, хоть ты без этого ине можешь, откуда ты знаешь госпожу де Реналь? Когда это ты успел сней разговориться?

— Я никогда с ней не разговаривал, — ответилЖюльен. — Если я когда и видел эту даму, так только вцеркви.

— Так, значит, ты на нее глазел, дерзкая тварь?

— Никогда. Вы знаете, что в церкви я никого, кроме бога,не вижу, — добавил Жюльен, прикидываясь святошей в надеждена то, что это спасет его от побоев.

— Нет, тут что-то да есть, — промолвил хитрыйстарик и на минуту умолк. — Но из тебя разве что выудишь,подлый ты ханжа? Ну, как бы там ни было, а я от тебя избавлюсь, имоей пиле это только на пользу пойдет. Как-то уж ты сумел обойтигосподина кюре или кого там другого, что они тебе отхлопоталинедурное местечко. Поди собери свой скарб, и я тебя отведу кгосподину де Реналю. Ты у него воспитателем будешь, при детях.

— А что я за это буду получать?

— Стол, одежду и триста франков жалованья.

— Я не хочу быть лакеем.

— Скотина! А кто тебе говорит про лакея? Да я-то что ж,хочу, что ли, чтоб у меня сын в лакеях был?

— Ас кем я буду есть?

Этот вопрос озадачил старика Сореля: он почувствовал, что если будетпродолжать разговор, это может довести до беды; он накинулся наЖюльена с бранью, попрекая его обжорством, и наконец оставил его ипошел посоветоваться со старшими сыновьями.

Спустя некоторое время Жюльен увидел, как они стояли все вместе,опершись на топоры, и держали семейный совет. Он долго смотрел наних, но, убедившись, что ему все равно не догадаться, о чем идетречь, обошел лесопилку и пристроился по ту сторону пилы, чтобы его незахватили врасплох. Ему хотелось подумать на свободе об этойнеожиданной новости, которая должна была перевернуть всю его судьбу,но он чувствовал себя сейчас неспособным ни на какуюрассудительность, воображение его то и дело уносилось к тому, чтоожидало его в чудесном доме г-на де Реналя.

«Нет, лучше отказаться от всего этого, — говорил онсебе, — чем допустить, чтобы меня посадили за один стол сприслугой. Отец, конечно, постарается принудить меня силой; нет,лучше умереть. У меня накоплено пятнадцать франков и восемь су; сбегусегодня же ночью, и через два дня, коли идти напрямик, через горы,где ни одного жандарма и в помине нет, я попаду в Безансон; тамзапишусь в солдаты, а не то так и в Швейцарию сбегу. Но только тогдауж ничего впереди, никогда уж не добиться мне звания священника,которое открывает дорогу ко всему».

Этот страх оказаться за одним столом с прислугой вовсе не былсвойствен натуре Жюльена. Чтобы пробить себе дорогу, он пошел бы и нена такие испытания. Он почерпнул это отвращение непосредственно из«Исповеди» Руссо. Это была единственная книга, при помощикоторой его воображение рисовало ему свет. Собрание реляций великойармии и «Мемориал Святой Елены» — вот три книги, вкоторых заключался его Коран. Он готов был на смерть пойти за эти трикнижки. Никаким другим книгам он не верил. Со слов старого полковоголекаря он считал, что все остальные книги на свете — сплошноевранье, и написаны они пройдохами, которым хотелось выслужиться.

Одаренный пламенной душой, Жюльен обладал еще изумительной памятью,которая нередко бывает и у дураков. Чтобы завоевать сердце старогоаббата Шелана, от которого, как он ясно видел, зависело все егобудущее, он выучил наизусть по-латыни весь Новый завет; он выучилтаким же образом и книгу «О папе» де Местра, одинаково неверя ни той, ни другой.

Словно по обоюдному согласию, Сорель и его сын не заговаривали большедруг с другом в течение этого дня. К вечеру Жюльен отправился к кюрена урок богословия; однако он решил не поступать опрометчиво и ничегоне сказал ему о том необыкновенном предложении, которое сделали егоотцу. «А вдруг это какая-нибудь ловушка? — говорилон себе. — Лучше сделать вид, что я просто забыл об этом».

На другой день рано утром г-н де Реналь послал за стариком Сорелем, итот, заставив подождать себя часок-другой, наконец явился и, еще непереступив порога, стал отвешивать поклоны и рассыпаться визвинениях. После долгих выспрашивании обиняками Сорель убедился, чтоего сын будет обедать с хозяином и с хозяйкой, а в те дни, когда уних будут гости, — в отдельной комнате с детьми. Видя, чтогосподину мэру прямо-таки не терпится заполучить к себе его сына,изумленный и преисполненный недоверия Сорель становился все более иболее придирчивым и, наконец, потребовал, чтобы ему показали комнату,где будет спать его сын. Это оказалась большая, очень приличнообставленная комната, и как раз при них туда уже перетаскиваликроватки троих детей.

Обстоятельство это словно что-то прояснило для старого крестьянина;он тотчас же с уверенностью потребовал, чтобы ему показали одежду,которую получит его сын. Г-н де Реналь открыл бюро и вынул стофранков.

— Вот деньги: пусть ваш сын сходит к господину Дюрану,суконщику, и закажет себе черную пару.

— А коли я его от вас заберу, — сказалкрестьянин, вдруг позабыв все свои почтительные ужимки, —эта одежда ему останется?

— Конечно.

— Ну, так, — медленно протянул Сорель. —Теперь, значит, нам остается столковаться только об одном: сколькожалованья вы ему положите.

— То есть как? — воскликнул г-н де Реналь. —Мы же покончили с этим еще вчера: я даю ему триста франков; думаю,что этого вполне достаточно, а может быть, даже и многовато.

— Вы так предлагали, я с этим не спорю, — ещемедленнее промолвил старик Сорель и вдруг с какой-то гениальнойпрозорливостью, которая может удивить только того, кто не знает нашихфраншконтейских крестьян, добавил, пристально глядя на г-на деРеналя: — В другом месте мы найдем и получше.

При этих словах лицо мэра перекосилось. Но он тот час же овладелсобой, и, наконец, после весьма мудреного разговора, который занялдобрых два часа и где ни одного слова не было сказано зря,крестьянская хитрость взяла верх над хитростью богача, который ведьне кормится ею. Все многочисленные пункты, которыми определялосьновое существование Жюльена, были твердо установлены; жалованье егоне только было повышено до четырехсот франков в год, но его должныбыли платить вперед, первого числа каждого месяца.

— Ладно. Я дам ему тридцать пять франков, —сказал г-н де Реналь.

— Для круглого счета такой богатый и щедрый человек, какгосподин наш мэр, — угодливо подхватил старик, —уж не поскупится дать и тридцать шесть франков.

— Хорошо, — сказал г-н де Реналь, —но на этом и кончим.

Гнев, охвативший его, придал на сей раз его голосу нужную твердость.Сорель понял, что нажимать больше нельзя. И тут же перешел внаступление г-н де Реналь. Он ни в коем случае не соглашался отдатьэти тридцать шесть франков за первый месяц старику Сорелю, которомуочень хотелось получить их за сына. У г-на де Реналя между теммелькнула мысль, что ведь ему придется рассказать жене, какую роль онвынужден был играть в этой сделке.

— Верните мне мои сто франков, которые я вам дал, —сказал он с раздражением. — Господин Дюран мне кое-чтодолжен. Я сам пойду с вашим сыном и возьму ему сукна на костюм.

После этого резкого выпада Сорель счел благоразумным рассыпаться взаверениях почтительности; на это ушло добрых четверть часа. В концеконцов, видя, что больше уж ему ничего не выжать, он, кланяясь, пошелк выходу. Последний его поклон сопровождался словами:

— Я пришлю сына в замок.

Так горожане, опекаемые г-ном мэром, называли его дом, когда хотелиугодить ему.

Вернувшись к себе на лесопилку, Сорель, как ни старался, не мог найтисына. Полный всяческих опасений и не зная, что из всего этогополучится, Жюльен ночью ушел из дому. Он решил спрятать в надежноеместо свои книги и свой крест Почетного Легиона и отнес все это ксвоему приятелю Фуке, молодому лесоторговцу, который жил высоко вгорах, возвышавшихся над Верьером.

Как только он появился, отец заорал на него:

— Ах ты, проклятый лентяй! Хватит ли у тебя совести передбогом заплатить мне хоть за кормежку, на которую я для тебя тратилсястолько лет? Забирай свои лохмотья и марш к господину мэру.

Жюльен, удивляясь, что его не поколотили, поторопился уйти. Но, едваскрывшись с глаз отца, он замедлил шаг. Он решил, что ему следуетподкрепиться в своем ханжестве и для этого неплохо было бы зайти вцерковь.

Вас удивляет это слово? Но прежде чем он дошел до этого ужасногослова, душе юного крестьянина пришлось проделать немалый путь.

С самого раннего детства, после того как он однажды увидал драгун изшестого полка в длинных белых плащах, с черногривыми касками наголовах — драгуны эти возвращались из Италии, и лошади ихстояли у коновязи перед решетчатым окошком его отца, —Жюльен бредил военной службой. Потом, уже подростком, он слушал,замирая от восторга, рассказы старого полкового лекаря о битвах намосту Лоди, Аркольском, под Риволи и замечал пламенные взгляды,которые бросал старик на свой крест.

Когда Жюльену было четырнадцать лет, в Верьере начали строитьцерковь, которую для такого маленького городишки можно было назватьвеликолепной. У нее были четыре мраморные колонны, поразившиеЖюльена; о них потом разнеслась слава по всему краю, ибо они-то ипосеяли смертельную вражду между мировым судьей и молодымсвященником, присланным из Безансона и считавшимся шпиономиезуитского общества. Мировой судья из-за этого чуть было не лишилсяместа, так по крайней мере утверждали все. Ведь пришло же ему вголову затеять ссору с этим священником, который каждые две неделиотправлялся в Безансон, где он, говорят, имел дело с самим еговысокопреосвященством, епископом.

Между тем мировой судья, человек многосемейный, вынес несколькоприговоров, которые показались несправедливыми: все они былинаправлены против тех жителей городка, кто почитывал«Конститюсьонель». Победа осталась за благомыслящими.Дело шло, в сущности, о грошовой сумме, что-то около трех или пятифранков, но одним из тех, кому пришлось уплатить этот небольшойштраф, был гвоздарь, крестный Жюльена. Вне себя от ярости этотчеловек поднял страшный крик: «Вишь, как оно всеперевернулось-то! И подумать только, что вот уже лет двадцать слишним мирового судью все считали честным человеком!» Аполковой лекарь, друг Жюльена, к этому времени уже умер.

Внезапно Жюльен перестал говорить о Наполеоне: он заявил, чтособирается стать священником; на лесопилке его постоянно видели слатинской библией в руках, которую ему дал кюре; он заучивал еенаизусть. Добрый старик, изумленный его успехами, проводил с нимцелые вечера наставляя его в богословии. Жюльен не позволял себеобнаруживать перед ним никаких иных чувств, кроме благочестия. Ктомог подумать, что это юное девическое личико, такое бледненькое икроткое, таило непоколебимую решимость вытерпеть, если понадобится,любую пытку, лишь бы пробить себе дорогу!

Пробить дорогу для Жюльена прежде всего означало вырваться изВерьера; родину свою он ненавидел. Все, что он видел здесь, леденилоего воображение.

С самого раннего детства с ним не раз случалось, что его вдругмгновенно охватывало страстное воодушевление. Он погружался ввосторженные мечты о том, как его будут представлять парижскимкрасавицам, как он сумеет привлечь их внимание каким-нибудьнеобычайным поступком. Почему одной из них не полюбить его? ВедьБонапарта, когда он был еще беден, полюбила же блестящая госпожа деБогарнэ! В продолжение многих лет не было, кажется, в жизни Жюльенани одного часа, когда бы он не повторял себе, что Бонапарт,безвестный и бедный поручик, сделался владыкой мира с помощью своейшпаги. Эта мысль утешала его в его несчастьях, которые ему казалисьужасными, и удваивала его радость, когда ему случалось чему-нибудьрадоваться.

Постройка церкви и приговоры мирового судьи внезапно открыли емуглаза; ему пришла в голову одна мысль, с которой он носился какодержимый в течение нескольких недель, и, наконец, она завладела имцеликом с той непреодолимой силой, какую обретает над пламенной душойпервая мысль, которая кажется ей ее собственным открытием.

«Когда Бонапарт заставил говорить о себе, Франция трепетала встрахе перед иноплеменным нашествием; военная доблесть в то времябыла необходима, и она была в моде. А теперь священник в сорок летполучает жалованья сто тысяч франков, то есть ровно в три разабольше, чем самые знаменитые генералы Наполеона. Им нужны люди,которые помогали бы им в их работе. Вот, скажем, наш мировой судья:такая светлая голова, такой честный был до сих пор старик, а отстраха, что может навлечь на себя неудовольствие молодоготридцатилетнего викария, он покрывает себя бесчестием! Надо статьпопом».

Однажды, в разгаре своего новообретенного благочестия, когда он ужедва года изучал богословие, Жюльен вдруг выдал себя внезапнойвспышкой того огня, который пожирал его душу. Это случилось у г-наШелана; на одном обеде, в кругу священников, которым добряк кюрепредставил его как истинное чудо премудрости, он вдруг с жаром сталпревозносить Наполеона. Чтобы наказать себя за это, он привязал кгруди правую руку, притворившись, будто вывихнул ее, поворачиваяеловое бревно, и носил ее привязанной в этом неудобном положениировно два месяца. После кары, которую он сам себе изобрел, он простилсебя. Вот каков был этот восемнадцатилетний юноша, такой хрупкий навид, что ему от силы можно было дать семнадцать лет, который теперь смаленьким узелком под мышкой входил под своды великолепной верьерскойцеркви.

Там было темно и пусто. По случаю праздника все переплеты окон былизатянуты темно-красной материей, благодаря чему солнечные лучиприобретали какой-то удивительный оттенок, величественный и в то жевремя благолепный. Жюльена охватил трепет. Он был один в церкви. Онуселся на скамью, которая показалась ему самой красивой: на ней былгерб г-на де Реналя.

На скамеечке для коленопреклонения Жюльен заметил обрывок печатнойбумаги, словно бы нарочно положенный так, чтобы его прочли. Жюльенподнес его к глазам и увидал:

«Подробности казни и последних минут жизни Людовика Женреля, казненного в Безансоне сего …?»

Бумажка была разорвана. На другой стороне уцелелитолько два первых слова одной строчки, а именно. «Первый шаг?»

— Кто же положил сюда эту бумажку? — сказалЖюльен. — Ах, несчастный! — добавил он совздохом. — А фамилия его кончается так же, как и моя… —И он скомкал бумажку.

Когда Жюльен выходил, ему показалось, что на земле, околокропильницы, кровь — это была разбрызганная святая вода,которую отсвет красных занавесей делал похожей на кровь.

Наконец Жюльену стало стыдно своего тайного страха.

«Неужели я такой трус? — сказал он себе. —К оружию!»

Этот призыв, так часто повторявшийся в рассказах старого лекаря,казался Жюльену героическим. Он повернулся и быстро зашагал к домуг-на де Реналя.

Однако, несмотря на всю свою великолепную решимость, едва только онувидал в двадцати шагах перед собой этот дом, как его охватиланепобедимая робость. Чугунная решетчатая калитка была открыта: онапоказалась ему верхом великолепия. Надо было войти в нее.

Но не только у Жюльена сжималось сердце оттого, что он вступал в этотдом. Г-жа де Реналь при ее чрезвычайной застенчивости была совершенноподавлена мыслью о том, что какой-то чужой человек, в силу своихобязанностей, всегда будет теперь стоять между нею и детьми. Онапривыкла к тому, что ее сыновья спят около нее, в ее комнате. Утромона пролила немало слез, когда у нее на глазах перетаскивали ихмаленькие кроватки в комнату, которая была предназначена длягувернера. Тщетно упрашивала она мужа, чтобы он разрешил перенестиобратно к ней хотя бы только кроватку самого младшего,Станислава-Ксавье.

Свойственная женщинам острота чувств у г-жи де Реналь доходила докрайности. Она уже рисовала себе отвратительного, грубого,взлохмаченного субъекта, которому разрешается орать на ее детейтолько потому, что он знает латынь. И за этот варварский язык он ещебудет пороть ее сыновей.

VI

НЕПРИЯТНОСТЬ

Cosa faccio.

Mozart (Figaro) 1

оспожа де Реналь с живостью и грацией, которые былитак свойственны ей, когда она не опасалась, что на нее кто-тосмотрит, выходила из гостиной через стеклянную дверь в сад, и в этуминуту взгляд ее упал на стоявшего у подъезда молодого крестьянскогопаренька, совсем еще мальчика, с очень бледным, заплаканным лицом. Онбыл в чистой белой рубахе и держал под мышкой очень опрятную курточкуиз лилового ратина.

Лицо у этого юноши было такое белое, а глаза такие кроткие, чтослегка романтическому воображению г-жи де Реналь представилосьсперва, что это, быть может, молоденькая переодетая девушка, котораяпришла просить о чем-нибудь господина мэра. Ей стало жалко бедняжку,стоявшую у подъезда и, по-видимому, не решавшуюся протянуть руку кзвонку. Г-жа де Реналь направилась к ней, забыв на минуту о томогорчении, которое причиняла ей мысль о гувернере. Жюльен стоял лицомк входной двери и не видел, как она подошла. Он вздрогнул, услыхавнад самым ухом ласковый голос:

— Что вы хотите, дитя мое?

Жюльен быстро обернулся и, потрясенный взглядом, полным участия,забыл на миг о своем смущении; он смотрел на нее, изумленный еекрасотой, и вдруг забыл все на свете, забыл даже, зачем он пришелсюда. Г-жа де Реналь повторила свой вопрос.

— Я пришел сюда потому, что я должен здесь бытьвоспитателем, сударыня, — наконец вымолвил он, весьвспыхнув от стыда за свои слезы и стараясь незаметно вытереть их.

Госпожа де Реналь от удивления не могла выговорить ни слова; онистояли совсем рядом и глядели друг на друга Жюльену еще никогда вжизни не приходилось видеть такого нарядного существа, а ещеудивительнее было то, что эта женщина с белоснежным лицом говорила сним таким ласковым голосом. Г-жа де Реналь смотрела на крупные слезы,катившиеся сначала по этим ужасно бледным, а теперь вдруг яркозардевшимся щекам крестьянского мальчика. И вдруг она расхохоталасьбезудержно и весело. Совсем как девчонка. Она смеялась над самойсобой и просто опомниться не могла от счастья. Как! Так вот он каков,этот гувернер! А она-то представляла себе грязного неряху-попа,который будет орать на ее детей и сечь их розгами.

— Как, сударь, — промолвила она, наконец, —вы знаете латынь?

Это обращение «сударь» так удивило Жюльена, что он дажена минуту опешил.

— Да, сударыня, — робко ответил он.

Госпожа де Реналь была в таком восторге, что решилась сказатьЖюльену:

— А вы не будете очень бранить моих мальчиков?

— Я? Бранить? — переспросил удивленный Жюльен —А почему?

— Нет, право же, сударь, — добавила она послемаленькой паузы, и в голосе ее звучало все больше и большеволнения, — вы будете добры к ним, вы мне это обещаете?

Услышать снова, что его совершенно всерьез называет «сударем»такая нарядная дама, — это поистине превосходило всеожидания Жюльена; какие бы воздушные замки он ни строил себе вдетстве, он всегда был уверен, что ни одна знатная дама не удостоитего разговором, пока на нем не будет красоваться роскошный военныймундир. А г-жа де Реналь, со своей стороны, была введена в полнейшеезаблуждение нежным цветом лица, большими черными глазами Жюльена иего красивыми кудрями, которые на этот раз вились еще большеобычного, потому что он по дороге, чтобы освежиться, окунул голову вбассейн городского фонтана. И вдруг, к ее неописуемой радости, этовоплощение девической застенчивости оказалось тем страшнымгувернером, которого она, содрогаясь за своих детей, рисовала себегрубым чудовищем! Для такой безмятежной души, какою была г-жа деРеналь, столь внезапный переход от того, чего она так боялась, ктому, что она теперь увидела, был целым событием. Наконец она пришлав себя и с удивлением обнаружила, что стоит у подъезда своего дома сэтим молодым человеком в простой рубахе, и совсем рядом с ним.

— Идемте, сударь, — сказала она несколькосмущенным тоном.

Еще ни разу в жизни г-же де Реналь не случалось испытывать такогосильного волнения, вызванного столь исключительно приятным чувством,никогда еще не бывало с ней, чтобы мучительное беспокойство и страхисменялись вдруг такой чудесной явью. Значит, ее хорошенькие мальчики,которых она так лелеяла, не попадут в руки грязного, сварливого попа!Когда она вошла в переднюю, она обернулась к Жюльену, робко шагавшемупозади. На лице его при виде такого роскошного дома изобразилосьглубокое изумление, и от этого он показался еще милее г-же де Реналь.Она никак не могла поверить себе, и главным образом потому, чтовсегда представляла себе гувернера не иначе, как в черном костюме.

— Но неужели это правда, сударь? — промолвилаона снова, останавливаясь и замирая от страха. (А что, если это вдругокажется ошибкой, — а она-то так радовалась, поверивэтому! — Вы в самом деле знаете латынь?

Эти слова задели гордость Жюльена и вывели его из того сладостногозабытья, в котором он пребывал вот уже целые четверть часа.

— Да, сударыня, — ответил он, стараясь принятькак можно более холодный вид — Я знаю латынь не хуже, чемгосподин кюре, а иногда он по своей доброте даже говорит, что я знаюлучше его.

Госпоже де Реналь показалось теперь, что у Жюльена очень злое лицо —он стоял в двух шагах от нее. Она подошла к нему и сказалавполголоса:

— Правда, ведь вы не станете в первые же дни сечь моихдетей, даже если они и не будут знать уроков?

Ласковый, почти умоляющий тон этой прекрасной дамы так подействовална Жюльена, что все его намерения поддержать свою репутацию латинистамигом улетучились. Лицо г-жи де Реналь было так близко, у самого еголица, он вдыхал аромат летнего женского платья, а это было нечтостоль необычайное для бедного крестьянина, что Жюльен покраснел докорней волос и пролепетал едва слышным голосом:

— Не бойтесь ничего, сударыня, я во всем буду васслушаться.

И вот только тут, в ту минуту, когда весь ее страх за детейокончательно рассеялся, г-жа де Реналь с изумлением заметила, чтоЖюльен необыкновенно красив. Его тонкие, почти женственные черты, егосмущенный вид не казались смешными этой женщине, которая и самаотличалась крайней застенчивостью; напротив, мужественный вид,который обычно считают необходимым качеством мужской красоты, толькоиспугал бы ее.

— Сколько вам лет, сударь? — спросила онаЖюльена.

— Скоро будет девятнадцать.

— Моему старшему одиннадцать, — продолжала г-жаде Реналь, теперь уже совершенно успокоившись. — Он вампочти товарищ будет, вы его всегда сможете уговорить. Раз как-то отецвздумал побить его — ребенок потом был болен целую неделю, аотец его только чуть-чуть ударил.

«А я? — подумал Жюльен. — Какая разница!Вчера еще отец отколотил меня. Какие они счастливые, эти богачи!»

Госпожа де Реналь уже старалась угадать малейшие оттенки того, чтопроисходило в душе юного гувернера, и это мелькнувшее на его лицевыражение грусти она сочла за робость. Ей захотелось подбодрить его.

— Как вас зовут, сударь? — спросила она такимподкупающим тоном и с такой приветливостью, что Жюльен весь невольнопроникся ее очарованием, даже не отдавая себе в этом отчета.

— Меня зовут Жюльен Сорель, сударыня; мне страшно потому,что я первый раз в жизни вступаю в чужой дом; я нуждаюсь в вашемпокровительстве и прошу, чтобы вы простили мне очень многое на первыхпорах. Я никогда не ходил в школу, я был слишком беден для этого; и яни с кем никогда не говорил, исключая моего родственника, полковоголекаря, кавалера ордена Почетного Легиона, и нашего кюре, господинаШелана. Он скажет вам всю правду обо мне. Мои братья вечно колотилименя; не верьте им, если они будут вам на меня наговаривать; проститеменя, если я в чем ошибусь; никакого дурного умысла у меня быть неможет.

Жюльен мало-помалу преодолевал свое смущение, произнося эту длиннуюречь; он, не отрываясь, смотрел на г-жу де Реналь. Таково действиеистинного обаяния, когда оно является природным даром, а вособенности когда существо, обладающее этим даром, не подозревает онем. Жюльен, считавший себя знатоком по части женской красоты, готовбыл поклясться сейчас, что ей никак не больше двадцати лет. И вдругему пришла в голову дерзкая мысль — поцеловать у нее руку. Онтут же испугался этой мысли, но в следующее же мгновение сказал себе:«Это будет трусость с моей стороны, если я не совершу того, чтоможет принести мне пользу и сбить немножко презрительное высокомерие,с каким, должно быть, относится эта прекрасная дама к бедномумастеровому, только что оставившему пилу». Быть может, Жюльенрасхрабрился еще и потому, что ему пришло на память выражение«хорошенький мальчик», которое он вот уже полгода слышалпо воскресеньям от молодых девиц. Между тем, пока он боролся сам ссобой, г-жа де Реналь старалась объяснить ему в нескольких словах,каким образом следует держать себя на первых порах с детьми. Усилие,к которому принуждал себя Жюльен, заставило его опять сильнопобледнеть; он сказал каким-то неестественным тоном:

— Сударыня, я никогда не буду бить ваших детей, клянусьвам перед богом.

И, произнося эти слова, он осмелился взять руку г-жи де Реналь иподнес ее к губам. Ее очень удивил этот жест, и только потом уж,подумав, она возмутилась. Было очень жарко, и ее обнаженная рука,прикрытая только шалью, открылась чуть ли не до плеча, когда Жюльенподнес ее к своим губам. Через несколько секунд г-жа де Реналь ужестала упрекать себя за то, что не возмутилась сразу.

Господин де Реналь, услышав голоса в передней, вышел из своегокабинета и обратился к Жюльену с тем величественным и отеческимвидом, с каким он совершал бракосочетания в мэрии.

— Мне необходимо поговорить с вами, прежде чем вас увидятдети, — сказал он.

Он провел Жюльена в комнату и удержал жену, которая хотела оставитьих вдвоем. Затворив дверь, г-н де Реналь важно уселся.

— Господин кюре говорил мне, что вы добропорядочный юноша.Вас здесь все будут уважать, и если я буду вами доволен, я помогу вамв будущем прилично устроиться. Желательно, чтобы вы отныне невиделись больше ни с вашими родными, ни с друзьями, ибо их манеры неподходят для моих детей. Вот вам тридцать шесть франков за первыймесяц, но вы мне дадите слово, что из этих денег ваш отец не получитни одного су.

Господин де Реналь не мог простить старику, что тог сумел перехитритьего в этом деле.

— Теперь, сударь, — я уже всем приказалназывать вас «сударь», и вы сами увидите, какое этопреимущество — попасть в дом к порядочным людям, —так вот, теперь, сударь, неудобно, чтобы дети увидели вас в куртке.Кто-нибудь из прислуги видел его? — спросил г-н де Реналь,обращаясь к жене.

— Нет, мой друг, — отвечала она с видомглубокой задумчивости.

— Тем лучше. Наденьте-ка вот это, — сказал онудивленному юноше, протягивая ему собственный сюртук. — Мысейчас пойдем с вами к суконщику, господину Дюрану.

Часа через полтора г-н де Реналь вернулся с гувернером, одетым вчерное с ног до головы, и увидал, что жена его все еще сидит напрежнем месте. У нее стало спокойнее на душе при виде Жюльена; глядяна него, она переставала его бояться. А Жюльен уже и не думал о ней;несмотря на все его недоверие к жизни и к людям, душа его в этуминуту была, в сущности, совсем как у ребенка: ему казалось, чтопрошли уже годы с той минуты, когда он, всего три часа тому назад,сидел, дрожа от страха, в церкви. Вдруг он заметил холодное выражениелица г-жи де Реналь и понял, что она сердится за то, что он осмелилсяпоцеловать ее руку. Но гордость, которая поднималась в нем оттого,что он чувствовал на себе новый и совершенно непривычный для негокостюм, до такой степени лишала его всякого самообладания, а вместе стем ему так хотелось скрыть свою радость, что все его движенияотличались какой-то почти исступленной, судорожной порывистостью.Г-жа де Реналь следила за ним изумленным взором.

— Побольше солидности, сударь, — сказал ему г-нде Реналь, — если вы желаете пользоваться уважением моихдетей и прислуги.

— Сударь, — отвечал Жюльен, — менястесняет эта новая одежда: я бедный крестьянин и никогда ничего неносил, кроме куртки. Я хотел бы, с вашего разрешения, удалиться всвою комнату, чтобы побыть одному.

— Ну, как ты находишь это новое приобретение? —спросил г-н де Реналь свою супругу.

Повинуясь какому-то почти невольному побуждению, в котором она,конечно, и сама не отдавала себе отчета, г-жа де Реналь скрыла правдуот мужа.

— Я не в таком уж восторге от этого деревенского мальчикаи боюсь, как бы все эти ваши любезности не сделали из него нахала:тогда не пройдет и месяца, как вам придется прогнать его.

— Ну, что ж, и прогоним. Это обойдется мне в какую-нибудьсотню франков, а в Верьере меж тем привыкнут, что у детей господинаде Реналя есть гувернер. А этого нельзя добиться, если оставить его вкуртке мастерового. Ну, а если прогоним, ясное дело, та черная пара,отрез на которую я взял сейчас у суконщика, останется у меня. Отдамему только вот эту, что в мастерской нашлась: я его сразу в нее иобрядил.

Жюльен пробыл с час у себя в комнате, но для г-жи де Реналь этот часпролетел, как мгновение; как только детям сообщили, что у них теперьбудет гувернер, они засыпали мать вопросами. Наконец появился Жюльен.Это уже был другой человек: мало сказать, что он держался солидно, —нет, это была сама воплощенная солидность. Его представили детям, ион обратился к ним таким тоном, что даже сам г-н де Реналь, и тотудивился.

— Я здесь для того, господа, — сказал он им,заканчивая свою речь, — чтобы обучать вас латыни. Вызнаете, что значит отвечать урок. Вот перед вами священное писание. —И он показал им маленький томик, в 32-ю долю листа, в черномпереплете. — Здесь рассказывается жизнь господа нашегоИисуса Христа, эта святая книга называется Новым заветом. Я будупостоянно спрашивать вас по этой книге ваши уроки, а теперь спроситеменя вы, чтобы я вам ответил свой урок.

Старший из детей, Адольф, взял книгу.

— Откройте ее наугад, — продолжал Жюльен, —и скажите мне первое слово любого стиха. Я буду вам отвечать наизустьэту святую книгу, которая всем нам должна служить примером в жизни, ине остановлюсь, пока вы сами не остановите меня.

Адольф открыл книгу и прочел одно слово, и Жюльен стал без запинкичитать на память всю страницу и с такой легкостью, как если бы онговорил на родном языке. Г-н де Реналь с торжеством поглядывал нажену. Дети, видя удивление родителей, смотрели на Жюльена широкораскрытыми глазами. К дверям гостиной подошел лакей; Жюльен продолжалговорить по-латыни. Лакей сначала остановился как вкопанный, постоялминутку и исчез. Затем в дверях появились горничная и кухарка; Адольфуже успел открыть книгу в восьми местах, и Жюльен читал наизусть всес такой же легкостью.

— Ах, боже ты мой! Что за красавчик-попик! Да какоймолоденький! — невольно воскликнула кухарка, добрая ичрезвычайно набожная девушка.

Самолюбие г-на де Реналя было несколько встревожено: собираясьпроэкзаменовать своего нового гувернера, он силился отыскать в памятихотя бы несколько латинских слов; наконец ему удалось припомнить одинстих из Горация. Но Жюльен ничего не знал по-латыни, кроме своейБиблии. И он ответил, нахмурив брови:

— Священное звание, к которому я себя готовлю, воспрещаетмне читать такого нечестивого поэта.

Господин де Реналь процитировал еще немало стихов, якобыпринадлежащих Горацию, и начал объяснять детям, кто такой был этотГораций, но мальчики, разинув рты от восхищения, не обращали нималейшего внимания на то, что им говорил отец. Они смотрели наЖюльена.

Видя, что слуги продолжают стоять в дверях, Жюльен решил, что следуетеще продолжить испытание.

— Ну, а теперь, — обратился он к самомумладшему, — надо, чтобы Станислав-Ксавье тоже предложилмне какой-нибудь стих из священного писания.

Маленький Станислав, просияв от гордости, прочел с грехом пополампервое слово какого-то стиха, и Жюльен прочитал на память всюстраницу. Словно нарочно для того, чтобы дать г-ну де Реналюнасладиться своим торжеством, в то время как Жюльен читал этустраницу, вошли г-н Вально, владелец превосходных нормандскихлошадей, и за ним г-н Шарко де Можирон, помощник префекта округа. Этасцена утвердила за Жюльеном титул «сударь», —отныне даже слуги не дерзали оспаривать его право на это.

Вечером весь Верьер сбежался к мэру, чтобы посмотреть на это чудо.Жюльен отвечал всем с мрачным видом, который удерживал собеседниковна известном расстоянии. Слава о нем так быстро распространилась повсему городу, что не прошло и нескольких дней, как г-н де Реналь,опасаясь, как бы его кто-нибудь не переманил, предложил ему подписатьс ним обязательство на два года.

— Нет, сударь, — холодно отвечал Жюльен. —Если вам вздумается прогнать меня, я вынужден буду уйти.Обязательство, которое связывает только меня, а вас ни к чему необязывает, — это неравная сделка. Я отказываюсь.

Жюльен сумел так хорошо себя поставить, что не прошло и месяца с техпор, как он появился в доме, как уже сам г-н де Реналь сталотноситься к нему с уважением. Кюре не поддерживал никаких отношенийс господами де Реналем и Вально, и никто уж не мог выдать им давнююстрасть Жюльена к Наполеону; сам же он говорил о нем не иначе, как сомерзением.

VII

ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ СРОДСТВО

Они не способны тронуть сердце, не причинив ему боль.

Современный автор

ети обожали его; он не питал к ним никакой любви;мысли его были далеко от них. Что бы ни проделывали малыши, онникогда не терял терпения. Холодный, справедливый, бесстрастный, нотем не менее любимый, — ибо его появление все же как-торассеяло скуку в доме, — он был хорошим воспитателем. Самже он испытывал лишь ненависть и отвращение к этому высшему свету,куда он был допущен, — правда, допущен только к самомукраешку стола, чем, быть может, и объяснялись его ненависть иотвращение. Иногда, сидя за столом во время какого-нибудь званогообеда, он едва сдерживал свою ненависть ко всему, что его окружало.Как-то раз в праздник св. Людовика, слушая за столомразглагольствования г-на Вально, Жюльен чуть было не выдал себя: онубежал в сад под предлогом, что ему надо взглянуть на детей!

«Какое восхваление честности! — мысленно восклицалон. — Можно подумать, что это единственная добродетель вмире, а в то же время какое низкопоклонство, какое пресмыкательствоперед человеком, который уж наверняка удвоил и утроил свое состояниес тех пор, как распоряжается имуществом бедняков. Готов биться обзаклад, что он наживается даже на тех средствах, которые отпускаетказна на этих несчастных подкидышей, чья бедность поистине должнабыть священной и неприкосновенной. Ах, чудовища! Чудовища! Ведь исам-то я, да, я тоже вроде подкидыша: все меня ненавидят —отец, братья, вся семья».

Незадолго до этого праздника св. Людовика Жюльен, повторяя на памятьмолитвы, прогуливался в небольшой роще, расположенной над АллеейВерности и называвшейся Бельведер, как вдруг на одной глухой тропинкеувидел издали своих братьев; ему не удалось избежать встречи с ними.Его прекрасный черный костюм, весь его чрезвычайно благопристойныйвид и то совершенно искреннее презрение, с каким он относился к ним,вызвали такую злобную ненависть у этих грубых мастеровых, что онинабросились на него с кулаками и избили так, что он остался лежатьбез памяти, весь в крови. Г-жа де Реналь, прогуливаясь в обществег-на Вально и помощника префекта, случайно зашла в эту рощу и, увидевЖюльена распростертым на земле, решила, что он убит. Она пришла втакое смятение, что у г-на Вально шевельнулось чувство ревности.

Но это была преждевременная тревога с его стороны. Жюльен считал г-жуде Реналь красавицей, но ненавидел ее за ее красоту: ведь это былопервое препятствие на его пути к преуспеянию, и он чуть было неспоткнулся о него. Он всячески избегал разговаривать с нею, чтобы унее скорее изгладился из памяти тот восторженный порыв, которыйтолкнул его поцеловать у нее руку в первый день.

Элиза, горничная г-жи де Реналь, не замедлила влюбиться в юногогувернера: она постоянно говорила о нем со своей госпожой. ЛюбовьЭлизы навлекла на Жюльена ненависть одного из лакеев. Как-то однаждыон услышал, как этот человек упрекал Элизу: «Вы и говорить-тосо мной больше не желаете с тех пор, как этот поганый гувернерпоявился у нас в доме». Жюльен отнюдь не заслуживал подобногоэпитета; но, будучи красивым юношей, он инстинктивно удвоил заботы освоей наружности. Ненависть г-на Вально тоже удвоилась. Онгромогласно заявил, что юному аббату не подобает такое кокетство.Жюльен в своем черном долгополом сюртуке был похож на монаха, развечто сутаны не хватало.

Госпожа де Реналь заметила, что Жюльен частенько разговаривает сЭлизой, и дозналась, что причиной тому является крайняя скудость егогардероба. У него было так мало белья, что ему приходилось то и делоотдавать его в стирку, — за этими-то маленькимиодолжениями он и обращался к Элизе. Эта крайняя бедность, о которойона и не подозревала, растрогала г-жу де Реналь; ей захотелосьсделать ему подарок, но она не решалась, и этот внутренний разлад былпервым тяжелым чувством, которое причинил ей Жюльен. До сих пор имяЖюльена и ощущение чистой духовной радости сливались для нее воедино.Мучаясь мыслью о бедности Жюльена, г-жа де Реналь однажды сказаламужу, что следовало бы сделать Жюльену подарок, купить ему белье.

— Что за глупости! — отвечал он. — Скакой стати делать подарки человеку, которым мы довольны и которыйнам отлично служит? Вот если бы мы заметили, что он отлынивает отсвоих обязанностей, тогда бы следовало поощрить его к усердию.

Госпоже де Реналь показался унизительным такой взгляд на вещи; однакодо появления Жюльена она бы даже не заметила этого. Теперь, всякийраз, едва только взгляд ее падал на безукоризненно опрятный, хоть ивесьма непритязательный костюм юного аббата, у нее невольно мелькаламысль: «Бедный мальчик, да как же это он ухитряется?»

И постепенно все то, чего недоставало Жюльену, стало вызывать в нейодну только жалость и отнюдь не коробило ее.

Госпожа де Реналь принадлежала к числу тех провинциалок, которые напервых порах знакомства легко могут показаться глупенькими. У нее небыло никакого житейского опыта, и она совсем не старалась блеснуть вразговоре. Одаренная тонкой и гордой душой, она в своем безотчетномстремлении к счастью, свойственном всякому живому существу, вбольшинстве случаев просто не замечала того, что делали эти грубыелюди, которыми ее окружила судьба.

Будь у нее хоть какое-нибудь образование, она, несомненно, выделяласьбы и своими природными способностями и живостью ума, но в качествебогатой наследницы она воспитывалась у монахинь, пламенноприверженных «Святому сердцу Иисусову» и воодушевленныхкипучей ненавистью ко всем тем французам, которые считались врагамииезуитов. У г-жи де Реналь оказалось достаточно здравого смысла,чтобы очень скоро забыть весь тот вздор, которому ее учили вмонастыре, но она ничего не обрела взамен и так и жила в полномневежестве. Лесть, которую ей с юных лет расточали как богатойнаследнице, и несомненная склонность к пламенному благочестиюспособствовали тому, что она стала замыкаться в себе. На вид она быланеобыкновенно уступчива и, казалось, совершенно отреклась от своейволи, и верьерские мужья не упускали случая ставить это в примерсвоим женам, что составляло предмет гордости г-на де Реналя; на самомже деле ее обычное душевное состояние было следствием глубочайшеговысокомерия. Какая-нибудь принцесса, которую вспоминают как примергордыни, и та проявляла несравненно больше внимания к тому, чтоделали окружающие ее придворные, чем проявляла эта, такая кроткая искромная с виду женщина, ко всему, что бы ни сделал или не сказал еесупруг. До появления Жюльена единственное на что она, в сущности,обращала внимание, были ее дети. Их маленькие недомогания, ихогорчения, их крохотные радости поглощали всю способность чувствоватьу этой души. За всю свою жизнь г-жа де Реналь пылала любовью только кгосподу богу, когда воспитывалась в монастыре Сердца Иисусова вБезансоне.

Хоть она и не снисходила до того, чтобы кому-нибудь говорить об этом,но достаточно было хотя бы легкого озноба или жара у одного из еесыновей, чтобы она сразу же пришла в такое состояние, как если быребенок уже погиб. Грубый смех, пожимание плечами да какая-нибудьизбитая фраза по поводу женской блажи — вот все, что онаполучала в ответ, когда в первые годы замужества в порывеоткровенности пыталась поделиться своими чувствами с мужем. От такогорода шуточек, в особенности когда речь шла о болезни детей, у г-жи деРеналь сердце переворачивалось в груди. Вот что она обрела взаменугодливой и медоточивой лести иезуитского монастыря, где протекала ееюность. Горе воспитало ее. Гордость не позволяла ей признаться в этихогорчениях даже своей лучшей подруге, г-же Дервиль, и она пребывала вуверенности, что все мужчины таковы, как ее муж, как г-н Вально ипомощник префекта Шарко де Можирон. Грубость и самое тупое равнодушиеко всему, что не имеет отношения к наживе, к чинам или крестам,слепая ненависть ко всякому неугодному им суждению — все этоказалось ей столь же естественным у представителей сильного пола, както, что они ходят в сапогах и фетровой шляпе.

Но даже после стольких лет г-жа де Реналь все-таки не моглапривыкнуть к этим толстосумам, в среде которых ей приходилось жить.

Это-то и было причиной успеха юного крестьянина Жюльена В симпатии кэтой благородной и гордой душе она познала какую-то живую радость,сиявшую прелестью новизны.

Госпожа де Реналь очень скоро простила ему и его незнание самыхпростых вещей, которое скорей даже умиляло ее, и грубость манер,которую ей удавалось понемногу сглаживать. Она находила, что егостоило послушать, даже когда он говорил о чем-нибудь обыкновенном, нухотя бы когда он рассказывал о несчастной собаке, которая, перебегаяулицу, попала под быстро катившуюся крестьянскую телегу. Зрелищетакого несчастья вызвало бы грубый хохот у ее супруга, а тут онавидела, как страдальчески сдвигаются тонкие, черные и так красивоизогнутые брови Жюльена. Мало-помалу ей стало казаться, чтовеликодушие, душевное благородство, человечность — все этоприсуще только одному этому молоденькому аббату. И все то сочувствиеи даже восхищение, которые пробуждаются в благородной душе этимивысокими добродетелями, она теперь питала только к нему одному.

В Париже отношения Жюльена с г-жой де Реналь не замедлили быразрешиться очень просто, но ведь в Париже любовь — это дитяроманов. Юный гувернер и его робкая госпожа, прочитав три-четыреромана или послушав песенки в театре Жимназ, не преминули бы выяснитьсвои взаимоотношения. Романы научили бы их, каковы должны быть ихроли, показали бы им примеры, коим надлежит подражать, и рано илипоздно, возможно, даже без всякой радости, может быть, даже нехотя,но имея перед собой такой пример, Жюльен из тщеславия невольнопоследовал бы ему.

В каком-нибудь маленьком городке в Авейроне или в Пиренеях любаяслучайность могла бы ускорить развязку — таково действиезнойного климата. А под нашим более сумрачным небом юноша-беднякстановится честолюбцем только потому, что его возвышенная натуразаставляет его стремиться к таким радостям, которые стоят денег; онвидит изо дня в день тридцатилетнюю женщину, искренне целомудренную,поглощенную заботами о детях и отнюдь не склонную искать в романахобразцы для своего поведения. Все идет потихоньку, все в провинциисовершается мало-помалу и более естественно.

Нередко, задумываясь о бедности юного гувернера, г-жа де Ренальспособна была растрогаться до слез. И вот как-то раз Жюльен засталее, когда она плакала.

— Ах, сударыня, уж не приключилось ли с вами какой беды?

— Нет, мой друг, — отвечала она ему. —Позовите детей и пойдемте гулять.

Она взяла его под руку и оперлась на него, что показалось Жюльенуочень странным. Это было впервые, что она назвала его «мойдруг».

К концу прогулки Жюльен заметил, что она то и дело краснеет. Оназамедлила шаг.

— Вам, наверно, рассказывали, — заговорила она,не глядя на него, — что я единственная наследница моейтетки, которая очень богата и живет в Безансоне. Она постояннопосылает мне всякие подарки… А сыновья мои делают такиеуспехи… просто удивительные… Так вот я хотела попроситьвас принять от меня маленький подарок в знак моей благодарности. Этопросто так, сущие пустяки, всего несколько луидоров вам на белье.Только вот… — добавила она, покраснев еще больше, изамолчала.

— Только что, сударыня? — спросил Жюльен.

— Не стоит, — прошептала она, опуская голову, —не стоит говорить об этом моему мужу.

— Я человек маленький, сударыня, но я не лакей, —отвечал Жюльен, гневно сверкая глазами, и, остановившись, выпрямилсяво весь рост. — Вы, конечно, не соизволили об этомподумать. Я бы считал себя ниже всякого лакея, если бы позволил себескрыть от господина де Реналя что бы то ни было относительно моихденег.

Госпожа де Реналь чувствовала себя уничтоженной.

— Господин мэр, — продолжал Жюльен, —вот уже пять раз, с тех пор как я здесь живу, выдавал мне по тридцатьшесть франков. Я хоть сейчас могу показать мою расходную книжкугосподину де Реналю, да хоть кому угодно, даже господину Вально,который меня терпеть не может.

После этой отповеди г-жа де Реналь шла рядом с ним бледная,взволнованная, и до самого конца прогулки ни тому, ни другому неудалось придумать какого-нибудь предлога, чтобы возобновить разговор.

Теперь уже полюбить г-жу де Реналь для гордого сердца Жюльена сталочем-то совершенно немыслимым; а она, она прониклась к нему уважением;она восхищалась им: как он ее отчитал! Как бы стараясь загладитьобиду, которую она ему невольно нанесла, она теперь разрешила себеокружать его самыми нежными заботами. И новизна этих забот доставляларадость г-же де Реналь в течение целой недели. В конце концов ейудалось несколько смягчить гнев Жюльена, но ему и в голову неприходило заподозрить в этом что-либо похожее на личную симпатию.

«Вот они каковы, — говорил он себе, — этибогачи: втопчут тебя в грязь, а потом думают, что все это можнозагладить какими-то ужимками».

Сердце г-жи де Реналь было так переполнено, и так оно еще былоневинно, что она, несмотря на все свои благие решения не пускаться воткровенности, не могла не рассказать мужу о предложении, которое онасделала Жюльену, и о том, как оно было отвергнуто.

— Как! — вскричал страшно возмущенный г-н деРеналь. — И вы допустили, что вам отказал ваш слуга?

Госпожа де Реналь, возмущенная этим словом, попыталась быловозражать.

— Я, сударыня, — отвечал он, —выражаюсь так, как соизволил выразиться покойный принц Конде,представляя своих камергеров молодой супруге. «Все эти люди, —сказал он, — наши слуги». Я вам читал это место измемуаров де Безанваля, весьма поучительное для поддержания престижа.Всякий, кто не дворянин и живет у вас на жалованье, — этослуга ваш. Я с ним поговорю, с этим господином Жюльеном, и дам емусто франков.

— Ах, друг мой! — промолвила, дрожа всем телом,г-жа де Реналь. — Ну хоть по крайней мере так, чтобы слугине видели.

— Ну, еще бы! Они стали бы завидовать — и не безоснований, — сказал супруг, выходя из комнаты ираздумывая, не слишком ли велика сумма, которую он назвал.

Госпожа де Реналь до того была расстроена, что упала в кресло почтибез чувств. «Теперь он постарается унизить Жюльена, и это помоей вине». Она почувствовала отвращение к мужу и закрыла лицоруками. Теперь уж она дала себе слово: никогда не пускаться с ним воткровенности.

Когда она увидела Жюльена, она вся задрожала, у нее так стеснило вгруди, что она не могла выговорить ни слова. В замешательстве онавзяла его за обе руки и крепко пожала их.

— Ну как, друг мой, — вымолвила она наконец, —довольны ли вы моим мужем?

— Как же мне не быть довольным! — отвечалЖюльен с горькой усмешкой. — Еще бы! Он дал мне стофранков.

Госпожа де Реналь смотрела на него словно в нерешительности.

— Идемте, дайте мне вашу руку, — внезапносказала она с такой твердостью, какой до сих пор Жюльен никогда в нейне замечал.

Она решилась пойти с ним в книжную лавку, невзирая на то, чтоверьерский книготорговец слыл ужаснейшим либералом. Там она выбралана десять луидоров несколько книг в подарок детям. Но все это быликниги, которые, как она знала, хотелось иметь Жюльену. Она настояла,чтобы тут же, за прилавком, каждый из детей написал свое имя на техкнигах, которые ему достались. А в то время как г-жа де Ренальрадовалась, что нашла способ вознаградить Жюльена, он оглядывался посторонам, удивляясь множеству книг, которые стояли на полках книжнойлавки. Никогда еще он не решался войти в такое нечестивое место;сердце его трепетало. Он не только не догадывался о том, что творитсяв душе г-жи де Реналь, но вовсе и не думал об этом: он весь былпоглощен мыслью, как бы ему придумать какой-нибудь способ раздобытьздесь несколько книг, не замарав своей репутации богослова. Наконецему пришло в голову, что, если за это взяться половчей, то, можетбыть, удастся внушить г-ну де Реналю, что для письменных упражненийего сыновей самой подходящей темой были бы жизнеописания знаменитыхдворян здешнего края. После целого месяца стараний Жюльен, наконец,преуспел в своей затее, да так ловко, что спустя некоторое время онрешился сделать другую попытку и однажды в разговоре с г-ном деРеналем намекнул ему на некую возможность, которая для высокородногомэра представляла немалое затруднение, речь шла о том, чтобыспособствовать обогащению либерала — записаться абонентом в егокнижную лавку. Г-н де Реналь вполне соглашался, что было бы весьмаполезно дать его старшему сыну беглое представление de visu1о кое-каких произведениях, о которых может зайти разговор, когда онбудет в военной школе; но Жюльен видел, что дальше этого г-н мэр непойдет. Жюльен решил, что тут, вероятно, что-то кроется, но чтоименно, он не мог догадаться.

— Я полагаю, сударь, — сказал он ему как-тораз, — что это, конечно, было бы до крайности непристойно,если бы такое доброе дворянское имя, как Реналь, оказалось в мерзкихсписках книготорговца.

Чело г-на де Реналя прояснилось.

— Да и для бедного студента-богослова, —продолжал Жюльен значительно более угодливым тоном, — тожебыло бы темным пятном, если бы кто-нибудь впоследствии откопал, чтоего имя значилось среди абонентов книгопродавца, отпускающего книгина дом. Либералы смогут обвинить меня в том, что я брал самые что нина есть гнусные книги, и — кто знает — они непостесняются приписать под моим именем названия этих поганых книг.

Но тут Жюльен заметил, что дал маху. Он видел, как на лице мэра сновапроступает выражение замешательства и досады. Он замолчал «Ага,попался, теперь я его вижу насквозь», — заключил онпро себя.

Прошло несколько дней, и вот как-то раз в присутствии г-на де Реналястарший мальчик спросил Жюльена, что это за книга, о которойпоявилось объявление в «Котидьен».

— Чтобы не давать этим якобинцам повода для зубоскальства,а вместе с тем дать мне возможность ответить на вопрос господинаАдольфа, можно было бы записать абонентом в книжную лавку кого-либоиз ваших слуг, скажем, лакея.

— Вот это недурно придумано, — подхватил, явнообрадовавшись, г-н де Реналь.

— Но, во всяком случае, надо будет принять меры, —продолжал Жюльен с серьезным, чуть ли не горестным видом, которыйвесьма подходит некоторым людям, когда они видят, что цель, к которойони так долго стремились, достигнута, — надо будет принятьмеры, чтобы слуга ваш ни в коем случае не брал никаких романов. Стоиттолько этим опасным книжкам завестись в доме, и они совратятгорничных да и того же слугу.

— А политические памфлеты? Вы о них забыли? — сважностью добавил г-н де Реналь.

Ему не хотелось обнаруживать своего восхищения этим искуснымманевром, который придумал гувернер его детей.

Так жизнь Жюльена заполнялась этими маленькими уловками, и их успехинтересовал его много больше, чем та несомненная склонность, которуюон без труда мог бы прочитать в сердце г-жи де Реналь.

Душевное состояние, в котором он пребывал до сих пор, теперь сноваовладело им в доме г-на мэра. И тут, как на лесопилке своего отца, онглубоко презирал людей, среди которых жил, и чувствовал, что и ониненавидят его. Слушая изо дня в день разговоры помощника префекта,г-на Вально и прочих друзей дома о тех или иных событиях, случившихсяу них на глазах, он видел, до какой степени их представления непохожи на действительность. Какой-нибудь поступок, которым онмысленно восхищался, неизменно вызывал яростное негодование у всехокружающих. Он беспрестанно восклицал про себя: «Какиечудовища! Ну и болваны!» Забавно было то, что, проявляя такоевысокомерие, он частенько ровно ничего не понимал из того, о чем ониговорили.

За всю свою жизнь он ни с кем не разговаривал откровенно, если несчитать старика-лекаря, а весь небольшой запас знаний, которыми тотрасполагал, ограничивался итальянскими кампаниями Бонапарта ихирургией. Подробные описания самых мучительных операций пленялиюношескую отвагу Жюльена; он говорил себе:

— Я бы стерпел, не поморщившись.

В первый раз, когда г-жа де Реналь попробовала завязать с нимразговор, не имеющий отношения к воспитанию детей, он сталрассказывать ей о хирургических операциях; она побледнела и попросилаего перестать.

А кроме этого, Жюльен ничего не знал. И хотя жизнь его протекала впостоянном общении с г-жой де Реналь, — стоило им толькоостаться вдвоем, между ними воцарялось глубокое молчание. На людях, вгостиной, как бы смиренно он ни держал себя, она угадывала мелькавшеев его глазах выражение умственного превосходства над всеми, кто у нихбывал в доме. Но как только она оставалась с ним наедине, он приходилв явное замешательство. Ее тяготило это, ибо она своим женским чутьемугадывала, что замешательство это проистекает отнюдь не от каких-либонежных чувств.

Руководствуясь невесть какими представлениями о высшем обществе,почерпнутыми из рассказов старика-лекаря, Жюльен испытывал крайнеунизительное чувство, если в присутствии женщины посреди общегоразговора вдруг наступала пауза, — точно он-то и былвиноват в этом неловком молчании. Но чувство это было во сто кратмучительнее, если молчание наступало, когда он бывал наедине сженщиной. Его воображение, напичканное самыми непостижимыми, поистинеиспанскими представлениями о том, что надлежит говорить мужчине,когда он остается вдвоем с женщиной, подсказывало ему в эти минутызамешательства совершенно немыслимые вещи. На что он только неотваживался про себя! А вместе с тем он никак не мог прервать этоунизительное молчание. И в силу этого его суровый вид во время долгихпрогулок с г-жой де Реналь и детьми становился еще суровее отпереживаемых им жестоких мучений. Он страшно презирал себя. А еслиему на свою беду удавалось заставить себя заговорить, он изрекалчто-нибудь совершенно нелепое. И ужаснее всего было то, что он нетолько сам видел нелепость своего поведения, но и преувеличивал ее.Но было при этом еще нечто, чего он не мог видеть, — егособственные глаза; а они были так прекрасны, и в них отражалась такаяпламенная душа, что они, подобно хорошим актерам, придавали иной разчудесный смысл тому, в чем его и в помине не было. Г-жа де Ренальзаметила, что наедине с нею он способен был разговориться только втех случаях, когда под впечатлением какого-нибудь неожиданногопроисшествия забывал о необходимости придумывать комплименты. Так какдрузья дома отнюдь не баловали ее никакими блестящими, интереснымисвоей новизной мыслями, она наслаждалась и восхищалась этими редкимивспышками, в которых обнаруживался ум Жюльена.

После падения Наполеона в провинциальных нравах не допускается большеникакой галантности. Всякий дрожит, как бы его не сместили. Мошенникиищут опоры в конгрегации, и лицемерие процветает вовсю даже в кругахлибералов. Скука возрастает. Не остается никаких развлечений, кромечтения да сельского хозяйства.

Госпожа де Реналь, богатая наследница богобоязненной тетки, выданнаязамуж в шестнадцать лет за немолодого дворянина, за всю свою жизньникогда не испытывала и не видела ничего хоть сколько-нибудь похожегона любовь. Только ее духовник, добрый кюре Шелан, говорил с ней олюбви по случаю ухаживаний г-на Вально и нарисовал ей такуюотвратительную картину, что это слово в ее представлении былоравнозначно самому гнусному разврату. А то немногое, что она узналаиз нескольких романов, случайно попавших ей в руки, казалось ейчем-то совершенно исключительным и даже небывалым. Благодаря этомуневедению г-жа де Реналь, всецело поглощенная Жюльеном, пребывала вполном блаженстве, и ей даже в голову не приходило в чем-либо себяупрекать.

VIII

МАЛЕНЬКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Then there were sighs, the deeper for suppression,

And stolen glances, sweeter for the theft,

And burning blushes, though for no transgression…

«Don Juan», c. I, st. LXXIV 1

нгельская кротость г-жи де Реналь, котораяпроистекала из ее характера, а также из того блаженного состояния, вкотором она сейчас находилась, немного изменяла ей, едва онавспоминала о своей горничной Элизе. Девушка эта получила наследство,после чего, придя на исповедь к кюре Шелану, призналась ему в своемжелании выйти замуж за Жюльена. Кюре от всего сердца порадовалсясчастью своего любимца, но каково же было его удивление, когда Жюльенсамым решительным образом заявил ему, что предложение мадемуазельЭлизы для него никак не подходит.

— Берегитесь, дитя мое, — сказал кюре, нахмуривброви, — остерегайтесь того, что происходит в сердцевашем; я готов порадоваться за вас, если вы повинуетесь своемупризванию и только во имя его готовы презреть такое изрядноесостояние. Вот уж ровно пятьдесят шесть лет стукнуло, как я служусвященником в Верьере и тем не менее меня, по всей видимости,сместят. Я сокрушаюсь об этом, но как-никак у меня есть восемьсотливров ренты. Я вас посвящаю в такие подробности, чтобы вы необольщали себя надеждами на то, что может вам принести сансвященника. Если вы станете заискивать перед людьми власть имущими,вы неминуемо обречете себя на вечную гибель. Возможно, вы достигнетеблагоденствия, но для этого вам придется обижать бедных, льститьпомощнику префекта, мэру, каждому влиятельному лицу и подчиняться ихприхотям; такое поведение, то есть то, что в миру называется «умениемжить», не всегда бывает для мирянина совсем уж несовместимо соспасением души, но в нашем звании надо выбирать: либоблагоденствовать в этом мире, либо в жизни будущей; середины нет.Ступайте, мой друг, поразмыслите над этим, а через три дня приходитеи дайте мне окончательный ответ. Я иногда с сокрушением замечаю некийсумрачный пыл, сокрытый в природе вашей, который, на мой взгляд, неговорит ни о воздержании, ни о безропотном отречении от благ земных,а ведь эти качества необходимы служителю церкви. Я знаю, что с вашимумом вы далеко пойдете, но позвольте мне сказать вам откровенно, —добавил добрый кюре со слезами на глазах, — если выпримете сан священника, я со страхом думаю, убережете ли вы своюдушу.

Жюльен со стыдом признался себе, что он глубоко растроган: первый разв жизни он почувствовал, что кто-то его любит; он расплакался отумиления и, чтобы никто не видел его, убежал в лесную чащу, в горынад Верьером.

«Что со мной делается? — спрашивал он себя. —Я чувствую, что мог бы сто раз жизнь свою отдать за этого добрейшегостарика, а ведь как раз он-то мне и доказал, что я дурак. Именноего-то мне важнее всего обойти, а он меня видит насквозь. Этот тайныйпыл, о котором он говорит, ведь это моя жажда выйти в люди. Онсчитает, что я недостоин стать священником, а я-то воображал, чтоэтот мой добровольный отказ от пятисот луидоров ренты внушит емусамое высокое представление о моей святости и о моем призвании».

«Отныне, — внушал самому себе Жюльен, — ябуду полагаться только на те черты моего характера, которые я ужиспытал на деле. Кто бы мог сказать, что я с таким наслаждением будуобливаться слезами? Что я способен любить человека, который доказалмне, что я дурак?»

Через три дня Жюльен, наконец, нашел предлог, которым ему следовалобы вооружиться с самого первого дня; этот предлог, в сущности, былклеветой, но не все ли равно? Он неуверенным голосом признался кюре,что есть одна причина — какая, он не может сказать, потому чтоэто повредило бы третьему лицу, — но она-то с самогоначала и отвратила его от этого брака. Разумеется, это бросало теньна Элизу. Отцу Шелану показалось, что все это свидетельствует толькоо суетной горячности, отнюдь не похожей на тот священный огонь,которому надлежит пылать в душе юного служителя церкви.

— Друг мой, — сказал он ему, — длявас было бы много лучше стать добрым, зажиточным деревенским жителем,семьянином, почтенным и образованным, чем идти без призвания всвященники.

Жюльен сумел очень хорошо ответить на эти увещевания: он говорил какраз то, что нужно, то есть выбирал именно те выражения, какие большевсего подходят ревностному семинаристу; но тон, каким все этопроизносилось, и сверкавший в его очах огонь, который он не умелскрыть, пугали отца Шелана.

Однако не следует делать из этого какие-либо нелестные выводы оЖюльене: он тщательно продумывал свои фразы, исполненные весьматонкого и осторожного лицемерия, и для своего возраста справился сэтим не так уж плохо. Что же касается тона и жестов, то ведь он жилсреди простых крестьян и не имел перед глазами никаких достойныхпримеров. В дальнейшем, едва только он обрел возможность приблизитьсяк подобного рода мастерам, его жестикуляция сделалась столь жесовершенной, сколь и его красноречие.

Госпожа де Реналь удивлялась, отчего это ее горничная, с тех пор какполучила наследство, ходит такая невеселая: она видела, что девушкабеспрестанно бегает к кюре и возвращается от него заплаканная; вконце концов Элиза сама заговорила с ней о своем замужестве.

Госпожа де Реналь занемогла; ее кидало то в жар, то в озноб, и онасовсем лишилась сна; она только тогда и была спокойна, когда виделавозле себя свою горничную или Жюльена. Ни о чем другом она думать немогла, как только о них, о том, как они будут счастливы, когдапоженятся. Этот бедный маленький домик, где они будут жить на своюренту в пятьсот луидоров, рисовался ей в совершенно восхитительныхкрасках. Жюльен, конечно, сможет поступить в магистратуру в Брэ, вдвух лье от Верьера, и в таком случае у нее будет возможность видетьего время от времени.

Госпоже де Реналь стало всерьез казаться, что она сходит с ума; онасказала об этом мужу и в конце концов действительно заболела ислегла. Вечером, когда горничная принесла ей ужин, г-жа де Ренальзаметила, что девушка плачет. Элиза теперь ужасно раздражала ее, иона прикрикнула на нее, но тут же попросила у нее прощения. Элизаразрыдалась и, всхлипывая, сказала, что, ежели госпожа позволит, онаей расскажет свое горе.

— Расскажите, — отвечала г-жа де Реналь.

— Ну так вот, сударыня, он отказал мне; видно, злые людинаговорили ему про меня, а он верит.

— Кто отказал вам? — произнесла г-жа де Реналь,едва переводя дух.

— Да кто же, как не господин Жюльен? — рыдая,промолвила служанка. — Господин кюре как уж егоуговаривал; господин кюре говорил, что ему не следует отказыватьпорядочной девушке из-за того только, что она служит в горничных. Аведь у самого-то господина Жюльена отец простой плотник, да и сам он,пока не поступил к вам, на что жил-то?

Госпожа де Реналь уже не слушала: она была до того счастлива, чточуть не лишилась рассудка. Она заставила Элизу несколько разповторить, что Жюльен в самом деле отказал ей, и что это ужеокончательно, и нечего и надеяться, что он еще может передумать ипринять более разумное решение.

— Я сделаю еще одну, последнюю попытку, —сказала г-жа де Реналь девушке, — я сама поговорю сгосподином Жюльеном.

На другой день после завтрака г-жа де Реналь доставила себенесказанное наслаждение, отстаивая интересы своей соперницы толькозатем, чтобы в ответ на это в течение целого часа слушать, как Жюльенснова и снова упорно отказывается от руки и состояния Элизы.

Жюльен мало-помалу оставил свою осмотрительную уклончивость и в концеконцов очень неглупо отвечал на благоразумные увещевания г-жи деРеналь. Бурный поток радости, хлынувший в ее душу после стольких днейотчаяния, сломил ее силы. Она лишилась чувств. Когда она пришла всебя и ее уложили в ее комнате, она попросила оставить ее одну. Онабыла охвачена чувством глубочайшего изумления.

«Неужели я люблю Жюльена?» — спросила она,наконец, самое себя.

Это открытие, которое в другое время вызвало бы у нее угрызениесовести и потрясло бы ее до глубины души, теперь показалось ей просточем-то странным, на что она взирала безучастно, как бы со стороны.Душа ее, обессиленная всем тем, что ей пришлось пережить, сталатеперь нечувствительной и неспособной к волнению.

Госпожа де Реналь хотела было заняться рукоделием, но тут же уснуламертвым сном, а когда проснулась, все это показалось ей уж не такимстрашным, как должно было бы казаться. Она чувствовала себя такойсчастливой, что не способна была видеть что-либо в дурном свете. Этамилая провинциалка, чистосердечная и наивная, никогда не растравляласебе душу, чтобы заставить ее острее ощутить какой-нибудьнеизведанный оттенок чувства или огорчения. А до того как в домепоявился Жюльен, г-жа де Реналь, целиком поглощенная бесконечнымихозяйственными делами, которые за пределами Парижа достаются в уделвсякой доброй матери семейства, относилась к любовным страстямпримерно так, как мы относимся к лотерее: явное надувательство, итолько сумасшедший может верить, что ему посчастливится.

Позвонили к обеду; г-жа де Реналь вспыхнула, услыхав голос Жюльена,возвращавшегося с детьми. Она уже научилась немножко хитрить, с техпор как полюбила, и, чтобы объяснить свой внезапный румянец, началажаловаться, что у нее страшно болит голова.

— Вот все они на один лад, эти женщины, —громко захохотав, сказал г-н де Реналь. — Вечно у них тамчто-то такое в неисправности.

Как ни привыкла г-жа де Реналь к подобного рода шуточкам, на этот разее покоробило. Чтобы отделаться от неприятного чувства, она погляделана Жюльена, будь он самым что ни на есть страшным уродом, он сейчасвсе равно понравился бы ей.

Господин де Реналь тщательно подражал обычаям придворной знати и,едва только наступили первые теплые весенние дни, перебрался в Вержи;это была деревенька, прославившаяся трагической «ИсториейГабриэли». В нескольких шагах от живописных развалин стариннойготической церкви стоит древний замок с четырьмя башнями,принадлежащий г-ну де Реналю, а кругом парк, разбитый наподобиеТюильрийского, с множеством бордюров из букса и с каштановымиаллеями, которые подстригают дважды в год. К нему примыкает участок,усаженный яблонями, — излюбленное место для прогулок. Вконце этой фруктовой рощи возвышаются восемь или десять великолепныхореховых деревьев — их огромная листва уходит чуть ли не навосемьдесят футов в вышину.

— Каждый из этих проклятых орехов, — ворчал г-нде Реналь, когда его жена любовалась ими, — отнимает уменя пол-арпана урожая: пшеница не вызревает в их тени.

Госпожа де Реналь словно впервые почувствовала прелесть природы; онавосхищалась всем, не помня себя от восторга. Чувство, воодушевлявшееее, делало ее предприимчивой и решительной. Через два дня после ихпереезда в Вержи, как только г-н де Реналь, призываемый своимиобязанностями мэра, уехал обратно в город, г-жа де Реналь наняла засвой счет рабочих. Жюльен подал ей мысль проложить узенькую дорожку,которая вилась бы вокруг фруктового сада вплоть до громадных орехов ибыла бы посыпана песком. Тогда дети будут с раннего утра гулятьздесь, не рискуя промочить ноги в росистой траве. Не прошло и суток,как эта идея была приведена в исполнение. Г-жа де Реналь очень веселопровела весь этот день с Жюльеном, руководя рабочими.

Когда верьерский мэр вернулся из города, он чрезвычайно удивился,увидев уже готовую дорожку. Г-жа де Реналь также, со своей стороны,удивилась его приезду: она совсем забыла о его существовании. Целыхдва месяца он с возмущением говорил о ее самочинстве: как это можнобыло, не посоветовавшись с ним, решиться на такое крупное новшество?И только то, что г-жа де Реналь взяла этот расход на себя, несколькоутешал его.

Она целые дни проводила с детьми в саду, гонялась вместе с ними забабочками. Они смастерили себе большие колпаки из светлого газа, припомощи которых и ловили бедных чешуекрылых. Этому тарабарскомуназванию научил г-жу де Реналь Жюльен, ибо она выписала из Безансонапревосходную книгу Годара, и Жюльен рассказывал ей о необыкновенныхнравах этих насекомых.

Их безжалостно накалывали булавками на большую картонную рамку, тожеприспособленную Жюльеном.

Наконец у г-жи де Реналь и Жюльена нашлась тема для бесед, и ему ужене приходилось больше терпеть невыразимые муки, которые он испытывалв минуты молчания.

Они говорили без конца и с величайшим увлечением, хотя всегда опредметах самых невинных. Эта кипучая жизнь, постоянно чем-тозаполненная и веселая, была по вкусу всем, за исключением горничнойЭлизы, которой приходилось трудиться не покладая рук. «Никогда,даже во время карнавала, когда у нас бывает бал в Верьере, —говорила она, — моя госпожа так не занималась своимитуалетами; она по два, по три раза в день меняет платья».

Так как в наши намерения не входит льстить кому бы то ни было, мы нестанем отрицать, что г-жа де Реналь, у которой была удивительнаякожа, стала теперь шить себе платья с короткими рукавами и с довольноглубоким вырезом. Она была очень хорошо сложена, и такие наряды шлией как нельзя лучше.

— Никогда вы еще такой молоденькой не выглядели, —говорили ей друзья, приезжавшие иногда из Верьера обедать в Вержи.(Так любезно выражаются в наших краях.)

Странное дело — мало кто этому у нас поверит, — ног-жа де Реналь поистине без всякого умысла предавалась заботам освоем туалете. Ей это доставляло удовольствие; и без всякой заднеймысли, едва только у нее выдавался свободный часок, когда она неохотилась за бабочками с Жюльеном и детьми, она садилась за иглу ивдвоем с Элизой мастерила себе платья. Когда она один-единственныйраз собралась съездить в Верьер, это тоже было вызвано желаниемкупить на летние платья новую материю, только что полученную изМюлуза.

Она привезла с собой в Вержи свою молодую родственницу. Послезамужества г-жа де Реналь незаметно для себя сблизилась с г-жойДервиль, с которой она когда-то вместе училась в монастыре СердцаИисусова.

Госпожа Дервиль всегда очень потешалась над всяческими, как онаговорила, «сумасбродными выдумками» своей кузины. «Вотуж мне самой никогда бы не пришло в голову», —говорила она. Свои внезапные выдумки, которые в Париже назвали быостроумием, г-жа де Реналь считала вздором и стеснялась высказыватьих при муже, но присутствие г-жи Дервиль воодушевляло ее. Она сначалаочень робко произносила вслух то, что ей приходило на ум, но когдаподруги подолгу оставались наедине, г-жа де Реналь оживлялась: долгиеутренние часы, которые они проводили вдвоем, пролетали как миг, иобеим было очень весело. В этот приезд рассудительной г-же Дервилькузина показалась не такой веселой, но гораздо более счастливой.

Жюльен, в свою очередь, с тех пор как приехал в деревню, чувствовалсебя совсем как ребенок и гонялся за бабочками с таким жеудовольствием, как и его питомцы. После того как ему то и делоприходилось сдерживаться и вести самую замысловатую политику, онтеперь, очутившись в этом уединении, не чувствуя на себе ничьихвзглядов и инстинктивно не испытывая никакого страха перед г-жой деРеналь, отдавался радости жизни, которая так живо ощущается в этомвозрасте, да еще среди самых чудесных гор в мире.

Госпожа Дервиль с первого же дня показалась Жюльену другом, и онсразу же бросился показывать ей, какой прекрасный вид открывается споследнего поворота новой дорожки под ореховыми деревьями. Сказатьправду, эта панорама ничуть не хуже, а может быть, даже и лучше, чемсамые живописные ландшафты, которыми могут похвастаться Швейцария иитальянские озера. Если подняться по крутому склону, которыйначинается в двух шагах от этого места, перед вами вскоре откроютсяглубокие пропасти, по склонам которых чуть ли не до самой рекитянутся дубовые леса. И вот сюда-то, на вершины отвесных скал,веселый, свободный — и даже, пожалуй, в некотором смыслеповелитель дома — Жюльен приводил обеих подруг и наслаждался ихвосторгом перед этим величественным зрелищем.

— Для меня это как музыка Моцарта, — говорилаг-жа Дервиль.

Вся красота горных окрестностей Верьера была совершенно отравлена дляЖюльена завистью братьев и присутствием вечно чем-то недовольногодеспота-отца. В Вержи ничто не воскрешало этих горьких воспоминаний;первый раз в жизни он не видел вокруг себя врагов. Когда г-н деРеналь уезжал в город — а это случалось часто, —Жюльен разрешал себе читать, и вскоре, вместо того чтобы читать поночам, да еще пряча лампу под опрокинутым цветочным горшком, он могпреспокойно спать ночью, а днем, в промежутках между занятиями сдетьми, забирался на эти утесы с книгой, которая была для негоединственным учителем жизни и неизменным предметом восторгов. И здесьв минуты уныния он обретал сразу и радость, и вдохновение, иутешение.

Некоторые изречения Наполеона о женщинах, кое-какие рассуждения одостоинствах того или иного романа, бывшего в моде во время егоцарствования, теперь впервые навели Жюльена на мысли, которые увсякого другого молодого человека явились бы много раньше.

Наступили жаркие дни. У них завелся обычай сидеть вечерами подогромной липой в нескольких шагах от дома. Там всегда было оченьтемно. Как-то раз Жюльен что-то с воодушевлением рассказывал, от душинаслаждаясь тем, что он так хорошо говорит, а его слушают молодыеженщины. Оживленно размахивая руками, он нечаянно задел руку г-жи деРеналь, которой она оперлась на спинку крашеного деревянного стула,какие обычно ставят в саду.

Она мгновенно отдернула руку; и тут Жюльену пришло в голову, что ондолжен добиться, чтобы впредь эта ручка не отдергивалась, когда он еекоснется. Это сознание долга, который ему предстояло свершить, ибоязнь показаться смешным или, вернее, почувствовать себя униженныммгновенно отравили всю его радость.

IX

ВЕЧЕР В УСАДЬБЕ

«Дидона» Герена — прелестный набросок!

Штромбек

огда на другое утро Жюльен увидал г-жу де Реналь, оннесколько раз окинул ее очень странным взглядом: он наблюдал за ней,словно за врагом, с которым ему предстояла схватка. Столь разительнаяперемена в выражении этих взглядов, происшедшая со вчерашнего дня,привела г-жу де Реналь в сильное смятение: ведь она так ласкова сним, а он как будто сердится. Она не в состоянии, была оторвать отнего глаз.

Присутствие г-жи Дервиль позволяло Жюльену говорить меньше и почтивсецело сосредоточиться на том, что было у него на уме. Весь этотдень он только тем и занимался, что старался укрепить себя чтениемвдохновлявшей его книги, которая закаляла его дух.

Он намного раньше обычного закончил свои занятия с детьми, и, когдапосле этого присутствие г-жи де Реналь заставило его снова целикомпогрузиться в размышления о долге и о чести, он решил, что ему надово что бы то ни стало сегодня же вечером добиться, чтобы ее рукаосталась в его руке.

Солнце садилось, приближалась решительная минута, и сердце Жюльенанеистово колотилось в груди. Наступил вечер. Он заметил, —и у него точно бремя свалилось с плеч, — что ночь обещаетсегодня быть совсем темной. Небо, затянутое низко бегущими облаками,которые погонял знойный ветер, по-видимому, предвещало грозу.Приятельницы загулялись допоздна. Во всем, что бы они ни делали вэтот вечер, Жюльену чудилось что-то особенное. Они наслаждались этойдушной погодой, которая для некоторых чувствительных натур словноусиливает сладость любви.

Наконец все уселись — г-жа де Реналь подле Жюльена, г-жаДервиль рядом со своей подругой. Поглощенный тем, что ему предстоялосовершить, Жюльен ни о чем не мог говорить. Разговор не клеился.

«Неужели, когда я в первый раз выйду на поединок, я буду воттак же дрожать и чувствовать себя таким же жалким?» —говорил себе Жюльен, ибо, по своей чрезмерной подозрительности ксамому себе и к другим, он не мог не сознавать, в каком он сейчассостоянии.

Он предпочел бы любую опасность этому мучительному томлению. Он уж нераз молил судьбу, чтобы г-жу де Реналь позвали по какому-нибудь делув дом и ей пришлось бы уйти из сада. Усилие, к которому вынуждал себяЖюльен, было столь велико, что даже голос у него заметно изменился, авслед за этим сейчас же задрожал голос и у г-жи де Реналь; но Жюльенэтого даже не заметил. Жестокая борьба между долгом инерешительностью держала его в таком напряжении, что он не всостоянии был видеть ничего, что происходило вне его самого. Башенныечасы пробили три четверти десятого, а он все еще ни на что нерешился. Возмущенный собственной трусостью, Жюльен сказал себе: «Кактолько часы пробьют десять, я сделаю то, что обещал себе нынче весьдень сделать вечером, — иначе иду к себе, и пулю в лоб».

И вот миновал последний миг ожидания и томительного страха, когдаЖюльен от волнения уже не помнил самого себя, и башенные часы высоконад его головой пробили десять. Каждый удар этого рокового колоколаотдавался у него в груди и словно заставлял ее содрогаться.

Наконец, когда последний, десятый удар пробил и еще гудел в воздухе,он протянул руку и взял г-жу де Реналь за руку — она тотчас жеотдернула ее. Жюльен, плохо сознавая, что делает, снова схватил ееруку. Как ни взволнован он был, он все же невольно поразился —так холодна была эта застывшая рука; он судорожно сжал ее в своей;еще одно, последнее усилие вырваться — и, наконец, ее руказатихла в его руке.

Душа его утопала в блаженстве — не оттого, что он был влюблен вг-жу де Реналь, а оттого, что, наконец, кончилась эта чудовищнаяпытка. Для того чтобы г-жа Дервиль ничего не заметила, он счел нужнымзаговорить — голос его звучал громко и уверенно. Голос г-жи деРеналь, напротив, так прерывался от волнения, что ее подруга решила,что ей нездоровится, и предложила вернуться домой. Жюльенпочувствовал опасность: «Если г-жа де Реналь уйдет сейчас вгостиную, я опять окажусь в том же невыносимом положении, в какомпробыл сегодня целый день. Я так мало еще держал ее руку в своей, чтоэто не может считаться завоеванным мною правом, которое будетпризнано за мной раз и навсегда».

Госпожа Дервиль еще раз предложила пойти домой, и в эту самую минутуЖюльен крепко стиснул в своей руке покорно отдавшуюся ему руку.

Госпожа де Реналь, которая уже совсем было поднялась, снова села исказала еле слышным голосом:

— Мне, правда, немножко нездоровится, но только, пожалуй,на свежем воздухе мне лучше.

Эти слова так обрадовали Жюльена, что он почувствовал себя на седьмомнебе от счастья; он стал болтать, забыл о всяком притворстве, и обеимподругам, которые его слушали, казалось, что милее и приятнеечеловека нет на свете. Однако во всем этом красноречии, которое нашлона него так внезапно, была некоторая доля малодушия. Он ужаснобоялся, как бы г-жа Дервиль, которую раздражал сильный ветер, видимо,предвещавший грозу, не вздумала одна вернуться домой. Тогда емупришлось бы остаться с глазу на глаз с г-жой де Реналь. У него как-тонечаянно хватило слепого мужества совершить то, что он сделал, носказать теперь г-же де Реналь хотя бы одно слово было свыше его сил.Как бы мягко она ни упрекнула его, он почувствует себя побежденным, ипобеда, которую он только что одержал, обратится в ничто.

На его счастье в этот вечер его прочувствованные и приподнятые речизаслужили признание даже г-жи Дервиль, которая частенько говорила,что он держит себя нелепо, как ребенок, и не находила в нем ничегоинтересного. Что же касается г-жи де Реналь, чья рука покоилась вруке Жюльена, она сейчас не думала ни о чем, она жила словно взабытьи. Эти часы, которые они провели здесь, под этой огромнойлипой, посаженной, как утверждала молва, Карлом Смелым, остались длянее навсегда счастливейшей порой ее жизни. Она с наслаждениемслышала, как вздыхает ветер в густой липовой листве, как стучат,падая на нижние листья, редкие капли начинающегося дождя. Жюльенпропустил без внимания одно обстоятельство, которое могло бычрезвычайно порадовать его: г-жа де Реналь на минуту встала, чтобыпомочь кузине поднять цветочную вазу, которую ветер опрокинул им подноги, и поневоле отняла у него руку, но как только она опять села,она тотчас же чуть ли не добровольно отдала ему руку, как если бы этоуже с давних пор вошло у них в обычай.

Давно уже пробило двенадцать, пора было уходить из сада; ониразошлись. Г-жа де Реналь, совершенно упоенная своей любовью,пребывала в таком блаженном неведении, что даже не упрекала себя ни вчем. Всю ночь она не сомкнула глаз: счастье не давало ей уснуть;Жюльен сразу заснул мертвым сном, совершенно изнеможенный тойборьбой, которую в течение целого дня вели в его сердце застенчивостьи гордость.

Утром его разбудили в пять; проснувшись, он даже не вспомнил о г-жеде Реналь, — если бы она знала это, каким бы это было длянее жестоким ударом! Он выполнил свой долг, героический долг.Упоенный этим сознанием, он заперся на ключ у себя в комнате и скаким-то новым удовольствием погрузился в описания подвигов своегогероя.

Когда позвонили к завтраку, он, начитавшись подробных донесений обоперациях Великой Армии, уже забыл о всех своих победах, одержанныхнакануне. Сходя в столовую, он полушутливо подумал: «Надо будетсказать этой женщине, что я влюблен в нее».

Но вместо томных взоров, которые он рассчитывал встретить, он увиделсердитую физиономию г-на де Реналя, который уже два часа назадприехал из Верьера и сейчас отнюдь не скрывал своего крайнегонеудовольствия тем, что Жюльен провел целое утро, не занимаясь сдетьми. Нельзя было представить себе ничего отвратительнее этогоспесивого человека, когда он бывал чем-либо недоволен и считал себявправе выказывать свое неудовольствие.

Каждое едкое слово мужа разрывало сердце г-жи де Реналь. Но Жюльенвсе еще пребывал в экстазе; весь он был до того поглощен великимиделами, которые в течение нескольких часов совершались перед егомысленным взором, что ему трудно было сразу спуститься на землю;грубые замечания г-на де Реналя почти не доходили до него. Наконец онему ответил довольно резко:

— Я себя плохо чувствовал.

Тон, каким это было сказано, задел бы, пожалуй, и гораздо менееобидчивого человека, чем верьерский мэр: он чуть было не поддалсяжеланию тотчас же выгнать Жюльена. Его удержало только вошедшее унего в привычку правило никогда не торопиться в делах.

«Этот негодный мальчишка, — подумал он, —создал себе некоторую репутацию у меня в доме; Вально, пожалуй,возьмет его к себе, а не то он женится на Элизе — ив том и вдругом случае он втайне будет смеяться надо мной».

Однако, несмотря на эти весьма резонные рассуждения, недовольствог-на де Реналя разразилось грубой бранью, которая мало-помалуразозлила Жюльена. Г-жа де Реналь едва удерживалась от слез. Кактолько поднялись из-за стола, она подошла к Жюльену и, взяв его подруку, предложила пойти погулять; она дружески оперлась на него. Но навсе, что бы ни говорила ему г-жа де Реналь, Жюльен только отвечалвполголоса:

— Вот каковы они, богатые люди!

Господин де Реналь шел рядом с ними, и его присутствие еще усиливалоярость Жюльена. Он вдруг заметил, что г-жа де Реналь как-то слишкомявно опирается на него; ему стало противно, он грубо оттолкнул ее иотдернул свою руку.

К счастью, г-н де Реналь не заметил этой новой дерзости, ее заметилатолько г-жа Дервиль; приятельница ее расплакалась. Как раз в этуминуту г-н де Реналь принялся швырять камнями в какую-то крестьянскуюдевочку, которая осмелилась пойти запретной дорожкой, пересекавшейдальний конец фруктового сада.

— Господин Жюльен, умоляю вас, возьмите себя в руки;подумайте, у всякого ведь бывает дурное настроение, —поспешила заметить ему г-жа Дервиль.

Жюльен холодно смерил ее взглядом, исполненным самого безграничногопрезрения.

Этот взгляд удивил г-жу Дервиль, но он удивил бы ее еще больше, еслибы она догадалась, что, собственно, он хотел им выразить: она прочлабы в нем что-то вроде смутной надежды на самую яростную месть.Несомненно, такие минуты унижения я создают робеспьеров.

— Ваш Жюльен прямо какой-то неистовый, я его боюсь, —сказала тихо г-жа Дервиль своей подруге.

— Как же ему не возмущаться? — отвечала та. —После того как он добился, что дети делают такие поразительныеуспехи, что тут такого, если он одно утро не позанимался с ними? Нет,правду надо сказать, мужчины ужасно грубый народ.

Первый раз в жизни г-жа де Реналь испытывала что-то похожее нажелание отомстить своему мужу. Лютая ненависть к богачам, котороюсейчас пылал Жюльен, готова была вот-вот прорваться наружу. Ксчастью, г-н де Реналь позвал садовника и принялся вместе с нимзагораживать колючими прутьями запретную тропинку через фруктовыйсад. Жюльен не отвечал ни слова на все те любезности, которыерасточались ему во время прогулки. Едва только г-н де Ренальудалился, как обе приятельницы, ссылаясь на усталость, взяли Жюльенас обеих сторон под руки.

Он шел между двумя женщинами, раскрасневшимися от волнения изамешательства. Какой удивительный контраст представляла рядом с нимиего высокомерная бледность, его мрачный, решительный вид! Он презиралэтих женщин и все нежные чувства на свете.

«Будь у меня хоть пятьсот франков в год, — говорилон себе, — чтобы только хватило на учение! Эх, послал бы яего к черту!»

Погруженный в эти недобрые размышления, он едва удостаивал вниманиялюбезности обеих подруг, а то немногое, что достигало его слуха,раздражало его, казалось лишенным смысла, вздорным, беспомощным —одним словом, бабьей болтовней.

Чтобы только говорить о чем-нибудь и как-то поддержать разговор, г-жаде Реналь между прочим упомянула о том, что муж ее приехал сегодня изВерьера только потому, что купил у одного фермера кукурузную солому(кукурузной соломой в этих краях набивают матрацы).

— Муж сейчас уже не вернется сюда, — добавилаг-жа де Реналь. — Он позвал лакея и садовника, и теперьони втроем будут перетряхивать все матрацы в доме. Сегодня утром онинабили все матрацы во втором этаже, а сейчас отправились в третий.

Жюльен переменился в лице; он как-то странно поглядел на г-жу деРеналь и, ускорив шаг, быстро увлек ее вперед. Г-жа Дервиль не сталаих догонять.

— Спасите меня, — сказал Жюльен г-же деРеналь. — Вы одна только можете это сделать. Вы ведьзнаете, этот лакей до смерти ненавидит меня. Я должен вам признаться:у меня хранится портрет, он спрятан в матраце.

Услышав это, г-жа де Реналь внезапно побледнела.

— Только вы одна можете сейчас войти в мою комнату.Пошарьте как-нибудь незаметно в самом углу матраца, с той стороны,где окно, — вы нащупаете там маленькую коробочку: гладкаячерная картонная коробочка.

— Ив ней портрет? — вымолвила г-жа де Реналь,чувствуя, что у нее подкашиваются ноги.

Жюльен, заметив ее убитый вид, тотчас воспользовался этим.

— У меня к вам еще одна просьба: сделайте милость,сударыня, умоляю вас, не глядите на этот портрет — это моятайна.

— Тайна? — шепотом повторила г-жа де Реналь.

Но хотя она выросла среди спесивых людей, чванившихся своимбогатством и не помышлявших ни о чем, кроме наживы, любовь,пробудившаяся в этой душе, уже научила ее великодушию. Как ни жестокоона была уязвлена, она с самоотверженной готовностью сталарасспрашивать Жюльена о кое-каких подробностях, которые ей былонеобходимо знать, чтобы выполнить его поручение.

— Хорошо, — сказала она, уходя, —значит, маленькая круглая коробочка, совсем гладкая, черная?

— Да, да, сударыня, — ответил Жюльен темжестким тоном, который появляется у людей в минуты опасности.

Бледная, точно приговоренная к смерти, она поднялась на третий этаж.В довершение ко всем этим нестерпимым мукам она вдруг почувствовала,что ей вот-вот сделается дурно; но сознание, что она должна помочьЖюльену, вернуло ей силы.

«Я во что бы то ни стало должна достать эту коробку», —сказала она себе.

Она услышала голос мужа, который разговаривал с лакеем как раз вкомнате Жюльена. Но, на ее счастье, они прошли в детскую. Онаприподняла матрац и так стремительно засунула руку в солому, чтоисцарапала себе все пальцы. Но, хоть она и была очень чувствительна кболи, сейчас она ее даже не заметила, так как в тот же моментнащупала гладкую поверхность коробочки. Она схватила ее и выбежала изкомнаты.

Едва только она избавилась от страха, что ее застанет муж, как мысльоб этой коробке привела ее в такое смятение, что она на самом делечуть было не лишилась чувств.

«Значит, Жюльен влюблен, и вот здесь, у меня в руках, портретженщины, которую он любит».

Терзаясь всеми муками ревности, г-жа де Реналь в изнеможенииопустилась на стул в передней, возле его двери. Ее исключительноеневедение помогло ей и на этот раз. Удивление, которое она сейчасиспытывала, смягчало ее муки. Вошел Жюльен; он выхватил у нее из руккоробку и, не сказав ни слова, не поблагодарив, бросился к себе вкомнату, быстро развел огонь в камине и швырнул в него коробку. Онстоял бледный, уничтоженный; он сильно преувеличивал грозившую емуопасность.

«Портрет Наполеона, — говорил он себе, качаяголовой. — И его хранит у себя человек, выказывающий такуюненависть к узурпатору! И портрет этот находит господин де Реналь,лютый роялист, который к тому же так обозлен на меня! И надо жепроявить такую неосторожность, сзади на портрете, прямо на беломкартоне, строки, написанные моей рукой. И уж тут никаких сомненийбыть не может: сразу ясно, что я перед ним преклоняюсь. Каждое моеизлияние в любви помечено числом. И последнюю запись я сделал толькопозавчера. Так бы сразу и кончилась, погибла бы в один миг вся моярепутация, — говорил себе Жюльен, глядя, как пылает егокоробочка — А ведь моя репутация — это все, что я имею —только этим я и живу… А какая это жизнь, боже мой!»

Час спустя, усталый и преисполненный жалости к самому себе, Жюльенсовсем расчувствовался. Встретившись с г-жой де Реналь, он взял ееруку, поднес к своим губам и поцеловал с такой сердечностью, какойему никогда не удавалось изобразить. Она вся вспыхнула от счастья ивдруг, чуть ли не в тот же миг, оттолкнула его в порыве ревности.Гордость Жюльена, еще не оправившаяся от нанесенного ей недавноудара, лишила его теперь рассудка. Он увидел в г-же де Реналь толькобогатую даму и ничего более; он с презрением выпустил ее руку иудалился. В глубоком раздумье пошел он бродить по саду, и вскорегорькая усмешка искривила его губы.

«Разгуливаю спокойно, точно я сам себе хозяин. Не обращаю надетей никакого внимания и дождусь того, что мне опять придетсявыслушивать унизительные попреки господина де Реналя, — ион будет прав!»

И Жюльен побежал в детскую.

Младший мальчик, которого он очень любил, стал ласкаться к нему, иэто немножко смягчило его горькие чувства.

«Этот меня еще не презирает, — подумал он. Но тут жеупрекнул себя за мягкосердие, решив, что это опять не что иное, какпроявление слабости. — Эти дети ласкают меня так, какприласкали бы охотничью собаку, которую им купили вчера».

X

МНОГО БЛАГОРОДСТВА И МАЛО ДЕНЕГ

But passion most dissembles, yet betrays,

Even by its darkness, as the blacket sky

Foretells the heaviest tempest..

«Don Juan», c. I. st. LXXIII 1

осподин де Реналь делал обход по всем комнатам замкаи теперь опять пришел в детскую в сопровождении слуг, которые тащилинабитые заново матрацы. Неожиданное появление этого человека было дляЖюльена последней каплей, переполнившей чашу.

Побледнев, он бросился к г-ну де Реналю с таким мрачно-решительнымвидом, какого тот у него еще никогда не видел. Г-н де Ренальостановился и оглянулся на своих слуг.

— Сударь, — сказал Жюльен, — неужеливы думаете, что со всяким другим наставником ваши дети сделали бытакие успехи, как со мной? А если вы скажете «нет», —продолжал он, не дожидаясь ответа, — так как же выосмеливаетесь упрекать меня, будто я их забросил?

Господин де Реналь, уже оправившись от своего испуга, решил, что этотдрянной мальчишка неспроста позволяет себе такой тон, что у него,должно быть, навернулось какое-нибудь выгодное предложение и онсобирается от них уйти. А Жюльен, теперь уже не в силах совладать сосвоей злобой, добавил:

— Я, сударь, проживу и без вас.

— Право, я очень огорчен, что вы так разволновались, —слегка запинаясь, отвечал г-н де Реналь.

Слуги были тут же, шагах в десяти: они оправляли постели.

— Не этого я жду от вас, сударь, — вскричал ужесовсем рассвирепевший Жюльен. — Вы вспомните только,какими оскорбительными попреками вы меня осыпали, да еще приженщинах!

Господин де Реналь отлично понимал, чего добивается Жюльен; в душеего происходила мучительная борьба. И тут Жюльен, не помня себя отярости, крикнул ему:

— Я знаю, сударь, куда идти, когда я выйду из вашего дома!

Услышав эти слова, г-н де Реналь мигом представил себе Жюльена в домег-на Вально.

— Ну, хорошо, сударь, — промолвил он наконец,тяжко вздохнув и с таким видом, словно обращался к хирургу, решившисьна самую мучительную операцию. — Я согласен на вашупросьбу. Начиная с послезавтра — это как раз будет первое число— я плачу вам пятьдесят франков в месяц.

Жюльен чуть было не расхохотался: он был до такой степени поражен,что всю его злобу как рукой сняло.

«Выходит, я мало еще презирал это животное! —подумал он. — Вот уж поистине самое щедрое извинение, накакое только и способна эта низкая душонка».

Дети, которые смотрели на эту сцену, разинув рты, бросились в сад кматери рассказать ей, что господин Жюльен ужас как рассердился, ночто теперь он будет получать пятьдесят франков в месяц.

Жюльен по привычке отправился вслед за ними, даже не взглянув на г-наде Реналя, которого он оставил в величайшем раздражении.

«Он уже вскочил мне в сто шестьдесят восемь франков, этотВально, — говорил себе мэр. — Надо будетпорешительней намекнуть ему насчет его поставок подкидышам».

Не прошло и минуты, как Жюльен снова очутился перед ним:

— Мне надо пойти исповедаться к моему духовнику господинуШелану; честь имею поставить вас в известность, что я отлучусь нанесколько часов.

— Ну, что вы, дорогой Жюльен, — промолвил г-нде Реналь с каким-то чрезвычайно фальшивым смешком. —Пожалуйста, хоть на целый день и завтра на весь день, мой друг, есливам угодно. Да вы возьмите у садовника лошадь, не пешком же вам идтив Верьер.

«Ну вот, ясно. Он пошел дать ответ Вально, — подумалг-н де Реналь. — Он ведь мне ничего не обещал; ну что ж,надо дать время остыть этому сорвиголове».

Жюльен поспешно удалился и направился в горы, в большой лес, черезкоторый можно было пройти напрямик из Вержи в Верьер. Он вовсе несобирался сразу идти к г-ну Шелану. У него не было ни малейшегожелания снова притворяться и разыгрывать лицемерную сцену. Ему нужнобыло хорошенько разобраться в собственной душе и дать волюобуревавшим его чувствам.

«Я выиграл битву, — сказал он себе, как толькоочутился в лесу, где никто не мог его видеть, — да, явыиграл битву».

Мысль эта представила ему все случившееся с ним в самом выгодномсвете и вернула ему душевное равновесие.

«Так, значит, я теперь буду получать пятьдесят франков в месяц.Похоже, господин де Реналь здорово струхнул. Но чего он испугался?»

И, задумавшись над тем, что, собственно, могло напугать этогопреуспевающего, влиятельного человека, который час тому назад внушалему такую бешеную злобу, Жюльен мало-помалу отдался чувствусладостного покоя. На мгновение его как бы покорила чудесная красоталесной чащи, по которой он шел. Огромные глыбы скал, некогдаоторвавшиеся от горы, громоздились в глубине. Могучие букипростирались далеко ввысь, доходя чуть ли не до вершин этих скал, апод ними царила такая дивная прохлада, тогда как тут же рядом, вкаких-нибудь трех шагах, солнце палило так, что нельзя было стоять.

Жюльен передохнул немного в тени этих огромных утесов и пошел дальше,забираясь все выше в горы. Вскоре он свернул на еле заметную тропку,куда только пастухи поднимались с козами, и, вскарабкавшись по ней насамый высокий утес, почувствовал себя, наконец, совершенно отрезаннымот всего мира. Это физическое ощущение высоты вызвало улыбку на егогубах: оно как бы показывало ему то состояние, которого жаждалдостигнуть его дух. Чистый горный воздух приносил с собой ясность идаже какую-то отраду его душе. Мэр города Верьера по-прежнемуолицетворял для него всех богачей и всех наглецов в мире, но ончувствовал, что ненависть, которая только что его душила, несмотря навсе ее бурные проявления, не заключала в себе ничего личного. Стоитему только перестать видеться с г-ном де Реналем, через неделю онзабудет и его, и его замок, и собак, и детей, и всю его семью. «Непонимаю, каким образом я заставил его принести такую огромную жертву.Подумать только — больше пятидесяти экю в год! А за минуту доэтого я едва выпутался из такой ужасной опасности! Вот две победы водин день; правда, во второй с моей стороны нет никаких заслуг; надобы догадаться все-таки, как это вышло. Но отложим до завтра всякиенеприятные размышления».

Жюльен стоял на своем высоком утесе и глядел в небо, накаленноежарким августовским солнцем. Кузнечики заливались на лугу, под самымутесом, а когда они вдруг смолкали, всюду вокруг него наступалобезмолвие. Он мог охватить взглядом местность, простиравшуюся у егоног, на двадцать лье в окружности. Ястреб, сорвавшись со скалы надего головой, бесшумно описывал громадные круги, время от временипоявляясь в поле его зрения Жюльен машинально следил взором запернатым хищником. Его спокойные могучие движения поражали его; онзавидовал этой силе, он завидовал этому одиночеству.

Вот такая была судьба у Наполеона, может быть, и его ожидает такаяже?

XI

ВЕЧЕРОМ

Yet Julia’s very coldness still was kind,

And tremulously gentle her small hand

Withdrew itself from his, but left behind

A little pressure, thrilling, and so bland

A slight so very slight that to the mind

T’was but a doubt.

«Don Juan», с I, st LXXI 1

днако, как-никак, надо было показаться и в Верьере.Ему повезло: едва только он вышел от кюре, как навстречу ему попалсяг-н Вально, которому он не преминул рассказать, что ему прибавилижалованье.

Вернувшись в Вержи, Жюльен подождал, пока стемнеет, и только тогдаотправился в сад. Он чувствовал душевную усталость от всех этихпотрясений, которые он пережил сегодня. «А что я им скажу?»— с беспокойством думал он, вспоминая о своих дамах. Ему неприходило в голову, что вот сейчас его душевное состояние было какраз на уровне тех мелких случайностей, которыми обычно ограничиваетсявесь круг интересов у женщин.

Госпожа Дервиль и даже ее подруга частенько не понимали Жюльена, но ион, со своей стороны, тоже только наполовину понимал, что они емуговорят. Таково было действие силы и — уж позволю себе сказать— величия неугомонных страстей, обуревавших этого юногочестолюбца. У этого необыкновенного существа в душе что ни деньклокотала буря.

Направляясь этим вечером в сад, Жюльен склонен был приобщиться кинтересам хорошеньких кузин. Они ждали его с нетерпением. Он уселсяна свое обычное место возле г-жи де Реналь. Вскоре стало совсемтемно. Он попробовал было завладеть беленькой ручкой, которую ондавно уже видел перед собой на спинке стула. Ему сначала как-тонеуверенно уступили, а затем все-таки ручка вырвалась, да такрешительно, что ясно было: на него сердятся. Жюльен не склонен былнастаивать и продолжал весело болтать, как вдруг послышались шагиг-на де Реналя.

В ушах у Жюльена еще стояли все те грубости, которых он от негонаслушался утром. «А что, если насмеяться над этой тварью,которая все может себе позволить за свои деньги? — подумалон. — Вот сейчас взять да и завладеть ручкой его супруги,и именно при нем? Да, да, и я это сделаю, я, тот самый, кого оноплевал с таким презрением».

После этого спокойствие, столь необычное для характера Жюльена,тотчас покинуло его. Им овладело страстное желание — так что онбольше ни о чем другом и думать не мог — добиться во что бы тони стало, чтобы г-жа де Реналь позволила ему завладеть ее рукой.

Господин да Реналь с возмущением заговорил о политике: два-трифабриканта в Верьере вылезли в богачи; пожалуй, они вот-вот станутбогаче его; конечно, им не терпится стать ему поперек дороги навыборах, Г-жа Дервиль слушала. Жюльен, обозленный этимиразглагольствованиями, пододвинул свой стул поближе к г-же де Реналь.Тьма была такая, что ничего не было видно. Он осмелился положить своюруку совсем рядом с ее прелестной, обнаженной выше локтя рукой. Егоохватил трепет, мысли его спутались, он прильнул щекой к этойпрелестной руке и вдруг, осмелев, прижался к ней губами.

Госпожу де Реналь бросило в дрожь. Муж ее был в каких-нибудь четырехшагах; она быстро протянула Жюльену руку и вместе с тем тихонькооттолкнула его. В то время как г-н де Реналь ругал и проклинал этихмошенников и якобинцев, набивающих себе мошну, Жюльен осыпалстрастными поцелуями протянутую ему руку, но, впрочем, может быть,они казались страстными только г-же де Реналь. А между тем бедняжкатолько сегодня, в этот роковой для нее день, держала в своих рукахдоказательство того, что человек, которого она, сама себе в том непризнаваясь, обожала, любит другую. Весь день, пока Жюльена не было,она чувствовала себя бесконечно несчастной, и это заставило еепризадуматься.

«Как, неужели я люблю? — говорила она себе. —Я полюбила? Я, замужняя женщина, и вдруг влюбилась? Но ведь никогда вжизни я не испытывала к мужу ничего похожего на это страшноенаваждение, которое не дает мне ни на секунду забыть о Жюльене. Аведь это, в сущности, дитя, и он относится ко мне с таким уважением.Конечно, это наваждение пройдет. Да не все ли равно моему мужу, какиечувства я могу питать к этому юноше? Господин де Реналь умер бы соскуки от наших разговоров с Жюльеном, от всех этих фантазий; что емудо этого? Он занят своими делами, и ведь я у него ничего не отнимаюдля Жюльена».

Никакое притворство еще не запятнало чистоты этой невинной души,введенной в заблуждение никогда не изведанной страстью. Она поддаласьобману, но она и не подозревала об этом, а между тем добродетель ееуже инстинктивно била тревогу. Вот какая мучительная борьбапроисходила в ее душе, когда Жюльен появился в саду. Она услышала егоголос и чуть ли не в тот же миг увидела, что он садится рядом с ней.Душа ее встрепенулась, словно окрыленная упоительным счастьем,которое каждый день в течение двух недель не столько прельщало ее,сколько всякий раз снова и снова повергало в бесконечное изумление.Но прошло несколько секунд. «Что же это такое? —сказала она себе. — Значит, достаточно мне только егоувидеть, и я уже готова простить ему все?» Ей стало страшно, ивот тут-то она и отняла у него свою руку.

Его страстные поцелуи — никто ведь никогда так не целовал еерук — заставили ее сразу забыть о том, что он, может быть,любит другую. Он уже ни в чем не был виноват перед ней. Мучительнаягоречь, рожденная подозрением, мигом исчезла, а чувство блаженства,которое ей даже никогда не снилось, наполнило ее восторгом любви инеудержимой радостью. Этот вечер показался чудесным всем, заисключением верьерского мэра, который никак не мог забыть о своихразбогатевших фабрикантах. Жюльен уже не помнил ни о своем черномзамысле, ни о своих честолюбивых мечтах, для осуществления которыхнадо было преодолеть столько препятствий. Первый раз в жизнииспытывал он на себе могущественную силу красоты. В какой-то смутнойсладостной истоме, столь необычной для него, нежно пожимая эту милуюручку, пленившую его своей неизъяснимой прелестью, он в полузабытьислушал шорох липовой листвы, по которой пробегал мягкий ночной ветер,да далекий лай собак с мельницы на берегу Ду.

Однако это его состояние было просто приятным отдыхом, но отнюдь нестрастью. Возвращаясь к себе в комнату, он думал только об одном:какое это будет блаженство снова взяться сейчас за свою любимуюкнигу, ибо для юноши в двадцать лет мысли о «свете» и отом, какое он впечатление в нем произведет, заслоняют все.

Вскоре, впрочем, он отложил книгу. Раздумывая о победах Наполеона, онкак-то по-новому взглянул и на свою победу. «Да, я выигралбитву, — сказал он себе. — Так надо жевоспользоваться этим; надо раздавить гордость этого спесивогодворянина, пока еще он отступает. Так именно действовал Наполеон.Надо мне будет потребовать отпуск на три дня: тогда я смогу навеститьмоего друга Фуке. А если г-н де Реналь мне откажет, я ему пригрожу,что совсем уйду… Да он, конечно, уступит».

Госпожа де Реналь ни на минуту не сомкнула глаз. Ей казалось, что онасовсем не жила до сих пор. Она снова и снова мысленно переживала тосладостное ощущение и блаженство, охватившее ее, когда онапочувствовала на своей руке пламенные поцелуи Жюльена.

И вдруг перед ней мелькнуло страшное слово — прелюбодеяние. Всесамое отвратительное, что только низкое, гнусное распутство можетвложить в представление о чувственной любви, вдруг встало перед ней.И эти видения старались загрязнить нежный, прекрасный образ —ее мечты о Жюльене и о счастье его любить. Будущее рисовалось ей всамых зловещих красках. Она уже видела, как все презирают ее.

Это были ужасные мгновения: душе ее открылись неведомые области. Едватолько ей дано было вкусить никогда не изведанного блаженства, и вотуже она ввергнута в бездну чудовищных мук. Она никогда непредставляла себе, что можно так страдать; у нее помутился рассудок.На секунду у нее мелькнула мысль сознаться мужу, что она боитсяполюбить Жюльена. Ей пришлось бы тогда рассказать о нем все. Ксчастью, ей припомнилось наставление, которое ей когда-то давно,накануне свадьбы, прочла ее тетка, — наставление о том,как опасно откровенничать с мужем, который в конце концов, как-никак,господин своей жены. В полном отчаянии она ломала руки.

В голове ее бессвязно возникали мучительные, противоречивые мысли. Тоона дрожала, что Жюльен ее не любит, то вдруг ее охватывал ужас: оначувствовала себя преступницей и содрогалась, как будто ей завтра жепредстояла публичная казнь на городской площади Верьера —стоять у позорного столба с дощечкой на груди, чтобы весь народ видели знал, что она прелюбодейка.

У г-жи де Реналь не было ни малейшего жизненного опыта, и ей дажесреди бела дня, в здравом уме и твердой памяти, не могло прийти вголову, что согрешить перед богом — не совсем то же, что статьжертвой всеобщего презрения и подвергнуться публичному позору.

Когда страшная мысль о прелюбодеянии и о всем том бесчестии, которое,по ее мнению, оно неизбежно влечет за собой, на минуту покидала ее иона начинала думать о том, как сладостно было бы жить с Жюльеном вневинности, и погружалась в воспоминания, ее тотчас же сноваохватывало ужасное подозрение, что Жюльен любит другую женщину. Онавспоминала, как он побледнел, испугавшись, что у него отнимут этотпортрет или что он скомпрометирует ее, если этот портрет кто-нибудьувидит. Впервые она видела страх на этом спокойном, благородном лице.Не было случая, чтобы он когда-нибудь так волновался из-за нее илииз-за детей. И этот новый повод для мучений, когда она и так уже незнала, куда деваться от горя, переполнил меру страданий, отпущеннуючеловеческой душе. Г-жа де Реналь невольно застонала, и ее стоныразбудили служанку. Вдруг она увидела перед собой пламя свечи иЭлизу, стоявшую возле ее постели.

— Так это вас он любит — вскричала она, не помнясебя.

Служанка, с изумлением видя, что с ее госпожой творится что-тонеладное, к счастью, не обратила никакого внимания на эти странныеслова. Г-жа де Реналь поняла, что допустила какую-то неосторожность.

— У меня жар, — сказала она ей, — ия, кажется, бредила. Побудьте здесь со мной.

Вынужденная сдерживаться, она мало-помалу пришла в себя, и ей сталонесколько легче; рассудок, покинувший ее, пока она находилась вполузабытье, теперь снова вернулся к ней. Чтобы избавиться отпристального взгляда служанки, она приказала ей почитать вслухгазету, и, постепенно успокоенная монотонным голосом девушки,читавшей какую-то длинную статью из «Quotidienne», г-жаде Реналь пришла к добродетельному решению обращаться с Жюльеном,когда она с ним увидится, как нельзя холоднее.

XII

ПУТЕШЕСТВИЕ

В Париже можно встретить хорошо одетых людей, в провинции попадаются люди с характером.

Сийес

а следующий день, с пяти часов утра, —г-жа де Реналь еще не выходила из спальни, — Жюльен ужеотпросился у ее мужа на три дня. Неожиданно для него самого Жюльенувдруг захотелось повидаться с нею; ему вспомнилась ее прелестнаяручка. Он вышел в сад; г-жа де Реналь долго заставила себя ждать.Конечно, если бы Жюльен любил, он бы не преминул заметить ее заполуприкрытыми ставнями в окне второго этажа. Она стояла, прижавшисьлбом к стеклу, она смотрела на него. Наконец, вопреки всем своимрешениям, она все-таки рискнула выйти в сад. Вместо обычной бледностина лице ее сейчас проступал яркий румянец. Эта бесхитростная женщинаявно была взволнована: какая-то натянутость и даже, пожалуй,недовольство нарушали обычное выражение невозмутимой ясности, как быпрезревшей все пошлые, мирские заботы, — той ясности,которая придавала особенное очарование ее небесным чертам.

Жюльен поспешно приблизился к ней; он с восхищением смотрел на еепрекрасные обнаженные руки, полуприкрытые накинутой наспех шалью.Свежий утренний воздух, казалось, заставил еще ярче пылать ее щеки,на которых после пережитых за ночь волнений играл лихорадочныйрумянец. Ее скромная, трогательная красота и вместе с темодухотворенная мыслью, — чего не встретишь упростолюдинки, — словно пробудила в Жюльене какое-тосвойство души, которого он в себе не подозревал. Восхищенный этойкрасотой, которой жадно упивался его взор, Жюльен нимало несомневался, что его встретят дружески; он даже и не думал об этом.Каково же было его удивление, когда он вдруг увидел явно подчеркнутуюледяную холодность, в которой он тотчас же заподозрил желаниепоставить его на место!

Радостная улыбка на его губах сразу исчезла; он вспомнил, какоеположение он занимает, особенно в глазах знатной и богатойнаследницы. Лицо его мгновенно изменилось: в нем теперь нельзя былопрочесть ничего, кроме высокомерия и злости на самого себя. Егоохватило чувство нестерпимой досады за то, что он дожидался здесь часс лишним, — и только дождался того, что его так унизили.

«Только дурак может сердиться на других, — рассуждалон про себя. — Камень падает вследствие собственнойтяжести. Неужели я навсегда останусь таким младенцем? Неужели же яникогда не научусь отмерять этим людям ровно столько моей души,сколько полагается за их деньги? Если я хочу, чтобы они меня уважалии чтобы я уважал самого себя, надо дать им понять, что это только моянужда вступает в сделку с их богатством, а сердце мое за тысячу льеот их наглости и на такой высоте, где его не могут задеть жалкие,ничтожные знаки их пренебрежения или милости».

В то время как эти чувства теснились в душе юного гувернера, на егоподвижном лице появилось выражение уязвленной гордости и жестокогоозлобления. Г-жа де Реналь совершенно растерялась. Добродетельнаяхолодность, которой она решила его встретить, сменилась на ее лицеучастием — участием, полным тревоги и недоумения перед этойвнезапной переменой, совершившейся с ним на ее глазах. Ничего незначащие фразы, которыми принято обмениваться утром насчет здоровьяили погоды, застыли на губах у обоих. Жюльен, который сохранил всесвое здравомыслие, ибо он не испытывал никакого смятения страсти,нашел способ показать г-же де Реналь, что он ни в какой мере несчитает их отношения дружескими: он не сказал ей ни слова о своемотъезде, откланялся и исчез.

В то время как она стояла и смотрела ему вслед, пораженная этимзлобным, презрительным взглядом, который еще только вчера был такимдружеским, к ней подбежал ее старший сын и, бросившись ей на шею,крикнул:

— А у нас каникулы: господин Жюльен сегодня уезжает!

Услыхав это, г-жа де Реналь вся похолодела; она чувствовала себятакой несчастной из-за своей добродетели, но она была еще во сто кратнесчастнее из-за своей слабости.

Это новое событие заслонило собой все в ее воображении. Все ееблагоразумные намерения мигом улетучились. Ей уж теперь приходилосьдумать не о том, чтобы устоять перед этим обворожительнымвозлюбленным, а о том, что она вот-вот потеряет его навеки.

Ей пришлось взять себя в руки, чтобы высидеть за завтраком. Вдовершение всех зол г-н де Реналь и г-жа Дервиль только и говорили,что об отъезде Жюльена. Верьерскому мэру показался несколько страннымрешительный тон Жюльена, каким тот заявил, что ему необходимоотлучиться.

— Ясно, что мальчишке кто-то сделал выгодноепредложение, — в этом можно не сомневаться. Но кто бы этони был, будь то сам г-н Вально, шестьсот франков в год на жалованьегувернеру — такая сумма заставит хоть кого призадуматься. Вчерав Верьере ему, должно быть, сказали, чтобы он подождал денька три,пока там подумают, так вот нынче утром, чтобы не давать мне ответа,этот негодный мальчишка улизнул в горы. Подумать только, что мывынуждены считаться с каким-то ничтожным мастеровым, который еще ихамит нам, — вот до чего мы дошли!

«Если даже мой муж, который не представляет себе, как онжестоко оскорбил Жюльена, и тот опасается, как бы он от нас не ушел,так что же я-то должна думать? — говорила себе г-жа деРеналь. — Все кончено!»

Чтобы выплакаться вволю и не отвечать на расспросы г-жи Дервиль, онасказала, что у нее ужасно болит голова, ушла к себе в спальню и леглав постель.

— Вот они, эти женщины, — повторял г-н деРеналь. — Вечно у них там что-то не ладится. Уж больно онихитро устроены.

И он удалился, посмеиваясь.

В то время как г-жа де Реналь, жертва своей несчастной и стольвнезапно поработившей ее страсти, переживала жесточайшие муки, Жюльенвесело шагал по дороге, и перед его глазами расстилалисьживописнейшие пейзажи, какими только может порадовать глаз горнаяприрода. Ему надо было перевалить через высокий хребет к северу отВержи. Тропинка, по которой он шел среди густой чащи громадных буков,постепенно поднималась, делая беспрестанные петли, по склону высокойгоры, что замыкает на севере долину Ду. Взорам путника, ужеминовавшего невысокие холмы, между которыми Ду поворачивает на юг,открылись теперь широкие плодородные равнины Бургундии и Божоле. Хотядуша этого юного честолюбца была весьма мало чувствительна к такогорода красотам, он время от времени все же невольно останавливался иокидывал взором эту широкую, величественную картину.

Наконец он поднялся на вершину большой горы, через которую ему надобыло перевалить, чтобы попасть в уединенную долину, где жил его друг,молодой лесоторговец Фуке. Жюльен вовсе не торопился увидеть Фуке —ни его, ни вообще кого-либо на свете. Укрывшись, словно хищная птица,среди голых утесов, торчащих на самой вершине большой горы, онзаметил бы издалека всякого, кто бы ни направлялся сюда. Почти наотвесном уступе одного из утесов он увидел небольшую пещеру, забралсяв нее и расположился в этом тайном убежище. «Вот уж здесь-то, —сказал он себе с заблестевшими от радости глазами, — здесьникто не может до меня добраться». Здесь, казалось ему, онотлично может записать некоторые свои мысли, что в любом ином местебыло бы крайне опасно. Каменная четырехугольная глыба заменила емустол. Он так увлекся, что еле успевал записывать; он ничего не виделкругом. Наконец он очнулся и заметил, что солнце уже садится заотдаленной грядой гор Божоле.

«А почему бы мне не остаться здесь на ночь? —подумал он. — Хлеб у меня есть, и я свободен».Произнеся это великое слово, он почувствовал, как душа еговстрепенулась от восторга. Вечное притворство довело его до того, чтоон не мог чувствовать себя свободным даже с Фуке. Подперев головуруками, Жюльен сидел в этой маленькой пещере, упиваясь своими мечтамии ощущением свободы, и чувствовал себя таким счастливым, как никогдав жизни. Он не заметил, как один за другим догорели последниеотблески заката. Среди обступившей его необъятной тьмы душа его,замирая, созерцала картины, возникавшие в его воображении, картиныего будущей жизни в Париже. Прежде всего ему рисовалась прекраснаяженщина, такая прекрасная и возвышенная, какой он никогда не встречалв провинции. Он влюблен в нее страстно, и он любим… Если онразлучался с ней на несколько мгновений, то лишь затем, чтобы покрытьсебя славой и стать еще более достойным ее любви.

Юноша, выросший среди унылой действительности парижского света, будьу него даже богатое воображение Жюльена, невольно усмехнулся бы,поймав себя на таких бреднях; великие подвиги и надежды прославитьсямигом исчезли бы из его воображения, вытесненные общеизвестнойистиной: «Тот, кто красотку свою покидает, — горетому! — трижды на дню ему изменяют». Но этому юномукрестьянину казалось, что для совершения самых героических деяний емуне хватает только случая.

Между тем глубокая ночь давно сменила день, а до поселка, где жилФуке, оставалось еще два лье. Прежде чем покинуть свою пещеру, Жюльенразвел огонь и старательно сжег все, что написал.

Он очень удивил своего приятеля, когда в час ночи постучался в егодверь. Фуке не спал: он корпел над своей отчетностью. Это былвысоченный малый, довольно нескладный, с грубыми чертами лица, сгромадным носом; но под этой отталкивающей внешностью скрывалосьнеисчерпаемое добродушие.

— Уж не поругался ли ты с господином де Реналем, чтоявился так нежданно-негаданно?

Жюльен рассказал ему — так, как он считал нужным, —все, что с ним произошло накануне.

— Оставайся-ка у меня, — сказал ему Фуке. —Я вижу, ты теперь хорошо их знаешь — и господина де Реналя, иВально, и помощника префекта Можирона, и кюре Шелана; ты теперьраскусил все их замысловатые повадки. Тебе сейчас в самую порузаняться торгами по сдаче подрядов. В арифметике ты куда сильнейменя: ты бы у меня книги вел, — я ведь немало зарабатываюмоей торговлишкой. Но ведь у самого до всего руки не доходят, а взятьсебе компаньона боишься: как бы не налететь на мошенника. И воттолько из-за этого-то каждый день и упускаешь самые что ни на естьвыгодные дела. Да вот, еще только месяц тому назад я дал заработатьшесть тысяч франков этому Мишо — ну, знаешь, из Сент-Амана, яего лет шесть не видал, просто случайно встретил на торгах вПонтарлье. А почему бы тебе не заработать эти шесть тысяч или хотя бытри тысячи? Ведь будь ты тогда со мной на торгах, я бы накинул ценуна эту партию леса и всех бы их тут же и отвадил, так бы она за мнойи осталась. Иди ко мне в компаньоны.

Это предложение расстроило Жюльена: оно не вязалось с егофантастическими бреднями. За ужином, который эти два друга, наподобиегомеровских героев, готовили себе сами, ибо Фуке жил один, он показалЖюльену свои счета, чтобы доказать ему, как выгодно торговать лесом.Фуке был высокого мнения об образованности и характере Жюльена.

Но вот, наконец, Жюльен остался один в маленькой каморке из еловыхбревен. «А ведь и правда, — сказал он себе, —я могу здесь заработать несколько тысяч франков, а потом уже решитьспокойно, надеть ли мне военный мундир или поповскую сутану, взависимости от того, на что тогда будет мода во Франции. Состояньице,которое я к тому времени прикоплю, устранит всяческие затруднения.Здесь, в горах, где кругом ни души, я понемножку преодолею своетемное невежество по части всяких важных материй, которымиинтересуются эти салонные господа. Но ведь Фуке не собираетсяжениться, а сам все твердит, что пропадает здесь от одиночества.Ясно, что если он берет себе в компаньоны человека, который ничего неможет вложить в его дело, значит, он только на то и надеется, что ужтот его никогда не покинет».

— Неужели же я могу обмануть друга? — свозмущением вскричал Жюльен. Этот странный человек, для которогопритворство и полное отсутствие каких бы то ни было привязанностейбыли обычным способом преуспеяния, не мог сейчас даже и мыслидопустить о том, чтобы позволить себе малейшую неделикатность поотношению к любящему его другу.

Но вдруг Жюльен просиял: он нашел предлог отказаться. «Как?Потерять в безвестности семь-восемь лет? Да ведь мне к тому временистукнет уже двадцать восемь. Бонапарт в этом возрасте совершил своисамые великие дела. А когда я, никому не ведомый, скоплю наконецнемножко деньжонок, толкаясь по этим торгам и добиваясь расположениякаких-то жуликоватых чинуш, кто знает, останется ли у меня к томувремени хоть искра священного огня, который необходим, чтобыпрославиться?»

На другое утро Жюльен с полным хладнокровием заявил добрейшему Фуке,который считал дело уже решенным, что призвание к святому служениюцеркви не позволяет ему согласиться на его предложение. Фуке просто всебя прийти не мог от изумления.

— Да ты подумай, — говорил он ему, —ведь я тебя беру в долю, а не то просто положу тебе четыре тысячи вгод! А ты вместо этого хочешь опять вернуться к своему де Реналю,который тебя с грязью готов смешать. Да когда ты прикопишь сотни двезолотых, кто же тебе помешает пойти в твою семинарию? Больше тебескажу: я сам берусь выхлопотать тебе лучший приход во всей округеЗнаешь, — добавил Фуке, понижая голос, — я ведьим поставляю дрова, господину***, и господину***, и господину*** Я имвезу самый высший сорт, дубовую плаху, а они мне за это платят, какза валежник, ну и мне, разумеется, верный барыш; лучше этогопоместить денежки и не придумаешь.

Но Жюльен продолжал твердить о своем призвании Фуке, наконец, решил,что друг его немного свихнулся. На третий день, едва забрезжилрассвет, Жюльен покинул своего приятеля, ему хотелось провести этотдень в горах среди утесов. Он разыскал свою маленькую пещерку, но вдуше его уже не было мира: его нарушило предложение Фуке. ПодобноГеркулесу, ему предстояло выбрать, но выбрать не между пороком идобродетелью, а между посредственностью, которая обеспечивала емунадежное благосостояние, и всеми героическими мечтами юности.«Значит, у меня нет настоящей твердости, — говорилон себе. Это сомнение мучило его больше всего. — Должнобыть, я не из той глины вылеплен, из какой выходят великие люди, разя боюсь, как бы эти восемь лет, пока я буду добывать себе кусокхлеба, не отняли у меня той чудесной силы, которая побуждает творитьнеобыкновенные дела».

XIII

АЖУРНЫЕ ЧУЛКИ

Роман — это зеркало, с которым идешь по большой дороге.

Сен-Реаль

огда Жюльен снова увидел живописные развалиныстаринной вержийской церкви, он подумал о том, что за все это время,с позавчерашнего дня, он ни разу не вспомнил о г-же де Реналь. «Втот день, когда я уходил, эта женщина напомнила мне, какое расстояниенас разделяет, она разговаривала со мной, как смальчишкой-простолюдином. Ясное дело, она хотела дать мне понять, какона раскаивается в том, что позволила «мне накануне взять ее заруку. А до чего все-таки красивая рука! Прелесть! И как она умеетглядеть, эта женщина, с каким благородством!»

Возможность скопить некую толику денег на подрядах с Фуке даланекоторый простор течению мыслей Жюльена; они уже не так частоомрачались досадой и не заставляли его мучиться горьким сознаниемсвоей бедности и ничтожества в глазах окружающих. Он словно стоял накаком-то возвышении и, взирая оттуда сверху вниз, мог спокойнообозревать и горькую нищету и достаток, который для него былбогатством. Он отнюдь не глядел на свое положение глазами философа,но он был достаточно прозорлив, чтобы почувствовать, что из этогомаленького путешествия в горы он вернулся другим человеком.

Его удивило необыкновенное волнение, с каким его слушала г-жа деРеналь, когда он, по ее просьбе, стал кратко рассказывать о своемпутешествии.

Фуке когда-то подумывал о женитьбе и неоднократно разочаровывался влюбви; в разговорах со своим другом он откровенно рассказывал о своихнеудачах. Не раз осчастливленный раньше времени, Фуке обнаруживал,что не он один пользуется взаимностью своего предмета. Жюльена оченьудивляли эти рассказы, он узнал из них много нового. Вечно наедине сосвоим воображением, полный недоверия ко всему окружающему, он былдалек от всего, что могло хоть сколько-нибудь просветить его на этотсчет.

Все это время, пока он отсутствовал, г-жа де Реналь не жила, амучилась; мучения ее были самого разнообразного свойства, но всеодинаково невыносимыми. Она в самом деле занемогла.

— Не вздумай выходить вечером в сад, — сказалаей г-жа Дервиль, увидя появившегося Жюльена. — Тынездорова, а вечером сыро, и тебе станет хуже.

Госпожа Дервиль с удивлением заметила, что ее подруга, которую г-н деРеналь вечно упрекал за то, что она чересчур уж просто одевается, нис того ни с сего надела ажурные чулки и прелестные парижскиетуфельки. За последние три дня единственным развлечением г-жи деРеналь было шитье; она скроила себе летнее платье из очень красивой,только что вошедшей в моду материи и беспрестанно торопила Элизу,чтобы та сшила его как можно скорей. Платье было закончено всегочерез несколько минут после того, как вернулся Жюльен, и г-жа деРеналь тотчас же его надела. У ее подруги теперь уже не оставалосьникаких сомнений. «Она влюблена, несчастная!» —сказала себе г-жа Дервиль. Ей были теперь совершенно понятны все этистранные недомогания ее приятельницы.

Она видела, как та разговаривала с Жюльеном: лицо ее то бледнело, товспыхивало ярким румянцем. Взгляд, полный мучительной тревоги, неотрывался от глаз молодого гувернера. Г-жа де Реналь с секунды насекунду ждала, что он вот-вот перейдет к объяснениям и скажет, уходитон от них или остается. А Жюльен ничего не говорил просто потому, чтоон вовсе об этом не думал. Наконец после долгих мучительных колебанийг-жа де Реналь решилась и прерывающимся голосом, который явноизобличал ее чувства, спросила:

— Вы, кажется, собираетесь покинуть ваших питомцев ипереходите на другое место?

Жюльена поразил неуверенный голос и взгляд, которым смотрела на негог-жа де Реналь. «Эта женщина любит меня, — сказал онсебе, — но после того как она на минутку позволит себетакую слабость, в которой она по своей гордости сейчас же раскается,и как только она перестанет бояться, что я уйду от них, она сновабудет держаться со мной так же надменно». Он мигом представилсебе это невыгодное для него положение; поколебавшись, он ответил.

— Мне будет очень тяжело расстаться с такими милымидетьми, тем более из такой порядочной семьи; но, возможно, мнепридется это сделать. Ведь у каждого есть обязанности и по отношениюк самому себе.

Выговорив это словечко «порядочной» — одно изаристократических выражений, которыми Жюльен только недавно обогатилсвой словарь, — он проникся чувством глубочайшегоотвращения.

«А я в глазах этой женщины, значит, непорядочный?» —подумал он.

Госпожа де Реналь слушала его и восхищалась его умом, его красотой, асердце ее сжималось: ведь он сам сказал ей, что он, может быть, ихпокинет. Все ее верьерские друзья, приезжавшие в Вержи во времяотсутствия Жюльена, наперебой расхваливали ей удивительного молодогочеловека, которого посчастливилось откопать ее мужу. Разумеется, этобыло не потому, что они что-нибудь понимали в успехах детей. Но то,что он знал наизусть Библию, да еще по-латыни, приводило верьерскихобывателей в такой восторг, что он у них, пожалуй, не остынет еще столет.

Но так как Жюльен ни с кем не разговаривал, он, разумеется, ничего незнал об этом. Будь у г-жи де Реналь хоть чуточку хладнокровия, она быдогадалась поздравить его с тем, что он заслужил такую блестящуюрепутацию, а это тотчас же успокоило бы гордость Жюльена и он был быс ней и кроток и мил, тем более что ему очень понравилось ее новоеплатье. Г-жа де Реналь, тоже очень довольная своим нарядным платьем итем, что сказал ей по этому поводу Жюльен, предложила ему пройтись посаду, но вскоре призналась, что не в состоянии идти одна. Онаоперлась на руку беглеца. Но это не только не прибавило ей силы, анаоборот, почувствовав прикосновение его руки, она совсем изнемогла.

Уже стемнело; едва только они уселись, как Жюльен, воспользовавшисьсвоей давнишней привилегией, осмелился приложиться губами к рукесвоей прелестной соседки и затем немедленно завладел этой ручкой. Ондумал о том, как храбро поступал со своими возлюбленными Фуке, аотнюдь не о г-же де Реналь: слово «порядочный» все ещележало камнем у него на сердце. Вдруг руку его крепко сжали, но и этоне доставило ему ни малейшего удовольствия. Он не только не гордился,он даже не испытывал никакой признательности за те чувства, которыеона так явно обнаруживала в этот вечер; ее красота, грация, свежестьсегодня почти не трогали его. Душевная чистота, отсутствие каких быто ни было недобрых чувств, безусловно, способствуют продлениююности. У большинства красивых женщин прежде всего стареет лицо.

Жюльен весь вечер был не в духе; до сих пор он возмущался случаем,который ставит человека на ту или иную ступень общественной лестницы;после того как Фуке предложил ему этот низменный способ разбогатеть,он стал злиться на самого себя. Весь поглощенный этими мыслями, онизредка перекидывался двумя-тремя словами со своими дамами и,незаметно для себя, выпустил из своей руки ручку г-жи де Реналь Убедняжки вся душа перевернулась: она увидела в этом свой приговор.

Будь она уверена в привязанности Жюльена, может быть, ее добродетельпомогла бы ей устоять против него. Но сейчас, когда она бояласьпотерять его навек, она не противилась своему чувству и забылась дотого, что сама взяла Жюльена за руку, которую он в рассеянностиположил на спинку стула. Ее жест вывел из оцепенения юногочестолюбца. Как ему хотелось, чтобы на него поглядели сейчас все этизнатные, спесивые господа, которые за званым обедом, когда он сидел сдетьми на заднем конце стола, посматривали на него с такойпокровительственной улыбочкой! «Нет, эта женщина не можетпрезирать меня, — сказал он себе, — а если так,то мне незачем противиться ее красоте, и если я не хочу потерятьуважение к самому себе, я должен стать ее возлюбленным». Врядли ему пришла бы в голову подобная мысль, если бы он не наслушалсяпростодушных признаний своего друга.

Это внезапное решение несколько развлекло его. «Какая-нибудь изэтих двух женщин должна быть непременно моей», —сказал он себе и тут же подумал, что ему было бы гораздо приятнееухаживать за г-жой Дервиль — не потому, что она ему большенравилась, а лишь потому, что она всегда знала его только в ролинаставника, известного своей ученостью, а не простым подмастерьем ссуконной курткой под мышкой, каким он впервые предстал перед г-жой деРеналь.

А вот как раз этого юного подмастерья, краснеющего до корней волос,который стоял у подъезда и не решался позвонить, г-жа де Реналь ивспоминала с особенным умилением.

Продолжая смотр своих позиций, Жюльен убедился, что ему нельзя идумать о победе над г-жой Дервиль, которая, надо полагать,догадывается о том, что г-жа де Реналь неравнодушна к нему. Итак,волей-неволей ему пришлось остановиться на г-же де Реналь. «Ачто я знаю об этой женщине? — спрашивал себя Жюльен. —Я знаю только одно: до моей отлучки я брал ее за руку, а она отнималау меня руку; теперь я отнимаю руку, а она сама берет меня за руку ипожимает ее. Прекрасный случай отплатить ей с лихвой за все топрезрение, которое она мне выказывала. Бог ее знает, сколько у неебыло любовников! Может быть, она только потому меня и выбрала, что ейздесь со мной удобно встречаться?»

Вот в этом-то и беда — увы! — чрезмернойцивилизации. Душа двадцатилетнего юноши, получившего кое-какоеобразование, чуждается всякой непосредственности, бежит от нее затридевять земель, а без нее любовь зачастую обращается в самуюскучную обязанность.

«Я еще потому должен добиться успеха у этой женщины, —продолжало нашептывать Жюльену его мелкое тщеславие, — чтоесли потом кому-нибудь вздумается попрекнуть меня жалким званиемгувернера, я смогу намекнуть, что меня на это толкнула любовь».

Жюльен снова высвободил свою руку, а затем сам схватил руку г-жи деРеналь и сжал ее. Когда они около полуночи поднялись в гостиную, г-жаде Реналь сказала ему тихонько:

— Так вы покидаете нас? Вы уйдете от нас?

Жюльен вздохнул и ответил:

— Мне надо уехать, потому что я влюблен в вас безумно, аэто грех, ужасный грех для молодого священника.

Госпожа де Реналь вдруг оперлась на его руку так порывисто, чтокоснулась своей щекой горячей щеки Жюльена.

Как несхоже прошла ночь для этих двоих людей! Г-жа де Ренальпребывала в совершенном упоении, охваченная восторгом самойвозвышенной духовной страсти. Юная кокетливая девушка, которая началарано влюбляться, привыкает к любовным волнениям, и, когда наступаетвозраст подлинно страстного чувства, для нее уже нет в нем очарованияновизны. Но для г-жи де Реналь, которая никогда не читала романов,все оттенки ее счастья были новы. Никакая мрачная истина или хотя быпризнак будущего не расхолаживали ее. Ей представлялось, что пройдетеще десять лет и она будет все так же счастлива, как сейчас. Дажемысль о добродетели и клятве верности г-ну де Реналю, мысль, котораятак мучила ее несколько дней назад, и та сегодня появилась напрасно;она отмахнулась от нее, как от непрошеной гостьи. «Никогда яничего ему не позволю, — говорила себе г-жа де Реналь. —Мы будем жить с Жюльеном так, как жили этот месяц. Это будет мойдруг».

XIV

АНГЛИЙСКИЕ НОЖНИЦЫ

Шестнадцатилетняя девушка, щечки как розаны, — и все-таки румянится.

Полидори

то касается Жюльена, то он после предложения Фукечувствовал себя просто несчастным; он никак не мог ни на чемостановиться.

«Ах, должно быть, у меня не хватает характера! Плохим бы я былсолдатом у Наполеона. Ну хоть по крайней мере, — заключилон, — мое приключение с хозяйкой дома развлечет меня нанекоторое время».

На его счастье, подобная развязность даже и в этом весьмамалозначительном случае совсем не вязалась с его истинным душевнымсостоянием. Г-жа де Реналь пугала его своим новым нарядным платьем.Это платье было для него как бы авангардом Парижа. Его гордость непозволяла ему ни в чем полагаться на случай или на собственнуюнаходчивость, которая могла бы выручить его в нужный момент.Основываясь на признаниях Фуке и на том немногом, что он прочел олюбви в Библии, он составил себе весьма тщательный и подробный плацкампании. А так как он все же находился в большом смятении, хоть и несознавался себе в этом, он решился записать для себя этот план.

Утром в гостиной г-жа де Реналь очутилась на минутку наедине с ним.

— Вас зовут Жюльен. А как ваше второе имя? —спросила она.

На этот столь лестный вопрос наш герой не сумел ничего ответить.Подобная возможность не была предусмотрена в его плане. Не будь унего в голове этого дурацкого плана, его находчивый ум тут же пришелбы ему на выручку, а неожиданность только подстегнула бы егоостроумие.

От сознания собственной неловкости он еще больше смешался. Г-жа деРеналь тут же простила ему его замешательство. Оно показалось ейумилительно-простосердечным. По ее мнению, как раз только этого-топростосердечия и недоставало в манерах этого молодого человека,которого все считали таким умным.

— Твой юный учитель внушает мне сильное недоверие, —не раз говорила ей г-жа Дервиль. — У него такой вид, точноон все обдумывает и шагу не ступит, не рассчитав заранее. Вот уж себена уме!

Жюльен испытывал острое чувство унижения оттого, что так глупорастерялся и не сумел ответить г-же де Реналь.

«Такой человек, как я, обязан перед самим собой загладить этотпромах», — решил он и, улучив момент, когда онипереходили из одной комнаты в другую, он, повинуясь этому чувствудолга, поцеловал г-жу де Реналь.

Трудно было придумать что-либо более неуместное, более неприятное идля него и для нее, и, вдобавок ко всему, более безрассудное. Их чутьбыло не заметили. Г-жа де Реналь подумала: не сошел ли он с ума? Онаиспугалась и вместе с тем страшно возмутилась. Эта нелепая выходканапомнила ей г-на Вально.

«Что, если бы я была здесь совсем одна с ним?» —подумала она. И вся ее добродетель вернулась к ней, ибо любовьстушевалась.

Она постаралась устроить так, чтобы кто-нибудь из мальчиков постояннонаходился при ней.

День тянулся скучно для Жюльена; он с величайшей неловкостью пыталсяпроводить в жизнь свой план обольщения. Ни разу он не взглянул простона г-жу де Реналь, он кидал на нее только многозначительные взоры.Однако он был не настолько глуп, чтобы не заметить, что ему совсем неудается быть любезным, а еще того менее — обольстительным.

Госпожа де Реналь просто опомниться не могла, так удивляла ее и этаего неловкость и эта невероятная дерзость. «А может быть этопервая любовь заставляет то робеть, то забываться умного человека, —наконец догадалась она, и ее охватила неизъяснимая радость. —Но может ли это быть? Значит, моя соперница его не любила?»

После завтрака г-жа де Реналь прошла в гостиную; к ней явился свизитом господин Шарко де Можирон, помощник префекта в Брэ. Онауселась за высокие пяльцы и занялась вышиванием. Рядом с ней сиделаг-жа Дервиль. И вот тут-то, средь бела дня, нашего героя вдругосенило пододвинуть свой сапог и легонько наступить им на хорошенькуюножку г-жи де Реналь в ту самую минуту, когда ее ажурные чулочки иизящные парижские туфельки, несомненно, привлекали взоры галантногопомощника префекта.

Госпожа де Реналь испугалась не на шутку; она уронила на пол ножницы,клубок шерсти, все свои иголки — и все это только для того,чтобы жест Жюльена мог кое-как сойти за неловкую попытку подхватитьна лету соскользнувшие со столика ножницы. К счастью, эти маленькиеножницы из английской стали сломались, и г-жа де Реналь приняласьгорько сетовать, что Жюльен не подоспел вовремя.

— Вы ведь видели, как они у меня выскользнули? Вы заметилиэто раньше меня и могли бы их подхватить, а вместо этого вы с вашимусердием только пребольно ударили меня по ноге.

Все это обмануло помощника префекта, но отнюдь не г-жу Дервиль. «Уэтого хорошенького мальчишки преглупые манеры!» —подумала она; житейская мудрость провинциального света таких промаховне прощает. Г-жа де Реналь улучила минутку и сказала Жюльену:

— Будьте осторожны, я вам это приказываю.

Жюльен сам сознавал свою неловкость, и ему было очень досадно. Ондолго рассуждал сам с собой, следует ли ему рассердиться на это «явам приказываю». У него хватило ума додуматься: «Онамогла сказать мне — я приказываю, если бы речь шла очем-нибудь, что касается детей и их воспитания; но если она отвечаетна мою любовь, она должна считать, что между нами полное равенство.Какая это любовь, если нет равенства…» И все мысли егососредоточились на том, чтобы откопать в памяти разные прописныеистины по поводу равенства. Он злобно повторял про себя стих Корнеля,который несколько дней тому назад прочла ему г-жа Дервиль:

………………………………………Любовь

Сама есть равенство — она его не ищет.

Жюльен упорно продолжал разыгрывать донжуана, а таккак у него еще никогда в жизни не было ни одной возлюбленной, он весьэтот день вел себя как последний дурак. Одно только он рассудилправильно: досадуя на себя и на г-жу де Реналь и с ужасом думая отом, что приближается вечер и ему опять придется сидеть рядом с ней всаду, в темноте, он сказал г-ну де Реналю, что ему надо отправиться вВерьер, к кюре, и ушел сразу же после обеда, а вернулся совсемпоздно, ночью.

Когда Жюльен пришел к г-ну Шелану, оказалось, что тот перебирается изсвоего прихода: в конце концов его все-таки сместили, а его местозанял викарий Малой. Жюльен принялся помогать старику кюре, и тут емупришло в голову написать Фуке, что он отказался от его дружескогопредложения, потому что всей душой верил в свое призвание к служениюцеркви, но что сейчас он увидел такую вопиющую несправедливость, чтоего берет сомнение, не полезнее ли ему будет для спасения душиотказаться от мысли о священном сане.

Жюльен был в восторге от своей блестящей идеи воспользоватьсясмещением кюре и сделать себе из этого лазейку, чтобы иметьвозможность обратиться к торговле, если унылое благоразумие возьмет вего душе верх над героизмом.

XV

ПЕТУХ ПРОПЕЛ

Любовь — амор по-латыни,

От любви бывает мор,

Море слез, тоски пустыня,

Мрак, морока и позор.

Гербовник любви

удь у Жюльена хоть немного хитрости, которую он себетак неосновательно приписывал, он бы не преминул поздравить себя наследующий день с блистательными результатами, которых достиг своимпутешествием в Верьер. Он исчез — и все его промахи былизабыты. Но он был мрачен весь день, и только уж совсем вечером емупришла в голову поистине удивительная мысль, которую он тут же сневероятной смелостью сообщил г-же де Реналь Едва они уселись в саду,Жюльен, не подождав даже, пока стемнеет, приблизил губы к уху г-жи деРеналь и, рискуя всерьез опорочить ее доброе имя, сказал ей:

— Сударыня, сегодня ночью ровно в два часа я буду в вашейкомнате — мне необходимо поговорить с вами.

Жюльен дрожал от страха — а вдруг она ответит согласием! Рольсоблазнителя до такой степени угнетала его, что если бы он только могдать себе волю, он на несколько дней заперся бы у себя в комнате,чтобы вовсе не видеть своих дам. Он понимал, что своим«замечательным» вчерашним поведением он испортил все, чтоему так легко досталось накануне, и теперь он просто не знал, какбыть.

Госпожа де Реналь на это дерзкое заявление, которое осмелился ейсделать Жюльен, ответила самым искренним и нимало не преувеличеннымнегодованием. Ему почудилось презрение в ее кратком ответе.Несомненно, в этой фразе, произнесенной почти шепотом, присутствовалословечко «фу». Под предлогом, будто ему надо что-тосказать детям, Жюльен отправился к ним в комнату, а вернувшись, селоколо г-жи Дервиль и как можно дальше от г-жи де Реналь. Такимобразом, он совершенно лишил себя всякой возможности взять ее заруку. Разговор принял серьезный характер, и Жюльен с честьюподдерживал его, если не считать нескольких пауз, когда он вдругснова начинал ломать себе голову. «Как бы мне придуматькакой-нибудь ловкий маневр, — говорил он себе, —чтобы заставить г-жу де Реналь снова выказывать мне то явноерасположение, которое три дня тому назад позволяло мне думать, чтоона моя?»

Жюльен был чрезвычайно подавлен этим почти безвыходным положением, докоторого он сам довел свои дела. А между тем счастливый исход привелбы его в еще большее замешательство.

Когда около двенадцати все разошлись, он с мрачной уверенностью решилпро себя, что г-жа Дервиль относится к нему с глубочайшим презрениеми что его дела с г-жой де Реналь обстоят не лучше.

В самом отвратительном расположении духа, чувствуя себя донельзяуниженным, Жюльен никак не мог заснуть. Однако он не допускал мыслибросить все это притворство, отказаться от своих планов и жить изодня в день подле г-жи де Реналь, довольствуясь, как дитя, темирадостями, которые приносит всякий новый день.

Он ломал себе голову, придумывая разные искусные маневры, которыеспустя несколько секунд казались ему совершенно нелепыми; словом, ончувствовал себя глубоко несчастным, как вдруг на больших часах замкапробило два.

Этот звон заставил его очнуться — так очнулся апостол Петр,услышав, что пропел петух. Он почувствовал, что произошло нечтоужасное. С той самой минуты, как он осмелился сделать ей это дерзкоепредложение, он больше ни разу не вспомнил о нем: ведь она такрассердилась на него!

«Я сказал ей, что приду к ней в два часа, —рассуждал он сам с собой, поднимаясь с постели, — я могубыть невеждой и грубияном, как оно, конечно, и полагаетсякрестьянскому сыну, — г-жа Дервиль совершенно ясно даламне это понять, — но я по крайней мере докажу, что я неничтожество».

Поистине Жюльен с полным основанием мог гордиться своим мужеством;никогда еще не подвергал он себя такому чудовищному насилию. Отворяядверь своей комнаты, он так дрожал, что у него подгибались колени ион вынужден был прислониться к стене.

Он нарочно не надел башмаков. Выйдя в коридор, он подошел к двериг-на де Реналя и прислушался: оттуда доносился громкий храп. Егоохватило полное отчаяние. Значит, у него уже теперь нет никакогопредлога не пойти к ней. Но — бог ты мой! — что онтам будет делать? У него не было никакого плана, а если бы даже ибыл, он чувствовал себя сейчас до такой степени растерянным, что всеравно не мог бы его выполнить.

Наконец, сделав над собой невероятное усилие, чувствуя, что ему втысячу раз легче было бы пойти на смертную казнь, он вошел вмаленький коридорчик, примыкавший к спальне г-жи де Реналь. Дрожащейрукой он отворил дверь, которая пронзительно скрипнула.

Спальня была освещена, на камине под колпачком горел ночник —вот беда, только этого не хватало! Увидев его, г-жа де Ренальмгновенно вскочила с постели. «Несчастный!» —вскричала она. Произошло маленькое замешательство. И тут у Жюльенавылетели из головы все его тщеславные бредни, и он стал просто самимсобой. Быть отвергнутым такой прелестной женщиной показалось емувеличайшим несчастьем. В ответ на ее упреки он бросился к ее ногам иобхватил ее колени. А так как она продолжала бранить его, и страшносурово, он вдруг разрыдался.

Когда через несколько часов Жюльен вышел из спальни г-жи де Реналь,про него можно было сказать, как принято говорить в романах, чтобольше ему уж ничего не оставалось желать. И в самом деле, любовь,которую он к себе внушил, и то неожиданное впечатление, какоепроизвели на него ее прелести, даровали ему победу, коей он никогдане достиг бы всеми своими неуклюжими хитростями.

Но даже и в самые сладостные мгновения этот человек, жертва своейнелепой гордыни, пытался разыгрывать покорителя женских сердец иприлагал невероятные старания испортить все, что в нем былопривлекательного. Вместо того чтобы упиваться восторгами,пробужденными им самим, и раскаянием, которое еще увеличивало ихпылкость, он ни на минуту не позволял себе забыть о своем долге. Онбоялся, что потом будет горько сожалеть, что навсегда уронил себя всобственных глазах, если хоть немножко отступит от того идеала,который он сам для себя выдумал. Короче говоря, как раз то, чтоделало Жюльена существом высшего порядка, и мешало ему вкушатьсчастье, которое само шло ему в руки. Так шестнадцатилетняя девушка сочаровательнейшим цветом лица считает своим долгом румяниться,отправляясь на бал.

Перепугавшись до смерти при виде Жюльена, г-жа де Реналь сначалаужасно растерялась, а потом уже никак не могла справиться со своимсмятением. Слезы Жюльена, его отчаяние сразили ее.

Даже когда ей уж не в чем было отказывать Жюльену, она вдруг снова впорыве самого искреннего негодования отталкивала его и тут же сновабросалась в его объятия. Во всем этом не было ничего преднамеренного.Она уже считала себя бесповоротно погибшей и, преследуемая видениемада, пряталась на груди Жюльена и осыпала его бурными ласками.Словом, здесь было все, что только возможно для полного блаженстванашего героя, вплоть до природной пылкости, разбуженной им в этойженщине, если бы он только умел насладиться всем этим Жюльен ужеушел, а она долго еще трепетала в страстном волнении и замирала отужаса, терзаемая муками раскаяния.

«Боже мой! Это и есть счастье любви? И это все? —вот какова была первая мысль Жюльена, когда он очутился один у себя вкомнате. Он пребывал в том состоянии искреннего изумления и смутнойрастерянности, которые овладевают душой, когда она наконец достиглатого, к чему так долго стремилась. Она привыкла желать, но теперьжелать уже нечего, а воспоминаний у нее еще нет. Как солдат,возвратившийся с парада, Жюльен тщательно перебирал в памяти всеподробности своего поведения. «Не упустил ли я чего-нибудь изтого, что мне повелевает мой долг? Хорошо ли я сыграл свою роль?»

И какую роль? Роль человека, привыкшего быть неотразимым в глазахженщин.

XVI

НАЗАВТРА

Не turn’d his lip to hers, and with his hand.

Call’d back the tangles of her wandering hair.

«Don Juan», c. I, st. CLXX 1

а счастье Жюльена, г-жа де Реналь была так изумленаи потрясена, что не могла заметить нелепого поведения этого человека,который в один миг стал для нее всем на свете.

Когда уже начало светать, она стала уговаривать его, чтобы он ушел.

— Боже мой, — говорила она, — еслитолько муж услышит шум, я погибла!

Жюльен, который за все это время успел придумать немало всяких фраз,вспомнил одну из них.

— А вам было бы жаль расстаться с жизнью?

— Ах, сейчас — да, ужасно! Но все равно я бы непожалела о том, что узнала вас.

Жюльен счел долгом для поддержания своего достоинства выйти от нее,когда уже было совсем светло, и без всяких предосторожностей.

Неослабное внимание, с каким он постоянно следил за каждым своимдвижением, одержимый нелепой идеей показать себя опытным мужчиной,оказалось все-таки полезным в одном отношении: когда они встретилисьс г-жой де Реналь за завтраком, его поведение было верхомосторожности.

А она не могла взглянуть на него без того, чтобы не покраснеть докорней волос, а вместе с тем не могла прожить и секунды без того,чтобы не поглядеть на него; она сама чувствовала, что смущается, иоттого, что она изо всех сил старалась скрыть это, смущалась вдвое.Жюльен только один раз поднял на нее глаза. Г-жа де Реналь сначалавосхищалась его выдержкой. Но когда этот единственный взгляд такбольше и не повторился, она испугалась. «Неужели он ужеразлюбил меня? Увы! Я стара для него, я на целых десять лет старше!»

Когда они шли из столовой в сад, она вдруг схватила его руку и крепкосжала ее. Изумленный и застигнутый врасплох этим необычайнымпроявлением любви, он посмотрел на нее пламенным взором. Онапоказалась ему такой красивой за завтраком! Правда, он сидел, опустивглаза, но все время он только и представлял себе, как онанеобыкновенно прелестна. Этот взгляд утешил г-жу де Реналь; он несовсем рассеял ее опасения, но как раз эти-то опасения почти совсемзаглушали ее угрызения совести по отношению к мужу.

За завтраком муж ровно ничего не заметил, но нельзя было бы сказатьэтого о г-же Дервиль; она решила, что г-жа де Реналь стоит на краюбездны. В течение целого дня, движимая отважным и решительнымчувством дружбы, она не переставала донимать свою подругу разныминамеками, чтобы изобразить ей в самых зловещих красках страшнуюопасность, которой она себя подвергала.

Госпожа де Реналь горела нетерпением поскорее очутиться наедине сЖюльеном; ей так хотелось спросить его, любит ли он ее еще. Несмотряна всю свою беспредельную кротость, она несколько раз порываласьсказать подруге, что она лишняя.

Вечером в саду г-жа Дервиль устроила так, что ей удалось сесть междуг-жой де Реналь и Жюльеном. И г-жа де Реналь, которая лелеялаупоительную мечту — как она сейчас крепко сожмет руку Жюльена иподнесет ее к своим губам, — не смогла даже перекинуться сним ни единым словом.

Это препятствие только усилило ее смятение. Она горько упрекала самоесебя. Она так бранила Жюльена за его безрассудство, когда он явился кней в прошлую ночь, что теперь дрожала от страха: а вдруг он сегодняне придет? Она рано ушла из сада и затворилась у себя в комнате. Ноот нетерпения ей не сиделось на месте; она подошла к двери Жюльена иприслушалась. Однако, как ни терзали ее беспокойство и страсть, онавсе же не решилась войти. Такой поступок казался ей уж последнейстепенью падения, ибо в провинции это неисчерпаемая тема дляехидства.

Слуги еще не все легли спать. В конце концов, вынужденная бытьосторожной, г-жа де Реналь волей-неволей вернулась к себе. Два часаожидания тянулись для нее словно два столетия непрерывной пытки.

Однако Жюльен был слишком верен тому, что он называл своим «долгом»,чтобы позволить себе хоть чем-либо отступить от предписанного им себеплана.

Как только пробило час, он тихонько вышел из своей комнаты,удостоверился, что хозяин дома крепко спит, и явился к г-же деРеналь. На этот раз он вкусил больше счастья возле своейвозлюбленной, ибо он был не так сосредоточен на том, чтобы играть этуроль. У него открылись глаза, и он обрел способность слышать. То, чтог-жа де Реналь сказала ему о своем возрасте, внушило ему некоторуюуверенность в себе.

— Ах, боже мой! Ведь я на десять лет старше вас! Может лиэто быть, чтобы вы меня любили? — твердила она ему безвсякого умысла, просто потому, что эта мысль угнетала ее.

Жюльен не понимал, чем она так огорчается, но видел, что онаогорчается искренне, и почти совсем забыл свой страх показатьсясмешным.

Нелепое опасение, что к нему из-за его низкого происхожденияотносятся как к любовнику-слуге, тоже рассеялось. По мере того какпылкость Жюльена вливала успокоение в сердце его робкой возлюбленной,она понемногу отходила душой и обретала способность приглядываться ксвоему милому. К счастью, у него нынче ночью почти не замечалось тойозабоченности, из-за которой вчерашнее свидание было для него толькопобедой, а отнюдь не наслаждением. Если бы только она заметила егостарания выдержать роль, это печальное открытие навсегда отравило быей все счастье. Она бы сказала себе, что это не что иное, какплачевное следствие огромной разницы лет.

Хотя г-жа де Реналь никогда не задумывалась над вопросами любви,неравенство лет, вслед за неравенством состояний, — однаиз неисчерпаемых тем, излюбленный конек провинциального зубоскальствавсякий раз, когда речь заходит о любви.

Прошло несколько дней, и Жюльен со всем пылом юности влюбился безпамяти.

«Нет, надо признаться, — рассуждал он сам с собой, —она так добра, ну просто ангельская душа, а по красоте может ли кто сней сравниться?»

Он уже почти выкинул из головы мысль о необходимости выдерживатьроль. Как-то в минуту откровенности он даже признался ей во всехсвоих опасениях. Каким бурным проявлением любви было встречено этопризнание! «Так, значит, у меня не было счастливойсоперницы!» — в восторге повторяла себе г-жа деРеналь. Она даже решилась спросить его, что это был за портрет, надкоторым он так дрожал. Жюльен поклялся, что это был портрет мужчины.

В редкие минуты относительного хладнокровия, когда к г-же де Ренальвозвращалась способность размышлять, ее охватывало чувствобесконечного удивления: как это на свете существует такое счастье, окотором она никогда даже не подозревала?!

«Ах! Почему я не встретилась с Жюльеном лет десять томуназад, — мысленно восклицала она, — когда я ещемогла считаться хорошенькой!»

Жюльену, разумеется, не приходили в голову подобные мысли. Любовь егов значительной мере все еще питалась тщеславием: его радовало, чтоон, нищий, ничтожное, презренное существо, обладает такой красивойженщиной. Его бурные восторги, его пламенное преклонение передкрасотой своей возлюбленной в конце концов несколько рассеяли ееопасения относительно разницы лет. Будь у нее хоть сколько-нибудьжитейского опыта, который у тридцатилетней женщины в болеепросвещенной среде накопился бы уже давно, она бы беспрестанномучилась страхом, долго ли продлится такая любовь, ибо, казалось,любовь эта только и держится тем, что все ей ново, все изумляет исладостно льстит самолюбию.

Когда Жюльен забывал о своих честолюбивых стремлениях, он способенбыл искренне восхищаться даже шляпками, даже платьями г-жи де Реналь.Он таял от блаженства, вдыхая их аромат. Он раскрывал дверцы еезеркального шкафа и часами стоял перед ним, любуясь красотой ипорядком, который там царил. Его подруга стояла, прижавшись к нему, исмотрела на него, а он — он глядел на все эти драгоценныебезделушки и наряды, которые накануне венчания кладут в свадебнуюкорзинку невесты.

«Ведь я могла бы выйти замуж за такого человека! —думала иногда г-жа де Реналь. — Такая пламенная душа!Какое это было бы блаженство — жить с ним!»

Что же касается Жюльена, ему еще никогда в жизни не случалосьподходить так близко ко всем этим сокрушительным орудиям женскойартиллерии. «Мыслимо ли, чтобы в Париже можно было найтичто-нибудь более прекрасное?» — восклицал он про себя. Ив такие минуты он уже ни в чем не видел никаких помех своему счастью.Порывы искреннего восхищения своей возлюбленной, ее восторги частозаставляли его совершенно забывать жалкие рассуждения, которые делалиего таким расчетливым и таким нелепым в первые дни их связи. Бывалиминуты, когда, несмотря на его привычку вечно притворяться, емудоставляло неизъяснимую отраду чистосердечно признаваться этойобожавшей его знатной даме в полном своем неведении всяких житейскихправил. Высокое положение его возлюбленной невольно возвышало его.Г-жа де Реналь, в свою очередь, находила истинно духовное наслаждениев том, чтобы наставлять во всяческих мелочах этого даровитого юношу,который, как все считали, далеко пойдет. Даже помощник префекта и самг-н Вально, и те не могли не восхищаться им; и она теперь уже думала,что они вовсе не так глупы. Только одна г-жа Дервиль отнюдь не быласклонна высказывать подобные мысли. В отчаянии от того, о чем онадогадывалась, и видя, что ее добрые советы только раздражают молодуюженщину, которая в буквальном смысле слова совсем потеряла голову,она внезапно уехала из Вержи без всяких объяснений; впрочем, ееостереглись допрашивать на этот счет. Г-жа де Реналь немножковсплакнула, но очень скоро почувствовала, что стала во много разсчастливее прежнего. После отъезда подруги она чуть ли не целый деньпроводила с глазу на глаз со своим любовником.

И Жюльен тоже наслаждался обществом своей возлюбленной, тем более,что когда ему случалось надолго оставаться наедине с самим собой,злосчастное предложение Фуке по-прежнему не давало ему покоя. Впервые дни этой новой для него жизни бывали минуты, когда он, никогдадо сих пор не знавший чувства любви, никогда никем не любимый,испытывал такое блаженство быть самим собой, что не раз готов былпризнаться г-же де Реналь в своем честолюбии, которое до сей порыбыло истинной сутью его жизни. Ему хотелось посоветоваться с неюотносительно предложения Фуке, которое все еще как-то страннопривлекало его, но одно незначительное происшествие внезапно положилоконец всякой откровенности.

XVII

СТАРШИЙ ПОМОЩНИК МЭРА

О, how this spring of love ressembleth

The uncertain glory of an April day;

Which now shows all the beauty of the sun,

And byand by a cloud takes all awayl

«Two gentlemen of Verona» 1

ак-то раз к вечеру, на закате, сидя возле своейподруги в укромном уголке фруктового сада, вдалеке от докучныхсвидетелей, Жюльен впал в глубокую задумчивость. «Этисчастливые минуты, — думал он, — долго ли ониеще продлятся?» Его неотступно преследовала мысль о том, кактрудно принять какое-то решение, когда так мало возможностей, и он сгоречью сознавал, что это и есть то великое зло, которое неминуемозавершает пору детства и отравляет первые годы юности неимущегочеловека.

— Ах, — вырвалось у него, —Наполеона, можно сказать, сам бог послал молодым французам! Кто намего заменит, что станут без него делать все эти несчастные, дажепобогаче меня, у которых всего несколько экю в кармане, только-толькона образование, а нет денег, чтобы подкупить кого надо, в двадцатьлет заручиться местом и пробивать себе дорогу в жизни! И что бы тамни делали, — прибавил он, глубоко вздохнув, —вечно нас будет преследовать это роковое воспоминание: никогда уж мыне будем чувствовать себя счастливыми.

Вдруг он заметил, что г-жа де Реналь нахмурилась и у нее сделалосьтакое холодное и надменное лицо, — подобный образ мыслей,на ее взгляд, годился только для слуги. Ей с детства внушили, что онаочень богата, и она считала, как нечто само собой разумеющееся, что иЖюльен так же богат, как она. Она любила его в тысячу раз большежизни, она любила бы его, даже если бы он оказался неблагодарным,обманщиком, и деньги в ее глазах ровно ничего не значили.

Но Жюльен, разумеется, и не догадывался об этом. Он точно с облаковна землю упал, увидев вдруг ее нахмуренные брови. Однако он все-такине растерялся и, тут же присочинив что-то, дал понять этой знатнойдаме, сидевшей рядом с ним на дерновой скамье, что эти слова, которыеон ей сейчас нарочно повторил, он слышал еще в тот раз, когда ходил вгоры к своему приятелю лесоторговцу. Вот как они, мол, рассуждают,эти нечестивцы!

— Не надо вам водиться с такими людьми, —сказала г-жа де Реналь, все еще сохраняя на своем лице, только чтодышавшем самой глубокой нежностью, холодновато-брезгливое выражение.

Эти нахмуренные брови г-жи де Реналь или, вернее, раскаяние всобственной неосторожности нанесли первый удар иллюзиям Жюльена «Онадобрая и милая, — говорил он себе, — и онадействительно меня любит, но она выросла в неприятельском лагере.Разумеется, они должны бояться смелых, честных людей, которые,получив хорошее образование, никуда не могут пробиться из-заотсутствия средств. Что сталось бы со всеми этими дворянчиками, еслибы нам только позволили сразиться с ними равным оружием! Вот,предположим, я мэр города Верьера, человек благонамеренный,честный, — таков ведь, в сущности, и г-н де Реналь. Но,ах, как бы они у меня все полетели — и этот викарий и господинВально со всеми их плутнями! Вот когда справедливостьвосторжествовала бы в Верьере! Уж не таланты же их помешали бы мне.Ведь сами-то они словно впотьмах ходят».

Счастье Жюльена в этот день могло бы действительно стать чем-топрочным. Но у нашего героя не хватило смелости быть искренним доконца. Надо было проявить мужество и ринуться в бой, но немедленно.Г-жа де Реналь удивилась словам Жюльена, потому что люди ее кругабеспрестанно твердили о том, что следует опасаться появления новогоРобеспьера и именно из среды чересчур образованных молодых людейнизшего сословия. Г-жа де Реналь долго еще сохраняла холодный вид и,как казалось Жюльену, явно намеренно. А она, высказав сгоряча своевозмущение по поводу таких неуместных речей, теперь думала только отом, не сказала ли она ему нечаянно чего-нибудь обидного. И это-тоогорчение и отражалось теперь на ее лице, обычно дышавшем такойчистотой и простосердечием, в особенности когда она была счастлива,вдали от всяких докучных людей.

Жюльен больше не позволял себе мечтать вслух. Он стал несколькоспокойнее и, не будучи уже столь безумно влюблен, считал теперь, чтоходить на свидания в комнату г-жи де Реналь, пожалуй, действительнонеосторожно. Пускай лучше она приходит к нему: ведь если кто-нибудьиз слуг и увидит ее в коридоре, у нее всегда найдется что сказать:мало ли у нее какие могут быть причины!

Но и это тоже имело свои неудобства. Жюльен достал через Фукекое-какие книги, о которых сам он, молодой богослов, не посмел бы изаикнуться в книжной лавке. Он только ночью и решался читать. Ичастенько бывало, что ему вовсе не хотелось, чтобы его чтениепрерывалось ночным посещением, в предвкушении которого еще такнедавно, до этого разговора в саду, он вряд ли был способен взятьсяза книгу.

Благодаря г-же де Реналь для него теперь открылось много нового вкнигах. Он не стеснялся расспрашивать ее о всяких мелочах, незнаниекоторых ставит в тупик ум молодого человека, не принадлежащего ксветскому обществу, какими бы богатыми дарованиями он ни был наделенот природы.

Это воспитание силою любви, которое велось женщиной, в высшей степенинесведущей, было для него истинным счастьем. Жюльену сразу была данавозможность увидеть общество таким, каким оно было в то время. Ум егоне засорялся рассказами о том, каково оно было в давние времена, дветысячи лет тому назад, или даже каких-нибудь шестьдесят лет назад, вовремена Вольтера и Людовика XV. У него точно завеса упала сглаз! Как он обрадовался! Наконец-то ему станет понятно все, чтопроисходило в Верьере.

На первый план выступили разные чрезвычайно запутанные интриги,завязавшиеся еще два года тому назад вокруг безансонского префекта.Интриги эти поддерживались письмами из Парижа, и от самых что ни наесть великих людей. А все дело было в том, чтобы провести г-на деМуаро, — а это был самый набожный человек во всей округе —не младшим, а старшим помощником мэра в городе Верьере.

Соперником его был некий очень богатый фабрикант, которого надо былово что бы то ни стало оттеснить на место младшего помощника.

Наконец-то Жюльену стали понятны все те намеки, к которым он раньше судивлением прислушивался на званых обедах, когда к г-ну де Реналюсъезжалась вся местная знать. Это привилегированное общество былочрезвычайно глубоко заинтересовано в том, чтобы должность старшегопомощника досталась именно этому человеку, о кандидатуре коего никто,кроме них, во всем городе, а тем паче либералы, даже и не подозревал.Такое важное значение придавалось этому по той причине, что, как всемизвестно, восточную сторону главной улицы Верьера надлежало расширитьболее чем на девять футов, ибо эта улица стала проезжей дорогой.

Так вот, если бы г-ну де Муаро, владевшему тремя домами, подлежащимисносу, удалось занять место старшего помощника, а впоследствии имэра, коль скоро г-на де Реналя проведут в депутаты, он бы,разумеется, когда надо, закрыл глаза, и тогда дома, выходившие наобщественную дорогу, подверглись бы только кое-каким незначительнымперестройкам и, таким образом, простояли бы еще сто лет. Несмотря навысокое благочестие и несомненную честность г-на де Муаро, все былитвердо уверены, что он окажется достаточно покладистым, ибо у негобыло много детей. А из этих домов, подлежавших сносу, девятьпринадлежали самым именитым людям Верьера.

На взгляд Жюльена, эта интрига имела куда больше значения, чемописание битвы под Фонтенуа — название, которое впервыепопалось ему в одной из книг, присланных Фуке. Немало было на светевещей, которые удивляли Жюльена вот уже целых пять лет, с тех самыхпор, как он стал ходить по вечерам заниматься к кюре. Но так какскромность и смирение — первые качества юноши, посвятившегосебя изучению богословия, то он не считал возможным задавать емукакие-либо вопросы.

Как-то раз г-жа де Реналь отдала какое-то распоряжение лакею своегомужа, тому самому, который ненавидел Жюльена.

— Но ведь нынче у нас пятница, сударыня, последняя в этоммесяце, — ответил ей тот многозначительным юном.

— Ну хорошо, ступайте, — сказала г-жа деРеналь.

— Так, значит, он отправится сегодня на этот сенной склад:ведь там когда-то была церковь, и недавно ее снова открыли, —сказал Жюльен. — А что же они там делают? Вот тайна,которую я никак не могу разгадать.

— Это какое-то весьма душеспасительное, но совершенноособенное учреждение, — отвечала г-жа де Реналь —Женщин туда не пускают. Я знаю только, что они все там друг с другомна «ты». Ну, вот, например, если этот наш лакейвстретится там с господином Вально, то этот спесивый глупец нискольконе рассердится, если Сен-Жан скажет ему «ты», и ответитему так же. Если же вам хочется узнать поподробнее, что они тамделают, я могу как-нибудь при случае расспросить об этом Можирона иВально. Мы вносим туда по двадцать франков за каждого слугу, —должно быть, затем, чтобы они нас в один прекрасный день неприрезали, если опять наступит террор девяносто третьего года.

Время летело незаметно. Когда Жюльена одолевали приступы мрачногочестолюбия, он вспоминал о прелестях своей возлюбленной иуспокаивался. Вынужденный воздерживаться от всяких скучных,глубокомысленных разговоров, поскольку он и она принадлежали к двумвраждебным лагерям, Жюльен, сам того не замечая, сильнее ощущалсчастье, которое она ему давала, и все больше подпадал под ее власть.

Когда им иной раз в присутствии детей, которые теперь уже сталичересчур смышлеными, приходилось держаться в рамках рассудительнойспокойной беседы, Жюльен, устремив на нее пламенный любящий взор,выслушивал с удивительной покорностью ее рассказы о том, как устроенсвет. Случалось, что, рассказывая о каком-нибудь искусноммошенничестве, связанном с прокладкой дороги или крупным подрядом,г-жа де Реналь, глядя на изумленное лицо Жюльена, вдруг забывалась, иЖюльену приходилось ее удерживать, так как она в рассеянностиобращалась с ним так же запросто и непринужденно, как со своимидетьми. И действительно, бывали минуты, когда ей казалось, что оналюбит его, как свое дитя. Да и в самом деле, разве ей не приходилосьбеспрестанно отвечать на его наивные вопросы о самых простых вещах,которые мальчик из хорошей семьи уже отлично знает в пятнадцать лет?Но мгновение спустя она уже опять смотрела на него с восхищением, какна своего властелина. Его ум иной раз так поражал ее, что ейстановилось страшно; с каждым днем она все сильнее убеждалась в том,что этому юному аббату предстоит совершить великие дела. То онапредставляла его себе чуть ли не папой, то первым министром вродеРишелье.

— Доживу ли я до того времени, когда ты прославишься? —говорила она Жюльену. — Большому человеку сейчас открытадорога и король и церковь нуждаются в великих людях; ведь только обэтом изо дня в день и толкуют у нас в салонах. А если не появитсякакой-нибудь человек вроде Ришелье и не укротит эту бурю всяческихразногласии и распрей, не миновать катастрофы.

XVIII

КОРОЛЬ В ВЕРЬЕРЕ

Или вы годны на то лишь, чтобы выкинуть вас, словно падаль, — народ, души лишенный, у коего кровь в жилах остановилась.

Проповедь епископа в часовне св. Климента

3 сентября, в десять часов вечера, по главной улицеВерьера галопом проскакал жандарм и перебудил весь город. Он привезизвестие, что его величество король*** «соизволит прибыть ввоскресенье», — а дело происходило во вторник.Господин префект разрешил, иначе говоря, распорядился произвестиотбор среди молодых людей для почетного караула; надо былопозаботиться о том, чтобы все было обставлено как нельзя болееторжественно и пышно. Тут же полетела эстафета в Вержи. Г-н де Ренальприскакал ночью и застал весь город в смятении. Всякий совался сосвоими предложениями; те, у кого не было особых забот, торопилисьпоскорее снять балкон, чтобы полюбоваться на въезд короля.

Но кого же назначить начальником почетного караула? Г-н де Ренальтотчас же сообразил, что для пользы домов, подлежащих сносу, весьмаважно, чтобы командование было поручено не кому иному, как г-ну деМуаро. Это стало бы для него чем-то вроде грамоты, дающей правозанять место старшего помощника. Никаких сомнений относительноблагочестия г-на де Муаро быть не могло; поистине оно былонепревзойденным, но вот беда — он никогда в жизни не сидел вседле. Это был тридцатишестилетний господин в высшей степени робкогонрава, который одинаково боялся и свалиться с лошади и оказаться всмешном положении.

Мэр вызвал его к себе в пять часов утра.

— Вы можете видеть, сударь, что я прибегаю к вам засоветом, как если бы вы уже занимали тот пост, на котором вас жаждутвидеть все честные люди. В нашем несчастном городе процветаютфабрики, либеральная партия ворочает миллионами, она стремитсязабрать власть в свои руки и добивается этого любыми средствами.Подумаем об интересах короля, об интересах монархии и прежде всего обинтересах нашей святой церкви. Скажите мне ваше мнение, сударь: каквы полагаете, кому могли бы мы поручить командование почетнымкараулом?

Несмотря на неописуемый страх перед лошадьми, г-н де Муаро в концеконцов решился принять на себя это почетное звание, словномученический венец.

— Я сумею держаться достойным образом, — сказалон мэру.

Времени оставалось в обрез, а надо было еще успеть привести в порядокформенные мундиры, в которых семь лет назад встречали в Верьерекакого-то принца крови.

В семь часов утра из Вержи приехала г-жа де Реналь с детьми иЖюльеном. Салон ее уже осаждали жены либералов; ссылаясь на то, чтосейчас надо показать. Полное единение партии, они умоляли еезамолвить словечко перед супругом и убедить его оставить для их мужейхотя бы одно место в почетном карауле. Одна из них уверяла, что, еслиее мужа не выберут, он с горя непременно объявит себя банкротом. Г-жаде Реналь быстро выпроводила всех. Она казалась чем-то сильноозабоченной.

Жюльен очень удивлялся, а еще того больше сердился, что она скрываетот него причину своего волнения. «Я так и думал, —говорил он себе с горечью. — Всю ее любовь затмило теперьэто великое счастье принимать у себя короля. Она просто в себя прийтине может от всей этой кутерьмы. Когда эти кастовые бредни перестанутей кружить голову, тогда она меня снова будет любить».

И удивительная вещь — от этого он словно еще больше в неевлюбился.

По всему дому работали обойщики. Жюльен долго и тщетно выжидал случаяперекинуться с ней хоть словечком. Наконец он поймал ее, когда онавыходила из его комнаты с его одеждой в руках. Кругом никого не было.Он попытался с ней заговорить. Но она не стала его слушать и убежала.«Как я глуп, что влюбился в такую женщину ей так хочетсяблеснуть, что она просто помешалась на этом, совсем как ее муж».

Сказать правду, она даже превзошла своего мужа; ее захватила одназаветная мечта, в которой она никак не решалась признаться Жюльену изстраха его обидеть: ей страстно хотелось заставить его хотя бы наодин день снять это унылое черное одеяние. С необыкновеннойловкостью, поистине достойной удивления у столь простодушной женщины,она уговорила сначала г-на де Муаро, а затем и помощника префектаг-на де Можерона назначить Жюльена в почетный караул, хотя на этоместо претендовали еще пять-шесть молодых людей — все сыновьяочень богатых местных фабрикантов, причем по крайней мере двое из нихотличались примерным благочестием. Г-н Вально, намеревавшийся усадитьв свою коляску самых хорошеньких женщин в городе и таким образомзаставить всех любоваться его прекрасными нормандками, согласилсядать одну из своих лошадей Жюльену, которого он, кстати сказать,ненавидел всей душой. Но у всех, кто был зачислен в почетный караул,были собственные или взятые напрокат роскошные небесно-голубыемундиры с серебряными полковничьими эполетами — те самые, вкоторых почетные стражи щеголяли семь лет назад. Г-же де Ренальхотелось во что бы то ни стало достать Жюльену новый мундир, и у нееоставалось всего-навсего четыре дня на то, чтобы заказать в Безансонеи успеть получить оттуда полную форму, оружие, треуголку и прочее, —все, что требуется для почетного стража. Забавнее всего было то, чтоона почему-то опасалась заказать мундир Жюльену здесь, в Верьере Ейхотелось преподнести сюрприз и ему и всему городу.

Когда наконец вся эта возня с почетным караулом я с обработкойобщественного мнения была закончена, мэру пришлось принять участие вхлопотах по проведению торжественной религиозной церемонии. Корольпри посещении города Верьера не хотел упустить случая поклонитьсяпрославленным мощам святого Климента, что покоятся в Бре-ле-О, вполулье от города. Желательно было собрать елико возможно большедуховенства, а это оказалось весьма трудным делом: новый кюре, г-нМалой, ни в коем случае не желал, чтобы в этом участвовал г-н Шелан.Тщетно г-н де Реналь всячески доказывал ему, что это было бы в высшейстепени неосторожно. Маркиз де Ла-Моль, чьи предки с давних пор, изрода в род, были губернаторами этой провинции, находится в числе лиц,составляющих свиту короля. И он уже тридцать лет знает аббата Шелана!Разумеется, он не преминет осведомиться о нем, будучи в Верьере. Астоит ему только узнать, что тот впал в немилость, так с него станетпойти к старику в его домишко, да еще со всей свитой, какая толькоокажется при нем. Вот это будет пощечина!

— А для меня это будет позор как здесь, так и вБезансоне, — отвечал аббат Малон, — если онтолько появится в моем приходе. Помилуй меня боже! Да ведь онянсенист.

— Что бы вы там ни говорили, дорогой аббат, —возражал ему г-н де Реналь, — а я не могу допустить, чтобыпредставители власти в Верьере получили такой щелчок от господина деЛа-Моля. Вы его не знаете: это он при дворе благомыслящий, а здесь, впровинции, это такой зубоскал и насмешник, — рад всякомуслучаю потешиться над людьми. Ведь он просто ради того, чтобыпозабавиться, способен поставить нас в самое дурацкое положение передвсеми нашими либералами.

Наконец только в ночь с субботы на воскресенье, после трехдневныхпереговоров, гордость аббата Малона была сломлена трусостью господинамэра, который расхрабрился со страху. Пришлось написать медоточивоеписьмо аббату Шелану и просить его принять участие в торжественномпоклонении мощам в Бре-ле-О, если, разумеется, его преклонный возрасти недуги позволят ему это. Г-н Шелан потребовал и получилпригласительное письмо для Жюльена, который должен был сопровождатьего в качестве иподиакона.

С раннего утра в воскресенье тысячи крестьян с окрестных горнаводнили улицы Верьера. Солнце сияло вовсю. Наконец около трех часовпополудни толпа заволновалась: на высоком утесе в двух лье от Верьеравспыхнул большой костер. Этот сигнал обозначал, что король изволилвступить в пределы департамента. Тут же грянули все колокола, изаухала раз за разом старенькая испанская пушка, принадлежавшаягороду, выражая всеобщее ликование по поводу такого великого события.Половина населения уже взобралась на крыши. Все женщины высыпали набалконы. Почетный караул двинулся вперед. Все восхищались блестящимимундирами; каждый узнавал кто друга, кто родственника. Кругомпосмеивались над страхом г-на де Муаро, который то и дело испуганнохватался рукой за луку седла. Но вот чье-то замечание возбудиловсеобщий интерес и заставило забыть все остальное: первый всадник вдевятом ряду был очень красивый, стройный юноша, которого сначаланикто не мог узнать. И вдруг со всех сторон послышались негодующиевозгласы, на всех лицах изобразилось возмущение, изумление, —словом, поднялся переполох. В этом молодом человеке, гарцевавшем наодной из нормандских лошадей г-на Вально, люди узнали мальчишкуСореля, сына плотника. Все в один голос принялись возмущаться мэром,в особенности либералы. Как! Только из-за того, что этотмальчишка-мастеровой, вырядившийся аббатом, состоит гувернером приего детях, позволить себе наглость назначить его в почетный караулвместо господина такого-то или такого-то, богатых, почтенныхфабрикантов!

— Так почему же эти господа не проучат хорошенько этогодерзкого парнишку, это мужицкое отродье? — кричала супругабанкира.

— Этот мальчишка спуску не даст, у него, видите, сабля набоку, — возразил ей сосед. — Того и глядипырнет в лицо, с него станется.

Замечания людей, принадлежавших к светскому обществу, отличалисьнесколько более опасным характером. Дамы спрашивали друг друга:неужели только мэра следует винить в этой непристойной выходке? Ведьдо сих пор он отнюдь не проявлял никаких симпатий к людям низкогопроисхождения…

А в это время предмет всех этих обсуждений, Жюльен, чувствовал себясчастливейшим из смертных. Смелый от природы, он сидел на лошадимного лучше, чем большинство молодых людей этого горного городка. Поглазам женщин он прекрасно видел, что говорят о нем.

Эполеты его сверкали ярче всех других, так как они были новехонькие;конь под ним то и дело вставал на дыбы. Он был на верху блаженства.

А когда они поравнялись со старой крепостной стеной и от внезапноговыстрела маленькой пушечки лошадь вынесла его из строя, тут ужрадость его перешла все границы. Он каким-то чудом не вылетел изседла — и с этого момента почувствовал себя героем. Он быладъютантом Наполеона и мчался в атаку на вражескую батарею.

Но одна душа чувствовала себя еще счастливее его. Сначала она следилаза ним из окна городской ратуши, затем, сев в коляску, поскакала вобъезд и поспела как раз вовремя, чтобы замереть от ужаса, когдалошадь вынесла Жюльена из рядов. После этого коляска помчалась вовесь опор и, выехав через другую заставу, очутилась у самого краядороги, по которой должен был проехать король, и тут уже медленно, нарасстоянии двадцати шагов последовала за почетной стражей, окутаннаяблагородной рыцарской пылью. Десять тысяч крестьян завопили: «Даздравствует король!» — когда мэр удостоился великойчести обратиться к его величеству с приветственной речью. Час спустя,выслушав все полагающиеся по регламенту речи, король уже въезжал вгород, и маленькая пушечка салютовала ему непрерывной пальбой. И тутпроизошел несчастный случай не с канонирами, которые превзошли своюнауку под Лейпцигом и Монмирайем, а с будущим старшим помощником,г-ном де Муаро. Его лошадь бережно скинула его в единственную лужу,которая нашлась на большой дороге; поднялась суматоха, ибо пришлосьспешно извлекать его оттуда, дабы освободить дорогу для коляскикороля.

Его величество изволил сойти у нашей прекрасной новой церкви, котораяради этого случая была изукрашена всеми своими пурпурными занавесями.Затем должен был состояться обед, после чего королю снова предстоялосесть в коляску и отправиться на поклонение мощам святого Климента.Едва только король вошел в церковь, Жюльен ринулся сломя голову кдому г-на де Реналя. Там, сокрушенно вздыхая, он расстался со своимнебесно-голубым мундиром, со своими эполетами и саблей и сноваоблачился в свой черный поношенный костюм. Затем снова вскочил вседло и через несколько минут очутился в Бре-ле-О, расположенном насамой вершине очень живописного холма. «Какое воодушевление!Народ все прибывает и прибывает, — подумал Жюльен. —В Верьере толпы крестьян, так что не протиснешься, и здесь их тысячдесять, коли не больше, толчется вокруг этого старого монастыря».Наполовину разрушенное «варварством мятежников»,аббатство при Реставрации было восстановлено во всем своемвеликолепии. Кругом уж начинали поговаривать о чудесах. Жюльенразыскал аббата Шелана, который сначала хорошенько отчитал его, апотом дал ему сутану и стихарь. Жюльен быстро оделся и отправился саббатом Шеланом разыскивать молодого Агдского епископа. Этот прелат,племянник г-на де Ла-Моля, был только что удостоен епископского сана,и на него была возложена высокая честь показать королю святуюреликвию. Но где сейчас находился епископ, никто не знал.

Весь причт пребывал в страшном нетерпении. Он ждал своего владыку подмрачными готическими сводами старинного монастырского хода. Дабыпредставить древний капитул аббатства Бре-ле-О, состоявший до 1789года из двадцати четырех каноников, было собрано двадцать четыресвященника. Прождав добрых три четверти часа, вздыхая и сокрушаясь поповоду того, что, несомненно, епископ слишком молод, они, наконец,пришли к заключению, что ректору капитула следовало бы пойти иуведомить его высокопреосвященство, что король вот-вот прибудет ипора бы уж отправляться в церковь. Благодаря преклонному возрастуректором оказался г-н Шелан, и хотя он очень сердился на Жюльена, онвсе же сделал ему знак следовать за ним. Стихарь на Жюльене сидел какнельзя лучше. Уж не знаю, при помощи каких экклезиастическихухищрений ему удалось пригладить и прилизать свои прекрасныенепослушные кудри, но по оплошности, которая еще усиливаланегодование г-на Шелана, из-под долгополой сутаны Жюльена выглядывалишпоры почетного стража.

Когда они добрались до апартаментов епископа, важные, разодетые лакеиедва соблаговолили ответить старому кюре, что еговысокопреосвященство сейчас видеть нельзя. Они подняли его на смех,когда он попытался объяснить им, что в качестве ректора благородногокапитула Бре-ле-О он облечен правом являться в любое время к епископусвоей церкви.

Гордая натура Жюльена возмутилась против лакейской наглости. Онбросился в коридор, куда выходили кельи, и стал толкаться в каждуюдверь, которая ему попадалась по пути. Одна совсем маленькая дверцаподдалась его напору, и он очутился в келье среди камер-лакеев еговысокопреосвященства, одетых в черные ливреи и с цепью на груди. Онвлетел туда с такой поспешностью, что эти важные господа, решив, чтоон вызван самим епископом, не посмели остановить его. Пройдянесколько шагов, он очутился в громадном готическом, почти совершеннотемном, зале, сплошь обшитом мореным дубом; высокие стрельчатые окнавсе, кроме одного, были заделаны кирпичом. Эта грубая кирпичнаякладка не была прикрыта ничем и представляла весьма убогое зрелищерядом со старинной роскошью деревянных резных панелей. Вдоль стенэтого зала, хорошо известного бургундским антиквариям и построенногооколо 1470 года Карлом Смелым во искупление какого-то греха, тянулисьряды высоких деревянных кресел, отделанных богатой резьбой. На них, ввиде барельефов из дерева, окрашенного в разные цвета, былипредставлены все тайны Апокалипсиса.

Это мрачное великолепие, обезображенное уродством голых кирпичей ибелой штукатурки, потрясло Жюльена. Он остановился как вкопанный. Надругом конце зала, возле единственного окна, сквозь которое проникалсвет, он увидал большое створчатое зеркало в раме красного дерева.Молодой человек в лиловой рясе и кружевном стихаре, но с непокрытойголовой стоял в трех шагах от зеркала. Предмет этот казался крайненеуместным в таком месте; ясно было, что его только что привезли сюдаиз города. Жюльен заметил, что у молодого человека был очень сердитыйвид; правой рукой он степенно раздавал благословения в сторонузеркала.

«Что бы это такое могло значить? — подумал Жюльен. —Должно быть, какой-нибудь предварительный обряд, возложенный на этогомолодого священника. Может быть, это помощник епископа… Тожебудет грубить, как эти лакеи… Ну, черт возьми, куда ни шло,попытаемся».

Он неторопливо прошел через весь громадный зал, глядя прямо передсобой на это единственное окно и на этого молодого человека, которыйвсе кого-то без конца благословлял, медленно, но без передышки, разза разом.

Чем ближе он подходил, тем более ему становилось заметно, какойразгневанный вид у этого человека. Необыкновенное великолепие егокружевного стихаря невольно заставило Жюльена приостановиться внескольких шагах от роскошного зеркала.

«Но я все-таки должен его спросить», — наконецрешил он. Сумрачная красота этого зала всколыхнула Жюльена, и он ужезаранее весь передергивался от тех грубостей, которые вот-вот на негопосыплются.

Молодой человек увидел его в зеркале, обернулся и, мгновенно отбросивсвой сердитый вид, спросил необыкновенно мягким голосом:

— Ну как, сударь, надеюсь, она, наконец, готова?

Жюльен остолбенел от изумления. Когда молодойчеловек обернулся, Жюльен увидал его наперсный крест. Это был самепископ Агдский. «Какой молодой, — подумал Жюльен. —Разве что лет на шесть, на восемь старше меня?»

И ему стало стыдно за свои шпоры.

— Ваше высокопреосвященство, — отвечал онробко, — меня послал к вам ректор капитула, господинШелан.

— А-а, я слышал о нем много хорошего, — ответилепископ таким любезным тоном, что восхищение Жюльена еще усилилось. —Пожалуйста, извините меня, сударь, я принял вас за другого. Мне тутдолжны принести митру. Ее так скверно упаковали в Париже, что всяпарча наверху страшно измялась. Прямо не знаю, на что это будетпохоже, — грустно добавил молодой епископ. — Иподумайте только, меня еще заставляют дожидаться!

— Ваше высокопреосвященство, я могу пойти за вашей митрой,если ваша милость разрешит.

Прекрасные глаза Жюльена оказали свое действие.

— Пожалуйста, подите, сударь, — ответил епископс подкупающей вежливостью. — Она мне необходима сейчас же.Мне, право, ужасно неприятно, что я заставляю ждать весь капитул.

Дойдя до середины зала, Жюльен обернулся и увидел, что епископ сновапринялся раздавать благословения. «Да что же это такое? —снова подумал он. — Конечно, какой-нибудь предварительныйцерковный обряд, предшествующий сегодняшней церемонии». Войдя вкелью, где находились камер-лакеи, он тотчас же увидел у них в рукахмитру. Невольно уступая повелительному взгляду Жюльена, они вручилиему митру его высокопреосвященства.

Он с гордостью понес ее. Войдя в зал, он замедлил шаг. Он нес митру сблагоговением. Епископ сидел перед зеркалом, но время от времени егоправая рука усталым движением опять принималась благословлять. Жюльенпомог ему надеть митру. Епископ потряс головой.

— Ага, держится, — сказал он Жюльену сдовольным видом. — А теперь, будьте добры, отойдитенемножко.

Тут епископ очень быстро вышел на середину зала, а потом сталмедленно приближаться к зеркалу, торжественно раздавая благословения,и у него опять сделалось очень сердитое лицо.

Жюльен стоял, остолбенев от изумления; ему казалось, что ондогадывается, но он не решался этому поверить. Епископ остановился и,внезапно утратив всю свою суровость, обернулся и поглядел на него.

— Что вы скажете, сударь, о моей митре: хорошо сидит?

— Превосходно, ваше высокопреосвященство.

— Не очень она сдвинута на затылок? А то ведь это придаетнесколько глуповатый вид; но, с другой стороны, если надвинуть понижена глаза, будет похоже на офицерский кивер.

— Мне кажется, она великолепно сидит.

— Король привык видеть вокруг себя почтенное духовенство,у них у всех очень суровый вид. Так вот мне бы не хотелось, вособенности из-за моего возраста, показаться нескольколегкомысленным.

И епископ снова принялся расхаживать и раздавать благословения.

«Ясно, — подумал Жюльен, наконец осмелившисьдопустить свою догадку. — Он репетирует, он учитсяблагословлять».

— Ну, я готов, — заявил епископ через несколькоминут. — Ступайте, сударь, предупредите господина ректораи членов капитула.

Спустя некоторое время г-н Шелан и с ним еще два самых престарелыхсвященника вошли через большие, украшенные чудесной резьбой двери,которых Жюльен в первый раз даже не заметил. На этот раз он, как емуполагалось по чину, очутился позади всех и мог видеть епископа толькочерез плечи священников, столпившихся у дверей.

Епископ медленно прошел через весь зал; а когда он приблизился кдверям, священники стали в ряды, образуя процессию. После минутнойзаминки процессия двинулась вперед, распевая псалом. Епископ шел всамом конце крестного хода, между г-ном Шеланом и еще однимпрестарелым священником. Жюльен теперь пробрался совсем близко кепископу, — как лицо, приставленное к аббату Шелану. Онишли длинными ходами аббатства Бре-ле-О; несмотря на то, что солнцепекло вовсю, там было темно и сыро. Наконец они вышли на паперть.Жюльен был в неописуемом восторге от этого великолепного шествия.Молодость епископа подзадоривала его честолюбие, а приветливостьэтого прелата, его пленительная учтивость совершенно обворожили его.Эта учтивость была совсем не похожа на учтивость г-на де Реналя дажев его лучшие минуты. «Чем ближе к самой верхушке общества, —подумал Жюльен, — тем чаще встречаешь такую приятнуюобходительность».

Крестный ход вошел в церковь через боковой вход; внезапно древниесводы содрогнулись от невероятного грохота. Жюльену показалось, чтоони вот-вот обрушатся. Но это была все та же маленькая пушечка, еетолько что примчали сюда карьером две четверки лошадей, и едва ихвыпрягли, как пушечка в руках лейпцигских канониров начала палить разза разом, по пяти выстрелов в минуту, точно перед нею стеной стоялипруссаки. Но этот чудесный грохот уже больше не волновал Жюльена: онуже не вспоминал ни о Наполеоне, ни о воинской славе. «Такоймолодой, — думал он, — и уже епископ Агдский! Агде она, эта Агда? И сколько он получает жалованья? Наверно, тысячдвести, триста франков».

Лакеи его высокопреосвященства внесли роскошный балдахин; г-н Шеланвзялся за одно его древко, но на самом деле нес его, разумеется,Жюльен. Епископ вступил под сень балдахина. Уж как он там ухитрился,но выглядел он действительно старым. Восхищение нашего героя поистинене имело границ. «Всего можно добиться умением и хитростью», —подумал он.

Вошел король. Жюльену выпало счастье видеть его в нескольких шагах отсебя. Епископ приветствовал короля торжественной речью, постаравшисьпридать своему голосу легкую дрожь волнения, весьма лестного для еговеличества. Не будем повторять описаний всех церемоний в Бре-ле-О: втечение двух недель ими были заполнены столбцы всех газет нашегодепартамента. Из речи епископа Жюльен узнал, что король был потомокКарла Смелого. Уже много времени спустя Жюльену по долгу службыпришлось проверять счета, относившиеся к этой церемонии. Г-н деЛа-Моль, который раздобыл своему племяннику епископский жезл, желаяоказать ему любезность, взял на себя все расходы. И вот одна толькоцеремония в Бре-ле-О обошлась в три тысячи восемьсот франков.

После речи епископа и ответа короля его величество вступил подбалдахин; затем он с величайшей набожностью преклонил колена наподушечке у самого алтаря. Вокруг клироса тянулись ряды кресел,возвышавшиеся на две ступеньки над полом. На нижней ступени, у ногг-на Шелана, сидел Жюльен, словно шлейфоносец подле своего кардиналав Сикстинской капелле, в Риме. Затем было молебствие — облакаладана, непрерывная пушечная и мушкетная пальба; все окрестноемужичье было пьяным — пьяно от радости и благочестия. Одинтакой денек способен свести на нет работу сотни выпусков якобинскихгазет.

Жюльен находился в шести шагах от короля и видел, что тот молилсяпоистине с пламенным усердием. Тут он впервые заметил невысокогочеловечка с острым взглядом; на его одежде почти совсем не былозолотого шитья. Но поверх этой очень скромной одежды, на груди его,перевязанная через плечо красовалась небесно-голубая лента. Он стоялгораздо ближе к королю, чем многие другие сановники, мундиры которыхбыли до того расшиты золотом, что под ним, как говорил Жюльен, даже исукна не видно было. Через несколько минут он узнал, что это г-н деЛа-Моль. Жюльену он показался надменным и даже заносчивым.

«Вряд ли этот маркиз умеет быть таким любезным, как мойхорошенький епископ, — подумал он. — Ах! Вотчто значит духовное звание; оно делает человека кротким и мудрым. Новедь король приехал сюда поклониться мощам, а никаких мощей я невижу. Где же этот святой Климент?»

Молоденький служка, его сосед, объяснил ему, что святые мощинаходятся на самом верху этого здания, в Пылающей Каплице.

«Что это за Пылающая Каплица?» — подумалЖюльен. Но ему не хотелось расспрашивать. Он с удвоенным вниманиемстал наблюдать за происходящей церемонией.

Когда монастырь посещается коронованной особой, каноникам по этикетунадлежит оставить епископа наедине с высоким гостем. Но епископАгдский, направляясь наверх, позвал с собой аббата Шелана, а Жюльеносмелился пойти за ним.

Они поднялись по очень высокой лестнице и очутились у крохотнойдверцы, готический наличник которой был сверху донизу покрытбогатейшей позолотой. По-видимому, это было сделано только накануне.

Перед самой дверцей стояли коленопреклоненные двадцать четыремолоденькие девушки из самых знатных семей Верьера. Прежде чемотворить дверцу, сам епископ преклонил колена посреди этих девиц,которые все были очень недурны собой. Пока он громко возносилмолитву, они не сводили с него глаз и, казалось, не могли досытанаглядеться на его удивительные кружева, на его величавую осанку и наего такое молодое, такое ласковое лицо. Это зрелище лишило нашегогероя последних остатков разума. В этот миг он, пожалуй, ринулся бы вбой за инквизицию, и ото всей души. Внезапно дверца распахнулась, ивзорам присутствующих предстала маленькая часовня, как будто всяобъятая пламенем. Перед ними на алтаре пылала чуть ли не тысячасвечей; они были установлены в восемь рядов, которые отделялись другот друга пышными букетами цветов. Сладостное благовоние чистейшеголадана клубами неслось из дверцы святилища. Часовня была совсемкрохотная, но стены ее, сплошь вызолоченные заново, уходили далековвысь Жюльен заметил, что на алтаре иные свечи были вышиной большепятнадцати футов. Невольные возгласы восхищения вырвались у юныхдевиц. В маленький притвор часовни только и были допущены этидвадцать четыре девицы, двое священнослужителей и Жюльен.

Вскоре появился король в сопровождении одного только г-на де Ла-Моляи своего первого камергера. Даже почетные телохранители осталисьснаружи, коленопреклоненные, с саблями наголо.

Его величество не опустился, а, можно сказать, ринулся на колени набархатную подушку. И тут только Жюльен, притиснутый к золоченойдверце, увидел через голое плечико одной из юных девиц прелестнуюстатую святого Климента. Святой в одежде юного римского воинапокоился в глубине алтаря. На шее у него зияла широкая рана, откудасловно еще сочилась кровь. Ваятель превзошел самого себя: угасающиеполузакрытые очи были полны небесной благодати, чуть пробивающиесяусики оттеняли прелестные полуотверстые уста, которые как будто ещешептали молитву. От этого зрелища молоденькая девушка, соседкаЖюльена, горько расплакалась. Одна слезинка ее упала прямо на рукуЖюльену.

Помолившись с минуту в глубоком благоговейном молчании, нарушаемомлишь отдаленным благовестом во всех селах на десять лье в окружности,епископ Агдский попросил у короля позволения сказать слово. Онзакончил свою краткую, но очень трогательную проповедь простымисловами, которые потрясли слушателей.

— Не забудьте вовек, юные христианки, что вы видели ныневеличайшего из владык земных преклоняющем колена перед служителембога всемогущего и грозного. Слабы и гонимы здесь, на земле, слугигосподни и приемлют мучительную кончину, как вы можете видеть по этойкровоточащей и по сей день ране святого Климента, но они торжествуютна небесах. Не правда ли, о юные христианки, вы сохраните навеки всвоей душе память об этом дне и возненавидите нечестие? Вы навсегдаостанетесь верными господу богу, столь великому, грозному и стольблагостному?

И с этими словами епископ величественно поднялся с колен.

— Вы даете обет в этом? — провозгласил онвдохновенно, простирая длань.

— Даем обет, — пролепетали юные девицы,захлебываясь от рыданий.

— Принимаю обет ваш во имя господа карающего, —заключил епископ громовым голосом.

И на этом церемония была окончена.

Сам король плакал. И только уже много времени спустя Жюльен обрел всебе достаточно хладнокровия, чтобы спросить, а где же находятсякости святого, которые были посланы из Рима Филиппу Доброму, герцогуБургундскому. Ему объяснили, что они спрятаны внутри этой прелестнойвосковой статуи.

Его величество соизволил разрешить всем благородным девицам,сопровождавшим его особу в часовню, носить алую ленту с вышитыми наоной словами: «Ненавижу нечестие. Преклоняюсь до гроба».

Господин де Ла-Моль распорядился раздать крестьянам десять тысячбутылок вина. А вечером в Верьере либералы ухитрились устроитьиллюминацию на своих домах во сто раз лучше, чем роялисты. Передотъездом король осчастливил своим посещением г-на де Муаро.

XIX

МЫСЛИТЬ — ЗНАЧИТ СТРАДАТЬ

Необыденное в рутине повседневных событий заслоняет подлинное несчастье страстей.

Барнав

асставляя по местам мебель в комнате, которая былаотведена г-ну де Ла-Молю, Жюльен нашел очень плотный лист бумаги,сложенный вчетверо. Внизу первой странички он прочел: «Егосветлости господину маркизу де Ла-Молю, Пэру Франции, кавалерукоролевских орденов, и прочее, и прочее».

Это было прошение, написанное корявым почерком судомойки:

«Господин маркиз,

Я всю жизнь держался благочестивых правил. Я был в Лионе под бомбами во время осады в проклятом 93-м году. Я приобщаюсь св. тайн и каждое воскресенье хожу к мессе в нашу приходскую церковь. Никогда я святой Пасхи не пропускал, даже в 93-м, да будет он проклят. Кухарка моя — до революции у меня много челяди было, — моя кухарка по пятницам постное готовит. И в Верьере я общим почетом пользуюсь, и, осмелюсь сказать, заслуженно. А когда крестный ход бывает, так я иду под самым балдахином рядом с господином кюре и самим господином мэром. А уж если какой особенный случай, так я сам свечу несу, самую толстую и за свой счет. И обо всем этом у меня письменные свидетельства имеются, и находятся они в министерстве финансов в Париже. Честь имею просить вашу милость дать мне в заведование лотерейную контору в Верьере, потому как она все равно скоро останется без начальника; нынешний совсем плох, тяжело хворает, а потом на последних выборах голосовал неподходяще, и пр.

де Шолен ».

На полях этого сочинения была сделанарекомендательная приписка за подписью де Муаро, которая начиналасьсловами:

«Я имел честь сообщить вчерась нащет благонадежного человека, который просит…» и т. д.

«Вот оно что! — подумал Жюльен. —Даже болван Шолен, и тот показывает мне, каким путем следует идти».

Прошла неделя с тех пор, как король побывал в Верьере, и отнеисчислимого вранья, глупейших пересудов, самых дурацких разговоров,предметами коих поочередно были сам король, епископ Агдский, маркизде Ла-Моль, десять тысяч бутылок вина, осрамившийся бедняга Муаро,который в надежде заполучить крестик выполз из дому только черезмесяц после своего падения, единственно, что уцелело от всего этого,были толки о нахальном бесстыдстве, с коим протиснули в ряды почетнойстражи этого Жюльена Сореля, плотничьего сынка! Стоило послушать, какупражнялись на сей счет богатые мануфактурщики, которые, сидя в кафес утра до вечера, орали до хрипоты, проповедуя равенство. Этагордячка г-жа де Реналь, вот кто придумал это безобразие! А что ее наэто толкнуло? Догадаться нетрудно: красивые глаза да свежие щечкиэтого аббатика Сореля.

Вскоре после того как семейство г-на де Реналя снова вернулось вВержи, младший из детей, Станислав-Ксавье, заболел. Г-жу де Ренальвнезапно охватили ужасные угрызения совести. Впервые она сталаупрекать себя за свою страсть последовательно и жестоко; ей вдруг,словно чудом, открылось, в какой страшный грех вовлекла ее любовь.Несмотря на то, что она была глубоко верующей, ей де сих пор ни разуне случилось подумать о том, сколь велико ее преступление передбогом.

Когда-то в монастыре Сердца Иисусова она пылала исступленной любовьюк богу; теперь она так же исступленно страшилась его. Мучительнаяборьба, раздиравшая ее душу, была тем особенно страшна, что страх еене поддавался никаким доводам рассудка. Жюльен заметил, что всякоеразумное убеждение не только не успокаивало, а, наоборот, раздражалоее, ибо ей казалось, что это сатанинские речи. Но Жюльен сам оченьлюбил маленького Станислава, а она только с ним и могла говорить оболезни мальчика; ему с каждым днем становилось все хуже. Г-жа деРеналь, мучаясь непрестанным раскаянием, совсем лишилась сна; онацелыми днями пребывала в угрюмом молчании, а если бы она толькопозволила себе разжать губы, она тут же немедленно покаялась бы всвоем грехе перед богом и людьми.

— Заклинаю вас, — говорил ей Жюльен, когда ониоставались одни, — не говорите ни с кем. Пусть я будуединственным свидетелем ваших мучений. Если вы хоть сколько-нибудьеще любите меня, молчите, — ваши признания не могутизлечить вашего Станислава.

Но его уговоры не достигали цели, он не понимал, что г-жа де Ренальвбила себе в голову, что для умилостивления господа бога, которогоона прогневила, ей надо возненавидеть Жюльена или потерять сына. Иоттого, что она не находила в себе сил возненавидеть своеголюбовника, она и была так несчастна.

— Оставьте меня, — сказала она однаждыЖюльену. — Ради бога, умоляю вас, бегите из нашего дома:то, что вы здесь, со мной, убивает моего сына.

— Бог карает меня, — добавила она, понизивголос. — Гнев его справедлив, да будет его святая воля. Ясовершила ужасный грех, и я жила, даже не чувствуя раскаяния. А ведьэто первый знак того, что господь оставил меня, и теперь я должнабыть наказана вдвойне.

Жюльен был глубоко потрясен. Он видел, что это не лицемерие, негромкие фразы. «Она в самом деле верит, что своей любовью комне она убивает сына, и вместе с тем бедняжка любит меня больше, чемсына. И — тут уж сомневаться невозможно — я вижу, как ееубивают эти угрызения, — вот подлинно высокое чувство.Одного не понимаю только, как это я мог внушить ей такую любовь, я,такой бедняк, так плохо воспитанный, такой необразованный и зачастуюдаже такой грубиян в обращении».

Однажды ночью ребенку стало совсем плохо. Около двух часов в комнатувошел г-н де Реналь взглянуть на него. Мальчик, весь красный, металсяв жару и не узнал отца. Внезапно г-жа де Реналь бросилась на колениперед мужем. Жюльен понял, что она способна сейчас все сказать ипогубить себя навек.

На счастье, ее странное поведение только рассердило г-на де Реналя.

— Прощай, прощай! — бросил он, направляясь кдвери.

— Нет! Выслушай меня! — вскричала она, стоя наколенях и пытаясь удержать его. — Ты должен узнать правду.Знай, это я убиваю моего сына. Я дала ему жизнь, и я же ее отнимаю унего. Небо наказует меня! Я согрешила перед господом, я убийца! Ядолжна сама предать себя на позор, подвергнуться унижению: бытьможет, эта жертва умилостивит создателя.

Будь у г-на де Реналя хоть капля воображения, он понял бы все.

— Романтические бредни! — воскликнул он,отстраняя жену, которая пыталась обхватить его колени. —Вот еще романтические бредни! Завтра утром, Жюльен, вызовитедоктора. — И он отправился к себе спать.

Госпожа де Реналь рухнула на пол, почти теряя сознание: но онасудорожно отталкивала Жюльена, бросившегося ей на помощь.

«Вот он, грех прелюбодеяния! — подумал он. —Возможно ли, чтобы эти мошенники попы были правы? Чтобы эти люди,сплошь погрязшие в грехах, знали, что такое, в сущности, грех?..Просто непостижимо!»

Прошло минут двадцать после того, как г-н де Реналь ушел из комнаты,и все это время Жюльен видел перед собой женщину, которую он любил,все в той же неподвижной позе, — уткнувшись головой впостельку ребенка, она словно застыла в беспамятстве. «Вотженщина поистине совершенно исключительная, — думал он. —И пот она сейчас доведена до полного отчаяния только из-за того, чтоузнала меня.

Время идет час за часом. А что я могу сделать для нее? Надо решиться.Здесь теперь уж дело не во мне. Что мне до людей и их пошлыхкривляний? Но что же я могу сделать для нее? Бросить ее?.. Но ведьона останется тогда одна-одинешенька со своим ужасным горем. От этогоее истукана-мужа больше вреда, чем пользы. Он ее еще как-нибудьзаденет по своей грубости. Она с ума может сойти, в окошковыброситься!

Если я оставлю ее, перестану ее сторожить, она ему откроется во всем.И как за него поручиться? Вдруг он, невзирая на будущее наследство,поднимет грязный скандал. Да она способна — господи боже! —во всем признаться этому негодяю, аббату Малону! И так он подпредлогом того, что здесь болен шестилетний ребенок, не вылезал из ихдома, и, разумеется, неспроста. Она в таком отчаянии, в таком страхеперед богом, что уже забыла, что он за человек, — сейчасон для нее только служитель божий».

— Уйди отсюда, — внезапно произнесла г-жа деРеналь, открывая глаза.

— Ах, тысячу раз я отдал бы жизнь мою, чтобы хоть узнать,как тебе можно помочь! — отвечал он. Никогда я так нелюбил тебя, ангел мой, или, вернее, только сейчас начинаю я обожатьтебя так, как должно. Что будет со мной вдали от тебя, да еще когда явсе время буду думать, что ты из-за меня несчастна! Но что говорить омоих мучениях! Да, я уеду, уеду, любовь моя. Но ведь стоит мне толькотебя покинуть, стоит мне только перестать оберегать тебя, непрестанностоять меж тобой и твоим мужем, ты ему все расскажешь — и тогдаты погибла. Ты подумай, ведь он тебя с позором выгонит из дома, ивесь Верьер, весь Безансон только и будут болтать, что об этомскандале. Чего только на тебя не наплетут, никогда уж тебе послетакого срама не подняться…

— Этого-то я и хочу! — вскричала она, вставая сколен. — Буду страдать, так мне и надо…

— Но ведь такой ужасный скандал и для него несчастье.

— Нет, это мой позор, я все на себя приму; пусть менявтопчут в грязь, — может быть, это спасет моего сына. Вотэтому-то сраму подвергнуться, погубить себя в глазах всех, —может быть, это и есть казнь публичная! Сколько я могу рассудить моимслабым рассудком, разве это не самая величайшая жертва, какую я моглабы принести богу?.. Может быть, он смилостивится, примет моеуничижение и оставит мне моего сына. Укажи мне какую-нибудь другуюжертву, еще более мучительную, — я готова на все.

— Дай мне наказать себя. Я ведь тоже виноват, тоже!Хочешь, я сделаюсь затворником-траппистом. Эта суровая жизнь можетумилостивить твоего бога… О господи! Как это ужасно, что я немогу взять на себя болезнь Станислава…

— Ах! Ты любишь его! — вскричала г-жа деРеналь, бросаясь ему в объятия.

Но в тот же миг она с ужасом оттолкнула его.

— Я верю тебе, верю! — простонала она, сновападая на колени. — Ты мой единственный друг! Ах, почему неты отец Станислава! Тогда бы это не был такой ужасный грех —любить тебя больше, чем твоего сына.

— Позволь мне остаться с тобой, и с этой минуты я будулюбить тебя только как брат. Это, по крайней мере, хоть разумноеискупление, — оно может смягчить гнев господень.

— А я? — вскричала она, вскакивая, и, обхвативголову Жюльена обеими руками, заглянула ему в глаза. — Ая? Я могу любить тебя как брата? В моей ли власти любить тебя какбрата?

Жюльен залился слезами.

— Как хочешь, как хочешь! — воскликнул он,падая к ее ногам. — Только скажи, что мне делать! Япослушаюсь. Больше мне теперь ничего не остается. У меня разумпомрачился, я не знаю, как быть. Уйду я — ты все мужурасскажешь, ты погибнешь, да и он с тобой. Никогда уж после такогосрама ему не быть депутатом. Останусь — ты будешь думать, чтоиз-за меня погиб твой сын, и сама умрешь от горя. Ну, хочешь,попытаемся, — я уйду? Хочешь, я наложу на себя наказаниеза наш грех и уйду от тебя на неделю? Уйду и скроюсь совсем, туда,куда ты велишь. Ну хоть в аббатство Бре-ле-О? Но поклянись мне, чтоты ничего без меня не будешь говорить мужу. Ты только подумай: еслиты скажешь, мне уж нельзя будет вернуться.

Она обещала; он ушел, но не прошло и двух дней, как она вызвала егообратно.

— Без тебя мне не сдержать клятвы, которую я тебе дала.Если тебя не будет здесь, если ты не будешь постоянно приказывать мневзглядом, чтобы я молчала, я все расскажу мужу. И каждый час этойневыносимой жизни мне кажется за день.

Наконец небо сжалилось над несчастной матерью. Постепенно Станиславначал поправляться. Но покой уже был нарушен, она теперь сознавалавсю чудовищность содеянного ею греха и уж не могла обрести прежнегоравновесия. Угрызения совести не покидали ее, и только теперь онистали для нее тем, чем неминуемо должны были стать для чистогосердца. Жизнь ее была то раем, то адом: адом, когда она не виделаЖюльена; раем, когда она была у его ног. И теперь уже не обманываюсебя ни в чем, — говорила она ему даже в те минуты, когда,забываясь, всей душой отдавалась любви. — Я знаю, что япогибла, погибла, и нет мне пощады. Ты мальчик, ты просто поддалсясоблазну, а соблазнила тебя я. Тебя бог может простить, а я теперьпроклята навеки. И я это наверное знаю, потому что мне страшно, —да и кому бы не было страшно, когда видишь перед собой ад? Но я, всущности, даже не раскаиваюсь. Я бы опять совершила этот грех, еслибы все снова вернулось. Только бог не покарал бы меня на этом свете,через моих детей, — и это уже будет много больше, чем язаслуживаю. Но ты-то, по крайней мере, ты, мой Жюльен, —восклицала она в иные минуты, — ты счастлив, скажи мне?!Чувствуешь ты, как я тебя люблю?»

Недоверчивость и болезненная гордость Жюльена, которому именно инужна была такая самоотверженная любовь, не могли устоять перед этимвеликим самопожертвованием, проявлявшимся столь очевидно чуть ли некаждую минуту. Он боготворил теперь г-жу де Реналь. «Пусть оназнатная дама, а я сын простого мастерового — она любит меня…Нет, я для нее не какой-нибудь лакей, которого взяли в любовники».Избавившись от этого страха, Жюльен обрел способность испытывать всебезумства любви, все ее мучительные сомнения.

— Друг мой! — говорила она ему, видя, что онвдруг начинает сомневаться в ее любви. — Пусть я, покрайней мере, хоть дам тебе счастье в те немногие часы, которые намосталось провести вместе. Будем спешить, милый, быть может, завтрамне уже больше не суждено быть твоей. Если небо покарает меня в моихдетях, тогда уж все равно, — как бы я ни старалась житьтолько для того, чтобы любить тебя, не думая о том, что мой грехубивает их, — я все равно не смогу, сойду с ума. Ах, еслибы я только могла взять на себя еще и твою вину, так же вотсамоотверженно, как ты тогда хотел взять на себя эту ужасную горячкубедного Станислава.

Этот резкий душевный перелом совершенно изменил и самое чувствоЖюльена к его возлюбленной. Теперь уже любовь его не была тольковосхищением ее красотой, гордостью обладания. Отныне счастье их сталогораздо более возвышенным, а пламя, снедавшее их, запылало ещесильнее. Их словно охватывало какое-то безумие. Со стороны, пожалуй,могло бы показаться, что счастье их стало полнее, но они теперьутратили ту сладостную безмятежность, то безоблачное блаженство илегкую радость первых дней своей любви, когда все опасения г-жи деРеналь сводились к одному: достаточно ли сильно любит ее Жюльен?Теперь же счастье их нередко напоминало преступление.

В самые счастливые и, казалось бы, самые безмятежные минуты г-жа деРеналь вдруг вскрикивала:

— Боже мой! Вот он, ад, я вижу его! — исудорожно стискивала руку Жюльена. — Ах, какие чудовищныепытки! Но я заслужила их! — И она сжимала его в своихобъятиях и замирала, прильнув к нему, словно плющ к стене.

Тщетно Жюльен пытался успокоить ее смятенную душу. Она хватала егоруку, осыпала ее поцелуями, а через минуту снова погружалась вмрачное оцепенение.

— Ад, — говорила она, — ад —ведь это было бы милостью для меня: значит, мне было бы даровано ещенесколько дней на земле, с ним… Но ад в этой жизни, смертьдетей моих. И, однако, быть может, этой ценой мой грех был быискуплен… О боже великий, не даждь мне прощения такой страшнойценой! Эти несчастные дети, да разве они повинны перед тобой! Я, одная виновна! Я согрешила: я люблю человека, который не муж мне.

Бывали минуты, когда Жюльену казалось, что г-жа де Реналь как будтоуспокаивается. Она старалась взять себя в руки, не отравлять жизньтому, кого она так любила.

В этих чередованиях любви, угрызений совести и наслаждения время дляних пролетало, как молния. Жюльен совершенно утратил привычкуразмышлять.

Как-то раз горничная Элиза отправилась в Верьер, — у неебыла тяжба в суде. Она встретила г-на Вально и из разговора с нимобнаружила, что он страшно сердит на Жюльена. Она теперь ненавиделагувернера и частенько судачила о нем с г-ном Вально.

— Вы ведь меня погубите, сударь, коли я вам всю правдурасскажу… — сказала она г-ну Вально. —Хозяева всегда друг за дружку стоят, как всерьез до дела дойдет…А прислуга, если в чем проболтается, так ей ни за что не простят…

После этого весьма обыденного вступления, которое нетерпеливоелюбопытство г-на Вально постаралось насколько возможно сократить, онуслышал от нее вещи, весьма обидные для его самолюбия.

Эта женщина, самая блестящая женщина во всей округе, которую он втечение целых шести лет окружал таким вниманием, — это, ксожалению, происходило у всех на виду и было всем отлично известно, —эта гордячка, которая столько раз заставляла его краснеть своимпрезрительным обращением, — и что же… оказывается,она взяла себе в любовники этого подмастерья, пожалованного вгувернеры! Мало того, в довершение этой нестерпимой обиды, нанесеннойгосподину директору дома призрения, г-жа де Реналь, оказывается,обожала своего любовника.

— Сказать правду, — тяжко вздохнув, добавилагорничная, — господин Жюльен вовсе даже и не домогалсяэтого; он и с нашей госпожой так же холодно держится, как со всеми.

Только в Вержи Элиза убедилась в этом окончательно, но, по ее мнению,эта история тянется уже давно.

— И вот из-за этого-то, конечно, — прибавилаона с горечью, — он тогда и отказался на мне жениться. Ая-то, дура, пошла еще к госпоже де Реналь посоветоваться, просила еепоговорить с гувернером!

В тот же вечер г-н де Реналь получил из города вместе со своейгазетой пространное анонимное письмо, в котором ему весьма подробносообщали о том, что происходит у него в доме. Жюльен заметил, как г-нде Реналь, читая это письмо, написанное на голубоватой бумаге,внезапно побелел, и после этого Жюльен несколько раз ловил на себеего свирепые взгляды. Весь вечер господин мэр был явно чем-торасстроен; тщетно Жюльен пытался подольститься к нему, расспрашиваяего о генеалогии самых знатных бургундских семей.

XX

АНОНИМНЫЕ ПИСЬМА

Do not give dalliance.

Too much the rein; the strongest oaths are straw.

To the fire i’the blood.

Tempest 1

огда они около полуночи расходились по своимкомнатам, Жюльен улучил минутку и шепнул своей подруге:

— Сегодня нам нельзя видеться: у вашего мужа зародилисьподозрения; готов об заклад побиться, что это длинное письмо, надкоторым он так вздыхал, не что иное, как анонимное послание.

По счастью, Жюльен заперся в своей комнате на ключ. Г-же де Ренальпришла в голову безумная мысль, что опасения, высказанные Жюльеном,только предлог для того, чтобы им сегодня не видеться. Она совсемпотеряла голову и в обычный час отправилась к нему в комнату. Жюльен,заслышав шаги в коридоре, тотчас же задул лампу. Кто-то пыталсяоткрыть его дверь: кто, г-жа де Реналь или ее ревнивый муж?

Рано утром кухарка, которая всегда благоволила к Жюльену, принеслаему книгу; на обложке ее было написано несколько слов по-итальянски:guardate alia pagina 130.2

Жюльена бросило в дрожь от этой неосторожности; он поспешно открылкнигу на указанной странице и нашел приколотое булавкой письмо,написанное кое-как, наспех, все закапанное слезами и без малейшегособлюдения правил орфографии. Обычно г-жа де Реналь была оченьаккуратна по части правописания, и его так растрогала этакрасноречивая подробность, что он даже забыл об ужаснойнеосторожности своей возлюбленной.

«Ты не захотел меня впустить к себе сегодня ночью? Бывают минуты, когда мне кажется, что мне, в сущности, никогда не удавалось узнать до конца, что происходит у тебя в душе. Ты глядишь на меня — и твой взгляд меня пугает. Я боюсь тебя. Боже великий! Да неужели же ты никогда не любил меня? Если так, то пусть муж узнает все про нашу любовь и пусть он запрет меня на всю жизнь в деревне, в неволе, вдали от моих детей. Быть может, это и есть воля божья. Ну что ж, я скоро умру! А ты! Ты будешь чудовищем. Так, значит, не любишь? Тебе надоели мои безумства и вечные мои угрызения? Безбожный! Хочешь меня погубить? Вот самое простое средство. Ступай в Верьер, покажи это письмо всему городу, а еще лучше — пойди покажи его господину Вально. Скажи ему, что я люблю тебя — нет, нет, боже тебя сохрани от такого кощунства! — скажи ему, что я боготворю тебя, что жизнь для меня началась только с того дня, когда я увидала тебя, что даже в юности, когда предаешься самым безумным мечтам, я никогда не грезила о таком счастье, каким я тебе обязана, что я тебе жизнь свою отдала, душой своей для тебя пожертвовала, — да, ты знаешь, что я для тебя и гораздо большим пожертвую.

Но разве он что-нибудь понимает в том, что такое жертва, этот человек? Нет, ты ему скажи, скажи, чтобы его разозлить, что я ничуть не боюсь никаких злоязычников и что нет для меня на свете никакого другого несчастья, кроме одного: видеть, что ко мне охладел единственный человек, который меня привязывает к жизни. О, какое было бы для меня счастье совсем расстаться с нею, принести ее в жертву и больше уже не бояться за своих детей!

Милый друг, можете не сомневаться: если это действительно анонимное письмо, его прислал не кто иной, как этот гнусный человек, который в течение шести лет подряд преследовал меня своим оглушительным басом, постоянными рассказами о своем искусстве ездить верхом, своим самодовольством и бесконечным перечислением всех своих несравненных достоинств.

Да было ли оно, это анонимное письмо? Злюка! Вот о чем я только и хотела с тобой поговорить. Но нет, ты хорошо сделал. Разве я могла бы, обнимая тебя, быть может, в последний раз, рассуждать хладнокровно, как я это делаю сейчас, одна? Теперь уже наше счастье не будет даваться нам так легко. Огорчит ли это вас? Разве только в те дни, когда ваш Фуке не пришлет вам какой-нибудь занимательной книжки. Но все равно, жертва уже принесена, и было или нет это анонимное письмо, все равно, я завтра сама скажу мужу, что получила анонимное письмо и что необходимо во что бы то ни стало, под любым предлогом, немедленно отослать тебя к твоим родным, заплатив тебе щедро, не скупясь.

Увы, друг мой, нам придется расстаться недели на две, а может быть, и на месяц! Ах, я знаю, я уверена, ты будешь так же мучиться, как и я. Но в конце концов это единственный способ предотвратить последствия анонимного письма. Ведь это уже не первое, которое ему пишут относительно меня. Ах, как я, бывало, потешалась над ними раньше!

У меня теперь одна цель: внушить мужу, что это письмо прислал господин Вально; да я и не сомневаюсь, что так оно и есть на самом деле. Если тебе придется уйти от нас, постарайся непременно устроиться в Верьере, а я уж сумею добиться того, что муж сам захочет поехать туда недельки на две, чтобы доказать этому дурачью, что мы с ним отнюдь не в ссоре. А ты, когда будешь в Верьере, постарайся подружиться со всеми, даже и с либералами. Я ведь знаю, что наши дамы готовы тебя на руках носить.

Но не вздумай ссориться с господином Вально, не смей отрезать ему уши, как ты когда-то грозился, — наоборот, ты должен быть с ним как можно любезнее. Сейчас самое важное для нас распустить слухи по всему Верьеру, что ты поступаешь к господину Вально или еще к кому-нибудь гувернером к детям.

Вот уж этого мой муж никогда не допустит. Ну, а если он все-таки решится — что ж делать! Во всяком случае, ты будешь жить в Верьере, мы сможем иногда с тобой видеться, — дети тебя так любят, они непременно будут проситься к тебе. Боже мой, я чувствую, что я даже детей моих люблю еще больше за то, что они тебя любят. Какой грех! Господи, чем только все это может кончиться!.. Я совсем голову потеряла. Ну, в общем, ты понимаешь, как тебе надо себя вести: будь кротким, вежливым; пожалуйста, не выказывай им презрения, этим грубиянам, — на коленях тебя умоляю, ведь от них зависит наша с тобой судьба. Можешь быть совершенно уверен, что мой муж, безусловно, сочтет нужным держаться с тобой именно так, как это предпишет ему общественное мнение.

Ты же и смастеришь мне анонимное письмо; вооружись терпением и ножницами. Вырежи из книги слова, которые я тебе напишу в конце, и наклей их поаккуратней на листик голубоватой бумаги, который я тебе посылаю, — эту бумагу мне подарил господин Вально. Опасайся обыска у себя в комнате и поэтому сожги книгу, из которой будешь вырезать. Если не найдешь целиком тех слов, которые нужны, не поленись составить их сам по буквам. Чтобы тебя не затруднять, я сочинила совсем коротенькое анонимное письмо. Ах, если ты больше меня не любишь, каким несносно длинным покажется тебе мое письмо!»

АНОНИМНОЕ ПИСЬМО
«Сударыня,

Все ваши похождения известны, а лица, заинтересованные в том, чтобы положить им конец, предупреждены. Руководясь добрыми чувствами к вам, которые у меня еще не совсем пропали, предлагаю вам раз навсегда порвать с этим мальчишкой. Если вы настолько благоразумны, что последуете этому совету, ваш муж будет думать, что уведомление, которое он получил, лживо, и его так и оставят в этом заблуждении: знайте, тайна ваша в моих руках; трепещите, несчастная! Настал час, когда вы должны будете склониться перед моей волей.

Как только ты наклеишь все слова этого письма (узнаешь в нем манеру выражаться господина директора?), сейчас же выходи в сад, — я тебя встречу.

Я пойду в деревню и вернусь с убитым видом; ах, я и в самом деле чувствую себя убитой. Боже мой! Подумать, на что я решаюсь, — и все это только из-за того, что тебе показалось, будто он получил анонимное письмо. Так вот я с изменившимся лицом отдам мужу это самое письмо, врученное мне якобы каким-то незнакомцем. А ты ступай гулять с детьми по дороге в большой лес и не возвращайся до обеда.

С верхнего утеса тебе будет видна наша голубятня. Если все кончится благополучно, я вывешу там белый платочек, а в противном случае там ничего не будет.

Ну, а ты-то сам, неблагодарный, неужели сердце не подскажет тебе какой-нибудь способ, до того как ты уйдешь на прогулку, сказать мне, что ты любишь меня? Ах, что бы ни случилось, в одном ты можешь быть совершенно уверен: я дня не проживу, если нам придется расстаться навеки. Ах, скверная я мать! Но только зачем я пишу эти пустые слова, милый Жюльен? Я совсем не чувствую этого, я ни о ком, кроме тебя, не могу думать, я только затем их и написала, чтобы ты не бранил меня. Сейчас, в такую минуту, когда я думаю, что могу тебя потерять, к чему притворяться? Да, пусть уж лучше я покажусь тебе чудовищем, чем мне лгать перед человеком, которого я обожаю. Я и так слишком уж много обманывала в своей жизни. Ну, все равно, так и быть, я тебя прощаю, если ты меня больше не любишь. Мне даже некогда перечесть это письмо. А сказать по правде, какой это пустяк, если бы мне пришлось заплатить жизнью за те блаженные дни, которые я провела в твоих объятиях. Ты знаешь, что они мне обойдутся много дороже».

XXI

ДИАЛОГ С ГОСПОДИНОМ

Alas, our frailty is the cause, not we,

For such as we are made of, such we be.

«Twelfth Night» 1

течение целого часа Жюльен с совершенно ребяческимудовольствием подбирал и наклеивал слова. Выйдя из комнаты, он сразуже встретил своих воспитанников с матерью; она так просто ирешительно взяла письмо у него из рук, что это спокойствие дажеиспугало его.

— А клей совсем высох? — спросила она.

«И это та самая женщина, которая с ума сходила от угрызенийсовести! — подумал он. — Что она такоезатеяла?» Спросить ее об этом казалось ему унизительным для егогордости, но, кажется, никогда в жизни он так не восхищался ею.

— Если это кончится плохо, — все с тем женевозмутимым хладнокровием добавила она, — у меня отнимутвсе. Закопайте этот ящичек где-нибудь там, на горе. Может быть,придет день, и это будет все, что у меня останется.

И она передала ему хрустальный ларчик в красном сафьяновом футляре,наполненный драгоценностями — золотыми и бриллиантовымиукрашениями.

— Идите теперь, — сказала она ему.

Она поцеловала детей, а младшего — даже два раза. Жюльен стоялкак каменный. Она удалилась быстрым шагом, даже не взглянув на него.

Существование г-на де Реналя с той минуты, как он распечаталанонимное письмо, стало поистине невыносимым. Никогда еще он не былтак потрясен, за исключением одного раза в жизни, в 1816 году, когдаему чуть было не пришлось драться на дуэли; и надо отдать емусправедливость, даже перспектива получить пулю в лоб расстраивала егомного меньше. «Почерк как будто женский, — думалон. — А если так, кто же из женщин мог это написать?»Он припоминал всех знакомых ему дам в Верьере и ни на одной из них немог остановиться в своих подозрениях. «Может быть, письмосочинил мужчина, и оно написано под диктовку? Но кто же этотмужчина?» И он опять терялся в догадках; конечно, завистников унего много, и большинство знакомых ненавидит его. «Надо пойтипотолковать с женой!» — подумал он по привычке и ужесовсем было поднялся с кресла, в котором сидел.

Но едва он приподнялся, как тут же хлопнул себя рукой по лбу: «Ах,боже мой! — вырвалось у него — Ведь как раз ей-то ясейчас и не должен доверять. Теперь она враг мой!» И от досадыи злости слезы брызнули у него из глаз.

Справедливо пожиная плоды своей сердечной сухости — а в ней-то,собственно, и заключается вся провинциальная мудрость, —г-н де Реналь из всех людей на свете больше всего опасался сейчасдвух своих самых близких друзей.

«Есть ли у меня, кроме них, еще хотя бы человек десятьдрузей? — думал он и перебирал их всех одного за другим,стараясь представить себе, на какую долю сочувствия он мог бырассчитывать у каждого из них. — Всем, всем, —с яростью вскричал он, — эта отвратительная история,которая случилась со мной, доставит величайшее удовольствие!» Ксчастью — и не без основания, — он считал, что всеему завидуют. Мало того, что он только что превосходно отделал свойроскошный городской дом, ныне навеки осчастливленный посещениемкороля, который соизволил провести ночь под его кровом, —он очень недурно подновил и свой замок в Вержи. Весь фасад побелилизаново, а у окон появились прекрасные зеленые ставни. Он на минутуутешился, вспомнив это великолепие. В самом деле, замок его был видентеперь за три-четыре лье, к великому ущербу других загородных домовили так называемых «замков», находившихся по соседству,которые так и остались в своем скромном обличье, посеревшем отвремени.

Господин де Реналь мог рассчитывать на сочувствие и слезы лишь одногоиз своих друзей — приходского церковного старосты, но это былкретин, способный прослезиться из-за чего угодно. Это былединственный человек, на которого он мог положиться.

«Какое несчастье может сравниться с моим? —воскликнул он в бешенстве. — Такое одиночество!»

«Да может ли это статься? — вопрошал себя этотпоистине жалкий человек. — Может ли статься, чтобы в моемнесчастье у меня даже не было человека, с которым я мог быпосоветоваться? Мой рассудок отказывается мне помочь, я чувствую это.Ах, Фалькоз, ах, Дюкро!» — вскричал он с горечью. Этобыли друзья его детства, которых он оттолкнул от себя своимвысокомерием в 1814 году. Они с юных лет привыкли держаться с ним наравной ноге, а тут ему вдруг вздумалось переменить с ними тон, ибоэто были незнатные люди.

Один из них, Фалькоз, человек умный и сердечный, бумаготорговец изВерьера, купил типографию в главном городе департамента и открыл тамгазету. Конгрегация решила разорить его: газету его запретили, апатент на типографию отобрали. В этих плачевных обстоятельствах онрешился написать г-ну де Реналю, впервые за десять лет. Мэр Верьерасчел нужным ответить наподобие древнего римлянина: «Если быминистр короля удостоил меня чести поинтересоваться моим мнением, ябы ответил ему: беспощадно уничтожайте всех провинциальныхпечатников, а на типографское дело введите монополию, как на табак».Это письмо близкому другу, которое в свое время привело в восторгвесь Верьер, г-н де Реналь вспоминал теперь с ужасом. «Кто бымог сказать, что я, с моим положением, с моим состоянием, с моимиорденами, когда-нибудь пожалею об этом!» И вот в таких-топриступах ярости, то против самого себя, то против всего, чтоокружало его, он провел эту ужасную ночь; к счастью, однако, ему непришло в голову попытаться выследить свою жену.

«Я привык к Луизе, — говорил он себе. —Она знает все мои дела. Будь у меня завтра возможность сноважениться, мне не найти женщины, которая заменила бы мне ее». Ион пытался утешиться мыслью, что жена его невинна: это не ставило егов необходимость проявить твердость характера и было для него удобнеевсего; в конце концов мало ли было на свете женщин, которые сталижертвою клеветы?

«Но как же это! — вдруг завопил он и судорожнозаметался по комнате. — Да что я, совсем уж полноеничтожество, проходимец какой-нибудь? Как могу я допустить, чтобы онаиздевалась надо мной со своим любовником? Ведь так можно довести дотого, что весь Верьер будет потешаться над моим мягкосердечием. Чеготолько не рассказывали о Шармье (известный по всему краю супруг,которого жена обманывала на глазах у всех)? Стоит только произнестиего имя, и уж у всех улыбка на губах. Он хороший адвокат, но кто жевспоминает о том, какой он мастер говорить? А-а, говорят они, Шармье?Тот самый Шармье де Бернар — так его и прозвали по именичеловека, который его опозорил».

«Слава богу, — говорил он себе через несколькоминут, — слава богу, что у меня нет дочери, а значит, какбы я ни наказал мать, это не отразится на судьбе детей, —я могу поймать этого подлого малого с моей женой и убить их обоих, итогда уже это будет трагическая история, над которой никто не будетпотешаться». Эта идея ему понравилась, и он стал тщательнообдумывать все подробности. «Уложение о наказаниях в такомслучае на моей стороне, да и как бы там оно ни обернулось, нашаконгрегация и мои друзья, присяжные, сумеют меня спасти». Онвытащил свой охотничий нож, осмотрел его: нож был очень острый, новдруг он представил себе лужу крови, и ему стало страшно.

«Я могу избить до полусмерти этого наглеца-гувернера ивытолкать его вон. Но какой скандал подымется на весь Верьер и дажена весь департамент! После того как суд постановил прикрыть газетуФалькоза, а главного редактора выпустили из тюрьмы, я приложил руку ктому, чтобы лишить его места, где он зарабатывал шестьсот франков.Говорят, теперь этот писака снова где-то вынырнул в Безансоне: уж онне упустит случая меня осрамить и сделает это так ловко, что и ксуду-то его привлечь будет немыслимо. Привлечь к суду… Да ведьна суде этот наглец каких только пакостей не придумает, чтобыдоказать, что он сказал правду! Человек знатного рода, умеющийподдержать свой престиж в обществе, как это делаю я, разумеется,внушает ненависть всем этим плебеям. Я увижу свое имя в этих гнусныхпарижских газетках, — боже мой, какой ужас! Старинное имяРеналей, втоптанное в грязь зубоскалами! Если мне вздумаетсякуда-нибудь поехать, придется менять имя. Подумать только! Расстатьсяс этим славным именем, в котором вся гордость моя, вся сила! Хужеэтого ничего быть не может.

Но если я не убью мою жену, а просто выгоню ее из дому с позором, такведь у нее есть тетка в Безансоне, которая ей из рук в руки передаствсе свое состояние. Жена моя отправится в Париж со своим Жюльеном; вВерьере об этом все, конечно, узнают, и я опять окажусь в дураках».Тут бедный супруг заметил, что свет его лампы тускнеет: начиналосветать. Он вышел в сад подышать свежим воздухом. В эту минуту он ужепочти решил не поднимать скандала, руководствуясь главным образом темсоображением, что такой скандал доставил бы величайшее удовольствиеего добрым верьерским друзьям.

Прогулка по саду немного успокоила его. «Нет! —воскликнул он — С какой стати я должен отказываться от моейжены? Ведь это полезный для меня человек». Он с ужасомпредставил себе, во что превратится его дом без нее. Из всей родни унего осталась только маркиза де Р… старая злющая дура.

Конечно, это было весьма разумное рассуждение, но для того, чтобыосуществить его, требовалась большая твердость характера, значительнопревышавшая скудную долю, отпущенную бедняге природой. «Если яне выгоню жену, — рассуждал он, — я ведь себязнаю, какнибудь она меня разозлит, и я ей это припомню. Она гордячка,мы поссоримся, и все это может случиться раньше, чем она получитнаследство от тетки. Вот когда они посмеются надо мной вволю. Женалюбит своих детей, в конце концов все это, разумеется, достанется имже. Но я-то! Я сделаюсь истинным посмешищем в Верьере. Вот он каков,скажут даже с собственной женой управиться не сумел. Не лучше ли мнепросто держать про себя свои подозрения и не доискиваться истины? Итогда волей-неволей придется воздержаться от каких бы то ни былопопреков».

Но через минуту г-н де Реналь, снова поддавшись чувству оскорбленноготщеславия, старательно припоминал всякие способы уличения в измене, окоторых рассказывается за бильярдом в Казино или в Дворянском клубе,когда какой-нибудь зубоскал прерывает партию, чтобы потешитьприятелей сплетней об обманутом супруге. Какими жестокими казалисьему сейчас эти шутки!

«Боже». И отчего моя жена не умерла? Тогда бы никто уж немог надо мной потешаться. Был бы я вдовцом! Проводил бы полгода вПариже, вращался бы в самом лучшем обществе. Но после краткой минутыблаженства, навеянного мечтами о вдовстве, воображение его сновапринималось выискивать средство, с помощью которого он мог бы узнатьправду. Что, если, скажем, за полночь, когда уже все улягутся,насыпать пригоршню отрубей перед дверью Жюльена, а утром, чутьрассветет, — увидишь отпечатки шагов.

«Нет, эта шутка никуда не годится! — злобно вскричалон — Подлюга Элиза заметит, конечно, и мгновенно весь дом будетзнать, что я ревную».

В какой-то еще истории, слышанной им в Казино, некий муж убедился всвоем несчастье при помощи волоска, протянутого между дверями жены иее любовника и приклеенного с обоих концов воском на манер судейскойпечати.

После долгих часов сомнений и колебаний он, наконец, решил, что этосредство, пожалуй, будет самым лучшим, и уже совсем начал былообдумывать, как он все это устроит, как вдруг на повороте аллеиповстречал ту самую женщину, которую ему так хотелось бы видетьмертвой.

Она возвращалась из деревни. Она ходила к мессе в вержийскую церковь.По преданию, которое на взгляд холодного философа не внушало доверия,но которому она, тем не менее, верила, эта маленькая церковь, ставшаяныне приходской, была некогда часовней в замке сеньора Вержи. Г-жа деРеналь во время мессы почемуто неотступно думала об этом. Перед неюбеспрестанно возникала одна и та же картина: муж ее на охоте убиваетЖюльена будто бы случайно, а вечером заставляет ее съесть его сердце.

«Судьба моя зависит сейчас целиком от того, —говорила она себе, — что он будет думать, слушая мойрассказ. Эти роковые четверть часа решат все, а уж после мне, бытьможет, больше и не придется с ним разговаривать. Он ведь человекнеумный, он не руководствуется рассудком. А то бы уж я как-нибудьпораскинула мозгами, постаралась бы сообразить, что он сделает илискажет. А от его решения зависит наша судьба, она в его власти. Ноона зависит также и от моей ловкости, от моего умения направить в туили иную сторону мысли этого самодура, — ведь он в яростиничего не помнит, не соображает, у него просто в голове мутится. Божемой! Какое для этого нужно искусство, сколько хладнокровия! А где ихвзять?»

Но едва только она вошла в сад и увидела издали своего мужа, она,точно по волшебству, сразу успокоилась. По его всклокоченным волосами измятой одежде видно было, что он не ложился спать.

Она подала ему письмо, распечатанное, но затем снова вложенное вконверт. Он взял его машинально и уставился на нее безумными глазами.

— Вот эту мерзость, — сказала она, —подал мне какой-то подозрительный субъект. Он сказал, что знает вас идаже чем-то обязан вам. Это было вот сейчас, когда я шла позадипалисадника нотариуса. Я требую от вас только одного; чтобы вы сейчасже, без малейшего промедления, отослали господина Жюльена обратно кего отцу.

Госпожа де Реналь поторопилась скорее выговорить эту фразу, —может быть, даже немного раньше, чем следовало, лишь бы поскорееизбавиться от страшной необходимости произнести ее.

Она вся затрепетала от радости, видя, как обрадовали мужа ее слова.По тому, как он уставился на нее, она поняла, что Жюльен угадалправильно. И вместо того чтобы огорчиться этой вполне очевиднойнеприятностью, она подумала: «Какая проницательность! Какоеудивительное чутье! И у такого молодого человека, без всякогожизненного опыта! Подумать только, как далеко он может пойти вбудущем! Увы, его успехи приведут к тому, что он меня забудет».

И невольное восхищение человеком, которого она боготворила, рассеяловсе ее страхи.

Она похвалила себя за свою изобретательность. «Я оказаласьдостойной Жюльена», — подумала она с тайным исладостным восторгом.

Боясь не совладать с собой, г-н де Реналь, не говоря ни слова, началчитать анонимное письмо, составленное, как, вероятно, помнитчитатель, из напечатанных слов, наклеенных на голубоватую бумагу.«Опять новые издевательства, конца этому нет, —подумал г-н де Реналь, чуть не падая от изнеможения — Опятьновые оскорбления, и над всем этим надо голову ломать, и все помилости моей жены!» У него уже готовы были сорваться с языкасамые грубые ругательства, но, вспомнив о наследстве из Безансона, онс большим трудом сдержался. Не зная, на чем сорвать злобу, он скомкалэто второе анонимное письмо и широкими шагами пошел по дорожке. Емунужно было хоть на минуту уйти от жены. Через несколько мгновений онвернулся немного успокоенный.

— Надо решить, не откладывая, и отказать Жюльену, —сказала она мужу, как только он подошел. — В конце концовэто сын простого плотника. Вы ему заплатите несколько лишних экю, ончеловек ученый и легко найдет себе место у того же господина Вальноили у помощника префекта Можирона, — у них тоже есть дети.Так что вы его даже нисколько не обидите…

— Вы мелете вздор, как форменная дура! —неистово закричал г-н де Реналь. — Да и чего ждать отженщины? Откуда у нее здравый смысл? Вам и в голову никогда не придетобратить внимание на что-нибудь серьезное: может ли быть, чтобы вы вчем-нибудь толком разобрались? С вашим легкомыслием, с вашей леньювам только бабочек ловить. Жалкие вы существа! Горе нам, семейнымлюдям, что от вас никуда не денешься…

Госпожа де Реналь не мешала ему выговориться; он говорил долго,изливая свою злость, как говорят в здешних краях.

— Сударь, — ответила она ему, наконец, —я говорю как женщина, у которой затронута честь, то есть самоедрагоценное, что только есть у нее.

Госпожа де Реналь сохраняла непоколебимое хладнокровие в течениевсего этого мучительного разговора, от исхода которого зависелавозможность жить, как прежде, под одним кровом с Жюльеном. Тщательнообдумывая каждое слово, она говорила только то, что могло обуздатьярость мужа, направить ее, куда ей было нужно. Она была совершеннонечувствительна ко всем его оскорбительным выкрикам, она не слушалаих, она думала в это время о Жюльене: «Будет он доволен мной?»

— Этот деревенский мальчишка, с которым мы так носились,делали ему столько подарков, возможно, даже ни в чем не виноват, —сказала она, наконец. — Но как-никак, а ведь из-за негомне первый раз в жизни нанесено такое оскорбление… Когда япрочла эту гнусную бумажонку, сударь, я дала себе слово: либо он,либо я, но один из нас должен уйти из вашего дома?»

— Вам что же, хочется скандал устроить, чтобы опозоритьменя да и себя тоже? Вы многим доставите удовольствие в Верьере.

— Это правда, все завидуют тому благосостоянию, которое вывашим мудрым управлением сумели создать и себе, и своей семье, ивсему городу… Ну, тогда я предложу Жюльену, чтобы онотпросился у вас на месяц и отправился к своему достойному другу,этому лесоторговцу в горах.

— А я запрещаю вам распоряжаться, — отрезал г-нде Реналь, впрочем, довольно спокойно. — И прежде всего ятребую от вас, чтобы вы с ним не разговаривали. Вы начнете злиться,поссорите меня с ним, а вы знаете, какой он недотрога, этотгосподинчик.

— У этого молодого человека нет ни малейшего такта, —подхватила г-жа де Реналь. — Он, может быть, иобразованный — вам лучше об этом судить, — но, всущности, это простой крестьянин. Я по крайней мере совершенноразочаровалась в нем после того, как он отказался жениться наЭлизе, — ведь он бы тогда стал вполне обеспеченнымчеловеком, — и из-за чего, в сущности? Только из-за того,что она иногда потихоньку бегает к господину Вально.

— А-а, — протянул г-н де Реналь, высокоподнимая брови, — что такое? И Жюльен вам это сказал?

— Нет, он прямо этого не говорил. Он ведь всегдараспространяется насчет своего призвания к священному сану, но,поверьте мне, главное призвание у этих людишек — это обеспечитьсебе кусок хлеба. Но он мне не раз давал понять, что ему известны еетаинственные прогулки.

— А мне об этом ничего не известно! — сноварассвирепев, воскликнул г-н де Реналь, внушительно отчеканиваяслова. — У меня тут под носом что-то происходит, а я обэтом и понятия не имею. Как! Значит, между ними что-то есть, у Элизыс Вально?

— Да это давнишняя история, дорогой мой, —смеясь, ответила г-жа де Реналь, — а возможно даже, междуними ничего серьезного и не было. Ведь это все началось еще в товремя, когда ваш добрый друг Вально был не прочь, чтобы в Верьереходили слухи, будто между ним и мной нечто вроде платоническогоромана.

— Я и сам это когда-то подозревал! — воскликнулг-н де Реналь, в ярости хлопая себя по лбу; поистине на негонеожиданно сваливалось одно открытие за другим — И вы мне нислова не сказали!

— Стоило ли ссорить друзей из-за маленькой прихотитщеславия нашего милого директора? Да назови — те мне хоть однуженщину нашего круга, которая время от времени не получала бы от негонеобыкновенно прочувствованных и даже чуточку влюбленных писем.

— Он и вам писал?

— Он любит писать.

— Сейчас же покажите мне эти письма, я вам приказываю. —И г-н де Реналь вдруг точно вырос футов на шесть.

— Нет, во всяком случае, не сейчас, — отвечалаона необыкновенно спокойной, чуть ли даже не беззаботно — Я ихвам покажу как-нибудь в другой раз, когда вы будете настроены болеерассудительно.

— Сию же минуту, черт подери! — рявкнул г-н деРеналь, уже совсем не владея собой, а вместе с тем с таким чувствомоблегчения, какого он не испытывал ни разу за эти двенадцать часов.

— Обещайте мне, — проникновенным голосомсказала г-жа де Реналь, — что вы не станете затевать ссорус директором из-за этих писем.

— Ссора там или не ссора, а я могу отнять у негоподкидышей, — продолжал он с той же яростью. —Но я требую, чтобы вы немедленно подали мне эти письма, сейчас же.Где они?

— В ящике моего письменного стола, но все равно я ни зачто не дам вам ключа.

— Я и без ключа до них доберусь! — закричал он,бросившись чуть ли не бегом в комнату жены.

И он действительно взломал железным прутом дорогой письменный столикузорчатого красного дерева, привезенный из Парижа, который он сам нераз протирал полой собственного сюртука, едва только замечал на немпятнышко.

Госпожа де Реналь бросилась на голубятню и, бегом взбежав по всем стадвадцати ступенькам лестницы, привязала за уголок свой белый носовойплаточек к железной решетке маленького оконца. Она чувствовала себясчастливейшей из женщин. Со слезами на глазах всматривалась она вгустую чащу леса на горе. «Наверно, под каким-нибудь из этихразвесистых буков стоит Жюльен, — говорила она себе, —и стережет этот счастливый знак». Долго она стояла,прислушиваясь, и кляла про себя немолчное верещание кузнечиков ищебет птиц. Если бы не этот несносный шум, до нее, может быть,донесся бы оттуда, с высоких утесов, его радостный крик. Жаднымвзором окидывала она эту громадную, ровную, как луг, темно-зеленуюстену, которую образуют собой вершины деревьев. «И как это онтолько не догадается! — растроганно шептала она. —Придумал бы уж какой-нибудь знак, дал бы мне понять, что он так жесчастлив, как и я». Она ушла с голубятни только тогда, когдауже стала побаиваться, как бы муж не заглянул сюда, разыскивая ее.

Она нашла его все в том же разъяренном состоянии: он торопливопробегал слащавые фразочки г-на Вально, вряд ли когда-либоудостаивавшиеся того, чтобы их читали с таким волнением.

Улучив минуту, когда восклицания мужа позволили ей вставить несколькослов, г-жа де Реналь промолвила:

— Я все-таки возвращаюсь к моему предложению. Надо, чтобыЖюльен на время уехал. Как бы он ни был сведущ в латыни, в концеконцов это простой крестьянин, сплошь и рядом грубый, бестактный.Каждый день, считая, по-видимому, что этого требует вежливость, онпреподносит мае самые невероятные комплименты дурного вкуса, которыеон выуживает из какихнибудь романов…

— Он никогда не читает романов! — воскликнулг-н де Реналь. — Это я наверно знаю. Вы думаете, я слепойи не вижу, что у меня делается в доме?

— Ну, если он не вычитал где-нибудь эти дурацкиекомплименты, значит, он сам их придумывает. Еще того лучше! Возможно,он в таком же тоне говорит обо мне и в Верьере… А впрочем, кчему далеко ходить? — прибавила г-жа де Реналь, точно ейтолько что пришло в голову — Достаточно, если он говорил сомной так при Элизе, — это почти все равно, как если бы онговорил при господине Вально.

— А-а! — вдруг завопил г-н де Реналь, обрушиваяна стол такой мощный удар кулака, что все в комнате задрожало. —Да ведь это напечатанное анонимное письмо и письма Вально написаны наодной и той же бумаге!

«Наконец-то…» — подумала г-жа деРеналь. Сделав вид, что совершенно ошеломлена этим открытием, ичувствуя, что она уже больше не в состоянии выдавить из себя нислова, она прошла в глубину комнаты и села на диван.

С этой минуты битву можно было считать выигранной, ей стоило немалотруда удержать г-на де Реналя, порывавшегося немедленно отправиться кпредполагаемому автору анонимного письма и потребовать у негообъяснений.

— Ну, как вы не понимаете, что устроить сейчас сценугосподину Вально, не имея достаточных доказательств, было бы в высшейстепени неразумно? Вам завидуют, сударь, а кто виноват в этом? Вашиталанты, ваше мудрое управление, ваш тонкий вкус, о которомсвидетельствуют построенные вами здания, приданое, которое я вампринесла, а в особенности то довольно крупное наследство, которое намдостанется от моей милой тетушки, — о нем, как вы знаете,ходят весьма преувеличенные слухи… Так вот все это,разумеется, и делает вас первым лицом в Верьере.

— Вы забываете о моем происхождении, — слегкаусмехнувшись, сказал г-н де Реналь.

— Вы один из самых знатных дворян в округе, — сготовностью подхватила г-жа де Реналь. — Если бы у королябыли развязаны руки и он мог бы воздавать должное происхождению, вы,разумеется, были бы уже в палате пэров и все прочее. И вот, занимаятакое блестящее положение, вы хотите дать завистникам повод дляпересудов?

Затеять разговор с господином Вально об его анонимном письме —это значит распространить по всему Верьеру, да что я говорю, —по всему Безансону и даже по всему департаменту, что этот ничтожныйбуржуа, которого неосмотрительно приблизил к себе один из Реналей,сумел оскорбить его. Да если бы даже эти письма, которые сейчаспопали вам в руки, дали вам основания думать, что я отвечала налюбовь господина Вально, вам бы следовало убить меня, — ябы это стократ заслуживала, — но ни в коем случае необнаруживать перед ним своего гнева. Не забудьте, что все ваши соседитолько того и ждут, чтобы отомстить вам за ваше превосходство:вспомните, что в тысяча восемьсот шестнадцатом году вы содействовалинекоторым арестам. Тот беглец, которого поймали на крыше…

— Я вижу, у вас нет ни уважения, ни привязанности комне! — воскликнул г-н де Реналь с горечью, которуювызывали в нем такие воспоминания. — И меня так и несделали пэром!

— Я думаю, друг мой! — с улыбкой отвечала г-жаде Реналь, — что я когда-нибудь буду богаче вас, что яваша супруга вот уже двенадцать лет и что в силу всего этого я должнаиметь голос в доме, а особенно в этой сегодняшней истории. Если выпредпочитаете мне какого-то господина Жюльена, — прибавилаона явно обиженным тоном, — я готова уехать и провестизиму у моей тетушки.

Эта фраза была сказана как нельзя более удачно. Вней чувствовалась непреклонность, едва прикрытая вежливостью, оназаставила г-на де Реналя решиться. Однако, по провинциальному обычаю,он долго еще продолжал говорить, снова и снова приводя все своидоводы. Жена не мешала ему выговориться — в голосе его все ещепрорывалась злоба. Наконец эта пустопорожняя болтовня, продолжавшаясяцелых два часа, довела до полного изнеможения супруга, который всюночь провел, беснуясь от ярости. Он решил твердо и бесповоротно,каким образом ему следует вести себя по отношению к г-ну Вально,Жюльену и даже к Элизе.

Раз или два во время этой тягостной сцены г-жа де Реналь чуть было непрониклась сочувствием к несомненно искреннему горю этого человека,который на протяжении двенадцати лет был ее другом. Но истиннаястрасть эгоистична. К тому же она с минуты на минуту ждала, что онрасскажет ей об анонимном письме, которое получил накануне, но он таки не признался в этом. А г-жа де Реналь не могла чувствовать себя вполной безопасности, не зная, какие мысли могло внушить это письмочеловеку, от которого зависела ее судьба. Ибо в провинцииобщественное мнение создают мужья. Муж, который жалуется на жену,делается посмешищем, но это с каждым днем становится все менееопасным во Франции, тогда как жена, если муж не дает ей денег,опускается до положения поденщицы, зарабатывающей пятнадцать су вдень, да еще иные добрые души задумываются, можно ли пользоваться ееуслугами.

Как бы сильно одалиска в серале ни любила своего султана, онвсемогущ, у нее нет никакой надежды вырваться из-под его ига, к какимбы уловкам она ни прибегала. Месть ее господина свирепа, кровава, новоинственна и великодушна — удар кинжала — и конец всему.Но в XIX веке муж убивает свою жену, обрушивая на нее общественноепрезрение, закрывая перед ней двери всех гостиных.

Вернувшись к себе, г-жа де Реналь сразу почувствовала всю опасностьсвоего положения; ее совершенно ошеломил разгром, учиненный в еекомнате. Замки на всех ее изящных шкатулках и ларчиках были взломаны,несколько плит паркета были выворочены вовсе. «Нет, он бы меняне пощадил, — подумала она. — Испортить такэтот паркет цветного дерева! А ведь он так дрожал над ним! Стоилокому-нибудь из детей войти сюда с улицы с мокрыми ногами, он весьбагровел от ярости. А теперь паркет испорчен вконец!» Зрелищеэтого свирепого буйства мигом уничтожило все угрызения совести,которые пробудила в ней слишком скорая победа.

За несколько минут до обеда явился Жюльен с детьми. За десертом,когда слуги удалились из комнаты, г-жа де Реналь сказала ему весьмасухим тоном:

— Вы не раз говорили мне о вашем желании отправитьсянедели на две в Верьер, Господин де Реналь согласен дать вам отпуск.Можете ехать, когда вам будет угодно. Но чтобы время у детей непропадало даром, вам каждый день будут посылать их письменные работы,и вы будете их проверять.

— И, разумеется, — резко добавил г-н деРеналь, — я отпускаю вас не более чем на неделю.

Жюльен заметил беспокойство на его лице: видно было, что он глубокоозабочен.

— Он, по-видимому, еще не принял окончательного решения, —шепнул он своей возлюбленной, когда они на минутку остались одни вгостиной.

Г-жа де Реналь торопливо пересказала ему все, что произошло до обеда.

— А подробности сегодня ночью, — смеясьдобавила она.

«Вот оно, женское коварство, — подумал Жюльен. —С какой радостью они нас обманывают, с какой легкостью!»

— Мне кажется, — довольно едко сказал он, —что хоть вы и ослеплены вашей любовью, она вместе с тем изряднопросветила вас: вашим сегодняшним поведением можно прямо восхищаться.Но вряд ли было бы благоразумно видеться сегодня ночью. Мы здесьокружены врагами. Подумайте, как ненавидит меня Элиза.

— Эта ненависть очень похожа на то жгучее равнодушие,которое вы, по-видимому, питаете ко мне.

— Будь я даже равнодушен, я все же обязан уберечь вас отопасности, которая грозит вам из-за меня. Легко может случиться, чтогосподину де Реналю взбредет на ум поговорить с Элизой, —он с первых же слов узнает от нее все. После этого почему бы ему неспрятаться около моей двери с оружием в руках и…

— Вот как! Значит, даже смелости не хватает! —сказала г-жа де Реналь с высокомерием благородной дамы.

— Я никогда не унижусь до того, чтобы говорить о своейсмелости, — невозмутимо ответил Жюльен. —Помоему, это просто низость. И судить об этом должно по делам. Авы, — добавил он, беря ее за руку, — даже непредставляете себе, до чего я к вам привязан, до какой степени дорожувозможностью проститься с вами перед этой жестокой разлукой.

XXII

ТАК ПОСТУПАЮТ В 1830 ГОДУ

Слово дано человеку, чтобы скрывать свои мысли.

Преподобный отец Малагрида

два Жюльен очутился в Верьере, как он уже началупрекать себя за свою несправедливость по отношению к г-же де Реналь.«Я презирал бы ее как никчемную бабенку, если бы она невыдержала и не довела до конца эту сцену с господином де Реналем. Онавыпуталась из этого, как истый дипломат, а я проникаюсь сочувствием кпобежденному, к моему врагу. В этом есть чтото подленькое, мещанское;мое самолюбие задето, ибо господин де Реналь — мужчина. Великоеи обширное сословие, к коему имею честь принадлежать и я! Ах яболван!»

Господин Шелан отказался от всех квартир, которые наперебойпредлагали ему самые почтенные местные либералы, когда он, будучисмещен, вынужден был покинуть свой приходский дом. Две комнатки,которые он теперь нанимал, были завалены его книгами. Жюльен, желаяпоказать Верьеру пример, достойный священника, пошел к отцу, взял унего дюжину еловых досок и тащил их на собственных плечах через всюБольшую улицу. Он достал инструменты у одного из своих прежнихприятелей и смастерил что-то вроде библиотечного шкафа, куда и убралкниги г-на Шелана.

— А я уж думал, что тебя совсем совратила мирская суета, —прослезившись от радости, говорил ему старик кюре. — Нувот, теперь ты вполне искупил свое мальчишество — этот парад вмундире почетной стражи, которым ты нажил себе столько врагов.

Господин де Реналь приказал Жюльену жить у него и доме. Никто неподозревал о том, что произошло. На третий день после своего приездаЖюльен, сидя у себя в комнате, удостоился визита не кого иного, каксамого г-на помощника префекта де Можирона. Целых два часа выслушивалЖюльен бессмысленную болтовню и высокопарные жалобы на людскую злобу,на отсутствие честности у людей, которым вверено управление казеннымисредствами, на то, каким опасностям подвергается через это беднаяФранция, и т. д., и т. д., пока, наконец, не начал смутнодогадываться об истинной цели этого визита. Они уже вышли на площадкулестницы, и бедный, наполовину разжалованный гувернер с должнымпочтением распрощался с будущим префектом некоего счастливогодепартамента, когда сей последний соизволил проявить неожиданныйинтерес к делам Жюльена и стал превозносить его необычайнуюскромность в отношении денег, и т. д., и т. д. Наконец,заключив его в свои объятия с истинно отеческой нежностью, г-н деМожирон предложил ему оставить дом г-на де Реналя и перейти на службук одному чиновнику, детей которого надобно воспитать и который,подобно королю Филиппу, благодарил небо не столько за то, что оно емуих даровало, сколько за то, что оно дозволило им родиться в ближайшемсоседстве с г-ном Жюльеном. «Наставнику их положили бы тамвосемьсот франков, и платили бы не помесячно, — что засрам такой, — говорит г-н де Можирон, — а зачетверть года, и всякий раз вперед».

Тут, наконец, наступила очередь Жюльена, который уже целых полторачаса дожидался с тоской, когда ему можно будет вставить хоть слово.Ответ его был поистине великолепен, а главное, многословен, совсемкак епископское послание. Он позволял предположить все, а вместе стем не говорил ничего положительного. В нем было и глубокое уважениек г-ну де Реналю, и благоговейное почитание верьерского общества, ипризнательность достославному господину помощнику префекта. Помощникпрефекта, искренне удивленный тем, что столкнулся с человеком,который еще более иезуит, чем он сам, тщетно пытался добиться от негочего-нибудь более определенного. Жюльен в восторге от того, что емувыпал случай поупражняться, продолжал отвечать в том же роде, но внесколько иных выражениях. Никогда еще ни одному краснобаю-министру,которому хочется мирно довести до конца заседание, когда в палатетого и гляди разгорятся страсти, не удавалось наговорить так много ипри этом так мало сказать. Едва за г-ном де Можироном закрыласьдверь, как Жюльен принялся хохотать, как сумасшедший. Чтобы непотерять даром обуявший его иезуитский пыл, он написал г-ну де Реналюписьмо на девяти страницах, где подробно сообщал все, что емупредложили, и смиренно просил совета: «Однако этот мошенник таки не назвал мне лицо, которое делает мне это предложение. Должнобыть, это господин Вально, который рассматривает мою ссылку в Верьеркак результат своего анонимного послания».

Отправив свое письмо, довольный, словно охотник, который часов вшесть утра в ясный осенний день попадает на полянку, полную дичи,Жюльен вышел из дому с намерением попросить совета у г-на Шелана. Ноне успел он дойти до добряка кюре, как провидение, приберегавшее длянего к этому дню свои милости, послало ему навстречу самого г-наВально, которому Жюльен тут же признался, что у него прямо душаразрывается: вот он такой бедняк, так жаждет посвятить себя томупризванию, к которому чувствует себя предназначенным свыше, авыходит, призвание — еще далеко не все в этом жалком мире. Длятого, чтобы честно трудиться в вертограде господнем и не оказаться ужсовсем недостойным своих ученых собратий, необходимо образование:надо два года учиться в безансонской семинарии, что не дешево стоит;а из этого следует, что необходимо и даже, можно сказать, в некоторомроде вменяется в долг прикопить деньжонок, что, разумеется, многолегче сделать, если получать, скажем, восемьсот франков, которыевыплачиваются по четвертям, нежели шестьсот, которые расходятся утебя из месяца в месяц. А с другой стороны, если провидениепозаботилось устроить его к юным Реналям и вложило ему в сердце такуюпривязанность к ним, разве оно не указывает ему тем самым, что он недолжен покидать их, не должен переходить на другое место.

Жюльен достиг столь высокой степени совершенства в подобного родакрасноречии, пришедшем на смену решительным действиям времен Империи,что ему, наконец, самому стало тошно от своих разглагольствований.

Когда он вернулся домой, его уже дожидался лакей г-на Валено впарадной ливрее; он разыскивал его по всему городу, чтобы вручить емуприглашение на сегодняшний обед.

Жюльен еще никогда не бывал в доме этого господина; всего лишьнесколько дней тому назад он только и мечтал, как бы угостить егопалкой, да покрепче, и при этом не попасться в лапы исправительнойполиции. Хотя обед был назначен на час дня, Жюльен счел болеепочтительным явиться в кабинет господина директора дома призрения вполовине первого. Он застал его важно восседающим перед грудойразложенных на столе папок с делами. Его громадные черные баки,невероятная шевелюра, феска, напяленная на макушку, огромная трубка,вышитые туфли, толстенные золотые цепочки, перекрещивавшиеся в разныхнаправлениях на его груди, — весь этот арсеналпровинциального денежного туза, мнящего себя неотразимым победителемженских сердец, отнюдь не внушил почтения Жюльену, —наоборот, еще больше подстрекнул в нем охоту съездить его как следуетпалкой.

Он попросил, чтобы ему оказали честь и представили г-же Вально, ноона занималась своим туалетом и не могла его принять. Зато ему былодоставлено удовольствие присутствовать при туалете самого г-надиректора. После этого они проследовали к г-же Вально, которая сослезами на глазах представила Жюльену своих деток. Эта дама, одна изсамых влиятельных особ в Верьере, обладала грубой мужеподобнойфизиономией, которую она ради торжественного случая густо нарумянила.Она позаботилась пустить в ход весь свой материнский пафос.

Жюльен вспоминал г-жу де Реналь Его недоверчивость мешала емупредаваться воспоминаниям, за исключением тех случаев, когда онивозникали невольно, по противопоставлению, но тут он растрогался доумиления. Это состояние еще усилилось тем, что он увидел в домедиректора: его заставили обойти весь дом. Все здесь было великолепно,все только что из магазина, новехонькое, и ему тут же сообщалистоимость каждого предмета. Но Жюльен во всем этом видел что-тогнусное, от всего пахло крадеными деньгами, и все в доме, вплоть дослуг, точно старались оградить себя от презрения.

Сборщик налогов, податной инспектор, жандармский офицер и еще двоеили трое чиновников пожаловали со своими женами. За ними следомявилось несколько богатеньких либералов. Позвали к столу Жюльен ужебыл в самом отвратительном настроении, а тут еще ему пришло в голову,что бок о бок с этой столовой, за стеной, сидят несчастныепризреваемые и на их-то скудном пайке, должно быть, и загребалиденежки для приобретения всей это безвкусной роскоши, которой егосейчас хотели ошеломить.

«Должно быть, они голодные сейчас», — подумалон, и у него сдавило горло; он был не в силах заставить себяпроглотить ни куска и даже почти не мог говорить. Но спустя примерночетверть часа он почувствовал себя еще хуже. Издали время от временистали доноситься обрывки уличной песенки, и, надо сознаться, песенкималопристойной; ее распевал кто-то из этих несчастных затворников.Г-н Вально посмотрел на одного из своих ливрейных лакеев; тот мигомисчез, и через минуту пение прекратилось. Как раз в это время другойлакей подносил Жюльену рейнвейн в зеленой рюмке, и г-жа Вально непреминула сообщить Жюльену, что вино это стоит на месте девятьфранков бутылка. Жюльен поднял зеленую рюмку и сказал г-ну Вально:

— Там перестали петь эту гнусную песню.

— Еще бы, черт возьми, — с победоносным видомответил директор. — Я приказал замолчать этой голытьбе.

Это было уже слишком для Жюльена он вполне усвоил подобающие этомукругу манеры, но чувствами его он еще далеко не проникся. Несмотря навсе свое лицемерие, к которому он так часто прибегал, онпочувствовал, как по щеке у него покатилась крупная слеза.

Он постарался укрыться за зеленой рюмкой, но был совершенно не всостоянии оказать честь рейнскому вину. «Не давать петь, —повторял он про себя. — Боже мой! И ты это терпишь!»

К счастью, никто не заметил, что он так неприлично расчувствовался.Сборщик налогов затянул роялистскую песню. Когда все хором подхватилиприпев, совесть Жюльена стала нашептывать ему: «Вот оно —это грязное богатство, которого и ты можешь достигнуть и наслаждатьсяим, но только на таких вот условиях, не иначе как в этакой компании.Возможно, ты заполучишь местечко в двадцать тысяч франков, но в товремя как сам ты будешь обжираться говядиной, ты будешь запрещатьпеть бедному узнику; ты будешь закатывать обеды на деньги, которыеуворуешь из его жалкого пайка, и когда ты будешь пировать, он будетеще несчастней! О Наполеон! Как прекрасно было твое время, когда людизавоевывали себе положение на поле битвы! Но пробиваться подлостью,увеличивая страдания бедняков?»

Должен сознаться, что слабость, обнаруженная Жюльеном в этоммонологе, внушает мне весьма неважное мнение о нем. Он был быдостойным собратом тех заговорщиков в желтых перчатках, которыежелают перевернуть весь жизненный уклад большой страны, но не хотятиметь на совести ни малейшей царапинки.

Внезапно Жюльен был вынужден снова вернуться к своей роли. Ведь недля того, чтобы мечтать да сидеть, не говоря ни слова, позвали егообедать в таком изысканном обществе.

Бывший фабрикант набоек, ныне член-корреспондент Безансонской иЮзесской академий, обратился к нему с другого конца стола с вопросом,правда ли то, что говорят кругом о его удивительных успехах по частиизучения Нового завета?

Сразу воцарилась глубокая тишина. Новый завет на латинском языкесловно по волшебству оказался в руках ученого члена двух академий.Едва Жюльен успел ему ответить, как тот, открыв наугад книгу, прочелначало первой попавшейся латинской фразы. Жюльен продолжал еенаизусть. Память не изменила ему, и это чудо вызвало всеобщеевосхищение, проявившееся с весьма шумной горячностью, подобающейконцу обеда. Жюльен смотрел на раскрасневшиеся лица дам, —некоторые из них были весьма недурны. Он остановился взглядом на женесборщика, голосистого запевалы.

— Мне, право, стыдно говорить так долго по-латыни переддамами, — сказал он, глядя на нее. — Если быгосподин Рюбиньо (это был член двух академий) был так любезен, чтопрочел бы наудачу какую-нибудь латинскую фразу, я попробовал бы,вместо того чтоб продолжать ее дальше, перевести ее, тут же нафранцузский.

Это второе испытание доставило ему еще больший успех.

Среди гостей было несколько богатых либералов, однако эти счастливыеотцы семейств рассчитывали получить стипендии для своих детей и поэтой причине, поддавшись гласу духовного увещевания, внезапнообратились в сторонников правительства. Но, несмотря на этот весьматонкий политический ход, г-н де Реналь не желал принимать их у себя.Эти добрые люди, которые знали Жюльена только понаслышке и видели еговсего лишь раз, когда он красовался верхом на коне в день встречикороля, теперь оказались его самыми пылкими почитателями. «Когдаже этим остолопам надоест, наконец, слушать библейский язык, вкотором они ровно ничего не смыслят?» — думал он. Новыходило наоборот — язык этот забавлял их своей необычностью:они хохотали. Жюльену это надоело.

Едва часы пробили шесть, он степенно поднялся и сказал, что ему ещепредстоит выучить целую главу из новой теологии Лигорио, которую ондолжен завтра отвечать г-ну Шелану.

— Ибо ремесло мое, — приятно улыбаясь, добавилон, — заключается в том, чтобы заставлять других отвечатьмне уроки и самому отвечать уроки.

Все очень смеялись и были в полном восторге: остроумие такого рода вовкусе Верьера. Жюльен уже стоял, и вопреки всем правилам светскихприличий все поднялись со своих мест — таково могуществоистинного таланта. Г-жа Вально задержала его еще на четверть часа: оннепременно должен был послушать, как дети отвечают наизустькатехизис; они делали самые невероятные ошибки, но, кроме него, никтоэтого не заметил. Он не счел нужным их поправлять. «Какоеневежество — не знать самых основных правил закона божья!»— подумал он. Наконец он раскланялся и уже надеялсяускользнуть, однако пришлось вытерпеть еще одну басню Лафонтена.

— Это чрезвычайно безнравственный автор, —заявил Жюльен г-же Вально. — В известной басне о мессиреЖане Шуаре он позволяет себе издеваться надо всем, что естьдостойного в мире. Его очень резко осуждают самые серьезныекомментаторы.

Прежде чем уйти, Жюльен получил четыре или пять приглашений на обед.«Да этот юноша просто слава нашего департамента!» —хором восклицали гости, сильно навеселе. Договорились даже до того,чтобы выделить для него особым постановлением некий пенсион изобщественных сумм, дабы дать ему возможность закончить своеобразование в Париже.

Покуда эта неосторожная идея обсуждалась на все лады в столовой,Жюльен уже успел выйти за ворота. «Ну и сволочь, сволочь!» —тихонько воскликнул он три-четыре раза подряд, с наслаждением вдыхаясвежий воздух.

В эту минуту он чувствовал себя истинным аристократом — этоон-то, который так долго не мог привыкнуть к презрительным улыбкам ичванливому высокомерию, скрывавшемуся за всеми учтивыми любезностями,какие расточались ему в доме г-на де Реналя. Теперь уж он не мог непочувствовать огромной разницы между этими домами. «Забудемдаже о краденых деньгах, — рассуждал он дорогой, —отнятых у этих несчастных заключенных, которым еще вдобавок запрещаютпеть. Никогда бы господину де Реналю не пришло в голову объявлятьсвоим гостям цену каждой бутылки вина, которым он их угощает. А этотВально, он просто не в состоянии удержаться от постоянногоперечисления своих богатств, и когда он говорит о своем доме, о своейусадьбе, и прочее, и прочее, — если тут оказывается егожена, он непременно считает своим долгом сказать. «Твой дом,твоя усадьба».

Эта дама, по-видимому, до того наслаждается чувством собственности,что даже не постеснялась устроить безобразный скандал за обедом:изругала лакея, который разбил рюмку и разрознил одну из ее дюжин, илакей этот ответил ей с невероятным нахальством.

Ну и компания! Да если бы даже они мне дали половину того, что оникрадут, я бы и то не согласился жить с ними. В один прекрасный день ябы непременно чем-нибудь себя выдал, я бы не выдержал, не смог бы необнаружить того презрения, которое они мне внушают».

Тем не менее, следуя наставлениям г-жи де Реналь, ему все-такипришлось еще несколько раз присутствовать на такого рода обедах.Жюльен вошел в моду; ему простили его мундир почетной стражи, а, бытьможет, именно эта неосторожность и была истинной причиной егонынешних успехов. Вскоре в Верьере только и было разговоров, что отом, кто же в конце концов возьмет верх и перетянет к себе этогоученого молодого человека: г-н де Реналь или директор дома призрения.Эти господа вкупе с г-ном Малоном составляли триумвират, который ужнемало лет тиранил весь город. Мэру завидовали, у либералов былонемало причин жаловаться на него, но в конце концов он все-таки былдворянин и, так сказать, создан для превосходства, тогда как отецг-на Вально не оставил сыну и шестисот ливров ренты. И не так-толегко было в отношении к нему перейти от жалости, которую он когда-товнушал своей скверной одежонкой цвета недозрелого яблока, к тойвеликой зависти, которую он теперь вызывал у всех своими нормандскимилошадьми, золотыми цепочками, сшитыми в Париже костюмами, всем своимнынешним благополучием.

Среди всех этих новых для него людей Жюльен нашел, как емупоказалось, одного порядочного человека: это был математик по фамилииГро, слывший якобинцем. Жюльен, поклявшийся себе, что будетвысказывать вслух только то, что сам считал ложью, вынужден былостеречься следовать этому правилу при г-не Гро. Из Вержи Жюльенуприсылали толстые пакеты с письменными работами детей. Ему советовалипочаще видеться с отцом, и он подчинялся этой тягостнойнеобходимости. Одним словом, он довольно успешно выправлял своюрепутацию. Но вот однажды утром он внезапно проснулся, почувствовавприкосновение. Двух ручек, прикрывших ему глаза.

Это была г-жа де Реналь: она приехала в город и бегом взбежала полестнице, чтобы хоть на минуту опередить детей, задержавшихся внизусо своим любимцем — ручным кроликом, которого они привезли ссобой. Это была восхитительная минута, но, к сожалению, слишком ужкороткая: г-жа де Реналь скрылась, как только дети ворвались вкомнату, притащив с собой кролика, которого им не терпелось показатьсвоему другу — Жюльен радостно встретил всех, даже кролика. Онсловно очутился опять в своей семье; он чувствовал, что любит этихдетей, что ему приятно болтать с ними. Его удивлял и приятный звук ихголосов, и простота, и благородство, сквозившие во всех их детскихзамашках; он испытывал потребность очистить свою память отвульгарного тона, отвратительных поступков и суждений, словом, всеготого, что ему приходилось терпеть в Верьере. Там всегда и во всемчувствовалась вечная боязнь поскользнуться, какая-то непрерывнаясхватка между роскошью и нищетой. Люди, у которых ему приходилосьобедать, пускались в такие откровенности по поводу жаркого, чтостановилось стыдно за хозяев и кусок застревал в горле.

— Нет, вам, родовитым людям, есть чем гордиться, —говорил он г-же де Реналь и описывал ей те обеды, которые емупришлось претерпеть.

— Так вы, милый мой, в моде! — И онапокатывалась со смеху, представляя себе г-жу Вально под густым слоемрумян, которые она считала нужным накладывать каждый раз, когда ждалак себе Жюльена. — Должно быть, она покушается на вашесердце, — заметила она.

За завтраком царило необыкновенное оживление. Дети, которые,казалось, должны были стеснять их, на самом деле только увеличивалиобщее веселье. Бедняжки не знали, как выразить свою радость, что ониснова видят Жюльена. Слуги, разумеется, уже насплетничали им, что емупредлагают лишних двести франков, лишь бы он согласился обучатьмолодых Вально.

Неожиданно среди завтрака маленький Станислав-Ксавье, еще бледныйпосле своей тяжелой болезни, спросил у матери, сколько стоит егосеребряный прибор и маленькая серебряная кружечка, из которой он пил.

— А зачем тебе?

— Я их продам и отдам деньги господину Жюльену, чтобы онне остался в дураках, если будет жить у нас.

Жюльен бросился целовать его со слезами на глазах. Мать расплакалась,а Жюльен, взяв малыша на колени, начал объяснять ему, что не надо такговорить: «остался в дураках», — что тактолько лакеи говорят. Видя, что его объяснения доставляютудовольствие г-же де Реналь, он начал придумывать разные забавныепримеры, поясняющие, что значит «остаться в дураках».

— Я понимаю, — сказал Станислав. —Это как ворона осталась в дураках: она сыр уронила, и, лисица егосхватила, а лисица-то была льстецом.

Госпожа де Реналь, не помня себя от счастья, то и дело бросаласьцеловать детей, а для этого ей надо было всякий раз немножкоопереться на Жюльена.

Вдруг дверь распахнулась — вошел г-н де Реналь Его суроваянедовольная физиономия являла удивительный контраст с той теплойрадостью, которая померкла, едва лишь он показался. Г-жа де Ренальпобледнела: она чувствовала, что сейчас неспособна чтолибо отрицать.Жюльен сразу завладел разговором и громко стал рассказывать мэру просеребряную кружечку, которую хотел продать Станислав Сперва г-н деРеналь нахмурил брови просто по привычке, услышав слово «деньги».«Когда при мне упоминают о презренном металле, —заявил он, — это всегда бывает предисловием к тому, чтобывытянуть что-нибудь из моего кошелька».

Но на этот раз дело было не только в деньгах, — егоподозрения усилились. Радостное оживление жены и детей в егоотсутствие отнюдь не доставляло удовольствия человеку, одолеваемомустоль щекотливым тщеславием. Жена стала с гордостью рассказывать ему,какие милые, остроумные примеры придумывает Жюльен, объясняя своимученикам незнакомые им выражения.

— Да, да, — отвечал он, — вот так-тоон и охлаждает любовь детей ко мне — ему ведь ничего не стоитбыть для них во сто раз милее меня, ибо я для них, в сущности,начальство. Да, все у нас теперь, словно нарочно, идет к тому, чтобывыставить законную власть в отталкивающем виде. Несчастная Франция!

Но у г-жи де Реналь вовсе не было охоты разбираться во всех оттенкахмрачного недовольства своего супруга. У нее мелькнула надеждапровести с Жюльеном целых двенадцать часов. Ей надо было сделатьмассу всяких покупок в городе, и она заявила, что непременно хочетпообедать в кабачке; как ни возражал ее муж, как ни сердился, она неуступила. Дети пришли в полный восторг от одного слова «кабачок»,которое наши современные скромники произносят с таким упоением.

Господин де Реналь покинул жену в первой же галантерейной лавке, вкоторую она зашла: ему необходимо было повидать кое-кого. Он вернулсяеще более мрачным, чем был утром: он убедился, что весь город толькои говорит, что о нем и о Жюльене. На самом же деле еще ни одна душане решилась намекнуть ему на кое-какие обидные для него подробностигородских сплетен. Все, что передавали г-ну мэру, имело касательствотолько к одному интересующему всех вопросу: останется ли Жюльен унего на шестистах франках или уйдет на восемьсот к директору домапризрения.

Сей директор, повстречав г-на де Реналя в обществе, напустил на себяледяной вид. Это был прием, не лишенный ловкости: в провинции такредка опрометчивость, так редки бросающиеся в глаза поступки, что ихпотом разбирают, переворачивают и толкуют на все лады.

Господин Вально был то, что за сто лье от Парижа называют пройдохой; бывают такие натуры — наглые и бесстыжие от природы. Егопреуспеяние начиная с 1815 года помогло развернуться этим прекраснымкачествам. Он, можно сказать, прямо царствовал в Верьере под началомг-на де Реналя, но, будучи намного энергичнее его и ничем не брезгуя,он во все совался, вечно носился туда-сюда, кому-то писал, с кем-тоговорил, не считался ни с какими унижениями и, отнюдь ни на что непретендуя, ухитрился в конце концов сильно поколебать авторитетсвоего мэра в глазах церковных властей. Г-н Вально действовал так: онобращался к местным лавочникам и говорил. «Выберите мне двухзавзятых дураков из вашей среды»; к судейским людям: «Выберитемне двух первоклассных невежд»; к лекарям: «Укажите мнедвух самых отчаянных шарлатанов». А когда он таким образомсобрал самую шваль от каждого ремесла, он предложил им: «Давайтецарствовать вкупе».

Повадки этой компании задевали г-на де Реналя. Хамская натура Вальнопереносила все, даже публичные обличения, которыми его угощал аббатМалой.

Но посреди всего этого благоденствия г-ну Вальио было все женеобходимо время от времени ограждать себя кое-какими безобиднымищелчками от тех обидных истин, которые всякий — и он прекраснознал это — имел право бросить ему в лицо. Опасения, вызванныеприездом г-на Аппера, удвоили его энергию. Он три раза ездил вБезансон; с каждой почтой отсылал целую кучу писем, а кое-чтоотправлял с какими-то неизвестными субъектами, являвшимися к нему всумерках. Он, пожалуй, несколько ошибся, добившись в свое времясмещения престарелого кюре Шелана, ибо этот акт мести привел к тому,что многие богомольные дамы из высшей знати стали считать егоформенным негодяем. Кроме того, эта оказанная ему услуга поставилаего в полную зависимость от старшего викария де Фрилера, он сталполучать от него престранные поручения. Вот как обстояли его дела,когда он, поддавшись искушению, доставил себе удовольствие сочинитьанонимное послание. А тут еще, в довершение всего, супруга егозаявила, что она непременно желает взять к детям Жюльена. И тщеславиег-на Вально прельстилось этой затеей.

При таком положении вещей г-н Вально чувствовал, что ему не избежатьрешительного объяснения со своим бывшим соратником г-ном де Реналем.Разумеется, тот наговорит ему всяких неприятностей. Это малобеспокоило г-на Вально, но г-н де Реналь мог написать в Безансон идаже в Париж. Того и гляди в Верьер неожиданно нагрянет какой-нибудьплемянник министра и отнимет у него дом призрения.

Господин Вально стал подумывать о том, что недурно было бы сблизитьсяс либералами, — вот почему коекто из них получилприглашение на тот обед, на котором блеснул Жюльен. Они безусловномогли стать для него мощной опорой против мэра. Ну, а что, еслисостоятся выборы, — тут уж было само собой ясно, чтосохранить дом призрения и голосовать не за того, за кого следует, —вещи совершенно несовместимые. Г-жа де Реналь превосходно разбираласьво всей этой хитрой политике, и пока они под руку с Жюльеномпереходили из одной лавки в другую, она все это ему подробнорассказала; увлекшись разговором, они незаметно для себя очутились вАллее Верности, и там они провели несколько часов почти так жебезмятежно, как бывало в Вержи.

Между тем г-н Вально, желая как-нибудь увильнуть от решительногообъяснения со своим прежним патроном, принял, встретившись с ним,весьма заносчивый вид. Этот маневр на сей раз удался, но весьмаусилил мрачное недовольство господина мэра.

Невозможно представить себе более жалкое состояние, чем то, докоторого довела г-на де Реналя эта борьба между тщеславием и самоймелочной, жадной и ненасытной привязанностью к деньгам. И никогда ещене видел он своих детей такими веселыми и довольными, как в этотдень, когда вошел в кабачок. Этот контраст совсем обозлил его.

— Я, по-видимому, лишний в семье, — сказал он,стараясь придать внушительность своему голосу.

В ответ на это жена, понизив голос, снова заговорила о том, чтонеобходимо удалить Жюльена. Счастливые часы, которые она провела сним, возвратили ей уверенность и твердость, необходимые для того,чтобы осуществить то, что она задумала уже две недели назад.Несчастного мэра, помимо прочего, удручало еще одно обстоятельство:он отлично знал, что в городе открыто подшучивают над егопристрастием к презренному металлу. Г-н Вально, щедрый, как все воры,блестяще показал себя во время последних сборов доброхотных даяний впользу братства св. Иосифа, в пользу конгрегации Пресвятой девы,конгрегации Святого причастия и т. п., и т. п.

Имя г-на де Реналя в списке местных помещиков, ловко составленномбратьями-сборщиками в порядке размера даяний, не раз значилось насамом последнем месте. Тщетно оправдывался он тем, будто у него нетдоходов. Святые отцы такими вещами не шутят.

XXIII

ОГОРЧЕНИЯ ЧИНОВНИКА

Il piacere di alzar la testa tutto

l’anno è ben pagato dd certi quarti d’ora che bisogna passar

Castf 1

о предоставим этому. Человеку возиться с его жалкимиопасениями; кто же виноват, что он взял к себе в дом мужественного,благородного человека, когда ему требовалась лакейская душонка? Ктовиноват, что он не умеет выбирать своих слуг? Так уж оно заведено вXIX веке: если некая могущественная, знатная особа сталкивается смужественным человеком, она либо убивает его, либо отправляет визгнание, в тюрьму, или подвергает таким унижениям, что тот ничегоумнее придумать не может, как умереть от горя. Случайно здесь вышлотак, что страдания пока что достаются не на долю мужественногочеловека. В том-то и все несчастье маленьких французских городков, атакже и выборных правительственных органов, как, например, скажем, вНью-Йорке, что нет никакой возможности забыть о том, что в миресуществуют личности, подобные г-ну де Реналю. В городке, где всегодвадцать тысяч жителей, именно эти-то люди и создают общественноемнение, а общественное мнение в стране, которой дана хартия, —это поистине нечто страшное. Человек с благородной, отважной душой,казалось бы, мог стать вашим другом, но он живет от вас на расстояниисотни лье и судит о вас по тому, как относится к вам общественноемнение вашего городка, а оно создается глупцами, которым выпалосчастье родиться знатными, богатыми и умеренными. Горе тому, кто отних отличается!

Сразу же после обеда все семейство уехало в Вержи, но уже через двадня Жюльен снова увидел их всех в Верьере.

Не прошло и часа после их приезда, как он, к своему крайнемуудивлению, заметил, что г-жа де Реналь что-то от него скрывает. Едваон входил в комнату, как она сразу обрывала разговор с мужем и словнодожидалась, чтобы он ушел Жюльен тотчас же позаботился, чтобы этобольше не повторялось. Он сразу стал держаться холодно и сдержанно;г-жа де Реналь заметила это, но не стала доискиваться причины. «Ужне собирается ли она найти мне преемника? — подумалЖюльен. — А ведь еще только позавчера как она была нежнасо мной! Но, говорят, знатные дамы всегда так поступают. Это как укоролей: никогда они не бывают так милостивы к своему министру, как втот день, когда он, вернувшись домой, находит у себя указ о своейопале».

Жюльен заметил, что в этих разговорах, которые так резко обрывалисьпри его появлении, постоянно упоминалось об одном большом доме,принадлежащем городу Верьеру; это был старый, но удобный и просторныйдом, который стоял как раз напротив церкви, на самом бойком торговомместе. «Но какая может быть связь, — размышлялЖюльен, — между этим домом и новым любовником?» И онв огорчении повторял про себя прелестную песенку Франциска I,которая для него была новинкой, ибо не прошло еще месяца, как онузнал ее от г-жи де Реналь. А какими клятвами, какими ласкамиопровергалась тогда каждая строчка этой песенки:

Красотки лицемерят.

Безумен, кто им верит.

Господин де Реналь отправился на почтовых вБезансон. Поездка эта, по-видимому, была решена в каких-нибудь двачаса; у мэра был чрезвычайно озабоченный вид. Вернувшись, он швырнулна стол толстый сверток в серой бумажной обертке.

— Вот она, эта дурацкая история, — пробурчал онжене.

Через час Жюльен увидал, как человек, расклеивавший объявления,пришел и унес с собой этот огромный сверток; он тотчас же бросился заэтим человеком. «Вот я сейчас узнаю, в чем секрет, на первом жеуглу».

Он стоял и с нетерпением ждал, пока наклейщик намазывал своей толстойкистью оборотную сторону объявления. Едва только он наклеил его настену, как Жюльен, сгоравший от любопытства, увидел чрезвычайноподробное объявление в сдаче внаем с публичных тортов того самогостарого дома, о кагором так часто упоминалось в разговорах г-на деРеналя с женой.

Торги были назначены на завтра в два часа, в зале городской ратуши.Присуждение объявлялось действительным с того момента, когда погаснеттретья свечка. Жюльен был ужасно разочарован, но все же емупоказалось странным, что объявление вывешивают накануне торгов. Какже об этом успеют узнать все желающие принять в них участке? Авпрочем, это объявление, помеченное истекшим числом двухнедельнойдавности, хоть он и прочел его от первого до последнего слова трижды,в разных местах, ровно ничего ему не объяснило.

Он отправился взглянуть, что это за дом. Привратник, не заметив его,с таинственным видом пояснял соседу.

— Э, что там! Напрасно стараться… Господин Малонобещал ему, что он получит его за триста франков. Мэр вздумал былоартачиться, — так его сейчас же в епископат вытребовали, кстаршему викарию де Фрилеру.

Появление Жюльена, по-видимому, сильно смутило друзей, они больше непромолвили ни слова.

Жюльен не преминул отправиться на торги. В еле освещенном залетолпилась масса народу, но все както странно приглядывались друг кдружке. Затем все взоры устремились к столу, где на оловянном блюдеЖюльен увидел три маленьких зажженных огарка. Судебный приставкрикнул: «Триста франков, господа!»

— Триста франков! Совсем одурели, — тихонькосказал какой-то человек своему соседу. Жюльен случайно оказался междуними.

— Да ведь ему больше восьмисот цена. Ну-ка я дернунадбавку.

— Ну, что тебе за радость, скажи? Охота тебе злитьгосподина Малона, господина Вально, епископа да еще этого старшеговикария де Фрилера и всю эту шайку.

— Триста двадцать! — крикнул другой.

— Дурень! — выругался сосед. — А воттут шпион мэра, гляди-ка, — добавил он, кивая на Жюльена.

Жюльен мигом обернулся, чтобы расправиться с обидчиком, но дваприятеля франшконтейца уже не обращали на него ни малейшего внимания.Их хладнокровие передалось и ему. В этот момент последний огароквспыхнул и потух, и тягучий голос судебного пристава объявил вовсеуслышание, что дом передается на девять лет г-ну де Сен-Жиро,начальнику канцелярии префектуры, за триста тридцать франков.

Как только мэр вышел из зала, начались пересуды.

— Вот вам лишних тридцать франков в городскую казну, доходс глупости Грожо, — говорил один.

— Но господин де Сен-Жиро расправится с Грожо, —отвечали ему. — Он попомнит ему эти тридцать франков!

— Экая подлость! — говорил толстяк, слева отЖюльена. — Да за такой дом я бы восемьсот дал, пустил быего под свою фабрику, да еще в барышах остался бы.

— Что же вы хотите? — отвечал ему молодойфабрикант из либералов. — Ведь де Сен-Жиро — членконгрегации. Четверо детей, и все на стипендиях. Эдакий бедняк! Вот ипришлось накинуть ему на содержание пятьсот франков, только и всего.

— И подумать только, сам мэр ничего тут поделать не мог, —заметил третий. — А уж какой роялист лютый, дальше некуда,только вот разве что не ворует!

— Не ворует? — подхватил еще один. —Наша птичка не лапает, она на лету хапает! Да у них одна общая мошна,все туда валят, а к концу года поделят. Смотрите, вон тут Сорелевмальчишка, пойдем-ка отсюда похорошему.

Жюльен вернулся домой в самом скверном настроении; г-жа де Ренальсидела очень грустная.

— Вы с торгов? — спросила она.

— Да, сударыня, и меня там приняли за шпиона господинамэра.

— Ах, если бы он меня послушался и уехал куданибудь на этовремя!

В эту минуту вошел г-н де Реналь, чрезвычайно мрачный. За обедомникто не проронил ни слова. Г-н де Реналь велел Жюльену сопровождатьдетей в Вержи; ехали все невеселые. Г-жа де Реналь утешала мужа:

— Пора бы уж вам, друг мой, привыкнуть.

Вечером все молча уселись у камина; только потрескивание буковыхполеньев нарушало тишину. Случается, что в самых дружных семьяхнаступают такие тоскливые минуты. Вдруг один из мальчиков радостнозакричал:

— Звонок! Звонок!

— А, черт! Если это господин де Сен-Жиро вздумал дониматьменя под видом благодарности, так я ему выложу все, что думаю. Это ужслишком! В сущности, он всем обязан господину Вально, а я толькоскомпрометирован. Ну что, если проклятые якобинские газеты подхватятэтот анекдотик и будут надо мной всячески потешаться?

Лакей распахнул дверь, и следом за ним в комнату вошел очень красивыйгосподин с пышными черными баками.

— Господин мэр, я синьор Джеронимо. Вот письмо от кавалераде Бовези, атташе при неаполитанском посольстве; он передал мне егодля вас в день моего отъезда, всего девять дней тому назад, —весело добавил синьор Джеронимо, поглядывая на г-жу де Реналь. —Синьор де Бовези, ваш кузен и мой близкий друг, сударыня, говорил,что вы знаете итальянский язык.

Веселый неаполитанец внес неожиданное оживление в этот скучный вечер.Г-жа де Реналь захотела непременно угостить его ужином. Она поднялавесь дом на ноги, ей хотелось во что бы то ни стало заставить Жюльеназабыть о том, что его сегодня дважды чуть не в лицо обозвали шпионом.Синьор Джеронимо, знаменитый певец, человек вполне светский, былвместе с тем очень веселым, жизнерадостным человеком, —ныне эти качества уже несовместимы во Франции. После ужина он спел сг-жой де Реналь маленький дуэт, а потом развлекал общество всякимизанимательными рассказами. Когда в час ночи Жюльен сказал детям, чтопора идти спать, они жалобно взмолились.

— Мы только еще немножко послушаем последнюю историю! —сказал старший.

— Это история про меня, синьорине, — сказалсиньор Джеронимо. — Восемь лет тому назад, когда я, как вытеперь, был учеником, я учился в Неаполитанской консерватории…Я хочу сказать, что мне было столько же лет, сколько вам, но я неимел чести быть сыном прославленного мэра прелестного городкаВерьера.

При этих словах г-н де Реналь глубоко вздохнул и посмотрел на жену.

— Синьор Дзингарелли, — продолжал молодойпевец, слегка утрируя свой акцент, отчего дети так и покатывались схохоту, — мой синьор Дзингарелли был ужасно строгимучителем. Его не любили в консерватории, а он хотел, чтобы все велисебя так, как если бы его боготворили. Я часто ухитрялся удиратьпотихоньку. Я отправлялся в маленький театрик Сан-Карлино и гамслушал самую божественную музыку, но — бог ты мой! —как раздобыть восемь монеток, восемь су, которые надо заплатить завходной билет? Такая громадная сумма! — говорил он,поглядывая на детей, а они прыскали со смеху. — Как-тосиньор Джованноне, который был директором Сан-Карлино, услышал, как япою, — мне было тогда шестнадцать лет, — онсказал: «Этот мальчик — сущий клад».

— Хочешь, я тебя возьму к себе, милый мальчик? —говорит он мне.

— А сколько вы мне дадите?

— Сорок дукатов в месяц.

А ведь это, господа, ни много, ни мало, сто шестьдесят франков! Мнепоказалось, словно передо мной рай открылся.

— Ну, а как же, — говорю я Джованноне, —как же устроить, чтобы строгий синьор Дзингарелли отпустил меня?

— Lascia fare a me.

— Предоставьте это мне! — вскричал старший измальчиков.

— Совершенно верно, мой юный синьор. Так вот синьорДжованноне говорит мне: «Саго,1подпиши-ка прежде всего вот этот контракт». Я подписываю. И онсейчас же дает мне три дуката. Я в жизнь свою таких денег не видывал.А затем объясняет мне, как я должен действовать.

На другой день я испрашиваю аудиенцию у грозного синьора Дзингарелли.Его старый лакей ведет меня к нему в комнату.

— Что тебе от меня надо, сорванец? — спрашиваетДзингарелли.

— Маэстро! — говорю ему я. — Япришел покаяться во всех моих проступках. Никогда больше я не будуудирать из консерватории и лазить через забор. Я буду теперь учитьсявдвое прилежнее, чем раньше.

— Если бы я не боялся испортить самый прекрасный бас,какой я когда-либо слышал, я бы тебя посадил под замок на хлеб и наводу, негодник; ты бы у меня посидел так недельки две.

— Маэстро, — опять начинаю я, — ятеперь буду у вас самым примерным учеником во всей консерватории,credete a me.2Но я только прошу, не откажите исполнить мою просьбу: если к вамкто-нибудь явится просить, чтобы я пел где-нибудь, не отпускайтеменя. Умоляю вас, скажите, что вы не можете!

— Да кому же в голову придет просить у меня такогошалопая? Да разве я когда-нибудь позволю тебе уйти из консерватории?Да ты что, смеяться надо мной вздумал? А ну-ка, вон отсюда! Сиюминуту вон! — кричит он, а сам старается пнуть меня ногойв зад. — Смотри, попадешь у меня под замок на хлеб и наводу.

Через час сам синьор Джованноне является к директору.

— Я пришел просить вас, — говорит он, —сделайте милость, от вас зависит мое счастье, — отдайтемне Джеронимо, пусть он попоет у меня эту зиму, а я тогда смогу дочкузамуж выдать.

— На что тебе этот сорванец? — кричит емуДзингарелли. — Да я и слышать об этом не желаю! Не отдамни за что! А кроме того, если бы я даже и отпустил его, он самникогда не согласится бросить консерваторию: он только что клялся мнев этом.

— Ну, если только за этим дело, — важноответствует Джованноне, доставая из кармана мой контракт, —carta canta3— вот его подпись.

Тут Дзингарелли рассвирепел, чуть звонок не оборвал.

— Выгнать, — кричит, — сейчас жевыгнать Джеронимо вон из консерватории! — А сам весьтрясется от ярости.

Так меня и выгнали. Ну и хохоту было! И в тот же вечер я уже пел ариюMoltiplico: Полишинель собирается жениться и считает по пальцам, чтоему надо купить себе для обзаведения хозяйством, и каждый разсбивается со счета.

— Ах, сударь, будьте так добры, спойте нам эту арию! —сказала г-жа де Реналь.

Джеронимо запел, и все хохотали до слез. Синьор Джеронимо отправилсяспать, когда уже пробило два часа; он очаровал всю семью своимиприятными манерами, своей любезностью и веселым нравом.

На другой день г-н и г-жа де Ренали вручили ему письма, которые былиему нужны для представления к французскому двору.

«Вот гак-то везде, одна фальшь, — рассуждал сам ссобой Жюльен. — Сейчас синьор Джеронимо покатит в Лондонна шестидесятитысячное жалованье. А без ловкости этого директораСан-Карлино его божественный голос стал бы известен, может быть, надесять лет позднее… Нет, честное слово, по мне — лучшебыть Джеронимо, а не Реналем. Правда, его не так уважают в обществе,но зато у него нет таких неприятностей, как, скажем, — этиторги, да и живется ему куда веселей».

Жюльен удивлялся самому себе: те недели, которые он провел в полномодиночестве в Верьере, в пустом доме г-на де Реналя, он чувствовалсебя очень счастливым. Отвращение, мрачные мысли охватывали еготолько на званых обедах, а в остальное время, один во всем доме, онмог читать, писать, думать, и никто не мешал ему. Его ослепительныемечты не нарушались поминутно горькой необходимостью угадыватьдвижения низкой душонки — да еще мало того — ублажать ееразными хитростями или лицемерными словами.

Быть может, счастье вот здесь, совсем рядом? Ведь на такую жизнь ненужно много денег: достаточно жениться на Элизе или войти в делоФуке. Но путник, поднявшись на крутую гору, с великим удовольствиемотдыхает на ее вершине. А будет ли он счастлив, если его заставятотдыхать вечно?

Госпожу де Реналь одолевали страшные мысли. Несмотря на все своиблагие намерения, она не утерпела и рассказала Жюльену всю историю сторгами. «Я, кажется, готова ради него нарушить все моиклятвы», — думала она.

Она, не задумываясь, пожертвовала бы жизнью, чтобы спасти мужа, еслибы жизнь его была в опасности. Это была именно та благородная иромантическая натура, для которой видеть возможность великодушногопоступка и не совершить его является источником столь тяжкихугрызений совести, как если бы она уже была повинна в преступлении.И, однако, у нее иногда бывали такие страшные дни, когда она не моглаотделаться от мысли о том, какое это было бы счастье, если бы онавдруг овдовела и могла выйти замуж за Жюльена.

Он любил ее сыновей гораздо больше, чем их любил отец, и они,несмотря на всю его строгость, обожали его. Она прекрасно понимала,что, если бы она стала женой Жюльена, ей пришлось бы покинуть Вержи,где ей было дорого каждое деревцо. Она представляла себе, как бы онажила в Париже, как сыновья ее продолжали бы там учиться и получили бытакое образование, что все кругом восхищались бы ими. Дети ее, онасама, Жюльен-все они были бы так счастливы!

Странное действие брака, каким сделал его XIX век! Скука супружескойжизни наверняка убивает любовь, если она и была до брака, и при этом,говорит некий философ, супруги, достаточно богатые, чтобы неработать, очень скоро не знают, куда деваться от скуки, до тогонадоедают им мирные семейные радости. А среди женщин только оченьсухие натуры не начинают в браке мечтать о любви.

Философское рассуждение заставляет меня простить г-жу де Реналь, но вВерьере ей не прощали. Напротив того, весь город, хотя она и неподозревала об этом, только и занимался, что скандальной историей еелюбовных похождений. Благодаря этому скандалу там осенью было даже нетак скучно, как всегда.

Осень и часть зимы пролетели очень быстро. Пришла пора расстаться свержийскими лесами. Светское общество в Верьере начинало мало-помалувозмущаться, видя, какое слабое впечатление, производят на г-на деРеналя все его анафемы. Не прошло и недели, как некие важные особы,которые, желая вознаградить себя за свою обычную серьезность, срадостью оказывали подобного рода услуги, постарались внушить емусамые тяжкие подозрения, однако сделав это как нельзя болееосторожно.

Господин Вально, который вел свою игру потихоньку, пристроил Элизу водно весьма почтенное, благородное семейство, где было пять женщин.Элиза, опасаясь, как она говорила, не найти себе места зимой,согласилась поступить в эту семью на две трети жалованья, которое онаполучала у господина мэра. Затем эта девица сама по себе возымелаблестящую мысль: пойти исповедаться и к прежнему кюре, господинуШелану, и к новому, чтобы со всеми подробностями рассказать тому идругому историю любовных похождений Жюльена.

На другой же день после приезда семьи мэра, в шесть часов утра, аббатШелан прислал за Жюльеном.

— Я ни о чем не собираюсь вас спрашивать, —сказал он ему, — и прошу вас — а если этого мало,приказываю — ничего мне не говорить, но я требую, чтобы вы втрехдневный срок отправились либо в Безансонскую семинарию, либо нажитье к вашему другу Фуке, который по-прежнему готов прекрасно васустроить. Я все предусмотрел, обо всем позаботился, но вы должныуехать и не показываться в Верьере, по крайней мере, в течение года.

Жюльен ничего не отвечал. Он размышлял, не следует ли ему, длясохранения собственного достоинства, оскорбиться этой заботливостью,которую проявляет о нем господин Шелан, — ведь не отец жеон ему в конце концов.

— Завтра в это же время я буду иметь честь явиться к вамеще раз, — ответил он, наконец, старому кюре.

Господин Шелан, который полагал, что своим авторитетом он,безусловно, заставит подчиниться этого юнца, говорил долго. Жюльен,изобразив на своем лице самое глубокое смирение, почтительно стоялперед ним, не раскрывая рта.

Наконец его отпустили, и он бросился к г-же де Реналь рассказать ейвсе, но застал ее в глубоком отчаянии. Ее муж только что говорил снею довольно откровенно. Его нерешительный характер и надежды нанаследство из Безансона, которые еще усиливали его нерешительность,склонили его твердо держаться того мнения, что жена его совершенноневинна. Он пришел поделиться с ней неожиданным открытием: какстранно, оказывается, настроено сейчас общественное мнение в Верьере.Разумеется, люди не правы, все это происки завистников, но в концеконцов что же делать?

На минуту г-жа де Реналь попыталась утешить себя мыслью, что Жюльенможет принять предложение г-на Вально и остаться в Верьере. Но теперьэто уже была не та робкая, простодушная женщина, какою она была впрошлом году: злосчастная страсть и муки раскаяния вразумили ее.Слушая мужа, она с болью в душе убеждалась, что разлука, хотя бывременная, неизбежна. «Вдали от меня Жюльен снова отдастсясвоим честолюбивым мечтам, и это так естественно, когда у человеканет ни гроша за душой! А я! Боже мой! Я так богата — и этоничем, ничем не может помочь моему счастью. Он меня забудет. Такойобаятельный юноша! Конечно, его будут любить, полюбит и он. Ах, янесчастная… А на что жаловаться? Бог справедлив: ведь я дажене пыталась перестать грешить; в наказание он отнял у меня разум. Мненадо было только подкупить Элизу, привлечь ее на свою сторону, уж,кажется, чего проще! А я даже не дала себе труда подумать об этом.Только и бредила любовью. И вот теперь все пропало».

Одно глубоко поразило Жюльена: когда он сообщил г-же де Ренальужасную новость о том, что ему придется уехать, он не услышал от нееникаких эгоистических возражений. Видно было только, что она едваудерживается от слез.

— Друг мой, нам с вами нужна твердость. — Онаотрезала для него на память прядь своих волос. — Не знаю,что со мною будет, — сказала она, — но только,если я умру, обещай мне, что ты никогда не покинешь моих детей.Близко ли ты будешь от них, далеко ли, постарайся сделать из нихчестных людей. Если опять будет революция, всю знать перережут, а ихотцу, вероятно, придется эмигрировать — из-за того крестьянина,которого тогда убили на крыше. Не забудь о моих сыновьях. Дай мнеруку. Прощай, милый! Это наши с тобой последние минуты. Когда этастрашная жертва уже будет принесена, я надеюсь, что на людях у меняхватит мужества, подумать о моем добром имени.

Жюльен ожидал взрыва отчаяния. Эти простые прощальные слова глубокорастрогали его.

— Нет, нет, я не хочу так прощаться! Я уеду, они все этогохотят, да и вы сами. Но через три дня я вернусь к вам ночью.

Все мигом преобразилось для г-жи де Реналь. Значит, Жюльендействительно любит ее, если ему самому пришло в голову увидеться снею еще раз! Все ее страдания сразу исчезли, и ее охватило чувствоневыразимой радости. Все стало так легко. Уверенность, что она ещераз увидит своего милого, заслонила собою все, что было мучительногов эти последние минуты. С этого мгновения вся осанка и выражение лицаг-жи де Реналь исполнились какого-то особенного благородства,решимости и необыкновенного достоинства.

Вскоре явился г-н де Реналь: он был вне себя. И тут-то он, наконец,выложил жене все про это анонимное письмо, полученное им два месяцаназад.

— Я это письмецо снесу в Казино, я всем его покажу, чтобывсе знали, что за подлец этот Вально! Я его подобрал нищим, сделалодним из самых богатых людей в Верьере Я его публично осрамлю, ядраться с ним буду. Нет! Это уж перешло все границы.

«И я могу остаться вдовой, господи боже! —промелькнуло у г-жи де Реналь Но в тот же миг она сказала себе: —Если я не помешаю этой дуэли, — а я, разумеется, могу этосделать, — я буду убийцей моего мужа».

Никогда еще она не пользовалась с такой ловкостью тщеславием своегосупруга. В каких-нибудь два часа она сумела убедить его, при помощиего же собственных доводов, что он должен держать себя сейчас какнельзя более дружески с Вально и даже снова взять Элизу к себе в дом.Немало мужества потребовалось г-же де Реналь, чтобы решиться сноваувидеть эту девушку, причину всех ее несчастий. Но эту мысль подал ейЖюльен.

Наконец, после того как его раза три-четыре наводили на путьистинный, г-н де Реналь уже собственным умом дошел до чрезвычайнотягостной для него в денежном отношении мысли, а именно, что не можетбыть для него сейчас ничего хуже, как если Жюльен в разгар великогозлопыхательства и сплетен по всему Верьеру останется в городе ипоступит гувернером к детям г-на Вально. Ясно, что Жюльен не упуститслучая принять столь выгодное предложение директора дома призрения;но для торжества г-на де Реналя необходимо, напротив, чтобы Жюльенуехал из Верьера и поступил в семинарию в Безансоне или, скажем, вДижоне Но как убедить его уехать, и, потом, на какие средства он тамбудет жить?

Господин де Реналь, видя неминуемость денежной жертвы, убивалсябольше, чем его жена. Она же после тягостной беседы с мужемчувствовала себя так, как должен чувствовать себя мужественныйчеловек, который, решив покончить счеты с жизнью, проглотилсмертельную дозу страмония и еще не умер; он живет, так сказать, поинерции, но уже ничем в мире больше не интересуется. Так,Людовик XIV, умирая, промолвил: «Когда я был королем…»Замечательная фраза!

На другой день спозаранку г-н де Реналь получил анонимное письмо. Наэтот раз письмо было весьма оскорбительного свойства. В каждойстрочке самым грубым образом намекалось на его положение. Несомненно,это было делом рук какого-нибудь мелкого завистника. Это письмо сновавызвало у него желание драться с г-ном Вально. Он так расхрабрился,что решил действовать безотлагательно: вышел из дому один иотправился в оружейную лавку, купил там пару пистолетов и велелзарядить их.

«Нет, в самом деле, — рассуждал он, —представить себе, что снова вернулись бы прежние строгости императораНаполеона: у меня на душе буквально ни одного краденого гроша, мне нев чем себя упрекнуть. Единственно, что я позволял себе, —это закрывать глаза, но у меня в столе лежат кой-какие солидныедокументики, которые меня вполне оправдывают».

Госпожа де Реналь испугалась не на шутку холодной ярости своего мужа;ее опять стала соблазнять страшная мысль о вдовстве, которую ейстоило такого труда отогнать от себя. Она заперлась с мужем в егокабинете, где в течение нескольких часов уговаривала его без всякогорезультата: последнее анонимное письмо настроило его весьмарешительно. Наконец ей все-таки удалось добиться того, что егоотважная решимость закатить оплеуху г-ну Вально перешла в не менееотважную решимость предложить Жюльену шестьсот франков, чтобы он могвнести за год в семинарию. Г-н де Реналь, в сотый раз проклиная тотдень, когда ему пришла в голову злополучная идея взять гувернера,забыл об анонимном письме.

Одна только мысль немного утешала его, но он не говорил о ней жене:он надеялся — если ему удастся проявить достаточно умения ивоспользоваться как-нибудь в своих интересах романтическими бреднямиэтого юнца — убедить его отказаться от предложения г-на Вальнои за меньшую сумму.

Госпоже де Реналь стоило немало труда втолковать Жюльену, что он идетнавстречу желаниям ее мужа, отказываясь в угоду ему от места ввосемьсот франков, которые ему при свидетелях предлагал директор домапризрения, и потому не имеет никаких оснований стыдиться и должен безвсякого стеснения принять эти деньги.

— Но подумайте, — упрямо твердил Жюльен, —у меня никогда в мыслях не было соглашаться на его предложение. Выменя так приучили к порядочной жизни, что я бы просто не вынесхамства этих людей.

Но жестокая необходимость железной рукой сломила волю Жюльена. Онтешил свою гордость надеждой, что примет эту сумму от верьерскогомэра только в долг и даст ему расписку с обязательством выплатитьэтот долг с процентами в течение пяти лет.

У г-жи де Реналь все еще оставалось несколько тысяч франков,припрятанных в маленькой пещерке в горах. Она предложила их ему,замирая от страха, что он откажется и только рассердится на нее.

— Неужели вы хотите, — отвечал Жюльен, —чтобы воспоминание о нашей любви стало для меня отвратительным?

Наконец Жюльен уехал. Г-н де Реналь был безгранично счастлив, ибо вроковую минуту, когда он предложил ему деньги, это испытаниеоказалось свыше сил Жюльена. Он отказался наотрез. Г-н де Реналь сослезами на глазах бросился ему на шею. Жюльен попросил у негосвидетельство о своем поведении, и у мэра от избытка чувств ненашлось достаточно пылких выражений, чтобы превознести все егодостоинства. У нашего героя было прикоплено пять луидоров и ещестолько же он рассчитывал занять у Фуке.

Он был сильно взволнован. Но, отойдя на лье от Верьера, где оноставлял все, что любил, он уже больше ни о чем не думал и толькопредставлял себе, какое счастье увидеть большей город, настоящуюбольшую крепость, как Безансон.

Во время этой краткой, трехдневной, разлуки г-жа де Реналь жила вослеплении, поддавшись одному из самых жестоких обманов любви. Жизньее была почти терпима, ибо между ее теперешним состоянием и страшнымгорем впереди было еще это последнее свидание с Жюльеном. Она считалачасы и минуты, которые оставались до него. Наконец ночью на третийдень она услышала издали условный сигнал Жюльена. Преодолев тысячуопасностей, он явился к ней.

С этой минуты она могла думать только об одном: «Я вижу его впоследний раз». Она не только не отвечала на бурные ласкисвоего милого, — она была как труп, в котором чутьтеплится жизнь. Когда она принуждала себя сказать ему, что любит его,это звучало так натянуто, что можно было подумать обратное. Ничто немогло отвлечь ее от страшной мысли о том, что они расстаются навеки.Жюльен со своей обычной подозрительностью чуть было не подумал, чтоон уже забыт. Но когда он отпустил какое-то язвительное замечание поэтому поводу, она не ответила ни слова; только крупные слезыпокатились у нее по щекам, и рука ее судорожно сжала его руку.

— Но боже мой! Да как же вы хотите, чтобы я вам верил, —отвечал Жюльен на скупые, неубедительные уверения своей возлюбленной— Да вы бы выказали во сто раз больше дружеских чувств госпожеДервиль или просто какой-нибудь вашей знакомой.

И помертвевшая г-жа де Реналь не знала, что отвечать.

— Сильнее этого страдать невозможно… Мне бы толькоумереть… Я чувствую, как у меня леденеет сердце.

И это были ее самые многословные ответы: больше он ничего не могдобиться.

Когда забрезживший рассвет напомнил, что ему пора уходить, слезы г-жиде Реналь сразу высохли. Она молча смотрела, как он привязывает кокну веревку с узлами, и не отвечала на его поцелуи. Напрасно онговорил ей:

— Ну, вот мы и достигли, наконец, того, чего вы такжелали. Теперь уже вас не будут мучить угрызения совести. Не будетбольше мерещиться чуть только кто прихворнет из детей, что вы ихсведете в могилу.

— Мне жаль, что вы не можете поцеловать Станислава, —холодно сказала она.

Жюльен, наконец, ушел, глубоко потрясенный мертвенными объятиямиэтого живого трупа, и на протяжении многих лье ни о чем другом думатьне мог. Сердце его разрывалось, и пока он не перевалил через гору,пока ему еще видна была верьерская колокольня, он то и делооборачивался на ходу.

XXIV

БОЛЬШОЙ ГОРОД

Какой шум! Какая масса народа, и у каждого свои заботы! Каких только планов на будущее не родится в голове двадцатилетнего юноши! Как все это отвлекает от любви!

Варнав

аконец далеко впереди, на горе, показались черныестены — это была безансонская крепость. «Какая была бывеликая разница, — сказал он со вздохом, — еслибы я явился в эту благородную твердыню в качестве подпоручика одногоиз гарнизонных полков, оставленных здесь для ее защиты!»

Безансон не только один из самых красивых городов Франции, —в нем можно встретить много умных и благородных людей. Но Жюльен былвсего-навсего бедный деревенский паренек, у которого не быловозможности познакомиться с выдающимися людьми.

Он достал у Фуке простой штатский костюм и в этой одежде, в какойходят все горожане, перешел через подъемные мосты. Он так много читалоб осаде 1674 года, что ему захотелось, прежде чем похоронить себя всеминарии, осмотреть крепостные стены. Два или три раза его чуть незадержали часовые, он заглядывал в такие места, куда военная каста непускает простых смертных, чтобы не лишиться возможности продавать насторону сено и выручать за это двенадцать — пятнадцать тысячфранков в год.

Высоченные стены, глубочайшие рвы, грозные зевы пушек в течениенескольких часов поглощали все его внимание, но вот, проходя побульвару, он увидел перед собой большое кафе. Он остановился ввосхищении, он несколько раз прочел слово «Кафе»,написанное гигантскими буквами над двумя огромными дверями, но никакне решался поверить собственным глазам. Наконец с большим трудом онпреодолел свою робость и осмелился войти. Он очутился в длинной зале,в тридцать — сорок шагов длины, потолок которой возвышался поменьшей мере на двадцать футов над головой. Все сегодня пленялоЖюльена своей чудесной новизной.

На двух бильярдах шла игра. Маркеры выкрикивали счет, игроки бегаливокруг бильярдов, возле которых стояла тесная толпа зрителей. Клубытабачного дыма обволакивали всех синим облаком. Жюльен с интересомсмотрел на этих рослых, грузно ступавших людей с невероятными баками,с чуть сутулыми плечами, в широких длиннополых сюртуках. Сииблагородные сыны древнего Бизонциума не говорили, а кричали; оникорчили из себя грозных воинов. Жюльен в восхищении застыл на месте:он был заворожен необъятностью, великолепием этого важного города —Безансона. У него не хватало мужества спросить себе чашку кофе уодного из этих господ с надменным взглядом, которые выкрикивали счеточков у бильярдов.

Но девица, сидевшая за стойкой, заметила смазливое личикопровинциала, который, остановившись в трех шагах от печки со своимузелком под мышкой, внимательно рассматривал бюст короля изпревосходного белого алебастра. Девица эта, высокая статнаяфраншконтеиха, одетая весьма кокетливо, как это и требуется длятакого заведения, уже два раза, тихонько, чтобы не услышал никтодругой, окликнула Жюльена: «Сударь! Сударь!» Жюльен,встретившись взором с большими голубыми и весьма нежными глазами,понял, что она обращается именно к нему.

Он быстро устремился к стойке, за которой сидела юная красавица,точь-в-точь как он устремился бы на врага. От его резкого движенияузелок выскочил у него из-под мышки и упал.

Как жалок показался бы наш провинциал юным парижским лицеистам,которые уже в пятнадцать лет умеют войти в кафе с шиком! Но эти юнцы,столь превосходно вышколенные в пятнадцатилетнем возрасте, ввосемнадцать лет становятся весьма заурядными. Та пылкая робость,которую порой встречаешь в провинции, иногда превозмогает себя, итогда она воспитывает волю. Приблизившись к этой молодой девушке, даеще такой красотке, которая сама соблаговолила с ним заговорить,Жюльен, расхрабрившись после того как ему удалось побороть своюробость, решил сказать ей всю правду:

— Сударыня, я первый раз в жизни в Безансоне. Мне быхотелось получить за плату чашку кофе с хлебом.

Девица улыбнулась и покраснела; у нее мелькнуло опасение, как бы этотюный красавчик не привлек насмешливого внимания и не сделался жертвойшуток бильярдных игроков, тогда он испугается, и больше его здесь неувидишь.

— Садитесь здесь, около меня, — сказала она,указывая на маленький мраморный столик, почти совершенно скрытый загромадной стойкой красного дерева, выступавшей довольно далеко взалу.

Девица перегнулась через стойку, что дало ей возможность показатьвесьма соблазнительную талию. Жюльен заметил ее, и все его мыслитотчас же приняли другое направление. Красавица быстро поставилаперед ним чашку, сахар и небольшой хлебец. Ей не хотелось зватьофицианта, чтобы он налил Жюльену кофе; она отлично понимала, что кактолько тот подойдет, ее уединению с Жюльеном наступит конец.

Жюльен задумался, сравнивая про себя эту веселую белокурую красавицус некоторыми воспоминаниями, которые нет-нет да вставали перед ним.Вся его робость пропала, когда он подумал о том, какую страстнуюлюбовь он к себе внушил. А красавице достаточно было взглянуть нанего: она уже прочла все, что ей было нужно, в глазах Жюльена.

— Здесь так накурили, что не продохнешь. Приходите завтрапораньше завтракать, до восьми утра. В это время я здесь почти одна.

— А как вас зовут? — с нежной улыбкойвосхищенной робости спросил Жюльен.

— Аманда Бине.

— А вы не разрешите мне прислать вам через часок маленькийсверточек вот вроде этого?

Красотка Аманда на минутку задумалась.

— За мной ведь тоже присматривают, — сказалаона. — Как бы мне не повредило то, о чем вы просите, но явам напишу мой адрес на этой карточке, вы наклейте ее на вашсверточек, и можете послать мне, не опасаясь.

— Меня зовут Жюльен Сорель, — сказал юноша. —У меня нет ни родных, ни знакомых в Безансоне.

— Понимаю, — сказала она, обрадовавшись. —Вы, значит, поступаете в школу правоведения?

— Ах, нет, — отвечал Жюльен — Меняпосылают в семинарию.

Жюльен увидел горькое разочарование на лице Аманды. Она подозвалаофицианта, — теперь она уже ничего не боялась. Официант,даже не взглянув на Жюльена, налил ему кофе.

Аманда, сидя за стойкой, получала деньги. Жюльен был очень горд тем,что решился поговорить. За одним из бильярдов громко спорили. Крикиигроков, гулко разносившиеся по всей громадной зале, сливались вкакой-то сплошной рев, который очень удивлял Жюльена Аманда сидела сзадумчивым видом, опустив глазки.

— А если хотите, мадемуазель, — сказал он вдругспокойно-уверенным тоном, — я могу назваться вашимродственником.

Эта забавная самоуверенность понравилась Аманде. «Это непрощелыга какой-нибудь», — подумала она. И онасказала очень быстро, не глядя на него, потому что все время следила,не идет ли кто-нибудь к стоике.

— Я из Жанлиса, это под Дижоном. Вы скажите, что вы тожеиз Жанлиса, родня моей матери.

— Непременно, так и скажу.

— Летом каждый четверг, часов около пяти, господасеминаристы проходят здесь, у самого кафе.

— Если вы обо мне вспомните, когда я тоже буду здесьпроходить, — выйдите с букетиком фиалок в руке.

Аманда поглядела на него с удивлением; этот взор превратил мужествоЖюльена в безудержную отвагу, однако он все-таки покраснел до ушей,выпалив неожиданно:

— Я чувствую, что влюбился в вас без памяти.

— Говорите тише! — отвечала она испуганно.

Жюльен старался припомнить несколько фраз из раздерганного томика«Новой Элоизы», который попался ему в Вержи. Его памятьне подвела его: минут десять он цитировал «Новую Элоизу»восхищенной красотке Аманде и сам был в восторге от своей храбрости,как вдруг прекрасная франшконтейка приняла ледяной вид: один из еелюбовников показался в дверях кафе.

Он подошел к стойке, посвистывая, подергивая плечами, и поглядел наЖюльена. И в тот же миг воображению Жюльена, всегда все до крайностипреувеличивавшему, представилась неминуемая дуэль. Он сильнопобледнел, отодвинул чашку, принял весьма самоуверенный вид ивнимательно посмотрел на своего соперника. Пока этот последний,нагнув голову, бесцеремонно наливал себе рюмку водки, Аманда взглядомприказала Жюльену опустить глаза. Он послушался и минуты две сидел,не шелохнувшись, бледный, решительный, не думая ни о чем, кроме того,что вот-вот должно произойти; поистине он был очень хорош в этуминуту. Соперника удивил взгляд Жюльена; проглотив водку одним духом,он перекинулся словечком с Амандой, потом, засунув руки в карманысвоего необъятного сюртука, направился к одному из бильярдов,насвистывая и поглядывая на Жюльена. Тот вскочил, совершенно обезумевот ярости; но он не знал, как надо поступить, чтобы бросить вызов. Онположил свой сверток на стол и, приняв самый развязный вид, двинулсяк бильярду.

Напрасно благоразумие твердило ему: «Если ты затеешь дуэль спервого же дня в Безансоне, духовная карьера для тебя кончена».

«Все равно. Зато никто не скажет, что я струсил перед нахалом!»

Аманда видела его храбрость: рядом с его застенчивой неловкостью онаособенно бросалась в глаза. Она тотчас же отдала ему предпочтениеперед здоровенным малым в сюртуке. Она поднялась с места и, делаявид, что следит за кем-то из проходящих по улице, поспешно всталамежду ним и бильярдом.

— Боже вас сохрани поглядывать так косо на этогогосподина; это мой зять.

— А мне какое дело? Чего он уставился на меня?

— Вы что, хотите меня сделать несчастной? Конечно, он навас поглядел, да он, может быть, даже и заговорит с вами. Я же емусказала, что вы мой родственник с материнской стороны и только чтоприехали из Жанлиса. Сам-то он из Франш-Конте, а в Бургундии нигдедальше. Доля не бывал. Вы можете ему смело говорить все, что вам вголову придет.

Так как Жюльен все еще колебался, она поторопилась прибавить, —воображение этой девицы из-за стойки обильно снабжало ее всякимвраньем:

— Конечно, он на вас посмотрел, но в этот момент он меняспрашивал, кто вы такой. Он человек простой, со всеми так держится;он вовсе не хотел вас оскорбить.

Жюльен, не отрываясь, следил взглядом за мнимым зятем; он видел, кактот подошел к дальнему бильярду и купил себе номерок, чтобы принятьучастие в игре; Жюльен услышал, как он угрожающе заорал во всюглотку. «А ну-ка, я вам сейчас покажу!» Жюльен быстропроскользнул за спиной Аманды и сделал шаг к бильярдам.

Аманда схватила его за руку.

— Извольте-ка сперва заплатить мне, — сказалаона.

«В самом деле, — подумал Жюльен, — онабоится, что я улизну, не расплатившись». Аманда былавзволнована не меньше его, и щеки и у нее пылали, — онаочень долго возилась, отсчитывая ему сдачу, и тихонько повторяла:

— Уходите сейчас же из кафе, или я вас не стану любить! Авы мне, признаться, очень нравитесь.

В конце концов Жюльен ушел, но с крайней медлительностью «Аможет быть, я все-таки должен пойти и поглядеть вот так же прямо вглаза этому грубияну?» — спрашивал он себя. И этанеуверенность заставила его проторчать чуть не целый час на бульвареперед кафе: он все дожидался, не выйдет ли оттуда его обидчик. Но тотне появлялся, и Жюльен ушел.

Он пробыл в Безансоне всего несколько часов, и ему уже приходилось вчем-то упрекать себя. Старый лекарь, несмотря на свою подагру,когда-то преподал ему несколько уроков фехтования, и это был весьарсенал, которым располагала сейчас ярость Жюльена. Но этозатруднение не остановило бы его, если бы он знал, каким способом,кроме пощечины, можно показать свое возмущение противнику; а ведьесли бы дело дошло до кулаков, то, разумеется, его противник, этотгромадный мужчина, избил бы его, и на том бы дело и кончилось.

«Для такого бедняка, как я, — размышлял Жюльен, —без покровителей, без денег, в сущности, небольшая разница, чтосеминария, что тюрьма. Надо будет оставить мое городское платье вкакой-нибудь гостинице, и там же я обряжусь в мое черное одеяние.Если мне когда-нибудь удастся вырваться на несколько часов изсеминарии, я могу, переодевшись, пойти повидаться с красоткойАмандой» Придумано это было неплохо, но сколько ни попадалосьему гостиниц по дороге, он ни в одну из них не решился зайти.

Наконец, когда он уже второй раз проходил мимо «Посольскойгостиницы», его озабоченный взгляд встретился с глазамитолстой, довольно еще молодой, краснощекой женщины с очень оживленными веселым лицом. Он подошел к ней и рассказал о своем затруднении.

— Ну, разумеется, хорошенький мой аббатик, —отвечала ему хозяйка «Посольской гостиницы», —я сохраню вашу городскую одежду; мало того, обещаю вам еепроветривать почаще — в этакую погоду не годится оставлятьдолго лежать суконное платье.

Она достала ключ, сама проводила его в комнату и посоветовалазаписать на бумажке все, что он ей оставляет.

— Ах, боже мой, как вам идет это платье, дорогой аббатСорель! — сказала ему толстуха, когда он пришел к ней накухню. — А я, знаете, вас сейчас хорошим обедом попотчую.Да не беспокойтесь, — добавила она, понизив голос, —это вам будет стоить всего двадцать су, а со всех я пятьдесят беру:надо ведь поберечь кошелечек ваш.

— У меня есть десять луидоров, — не безгордости ответил Жюльен.

— Ай ты господи! — испуганно воскликнулахозяйка. — Да разве можно об этом так громко говорить? Унас тут немало проходимцев в Безансоне. Оглянуться не успеете, каквытащат. А главное, никогда по кофейням не ходите, там ихнего братавидимо-невидимо.

— Вот как! — промолвил Жюльен, которого этозамечание заставило призадуматься.

— Да вы никуда, кроме как ко мне, и не ходите, —я вас всегда и кофеем напою. Знайте, что вас здесь всегда встретятпо-дружески и обед вы получите за двадцать су; верьте мне, я вам делоговорю. Идите-ка усаживайтесь за стол, я вам сама подам.

— Нет, не могу есть, — сказал ей Жюльен. —Я очень волнуюсь; я ведь от вас должен прямо в семинарию идти.

Но сердобольная толстуха отпустила его только после того, как набилаему карманы всякой снедью. Наконец Жюльен отправился в свое страшноеузилище. Хозяйка, стоя в дверях, показывала ему дорогу.

XXV

СЕМИНАРИЯ

Триста тридцать шесть обедов по восемьдесят три сантима, триста тридцать шесть ужинов по тридцать восемь сантимов, шоколад-кому полагается по чину; а сколько же можно заработать на этом деле?

Безансонский Вольно

н издалека увидел железный золоченый крест наворотах; он медленно приблизился; ноги у него подкашивались. «Вотон, этот ад земной, из которого мне уж не выйти!» Наконец онрешился позвонить. Звук колокола разнесся гулко, словно в нежиломпомещении. Минут через десять к воротам подошел какой-то бледныйчеловек, весь в черном. Жюльен глянул на него и мгновенно опустилглаза. Странное лицо было у этого привратника. Зрачки его выпуклыхзеленоватых глаз расширялись, как у кошки; неподвижные линии вексвидетельствовали о том, что от этого человека нечего ждатьсочувствия; тонкие губы приоткрывались полукругом над торчащимивперед зубами. И однако на этом лице не было написано никакихпороков, скорее это была полная бесчувственность, то есть именно то,что больше всего может испугать молодого человека. Единственноечувство, которое беглый взгляд Жюльена сумел отгадать на этой постнойфизиономии святоши, было глубочайшее презрение ко всему, о чем бы сним ни заговорили, если только сие не сулило награды на небесах.

Жюльен с трудом заставил себя поднять глаза; сердце у него такбилось, что он с трудом мог говорить; прерывающимся голосом онобъяснил, что ему надо видеть ректора семинарии господина Пирара. Непроизнеся ни слова, черный человек знаком велел ему следовать за ним.Они поднялись на третий этаж по широкой лестнице с деревяннымиперилами и совершенно перекосившимися ступенями, которые все съехалинабок, в противоположную от стены сторону, и, казалось, вот-вотразвалятся вовсе. Они очутились перед маленькой дверцей, над которойбыл прибит огромный кладбищенский крест из простого дерева,выкрашенный в черную краску; она подалась с трудом, и привратник ввелЖюльена в низкую темную комнату с выбеленными известкой стенами, накоторых висели две большие картины, потемневшие от времени. ЗдесьЖюльена оставили одного; он стоял совершенно помертвевший от ужаса;сердце его неистово колотилось, ему хотелось плакать, но он не смел.Мертвая тишина царила в доме.

Через четверть часа, которые ему показались сутками, зловещаяфизиономия привратника появилась в дверях в противоположном концекомнаты; он молча кивнул Жюльену, приглашая следовать за ним. Жюльенвошел в другую комнату; она была больше первой, и в ней было почтисовсем темно, Стены были также выбелены, но они были совсем голые.Только в углу, около двери, Жюльен, проходя, заметил кроватьнекрашеного дерева, два плетеных стула и небольшое кресло,сколоченное из еловых досок и необитое. На другом конце комнаты, умаленького оконца с пожелтевшими стеклами и заставленным грязнымицветочными банками подоконником, он увидел человека в поношеннойсутане, сидевшего за столом; казалось, он был чем-то сильнорассержен; он брал из лежавшей перед ним кипы маленькие четвертушкибумаги, надписывал на каждой по нескольку слов и раскладывал их передсобой на столе. Он не замечал Жюльена. А тот стоял неподвижно посредикомнаты, на том самом месте, где его оставил привратник, которыйвышел и закрыл за собой дверь.

Так прошло минут десять; плохо одетый человек за столом все писал иписал Жюльен был до того взволнован и напуган, что едва держался наногах; ему казалось, он вот-вот упадет. Какой-нибудь философ,наверно, сказал бы (но, возможно, он был бы и не прав): «Таковострашное действие уродливого на душу, наделенную любовью кпрекрасному».

Человек, который писал за столом, поднял голову; Жюльен заметил этоне сразу, но даже и после того, как заметил, он продолжал стоятьнеподвижно, словно пораженный насмерть устремленным на него страшнымвзглядом. Затуманенный взор Жюльена с трудом различал длинное лицо,все покрытое красными пятнами; их не было только на лбу, которыйвыделялся своей мертвенной бледностью. Между багровыми щеками и белымлбом сверкали маленькие черные глазки, способные устрашить любогохрабреца. Густые, черные, как смоль, волосы гладко облегали этотогромный лоб.

— Подойдите сюда. Вы слышите или нет? —нетерпеливо промолвил, наконец, этот человек.

Жюльен, едва владея ногами, шагнул, раз, другой и, наконец, чуть непадая и побелев, как мел, остановился в трех шагах от маленькогостолика некрашеного дерева, покрытого четвертушками бумаги.

— Ближе! — произнес человек в сутане.

Жюльен шагнул еще, протянув вперед руку, словно ища, на что быопереться.

— Имя?

— Жюльен Сорель.

— Вы сильно опоздали, — произнес тот, сновапронизывая его своим страшным взглядом.

Жюльен не мог вынести этого взгляда: вытянув руку, словно пытаясьсхватиться за что-то, он тяжело грохнулся на пол.

Человек позвонил в колокольчик; Жюльен не совсем потерял сознание, ноон ничего не видел и не мог пошевелиться. Однако он услыхалприближающиеся шаги.

Его подняли, усадили на креслице некрашеного дерева. Он услышал, какстрашный человек сказал привратнику:

— У него, должно быть, падучая. Этого еще не хватало!

Когда Жюльен смог, наконец, открыть глаза, человек с красным лицомсидел, как прежде, и писал; привратник исчез. «Надо найти всебе мужество, — сказал себе наш юный герой, —а главное, постараться скрыть то, что я сейчас испытываю (ончувствовал сильнейшую тошноту). Если со мной что-нибудь случится, онибог знает что обо мне подумают». Наконец человек пересталписать и покосился на Жюльена.

— Способны вы отвечать на мои вопросы?

— Да, сударь, — с трудом вымолвил Жюльен.

— А! Рад слышать.

Черный человек, привстав, со скрипом выдвинул ящик своего еловогостола и стал нетерпеливо шарить в нем, разыскивая что-то. Наконец оннашел какое-то письмо, медленно уселся и снова впился в Жюльена такимвзглядом, будто хотел отнять у него последние остатки жизни.

— Вас рекомендует мне господин Шелан. Это был лучшийприходский священник во всей епархии, человек истинной добродетели идруг мой уж тридцать лет.

— Значит, я имею честь беседовать с господином Пираром? —произнес Жюльен чуть слышно.

Его маленькие глазки засверкали еще сильней, и углы рта сами собойзадергались. Это было очень похоже на пасть тигра, которыйпредвкушает удовольствие пожрать свою добычу.

— Шелан пишет кратко, — промолвил он, словноразговаривая сам с собой, — Intelligent! pauca.1В наше время любое письмо слишком длинно.

Он стал читать вслух:

«Посылаю к вам Жюльена Сореля из нашего прихода, которого я окрестил почти двадцать лет тому назад; он сын богатого плотника, но отец ему ничего не дает. Жюльен будет отменным трудолюбцем в вертограде господнем. Память и понятливость — все есть у него, есть и разумение. Но долговременно ли его призвание? Искренне ли оно?»

— Искренне? — повторил аббатПирар удивленным тоном и поглядел на Жюльена; но теперь взгляд аббатабыл уже не до такой степени лишен всего человеческого. —Искренне? — снова повторил он, понизив голос и принимаясьчитать дальше.

«Прошу у вас стипендии для Жюльена Сореля: он будет достоин ее, если сдаст все необходимые экзамены. Я обучил его немного теологии, старинной прекрасной теологии Боссюэ, Арно и Флери. Если такой стипендиат вам не подходит, отошлите его ко мне обратно; директор дома призрения, которого вы хорошо знаете, берет его на восемьсот франков наставником к своим детям. Душа моя спокойна, благодарение господу. Начинаю привыкать к постигшему меня тяжкому удару».

Аббат Пирар приостановился, дойдя до подписи, и совздохом выговорил слово «Шелан».

— Душа его спокойна, — промолвил он. —Добродетель его заслужила сию награду. Пошлет ли и мне ее господь богнаш, когда придет мой час?

Он устремил очи к небу и перекрестился. Жюльен, увидев это святоезнамение, почувствовал, как у нею понемножку начинает проходитьледенящий ужас, который охватил его с той самой минуты, как он вошелс этот дом.

— Здесь у меня триста двадцать один человек, чающихобрести духовное звание, — сказал, наконец, аббат Пирарстрогим, но не злым голосом. — Только семь или восемь изних рекомендованы мне такими людьми, как аббат Шелая; таким образом,вы между тремястами двадцатью одним будете девятым. Нопокровительство мое не есть ни милость, ни послабление, а лишьусиленное рвение и строгость в искоренении пороков. Подите запритедверь на ключ.

Жюльен с усилием прошел через всю комнату, и ему удалось удержатьсяна ногах. Рядом с дверью он заметил маленькое окошечко, котороевыходило на зеленую окраину. Он взглянул на деревья, и ему сталолегче, словно он увидел своих старых друзей.

— Loquerisne linguam latinam? (Говорите вы по латыни?) —спросил его аббат Пирар, когда он вернулся к столу.

— Ita, pater optime (Да, преподобный отец), —ответил Жюльен, понемногу приходя в себя.

Поистине, еще не было на белом свете человека, который показался быему менее «преподобным», чем аббат Пирар за эти полчаса.

Разговор продолжался по-латыни. Выражение глаз аббата постепенносмягчалось; к Жюльену понемногу возвращалось присутствие духа. «Дочего же я слаб, — подумал он, — если меня моглотак сразить это показное благочестие! Вероятнее всего, этот человек —такой же плут, как и господин Малон». — И Жюльенпорадовался про себя, что догадался спрятать почти все свои деньги вбашмаки.

Аббат Пирар проэкзаменовал Жюльена по теологии и был пораженобширностью его знаний. Его удивление возросло еще более, когда онстал подробно спрашивать его по священному писанию. Но когда дошлаочередь до учения отцов церкви, он обнаружил, что Жюльен дажепредставления не имеет и, по-видимому, никогда не слыхал о такихименах, как св. Иероним, блаженный Августин, св. Бонавентура, св.Василий и так далее.

«Вот и выдает себя, — подумал Пирар, —это пагубное влечение к протестантству, в котором я всегда упрекалШелана. Углубленное, чересчур углубленное знание священного писания!»(Жюльен только что изложил ему, хотя его и не спрашивали об этом,некоторые соображения о времени, когда действительно могли бытьнаписаны Книга бытия. Пятикнижие и так далее.)

«К чему могут привести эти бесконечные рассуждения о священномписании? — думал аббат Пирар. — Ни к чемуиному, как к собственному, личному толкованию, то есть именно ксамому отъявленному протестантизму. И наряду с этим небезопаснымзнанием ровно ничего из отцов церкви, что могло бы уравновесить этопоползновение!»

Но удивление ректора семинарии поистине перешло все границы, когда,спросив Жюльена о духовной власти папы и ожидая услышать в ответположения старогалликанской церкви, он услышал от молодого человекаточный пересказ чуть ли не всей книги г-на де Местра.

«Престранный человек этот Шелан! — подумал аббатПирар. — Уж не для того ли он дал ему эту книгу, чтобывнушить ему, что ее не следует принимать всерьез?»

Тщетно выспрашивал он Жюльена, желая дознаться, верит ли он поистинев учение г-на де Местра. Юноша отвечал ему точь-в-точь по книге, напамять. С этой минуты Жюльен почувствовал себя вполне уверенно исовершенно овладел собой. После очень долгого экзамена емупоказалось, что аббат Пирар, пожалуй, только для виду продолжаетдержаться с ним так сурово. И в самом деле, если бы только не правилочрезвычайной строгости, которого вот уже пятнадцать лет онпридерживался по отношению к своим питомцам, ректор семинарии срадостью расцеловал бы Жюльена во имя логики, такую ясность, точностьи четкость обнаружил он в его ответах.

«Вот ум отважный и здравый! — думал он. —Но corpus debile (плоть немощна)».

— А часто вы так падаете? — спросил он Жюльенапо-французски, показывая на пол.

— Первый раз в жизни, — отвечал Жюльен иприбавил, покраснев, как мальчик: — Лицо привратника оченьнапугало меня.

Аббат Пирар чуть усмехнулся.

— Вот к чему ведет суетность мирская. Вы, по-видимому,привыкли к лицам, на которых играет улыбка, к истинным ристалищамлжи. Истина сурова, сударь. Но наше предназначение здесь, на земле,разве не столь же сурово? Вам следует ревностно оберегать сознаниеваше, дабы не совратила его слабость сия — чрезмернаячувствительность к суетной приятности внешнего.

Если бы мне не рекомендовал вас, — продолжал аббат Пирар,с видимым удовольствием снова переходя на латинский язык, —если бы мне не рекомендовал вас такой человек, как аббат Шелан, я быстал с вами говорить на том суетном мирском языке, к которому вы,по-видимому, привыкли. Полная стипендия, о которой вы просите, это,сказал бы я, почти невозможная вещь. Но малая была бы награда аббатуШелану за пятьдесят шесть лет его апостольских трудов, если бы он немог располагать одной-единственной стипендией в семинарии.

Вслед за этим аббат Пирар приказал Жюльену не вступать ни в какоетайное общество или братство без его согласия.

— Даю вам слово! — воскликнул Жюльен ссердечной искренностью честного человека.

Ректор семинарии в первый раз улыбнулся.

— Это выражение неуместно здесь, — сказал он. —Оно слишком напоминает о суетной чести мирян, которая так часто ведетих к заблуждению, а нередко и к преступлениям. Вы обязаны мнебезусловным послушанием во исполнение параграфа семнадцатого буллыUnam erclesiam святого Пия Пятого. Я ваше духовное начальство. В домеэтом, дорогой мой сын, слышать — значит повиноваться. Сколько увас при себе денег?

«Ну, вот и доехали, — подумал Жюльен. —Из-за этого я и превратился в дорогого сына».

— Тридцать пять франков, отец мой.

— Записывайте тщательно, на что вы их будете тратить, вампридется давать мне отчет в этом.

Этот мучительный разговор тянулся три часа. Затем Жюльен позвалпривратника.

— Отведите Жюльена Сореля в келью номер сто три, —сказал ему аббат Пирар.

Он предоставил Жюльену отдельное помещение, — такоеотличие было великой милостью.

— Отнесите его вещи, — добавил он.

Жюльен опустил глаза и увидал, что его баул лежит прямо перед ним; онглядел на него три часа подряд и не узнавал.

Они пришли в келью N 103; это была крохотная комнатка в восемьквадратных футов в верхнем этаже здания Жюльен заметил, что окно еевыходит на крепостной вал, а за ним виднеется прелестная равнина поту сторону реки Ду.

«Какой чудесный вид!» — воскликнул Жюльен Но хотяон обращался к самому себе, он плохо понимал, что означают эти слова.Столько сильных ощущений за то короткое время, что он провел вБезансоне, совершенно обессилили его. Он сел у окна на единственныйдеревянный стул, который был в келье, и тотчас же уснул крепким сном.Он не слыхал, как позвонили к ужину, как позвонил колокол к вечернеймолитве; о нем забыли.

Первые лучи солнца разбудили его рано утром; он проснулся и увидал,что спит на полу.

XXVI

РОД ЛЮДСКОЙ, ИЛИ О ТОМ, ЧЕГО НЕДОСТАЕТ БОГАЧУ

Я один на белом свете, никому до меня нет дела. Все, кто на моих глазах добивается успеха, отличаются бесстыдством и жестокосердием, а во мне этого совсем нет. Они ненавидят меня за мою уступчивую доброту. Ах, скоро я умру либо от голода, либо от огорчения, из-за того, что люди оказались такими жестокими.

Юнг

н наспех вычистил свою одежду и поспешно сошел вниз;он опоздал. Надзиратель сделал ему строгий выговор, но Жюльен вместотого, чтобы оправдываться, скрестил руки на груди.

— Peccavi, pater optime (Согрешил, каюсь, отец мой), —ответил он сокрушенным тоном.

Такое начало имело большой успех. Те из семинаристов, что былипохитрее, сразу догадались, что это не новичок в их деле. Наступилаперемена между занятиями, и Жюльен оказался предметом всеобщеголюбопытства. Но им только и удалось подметить, что он скрытничает имолчит. Следуя правилам, которые он сам для себя установил, онсмотрел на всех своих триста двадцать одного собрата, как на врагов,а самым опасным из всех в его глазах был аббат Пирар.

Прошло несколько дней, и Жюльен должен был выбрать себе духовника.Ему дали список.

«Боже мой! Да за кого они меня принимают? — подумалон. — Они думают, я не понимаю, что это только церемония?»И он выбрал аббата Пирара.

Ему и в голову не приходило, что этот поступок оказался для негорешающим. Один семинаристик, совсем желторотый юнец, родом изВерьера, с первого дня объявивший себя его другом, открыл ему, чтоесли бы он выбрал г-на Кастанеда, помощника ректора семинарии, это,пожалуй, было бы более осмотрительно с его стороны.

— Аббат Кастанед — лютый враг господина Пирара, аПирара подозревают в янсенизме, — добавил семинарист,наклоняясь к самому уху Жюльена.

Все первые шаги нашего героя, вполне уверенного в том, что ондействует как нельзя более осторожно, оказались, как и выбордуховника, крайне опрометчивыми. Введенный в заблуждение тойсамонадеянностью, которой отличаются люди с воображением, он принималсвои намерения за совершившиеся факты и считал себя непревзойденнымлицемером. Его ослепление доходило до того, что он даже упрекал себяза свои успехи в этом искусстве, к которому прибегают слабые.

«Увы! Это единственное мое оружие! — размышлял он. —Будь сейчас другое время, я бы зарабатывал свой хлеб делами, которыеговорили бы сами за себя перед лицом неприятеля».

Довольный своим поведением, Жюльен осматривался кругом; все здесь,казалось, свидетельствовало о самой высокой добродетели.

Человек десять семинаристов были окружены ореолом святости: подобносвятой Терезе или святому Франциску, когда он сподобился обрести своистигматы на горе Берне в Апеннинах, их посещали видения. Но это былавеликая тайна, которую ревностно оберегали их друзья. А бедные юношис видениями почти не выходили из лазарета. Еще можно было, пожалуй,насчитать человек сто, у которых могучая вера сочеталась с неутомимымприлежанием. Они трудились до того, что едва ноги таскали, но толкуполучалось немного. Двое или трое выделялись подлинными дарованиями,среди них — некий Шазель; но Жюльен держался от них в стороне,так же как и они от него.

Остальные из трехсот двадцати одного семинариста были просто темныеневежды, вряд ли способные толком объяснить, что означают этилатинские слова, которые они зубрят с утра до вечера. Почти все этобыли простые деревенские парни, которым казалось, что зарабатыватьсебе на хлеб, затвердив несколько слов по-латыни, куда легче, чемкопаться в земле. На основании этих наблюдений Жюльен с первых жедней решил, что он очень быстро добьется успеха. «На всякойработе нужны люди с головой, потому что надо же делать дело, —рассуждал он сам с собой. — У Наполеона я был бысержантом; а среди этих будущих попов я буду старшим викарием».

«Все эти несчастные парни, — думал он, —выросли на черной работе и до того, как попали сюда, жили напростокваше и на черном хлебе. Там у себя, в своих лачугах, они видятговядину раз пять-шесть в году. Подобно римским воинам, для которыхвойна была временем отдыха, эти темные крестьяне совершенно очарованысладостной семинарской жизнью».

В их хмурых взорах Жюльену никогда не удавалось прочесть ничего,кроме чувства удовлетворенной физической потребности после обеда ипредвкушения физического удовольствия перед едой. Вот каковы былилюди, среди которых ему надлежало выделиться. Однако Жюльен не зналодного, — и никто не собирался его в это посвящать, —а именно: что быть первым по различным предметам, как, например, подогматике, истории церкви и прочее и прочее, словом, по всему, чтопроходят в семинарии, считалось в их глазах просто-напросто грехомгордыни. Со времени Вольтера, со времени введения двухпалатнойсистемы, которая, в сущности, есть не что иное, как недоверие иличное суждение, и которая прививает умам народным гнусную привычкуне доверять, французская церковь поняла, что истинные ее враги —это книги. Смиренномудрие — превыше всего в ее глазах.Преуспеяние в науках, и даже в священных науках, кажется ейподозрительным, и не без основания. Ибо кто сможет помешатьпросвещенному человеку перейти на сторону врага, как это сделалиСийес или Грегуар? Церковь трепещет и цепляется за папу, как за свойединственный якорь спасения. Только папа может пресечь личныесуждения да при помощи благочестивой пышности своих придворныхцеремоний произвести некоторое впечатление на пресыщенный ирастленный ум светских людей.

Жюльен, наполовину угадывая эти многообразные истины, которыестарательно опровергаются всем, что произносится в семинарии,постепенно впадал в глубокое уныние. Он много занимался и быстроовладевал всяческими знаниями, весьма полезными для служителя церкви,в высшей степени лживыми, на его взгляд, и не внушавшими ему нималейшего интереса. Он полагал, что больше ему, собственно, нечегоделать.

«Неужели же все на свете забыли обо мне? — думал он.Он не знал, что г-н Пирар получил и сжег немало писем с дижонскимштемпелем, в которых, несмотря на благопристойный стиль, угадываласьсамая неудержимая страсть и чувствовалось, что страшные мукираскаяния гнетут и преследуют эту любовь. «Тем лучше, —думал аббат Пирар, — по крайней мере этот юноша любилвсе-таки верующую женщину».

Однажды аббат Пирар вскрыл письмо, которое можно было прочесть тольконаполовину, так оно все расплылось от слез: это было прощание сЖюльеном навек. «Наконец-то, — было написано вписьме, — господь даровал мне милость и заставил менявозненавидеть не того, кто был причиной моего греха, ибо он всегдаостанется для меня самым дорогим, что есть на свете, а самый грехмой. Жертва принесена, друг мой. И, как видите, это стоило мненемалых слез. Забота о спасении тех, кому я принадлежу, тех, кого вытак любили, одержала верх. Господь наш — справедливый, ногрозный — теперь уже не обрушит на них гнев свой за грехиматери. Прощайте, Жюльен, будьте справедливы к людям». Этипоследние прощальные слова в конце письма почти невозможно былоразобрать. В письме прилагался дижонский адрес, хотя при этомвыражалась надежда, что Жюльен воздержится отвечать на это письмо, аесли и ответит, то в таких выражениях, которые женщина, обратившаясяк добродетели, могла бы прочесть, не краснея.

Меланхолия Жюльена вкупе с тем скудным питанием, которым снабжалсеминарию некий поставщик обедов по 83 сантима за порцию, сталасказываться на его здоровье, как вдруг однажды утром у него в кельенеожиданно появился Фуке.

— Наконец-то я до тебя добрался. Пятый раз, не в упректебе будь сказано, я нарочно приезжаю в Безансон, чтобы повидаться стобой. И всякий раз вижу перед собой одну и ту же деревянную рожу. Ужя тут поставил кое-кого караулить у ворот семинарии. Да почему же ты,черт побери, никогда не выходишь?

— Это — испытание, которое я наложил на себя.

— А ты очень переменился. Наконец-то я тебя вижу! Двезвонких монетки, по пяти франков каждая, сейчас только просветилименя: какой я, оказывается, был дурак, что не сунул их в первый жераз.

Разговорам двух друзей, казалось, конца не будет. Жюльен сильнопобледнел, когда Фуке сказал ему:

— Да, кстати, знаешь, мать твоих учеников впала в самоеисступленное благочестие.

И он непринужденным тоном, который тем сильнее задевает пылкую душу,что в ней в эту минуту, нимало не подозревая о том, ворошат все самоедля нее дорогое, стал рассказывать:

— Да, дружище, она ударилась в самую, понимаешь ли, пылкуюнабожность. Говорят, ездит на богомолье. Однако, к вечному позоруаббата Малона, который так долго шпионил за беднягой Шеланом, госпожаде Реналь не захотела иметь с ним дело. Она ездит исповедоваться вДижон или в Безансон.

— Она бывает в Безансоне? — весь вспыхнув,спросил Жюльен.

— Бывает, и довольно часто, — с недоуменнымвидом ответил Фуке.

— Есть у тебя с собой номер «Конститюсьонель»?

— Что такое? — переспросил Фуке.

— Я спрашиваю, есть у тебя с собой номер«Конститюсьонель»? — повторил Жюльен самымневозмутимым тоном. — Он здесь, в Безансоне, продается потридцать су за выпуск.

— Подумать! Даже в семинарии водятся либералы! —воскликнул Фуке лицемерным тоном, подражая приторному голосу аббатаМалона.

Это свидание с другом произвело бы очень сильное впечатление нанашего героя, если бы на другой день одно словечко, сказанное емумимоходом семинаристиком из Верьера, которого он считал глупыммальчишкой, не навело его на весьма важное открытие: с того самогодня, как Жюльен поступил в семинарию, все поведение его представлялособой непрерывный ряд ошибок. Он горько посмеялся над собой.

В самом деле, каждый важный шаг его был тщательно обдуман, но он малозаботился о мелочах, а семинарские умники только на подробности иобращали внимание. Таким образом, он уже успел прослыть вольнодумцемМножество всяких мелких промахов изобличало его.

Так, в их глазах, он был безусловно повинен в страшном грехе: ондумал, он судил сам, вместо того чтобы слепо подчиняться авторитету иследовать примеру. Аббат Пирар не помог ему решительно ни в чем: онни разу даже не поговорил с ним, кроме как в исповедальне, да и тамон больше слушал, чем говорил. Все было бы совершенно иначе, если быон выбрал себе в духовники аббата Кастанеда.

Но с той самой минуты, как Жюльен обнаружил свое безрассудство, онперестал скучать. Ему нужно было узнать, как далеко он дал зайти злу,и с этой целью он разрешил себе несколько нарушить высокомерное иупорное молчание, которым он отпугивал от себя своих товарищей. Воттут-то они и начали мстить ему. Его попытки заговорить были встреченытаким презрением, что это граничило с издевательством. Он узналтеперь, что с того момента, как он поступил в семинарию, не было ниодного часа — особенно во время перерывов между занятиями, —который не принес бы для него дурных или благоприятных последствий,не увеличил бы число его врагов или, не расположил бы в его пользукакого-нибудь поистине достойного семинариста или хотя бы просто нетакого невежду, как все прочие. Зло, которое ему предстоялоисправить, было огромно, и задача эта была чрезвычайно нелегкая. Сэтих пор внимание Жюльена было постоянно настороже: ему надлежалоизобразить себя совсем другим человеком.

Выражение его глаз, например, причиняло ему немало забот. Ведь не безоснования в такого рода местах их держат постоянно опущенными. «Чеготолько я не мнил о себе в Верьере, — рассуждал про себяЖюльен. — Я воображал, что я живу, а оказывается, я толькоеще приготавливался жить; а вот теперь я попал в жизнь, и такой онабудет для меня до конца, пока роль моя не будет сыграна. Кругом —одни лютые враги. И какой же адский труд, — говорил онсебе, — это ежеминутное лицемерие! Да оно затмит всеподвиги Геркулеса! Геркулес нашего времени — это Сикст Пятый,который пятнадцать лет подряд обманывал своей кротостью сороккардиналов, знавших его в юности надменным и запальчивым».

«Значит, знания здесь и в грош не ставятся? —говорил он себе с досадой. — Успехи в догматике, всвященной истории и прочее поощряются только для виду? Все, что здесьговорится по этому поводу, просто ловушка, куда попадаются болванывроде меня? Увы! Единственной моей заслугой были мои быстрые успехи,моя способность легко схватывать весь этот вздор. Выходит, они самизнают ему цену и относятся ко всему так же, как и я! А я-то, дурак,гордился! Ведь как раз тем, что я всегда выхожу на первое место, я инажил себе лютых врагов. Шазель, который знает много больше меня,постоянно допускает в своих сочинениях то ту, то другую нелепицу иблагодаря этому плетется пятидесятым, а если когда и выходит напервое место, так только по недосмотру. Ах, одно-единственное слово,одно слово аббата Пирара могло бы меня спасти!»

С тех пор как Жюльен убедился в своих ошибках, долгие упражнения васкетическом благочестии, как, например, чтение молитв по четкам пятьраз в неделю, пение псалмов в часовне Сердца Иисусова и прочее ипрочее, — все то, что раньше казалось ему смертной скукой,стало для него самым интересным занятием. Тщательно следя за собой,стараясь главным образом не обольщаться своими способностями, Жюльенне стремился уподобиться сразу примерным семинаристам и совершатьежеминутно значительные деяния, свидетельствующие о его восхождениина новую ступень христианского совершенства. Ведь в семинарии дажеяйцо всмятку можно съесть так, что это будет свидетельствовать обуспехах на пути к благочестию.

Пусть читатель, у которого, это, может быть, вызовет улыбку,припомнит, сколько оплошностей допустил аббат Делиль, кушая яичко зазавтраком у одной знатной дамы при дворе Людовика XVI. Жюльенпрежде всего стремился достигнуть non culpa1то есть такого состояния, при котором вся внешность семинариста, егопоходка, манера двигать руками, поднимать глаза и так далеесвидетельствуют о полном отрешении от всего мирского, но вместе с темеще не обнаруживают в нем человека, поглощенного видением вечнойжизни и познавшего бренность жизни земной.

Повсюду на стенах коридора Жюльен постоянно видел написанные углемфразы: «Что значит шестьдесят лет испытаний по сравнению свечным блаженством или с вечными муками в кипящем масле преисподней?»Теперь эти фразы уже не внушали ему презрения. Он понял, что их надопостоянно иметь перед глазами. «Чем я буду заниматься всюжизнь? — спрашивал он себя. — Продаватьверующим места в раю. Как же наглядно показать им, что это такое?Только различием во внешности между мной и мирянином».

После многих месяцев неустанного усердия Жюльен все еще сохранил видчеловека мыслящего. Его манера поднимать глаза, двигать губами отнюдьне свидетельствовала о слепой вере, которая приемлет вес и готовапретерпеть все вплоть до мученичества. Жюльен с досадой видел, чтодаже самые неотесанные деревенские парни превосходят его в этом. Чегопроще было для них не обнаруживать своим видом, будто они что-тодумают?

Сколько стараний положил он, чтобы приобрести этот лик, исполненныйвосторженной слепой веры, готовой все принять, все претерпеть, этотлик, который так часто можно встретить в итальянских монастырях ипревосходные образцы которого оставил нам, мирянам, Гверчино в своихрелигиозных картинах.2

В дни больших праздников семинаристам давали на обед сосиски с кислойкапустой. Соседи Жюльена по столу обнаружили, что он был совершеннонечувствителен к такого рода блаженству, — это было однимиз первых его преступлений. Товарищи его усмотрели в этом лишьгнусное проявление глупейшего лицемерия; этим ни нажил себе большевсего врагов. «Поглядите-ка на этого богатея, полюбуйтесь-ка наэтого спесивца, — толковали они. — Ишь,притворяется, будто ему на самую лучшую еду наплевать, на сосиски скислой капустой! У-у! Гадина! Гордец окаянный!»

Ему следовало бы сделать вид, что он наказывает себя, оставляя своюпорцию недоеденной на тарелке, и, обрекая себя на такоесамопожертвование, сказать кому-нибудь из товарищей, показав накапусту: «На какую еще жертву может обречь себя человек излюбви к богу, как не на добровольное мучение?»

Но у Жюльена не было опыта, который позволяет без труда разбираться втакого рода вещах.

«Увы мне! Невежество этих деревенских парней, моих сотоварищей,великое их преимущество! — восклицал Жюльен в минутыотчаяния. — Когда они являются в семинарию, их наставникуне приходится выколачивать из них бесконечное множество всякихсветских мыслей, то, что принес с собой я, и то, что они читают намоем лице, как бы я ни старался скрыть это».

Жюльен с интересом, почти граничащим с завистью, изучал самыхнеотесанных из этих деревенских юнцов, поступавших в семинарию. В туминуту, когда с них стаскивали их суконную куртку и напяливали на нихчерную одежду, все их образование заключалось в безграничном,безоговорочном уважении к звонкой монете, монетине чистоганом, какговорят во Франш-Конте.

Этим загадочным высокопарным словом выражаетсяблагоговейно-возвышенное представление о наличных деньгах.

Все счастье для этих семинаристов, как для героев вольтеровскихроманов, заключается главным образом в сытном обеде. Почти у всехЖюльен замечал также врожденное благоговение перед любым человеком,на котором было платье из гонкою сукна. Это чувство показывает, вочто ценится или, пожалуй, даже как недооценивается та справедливость по части распределения благ земных, которая установлена нашимизаконами. «А чего добьешься, — часто поговаривалиони между собой, — коли с толстосумом ссору заведешь?»

Этим словечком в долинах Юры именуют богача. Можно представить себе,каково же должно быть их уважение к тому, кто богаче всех, кправительству!

Не расплыться в почтительной улыбке при одном только упоминании именигосподина префекта — это, с точки зрения франшконтейскихкрестьян, явная неосмотрительность. А бедняк за неосмотрительностьживо расплачивается бескормицей.

Первое время Жюльен чуть не задыхался от охватывавшего его чувствапрезрения. Но в конце концов в нем шевельнулась жалость: ведь отцыбольшинства его товарищей, должно быть, не раз в зимние вечеравозвращаются домой в свою лачугу и обнаруживают, что в доме нет никуска хлеба, ни одного каштана, ни единой картофелины. «Что жтут удивительного, — говорил себе Жюльен, —если в их представлении счастливый человек — это тот, кто,во-первых, хорошо пообедал, а затем тот, кто одет в хорошее платье? Увсех моих товарищей очень твердое призвание: иначе говоря, ониубеждены, что духовное звание даст им возможность длительно ипостоянно наслаждаться этим великим счастьем — сытно обедать итепло одеваться зимой».

Как-то Жюльен услыхал, как один юный семинарист, наделенный пылкимвоображением, говорил соседу:

— А почему бы мне не стать папой, подобно Сиксту Пятому,который свиней пас?

— Папами бывают только итальянцы, — отвечал емуего друг. — Ну, а среди нас-то уж, наверно, кому-нибудьвыпадет жребий получить местечко старшего викария, настоятеля, а там,глядишь, и епископа. Вот господин П., который епископствует вШалоне, — так ведь он сын бочара. А мой отец тоже бочар.

Однажды во время урока догматики аббат Пирар прислал за Жюльеном.Бедный юноша обрадовался случаю хоть ненадолго вырваться из тойфизической и нравственной атмосферы, в которой он совершеннозадыхался.

У г-на ректора Жюльена встретил в точности такой же прием, какой такнапугал его в день поступления в семинарию.

— Объясните, что здесь написано, вот на этой игральнойкарте? — сказал он, глядя на Жюльена так, что тот рад былбы провалиться сквозь землю.

Жюльен прочел:

«Аманда Бине, кофейня „Жираф», до восьми. Скажите, что вы родом из Жанлиса, родня моей матери».

Жюльен сразу понял, какая страшная опасностьугрожает ему фискалы аббата Кастанеда выкрали у него этот адрес.

— В тот день, когда я переступил порог этот, —отвечал он, глядя на лоб аббата Пирара, ибо он был не в силахвыдержать его грозный взгляд, — я содрогался: господинШелан предупреждал меня, что здесь будут и доносы и всякие злобныепреследования и что клевета и ябедничество поощряются среди учеников.Такова воля господа бога: чтобы юные священники видели жизнь такой,какая она есть, и проникались отвращением к мирскому со всей егосуетой сует.

— И это вы меня осмеливаетесь угощать такимпустословием! — воскликнул в негодовании аббат Пирар. —Ах, негодник!

— В Верьере — спокойно продолжал Жюльен, —мои братья колотили меня, если им случалось позавидовать мне вчем-нибудь.

— К делу! К делу! — закричал г-н Пирар, теряясамообладание.

Нимало не испугавшись, Жюльен невозмутимо продолжал говорить:

— В тот день, когда я прибыл в Безансон, часов околодвенадцати, я, проголодавшись, зашел в кофейню Сердце мое было полноотвращения к этому нечестивому месту, но я подумал, что здесь, должнобыть, дешевле позавтракать, чем в гостинице. Какая-то женщина,кажется, хозяйка этого заведения, видя, что я новичок, пожалела меня.«В Безансоне множество всяких проходимцев, — сказалаона мне, — я за вас боюсь. Если с вами случитсякакая-нибудь неприятность, обратитесь ко мне, пошлите сюдакого-нибудь, только до восьми. А если в семинарии привратникоткажется ко мне сходить, так вы ему скажите, что вы мой двоюродныйбрат и родом вы из Жанлиса…?»

— Всю эту болтовню мы проверим! — воскликнулаббат Пирар Он не мог усидеть на месте и расхаживал по комнате —Марш сейчас же в келью!

Аббат пошел за ним по пятам и запер его на ключ. Жюльен тут жебросился к своему баулу, на дне которого была старательно припрятанароковая карта. Все там было цело, но много лежало не так, как онуложил, хотя он никогда не расставался с ключом. «Какоевсе-таки счастье, — сказал себе Жюльен, — что вто время, когда я еще ровно ничего здесь не понимал, я ни разу невоспользовался разрешением уйти из семинарии в город, а ведь мне такчасто предлагал это аббат Кастанед, да еще с такой добротой!Теперь-то я понимаю, что это значит. Могло случиться, что я бы сдурупереоделся и пошел повидаться с прелестной Амандой, — ибыл бы мне конец. Когда они уже потеряли надежду погубить меня такимспособом, они, не желая терять даром такой козырь, пошли и донесли».

Через два часа его снова позвали к ректору.

— Вы не солгали мне, — сказал он, глядя на неготеперь уже не так сурово, — но хранить подобный адрес —это такая неосторожность, что вы даже и вообразить себе не можете,как это могло для вас обернуться. Несчастный юноша, даже и черездесять лет это все еще может иметь для вас печальные последствия.

XXVII

НАЧИНАЕТСЯ ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ

Наше время, боже праведный! Да, это сущий Ковчег Завета: горе тому, кто к нему прикоснется!

Дидро

итатель не осудит нас за то, что мы приводим такмало точных и убедительных фактов из жизни Жюльена за этот период.Это не потому, что их у нас слишком мало, совсем напротив, но то, чтоему пришлось видеть в семинарии, быть может, слишком уж мрачно длятого умеренного колорита, который нам хотелось бы сохранить на этихстраницах. Современники мои, которым кой от чего приходится страдать,не могут вспомнить о некоторых вещах без ужаса, и это отравляет дляних всякое удовольствие, даже удовольствие читать сказку.

Жюльен слабо преуспевал в своих попытках лицемерить мимикой ижестами; бывали минуты, когда его охватывало чувство глубочайшегоотвращения, даже подлинного отчаяния. Он ничего не мог добиться, даеще вдобавок в таком гнусном ремесле. Самая маленькая поддержка извнемогла бы подкрепить его стойкость: не так уж велики были затруднения,которые требовалось преодолеть; но он был один-одинешенек, словночелн, брошенный посреди океана «А если я и добьюсь, —говорил он себе, — так, значит, мне всю жизнь и жить вэтой грязной компании, среди обжор, мечтающих только об яичнице ссалом, которую они сожрут за обедом, или вот таких аббатовКастанедов, которые не остановятся ни перед каким, самым грязнымпреступлением. Конечно, они добьются власти, но какой ценой, божевеликий!

Человеческая воля все может преодолеть. Сколько раз мне приходилосьчитать об этом! Но хватит ли ее на то, чтобы преодолеть такоеотвращение? Великим людям легко было совершать подвиги, какай быстрашная опасность ни грозила им, она им казалась прекрасной; а кто,кроме меня, может понять, до чего омерзительно то, что меняокружает?»

Это была самая трудная пора его жизни. Ведь ему так легко было быпоступить в один из великолепных полков, стоявших гарнизоном вБезансоне! Или сделаться учителем латыни: много ли ему нужно, чтобыпрожить? Но тогда прощай карьера, прощай будущность, которою только иживет его воображение: это все равно что умереть. Вот вам подробностиодного из его невеселых дней.

«Как часто я в своей самонадеянности радовался тому, что я нетакой, как все эти деревенские юнцы! Так вот, я теперь достаточнопожил на свете, чтобы понять, что различие родит ненависть», — так говорил он себе однажды утром. Эта великаяистина открылась ему при помощи одной чуть ли не самой обидной извсех его неудач. Он целую неделю старался понравиться одному изучеников, которого окружал ореол святости. Они прогуливались подворику, и Жюльен покорно выслушивал всякую невыносимо скучнуючепуху, которую тот ему плел. Вдруг небо разом потемнело, загрохоталгром, и святой семинарист, изо всех сил оттолкнув от себя Жюльена,вскричал:

— Слушайте-ка, всяк за себя на белом свете! Я не хочу,чтобы меня громом разразило, а господь может испепелить вас, потомучто вы нечестивец, как Вольтер!

Стиснув зубы от ярости и подняв глаза к небесам, изборожденныммолнией, Жюльен воскликнул: «Так мне и надо, пусть меня поразитмолния за то, что я заснул во время бури! Попробуем-ка завоеватькакого-нибудь другого святошу!»

Раздался звонок, и начался урок священной истории, которую преподавалаббат Кастанед.

Аббат объяснял сегодня этим деревенским парням, насмерть напуганнымтяжкой работой и бедностью своих отцов, что правительство, которое вих представлении было чем-то необыкновенно грозным, обладаетдействительной и законной властью только в силу того, что онапрепоручена ему наместником божьим на земле.

— Станьте достойными папской милости святостью жизнивашей, послушанием вашим, будьте жезлом меж дланей его, —добавил он, — и вы получите превосходное место, где будетесами себе голова, никто вам указывать не будет, бессменное место, накотором жалованье, выплачиваемое вам правительством, будет составлятьодну треть, а две трети будет приносить вам ваша паства, послушнаявашим наставлениям.

После урока аббат Кастанед, выйдя из класса, остановился во дворе,окруженный учениками, которые в этот день слушали его с особеннымвниманием.

— Вот уж поистине верно сказано про священников, —говорил он обступившим его семинаристам, — каков поп,таков и приход. Я ведь сам своими глазами видел некоторые приходы вгорах, где причту перепадало больше, чем иной священник в городеполучает. И деньжонки им за то да за другое несут, не говоря уж ожирных каплунах, яичках да маслице и всяком прочем добре. И священникуж там, безусловно, первое лицо: никакой пир без него не обходится, ипочет ему ото всех, ну и все такое.

Едва г-н Кастанед ушел к себе, толпа разошлась и разбилась намаленькие кучки. Жюльен не пристал ни к одной из них; егосторонились, словно шелудивой овцы. Он видел, как в каждой из этихкучек ученики один за другим подбрасывали вверх монетки, загадывая:орел или решка, — и если бросающий угадывал верно,товарищи говорили, что, значит, ему наверняка достанется приход собильными приношениями.

Затем пошли всякие рассказы. Вот такой-то молодой священник меньшечем через год после рукоположения поднес упитанного кролика служанкестарого кюре, после чего тот попросил его себе в викарии, а черезнесколько месяцев старый кюре помер, и молодой священник получилпрекрасный приход. А другой добился, что его назначили в преемники кпрестарелому кюре в очень богатый приход потому, что он, как толькостарый кюре-паралитик садился за стол, являлся к нему и замечательноловко разрезал старику цыпленка.

Как все молодые люди на всех поприщах, семинаристы весьмапреувеличивали успешное действие подобного рода уловок, ибо в этоместь нечто необычайное, что привлекает юношеское воображение.

«Надо мне приучить себя к этим разговорам», —думал Жюльен. Если они не говорили о сосисках да о богатых приходах,разговор заходил о житейской стороне церковного учения, оразногласиях епископов с префектами, кюре с мэрами. И тут Жюльенобнаруживал у них понятие иного бога, и бога гораздо более страшногои могущественного, чем первый; этим вторым богом был папа. Онипотихоньку говорили между собой — да и то только, когда былиуверены, что их не может услышать г-н Пирар, — что еслипапа не дает себе труда самолично назначать каждого префекта икаждого мэра по всей Франции, то это только потому, что он препоручилсие французскому королю, наименовав его старшим сыном церкви.

Вот тут-то Жюльена и осенила мысль, что он может внушить к себеуважение при помощи хорошо известной ему книги де Местра о папе.Сказать правду, он поразил своих товарищей, но это опять обернулосьдля него бедой. Им не понравилось, что он излагает их собственныевзгляды лучше их самих. Г-н Шелан проявил по отношению к Жюльенутакую же неосторожность, как и по отношению к самому себе. Приучивего рассуждать здраво, а не отделываться пустыми словами, он забылсказать ему, что у человека незначительного такая привычка считаетсяпреступлением, ибо всякое здравое рассуждение само по себеоскорбительно.

Таким образом, красноречие Жюльена оказалось для него новымпреступлением. Семинаристы, судача о нем, придумали, наконец, такуюкличку, при помощи которой им удалось выразить весь ужас, который оним внушал: они прозвали его Мартином Лютером: вот уж поистинеподходит к нему, говорили они, из-за этой его дьявольской логики,которой он так гордится.

Многие из молоденьких семинаристов обладали более свежим цветом лица,чем Жюльен, да, пожалуй, были и посмазливее его; но у него были белыеруки, и он не умел скрывать свою привычку к чрезмерной опрятности.Эта похвальная черта отнюдь не считалась похвальной в унылом доме,куда его забросила судьба. Грязные деревенские парни, среди которыхон жил, немедленно решили, что это у него от распущенных нравов. Намне хотелось бы утомлять читателя описанием тысяч невзгод нашегогероя. Так, например, некоторые из семинаристов посильней вздумалибыло его поколачивать; он вынужден был вооружиться железным циркулеми дал им понять, правда, только знаками, что пустит его в ход. Ведьдля доносчиков знаки далеко не столь веская улика, скольпроизнесенное слово.

XXVIII

КРЕСТНЫЙ ХОД

Все сердца были взволнованы. Казалось, бог сошел в эти узкие готические улички, разубранные и густо усыпанные песком благодаря заботливому усердию верующих.

Юнг

ак ни старался Жюльен прикидываться дурачком иничтожеством, он не мог понравиться: слишком уж он ото всехотличался. «А ведь как-никак, — думал он, —все наши наставники — люди весьма тонкие, и выбирали их изтысяч. Почему же их не трогает мое смирение?» Только один, какему казалось, был обманут его готовностью всему верить и егостараниями строить из себя простачка. Это был аббат Шас-Бернар,распорядитель всех соборных празднеств, которого вот уж летпятнадцать как обещали сделать настоятелем; а пока что он вел всеминарии курс духовного красноречия. Это был один из тех предметов,по которому Жюльен с самого начала, еще во времена своего ослепления,почти всегда был первым. С этого-то и началось явное благоволение кнему аббата Шаса, частенько после урока он дружески брал Жюльена подруку и прогуливался с ним по саду.

«Чего он от меня хочет?» — думал Жюльен. Он судивлением слушал, как аббат часами рассказывал ему о разнойцерковной утвари и облачениях, которые имеются в соборе. Одних ризпарчовых было семнадцать перемен, не считая траурных. Большие надеждывозлагались на старую советницу де Рюбампре; эта девяностолетняя дамахранила по меньшей мере вот уж лет семьдесят свои свадебные наряды извеликолепных лионских шелков, сплошь затканных золотом.

— Вы только вообразите себе, друг мой, —говорил аббат Шас, вдруг останавливаясь и в восхищении закатываяглаза, — они прямо стоймя стоят, эти платья, столько наних золота!.. Так вот, все почтенные люди у нас в Безансоне полагают,что по завещанию госпожи советницы к сокровищам собора прибавится ещедесять риз, помимо четырех-пяти праздничных мантий для торжественныхпразднеств. А я позволяю себе надеяться и на большее, —добавлял аббат Шас, понижая голос. — У меня есть некоторыеоснования полагать, что советница оставит нам еще восемьвеликолепнейших светильников из золоченого серебра, которые, говорят,были приобретены в Италии бургундским герцогом Карлом Смелым, ибоодин из ее предков был его любимым министром.

«И что это он потчует меня всем этим старьем? —удивлялся Жюльен. — Уже сколько времени тянется вся этаискусная подготовка, а до дела не доходит. Видно, он мне не доверяет.Должно быть, он хитрее их всех; у тех через какие-нибудь две неделиможно наверняка угадать, куда они клонят. Оно, впрочем, понятно»его честолюбие страдает уже пятнадцать лет».

Однажды вечером на уроке фехтования Жюльена вызвали к аббату Пирару,Аббат сказал ему.

— Завтра праздник Тела господня. Господин аббат Шас-Бернарнуждается в ваших услугах для убранства собора; извольте идти иповиноваться.

Но тут же аббат Пирар вернул его и соболезнующим тоном добавил:

— Вы сами должны подумать о том, воспользуетесь ли вы этимслучаем, чтобы прогуляться по городу.

— Incedo per ignes (Имею тайных врагов), —отвечал Жюльен.

На другой день с раннего утра Жюльен отправился в собор, опустивглаза в землю. Когда он почувствовал вокруг себя оживление и суетупробуждающегося города, ему стало легче. Повсюду украшали фасадыдомов в ожидании крестного хода. Все то время, которое он провел всеминарии, представилось ему одним мгновением. Мысли его устремлялисьв Вержи да еще к хорошенькой Аманде Бине, которую ведь он мог дажевстретить, потому что ее кафе было совсем неподалеку. Он издалиувидал аббата Шас-Бернара, который стоял на паперти своеговозлюбленного собора. Это был толстый мужчина с веселым лицом иоткрытым взглядом. Сегодня он весь сиял.

— Я ждал вас, дорогой сын мой! — крикнул он,едва только Жюльен показался вдалеке — Милости просим! Нам свами сегодня придется потрудиться вовсю, и нелегкая это будет работа.Подкрепим же наши силы первым завтраком, а уж второй раз закусимчасиков в десять, во время торжественной мессы.

— Я желал бы, сударь, — степенно сказалЖюльен, — не оставаться ни на секунду один. Не откажитеобратить внимание, — добавил он, показывая ему на башенныечасы вверху, над их головами, — что я явился к вам в пятьчасов без одной минуты.

— А-а! Вы боитесь наших негодников семинаристов? Да стоитли думать о них? — сказал аббат Шас. — Разведорога становится хуже от того, что по краям ее в изгороди торчатколючки? Путник идет своей дорогой, а злые колючки пусть себе торчатна своих местах. Да ну их! Примемся за работу, дорогой друг мой, заработу!

Аббат Шас не зря говорил, что работа будет нелегкая. Накануне всоборе были торжественные похороны, и поэтому нельзя было делатьникаких приготовлений к празднику. Теперь надо было за одно утрозадрапировать все готические пилоны, которые образуют три притвора,алой дамасской тканью до самого верха, на тридцать футов в вышину.Г-н епископ вызвал ради этого случая четырех обойщиков из Парижа,оплатив им проезд в почтовой карете, но эти господа не успевали всюдууправиться и, вместо того чтобы помочь своим неумелым товарищамбезансонцам, они только еще больше обескураживали их своиминасмешками.

Жюльен увидел, что ему придется самому взобраться на лестницу; воткогда ему пригодилась его ловкость. Он взялся руководить местнымиобойщиками. Аббат Шас с восхищением поглядывал, как он летал вверх ивниз с одной лестницы на другую. Когда все пилоны были уже обтянутыдамасской тканью, стали обсуждать, как бы водрузить пять пышныхсултанов на большом балдахине, над главным алтарем. Роскошный венчикиз золоченого дерева поддерживался восемью высокими колоннами изитальянского мрамора. Но чтобы добраться до середины балдахина, надсамым престолом, надо было пройти по старому деревянному карнизу,может быть, и не без червоточины, висевшему на высоте сорока футов.

Вид этой головоломной дорожки сразу охладил хвастливую расторопностьпарижских обойщиков; они поглядывали на балдахин, спорили,рассуждали, но никто не решался лезть наверх. Жюльен схватил султаныи легко взбежал по лестнице. Он очень ловко приладил их на самомвенчике, как раз посреди балдахина. Когда он сошел с лестницы, аббатШас-Бернар заключил его в свои объятия.

— Optime!1— вскричал добрый толстяк. — Я расскажу об этом еговысокопреосвященству.

В десять часов они очень весело позавтракали. Никогда еще аббат Шасне видал свою церковь такой нарядной.

— Дорогой сын мой, — говорил он Жюльену, —моя матушка сдавала напрокат стулья в этой почтенной базилике, такчто я в некотором роде вскормлен этим прекрасным зданием. ТеррорРобеспьера разорил нас, но я — мне было тогда восемь лет —уже прислуживал на молебствиях и мессах, которые заказывали на дому,и в эти дни меня кормили. Никто не мог свернуть ризу ловчее меня;бывало, у меня никогда ни одна золотая кисть не сомнется. А с тех поркак Наполеон восстановил богослужение, мне посчастливилось статьнадзирателем в этом почтенном храме. Пять раз в году он предстоитперед моим взором в этом пышном убранстве. Но никогда еще он не былтак великолепен, как сегодня, ни разу еще эти алые дамасские ткани неспадали такими пышными складками, не облегали так красиво колонны.

«Ну, вот сейчас он, наконец, выложит мне свою тайну, —подумал Жюльен. — Раз уж он начал говорить о себе, сейчаспойдут излияния!» Но, несмотря на свое явно возбужденноесостояние, аббат не обронил ни одного неосторожного слова. «Аведь он потрудился немало. И как радуется! — подумалЖюльен. — И винца изрядно хлебнул. Вот это человек! Какойпример для меня! К отличию его!» (Это выражение Жюльен перенялу старика-лекаря.)

Когда колокола зазвонили Sanctus, Жюльен хотел было надеть стихарь,чтобы принять участие в торжественной процессии, возглавляемойепископом.

— А жулики, дорогой мой, а жулики! — вскричалаббат Шас. — Вы о них не подумали! Все пойдут крестнымходом, церковь останется пустая. Нам с вами придется вот каксторожить! Еще хорошо будет, если мы недосчитаемся потом толькоодного-двух кусков этой великолепной золотой парчи, которой обвит низпилонов. А ведь это дар госпожи де Рюбампре. Эта парча досталась ейот ее знаменитого предка королевской крови, чистейшее золото, дорогоймой! — восхищенным шепотом добавил аббат, наклонившись ксамому его уху. — Никакой примеси! Я поручаю вам наблюдатьза северным крылом, и вы оттуда — ни шагу. А я буду смотреть заюжным крылом и главным нефом. Да присматривайте хорошенько заисповедальнями, как раз там-то эти наводчицы, сподручные воров, ипрячутся и только того и ждут, чтобы к ним спиной повернулись.

Едва он успел договорить, как пробило три четверти двенадцатого. И вту же минуту ударил большой колокол. Он гудел во всю силу, и емувторили другие колокола. Эти полные, торжественные звуки захватилиЖюльена Воображение его словно вырвалось на волю и унеслось далеко отземли.

Благоухание ладана и розовых лепестков, которые разбрасывали передсвятыми дарами маленькие дети, одетые под Иоанна Крестителя,усиливало это восторженное чувство.

Величественные звуки колокола не должны были бы внушать Жюльенуничего, кроме мысли о том, что это результат работы двадцати человек,которым платят по пятьдесят сантимов, а им помогают, быть может,пятнадцать или двадцать человек из прихожан. Ему следовало быподумать о том, что веревки изношены и леса также, что и колокол сампо себе представляет опасность: он падает через каждые два столетия;не мешало бы ему рассудить и о том, нельзя ли как-нибудь урезатьвознаграждение звонарям или уплачивать им за труд индульгенциями либокакой-нибудь иной милостью от щедрот церкви, дабы не истощать ееказны.

Но вместо того чтобы предаваться столь мудрым размышлениям, душаЖюльена, подхваченная этими полными и мужественными звуками, носиласьв заоблачных просторах воображения. Никогда не получится из него нихорошего священника, ни дельного начальника! Что может выйти путногоиз душ, способных так восторгаться? Разве что какой-нибудь художник!И вот тут-то самонадеянность Жюльена и обнаруживается во всей своейнаготе. Наверно, уж не менее полсотни из его семинарских товарищей,напуганных народной ненавистью и якобинством, которым их вечнопугают, внушая им, что оно гнездится чуть ли не за каждым плетнем,научились как следует разбираться в действительности и, услышавбольшой соборный колокол, не подумали бы ни о чем другом, кроме того,какое жалованье платят звонарю. Они стали бы высчитывать сгениальностью Барема, стоит ли степень умиления молящихся тех денег,которые приходится выплачивать звонарям. Но если бы Жюльену и пришлов голову задуматься о материальных интересах собора, то еговоображение завело бы его снова не туда, куда следует: он быпридумал, пожалуй, как сберечь сорок франков церковному совету, иупустил бы возможность избежать расхода в двадцать пять сантимов.

В то время как процессия в этот чудесный, солнечный день медленнодвигалась по Безансону, останавливаясь у нарядных временных алтарей,воздвигнутых в изобилии городскими властями, старавшимисяперещеголять друг друга, церковь покоилась в глубочайшей тишине. Тамцарили полумрак, приятная прохлада, и все это было еще пропитаноблагоуханием цветов и ладана.

Это безмолвие, уединение и прохлада в просторных церковных притворахпогружали Жюльена в сладкое забытье. Он не опасался, что егопотревожит аббат Шас, надзиравший за другим крылом здания. Душа егоуже почти рассталась со своей смертной оболочкой, а та между теммедленно прогуливалась по северному притвору, порученному еебдительности. Жюльен был совершенно спокоен: он уже убедился, что висповедальнях нет ни души, кроме нескольких благочестивых женщин;глаза его глядели, не видя.

Однако он все же несколько вышел из своего забытья, заметив двуххорошо одетых коленопреклоненных женщин: одна из них молилась висповедальне, другая — тут же рядом, на низенькой молельнойскамье. Он смотрел, не видя, но вдруг то ли смутное сознаниевозложенных на него обязанностей, то ли восхищение строгойблагородной осанкой обеих дам заставило его вспомнить о том, что вИсповедальне сейчас нет священника. «Странно, —подумал он, — почему эти нарядные дамы, если они такиебогомольные, не молятся сейчас перед каким-нибудь уличным алтарем, аесли это дамы из общества, почему же они не восседают торжественно навиду у всех на каком-нибудь балконе? Как красиво облегает ее этоплатье! Какая грация!» И он замедлил шаг, надеясь, что ему,быть может, удастся поглядеть на них.

Та, что стояла на коленях в исповедальне, чуть-чуть повернула голову,услышав шаги Жюльена среди этой необъятной тишины. Вдруг она громковскрикнула и лишилась чувств.

Потеряв сознание, она опрокинулась назад, а подруга ее, которая быларядом, бросилась к ней на помощь. И в тот же миг Жюльен увидал плечии шею падающей дамы. Ему бросилось в глаза хорошо знакомое ожерельеиз прекрасных крупных жемчужин. Что стало с ним, когда он узналволосы г-жи де Реналь! Это была она. А другая дама, котораяподдерживала ей голову, чтобы не дать подруге упасть, была г-жаДервиль. Не помня себя, Жюльен бросился к ним. Г-жа де Реналь своейтяжестью увлекла бы и свою подругу, если бы Жюльен вовремя неподдержал обеих. Он увидел запрокинутую голову г-жи де Реналь насвоем плече, ее бледное, безжизненное лицо. Он помог г-же Дервильприслонить эту прелестную головку к плетеной спинке стула.

Госпожа Дерзиль обернулась и тут только узнала его.

— Уходите, сударь, уходите! — сказала онанегодующим голосом. — Только бы она вас не увидала! Да какже ей не приходить в ужас при виде вас! Она была так счастлива, покавас не знала! Ваше поведение гнусно! Уходите! Сейчас же уходитеотсюда, если у вас есть хоть капля стыда!

Это было сказано таким повелительным тоном, а Жюльен так растерялся ибыл в эту минуту так слаб, что он отошел. «Она всегда меняненавидела», — подумал он о г-же Дервиль.

В ту же минуту гнусавое пение попов, шедших во главе процессии,раздалось в церкви: крестный ход возвращался. Аббат Шас-Бернарнесколько раз окликнул Жюльена; тот не слышал его; наконец он подошелк нему и, взяв его за руку, вывел из-за колонны, куда Жюльенспрятался еле живой. Аббат хотел представить его епископу.

— Вам дурно, дитя мое, — сказал он, видя, чтоЖюльен весь побелел и почти не в состоянии двигаться. — Высегодня чересчур много трудились. — Он взял его подруку. — Идемте, сядьте вот на эту скамеечку кропильщикапозади меня, а я вас собой прикрою. — Они были теперь усамого входа в храм, сбоку от главных дверей. —Успокойтесь, у нас есть еще впереди добрых двадцать минут, покапоявится его высокопреосвященство. Постарайтесь оправиться, а когдаон будет проходить, я вас приподниму — я ведь здоровый, сильныйчеловек, хоть и немолод.

Но когда показался епископ, Жюльен так дрожал, что аббату Шасупришлось отказаться от мысли представить его.

— Вы особенно этим не огорчайтесь, — сказал онему, — я еще найду случай.

Вечером аббат велел отнести в часовню семинарии десять фунтов свечей,сэкономленных, как он говорил, стараниями Жюльена, — такпроворно он их гасил. Это было мало похоже на правду. Бедный малыйсам совершенно угас; он ни о чем больше думать не мог после того, какувидел г-жу де Реналь.

XXIX

ПЕРВОЕ ПОВЫШЕНИЕ

Он хорошо изучил свой век, хорошо изучил свой округ, и теперь он обеспечен.

«Прекюрсер»

юльен еще не совсем пришел в себя и продолжалпребывать в состоянии глубокой задумчивости после того случая всоборе, когда однажды утром суровый аббат Пирар позвал его к себе.

— Я только что получил письмо от господина аббатаШас-Бернара, где он всячески вас расхваливает. Могу сказать, что яболее или менее доволен вашим поведением. Вы чрезвычайно неосторожныи опрометчивы, хотя это сразу и не заметно. И, однако, по сие времясердце у вас доброе и даже великодушное и разум высокий. В общем, явижу в вас некую искру, коей не следует пренебрегать.

Пятнадцать лет трудился я здесь, а ныне мне придется покинуть этотдом: преступление мое заключается в том, что я предоставлялсеминаристов их свободной воле и не поощрял и не притеснял то тайноеобщество, о котором вы говорили мне на духу. Но раньше чем я уедуотсюда, мне хочется что-нибудь для вас сделать. Я бы позаботился овас еще два месяца тому назад, ибо вы это заслужили, если бы не доноспо поводу найденного у вас адреса Аманды Бине. Я назначаю васрепетитором по Новому Ветхому завету.

Жюльен, преисполненный благодарности, хотел было броситься на колени,дабы возблагодарить бога, но поддался более искреннему порыву. Онподошел к аббату Пирару, взял его руку и поднес ее к губам.

— Это еще что такое? — сердито закричал ректор,но глаза Жюльена говорили много больше, чем его жест.

Аббат Пирар глядел на него с изумлением, как смотрит человек, которыйдавным-давно отвык встречать тонкие душевные движения. Этот долгийвзгляд выдал ректора, голос его дрогнул.

— Да, да, дитя мое, я привязался к тебе. Господь видит,что это случилось помимо моей воли. Мой долг — бытьсправедливым и не питать ни к кому ни ненависти, ни любви. Тяжкаятебе предстоит жизнь. Я вижу в тебе нечто, что претит низким душам.Зависть и клевета всюду будут преследовать тебя. Куда бы ни забросилотебя провидение, товарищи твои всегда будут ненавидеть тебя, а еслидаже и будут притворяться друзьями, то только затем, чтобы вернеетебя погубить. Только одно может тебе помочь: не полагайся ни накого, кроме бога, который в наказание за твою самонадеянность наделилтебя тем, что неизбежно вызывает к тебе ненависть. Да будет поведениетвое выше всяких упреков — в этом единственное твое спасение.Если ты неуклонно будешь держаться истины, рано или поздно твои врагибудут повержены.

Жюльен так давно не слышал дружеского голоса, что — простим емуэту слабость — он залился слезами. Аббат Пирар обнял, его ипривлек к своей груди; сладостен был этот миг для них обоих.

Жюльен не помнил себя от радости: это было первое повышение, которогоон добился, а преимущества, вытекавшие из него, были огромны. Оценитьих может только тот, кто был обречен жить долгие месяцы, ни на минутуне оставаясь наедине с собой, но вечно в тесном соприкосновении содноклассниками, которые по меньшей мере несносны, а в большинствеслучаев невыносимы. Одни крики их способны довести до исступлениячувствительную натуру. Шумная радость этих досыта накормленных, чистоодетых крестьян только тогда была полной, когда могла дать себевыход, когда им можно было беспрепятственно орать во всю силищу своихздоровенных легких.

Теперь Жюльен обедал один или почти один, примерно на час позже всехостальных. У него был ключ от сада, и он мог там прогуливаться, когданикого не было.

К своему великому удивлению, Жюльен обнаружил, что его стали меньшененавидеть, а он-то, наоборот, ожидал, что ненависть семинаристовудвоится. Теперь они не считали нелепым высокомерием его нежеланиевступать в разговор, что было для всех очевидно и создало ему стольковрагов. Этим грубым созданиям, среди которых он жил, его замкнутостьказалась теперь вполне уместным чувством собственного достоинства.Ненависть заметно уменьшилась, особенно среди младших семинаристов,отныне его учеников, с которыми он обращался чрезвычайно учтиво.Мало-помалу у него стали появляться и сторонники, а называть егоМартином Лютером теперь уже считалось непристойной шуткой.

Но к чему перечислять его друзей, его врагов? Все это гнусно, и темгнуснее, чем правдивее будет наше изображение. А между тем ведь этоединственные воспитатели нравственности, какие есть у народа: что жес ним будет без них? Сможет ли когда-нибудь газета заменить попа?

С тех пор как Жюльен получил новое назначение, ректор семинарии явноизбегал разговаривать с ним без свидетелей. Это была с его стороныосторожность, полезная равно как учителю, так и ученику, но преждевсего это было испытание. Суровый янсенист, аббат Пирар держалсянепоколебимого правила: если какой-нибудь человек обладает в глазахтвоих некоторыми достоинствами, ставь препятствия на пути ко всему,чего он жаждет, к чему стремится. Если он обладает подлиннымидостоинствами, он сумеет преодолеть или обойти все препятствия.

Наступила охотничья пора. Фуке надумал прислать в семинарию от имениродных Жюльена оленя и кабана. Туши этих зверей положили в коридоремежду кухней и трапезной. Там-то их и увидели семинаристы, когда онишли обедать. С каким любопытством они разглядывали их! Кабан, даже ибездыханный, внушал страх младшим ученикам — они осторожнодотрагивались до его клыков. Целую неделю только и было разговоров,что об этих тушах.

Этот дар, ставивший семью Жюльена в тот слой общества, к которомунадлежит относиться с уважением, нанес смертельный удар завистливойненависти. Жюльен приобрел право на превосходство, освященноезажиточностью Шазель и другие из наиболее успевающих семинаристовначали заискивать перед ним и чуть ли не пеняли ему, как это он ссамого начала не поставил их в известность о достатке своихродителей, позволив им тем самым выказать невольное неуважение кденьгам.

В это время происходил рекрутский набор, но Жюльен в качествесеминариста не подлежал призыву. Он был глубоко потрясен этим. —Вот и прошел для меня навсегда этот миг, который двадцать лет назадпозволил бы мне вступить на путь героев!»

Как-то раз, прогуливаясь в одиночестве по семинарскому саду, онуслышал разговор каменщиков, чинивших ограду:

— Ну вот, пришел и наш черед. Новый набор объявили!

— Да, когда тот был — что же, в добрый час! Изкаменщика ты офицером делался, а то и генералом, видали такие случаи.

— Теперь, брат, уж не увидишь! Одна голытьба в солдатыидет. А тот, у кого в кармане позвякивает, дома остается.

— Кто нищим родился, тот нищим весь век и останется.

— А что это, верно говорят, будто тот помер? —вмешался третий каменщик.

— Это, брат, толстосумы говорят! Как же, он им нагналстраху!

— Вот ведь какая она разница получается, как дела-то притом шли! И скажи на милость, его же маршалы его и предали! Родятся жена свет такие изменники!

Этот разговор несколько утешил Жюльена. Он пошел дальше по дорожке и,вздыхая, говорил про себя:

— Единственный монарх, чью память чтит народ!

Подошло время экзаменов. Жюльен отвечал блестяще; онвидел, что даже Шазель старается показать все свои знания.

В первый день господа экзаменаторы, назначенные небезызвестнымстаршим викарием де Фрилером, были весьма раздосадованы тем, что имнеизменно приходилось выставлять в своем списке на первое или вкрайнем случае на второе место этого Жюльена Сореля, о котором имдонесли, что он любимчик аббата Пирара. В семинарии уже держали пари,что Жюльен выйдет на первое место по всем предметам и в главномэкзаменационном листе, а значит, ему и достанется почетное право бытьприглашенным на обед к его преосвященству епископу.

Но на последнем экзамене, когда он отвечал об отцах церкви, одинловкий экзаменатор, задав ему несколько вопросов о святом Иерониме иего пристрастии к Цицерону, завел речь о Горации, Вергилии и прочихпоэтах-язычниках. Жюльен потихоньку от товарищей выучил наизустьнемало стихов этих авторов. Воодушевленный своим успехом, он забыл отом, где находится, и на повторный вопрос экзаменатора начал с жаромчитать и перелагать горациевы оды. Экзаменатор минут двадцать немешал ему пребывать в этом ослеплении, а затем, вдруг сразу принявнегодующий вид, стал сурово отчитывать за то, что он даром тратилвремя на это нечестивое занятие и засорял себе голову бесполезными игреховными идеями.

— Я глупец, сударь, вы правы, — смиренноотвечал ему Жюльен, поняв, наконец, искусный маневр, которым егопогубили.

Эта уловка экзаменатора даже и семинаристам показалась подлостью,однако она не помешала тому, что г-н аббат де Фрилер, этот хитрейшийчеловек, который так искусно наладил обширную сеть тайных обществ вБезансоне и чьи донесения в Париж приводили в трепет судей, префектаи даже высшее начальство гарнизонного штаба, изволил сам своейвластной рукой поставить против имени Жюльена цифру «198».Он обрадовался этой возможности причинить неприятность своему врагуянсенисту Пирару.

Вот уже добрых десять лет, как он всеми способами старался столкнутьего с поста ректора семинарии. Аббат Пирар следовал тем же правиламповедения, которые он преподал Жюльену: он был искренен, благочестив,не занимался интригами и ревностно исполнял свои обязанности. Ногосподь в гневе своем наделил его желчным темпераментом, а такиенатуры глубоко чувствуют обиду и ненависть. Ни одно из оскорблений,нанесенных ему, не проходило бесследно для этой пламенной души. Онуже сто раз подал бы в отставку, но он был убежден, что действительноприносит пользу на этом посту, на который его поставило провидение.«Я препятствую распространению иезуитства и идолопоклонства», —говорил он себе.

К тому времени, как начались экзамены, он уже около двух месяцев ниразу не разговаривал с Жюльеном, и, однако, он заболел и прохворалцелую неделю после того, как получил официальное уведомление орезультатах экзаменов и увидел цифру «198» против именисвоего ученика, который в его глазах был гордостью семинарии.Единственное утешение для этой суровой натуры заключалось в том, чтоон теперь сосредоточил на Жюльене всю силу своей бдительности. И длянего было величайшей радостью убедиться, что Жюльен не обнаруживал низлобы, ни желания отомстить, ни малодушия.

Через несколько недель Жюльен получил письмо и весь затрепетал: наконверте стоял парижский штемпель. «Наконец-то, —подумал он, — госпожа де Реналь вспомнила о том, что онамне когда-то обещала». Какой-то господин, подписавшийся «ПольСорель» и называвший себя его родственником, посылал ему чек напятьсот франков. В письме говорилось, что если Жюльен будет и впредьс таким же рвением изучать славных авторов-латинян, он каждый годбудет получать такую же сумму.

«Это она, это ее доброта! — растрогавшись, думалЖюльен. — Ей захотелось утешить меня. Но почему же нет ниодного дружеского слова?»

Он жестоко ошибался относительно этого письма. Г-жа де Реналь, подпавпод влияние своей подруги, г-жи Дервиль, всей душой предаваласьглубокому раскаянию. Против своей воли ей случалось нередковспоминать об этом необыкновенном существе, встреча с которымперевернула ее жизнь, но она ни за что не позволила бы себе написатьему.

Если бы нам вздумалось заговорить семинарским языком, мы, наверное,признали бы чудом появление этих пятисот франков и сказали бы, чтоони исходят от самого г-на де Фрилера, кого провидение избрало своиморудием, дабы ниспослать этот дар Жюльену.

Двенадцать лет тому назад аббат де Фрилер явился в город Безансон содним тощим саквояжем в руках, где, как утверждает здешняя молва,заключалось все его достояние. Теперь он был одним из самых богатыхпомещиков на всю округу. За время своего постепенного обогащения онприобрел половину имения, другая половина которого досталась понаследству г-ну де Ла-Молю. Из-за этого между двумя высокими особамии возникла великая тяжба.

Несмотря на свое блестящее положение в Париже и все свои придворныедолжности, г-н маркиз де Ла-Моль почувствовал, что вести в Безансонеборьбу против старшего викария, о котором шла молва, будто онрукополагает и низлагает префектов, небезопасно. Однако вместо тогочтобы выхлопотать себе пятьдесят тысяч наградных под каким-нибудьудобным наименованием, предусмотренным бюджетом, и уступить аббату деФрилеру в этой пустяковой тяжбе из-за пятидесяти тысяч франков,маркиз заупрямился. Он считал, что право на его стороне: несокрушимыйдовод — право!

Но да позволено нам будет спросить: существует ли на свете такойсудья, у которого нет сына или хотя бы какого-нибудь родственника,которого надо протолкнуть, помочь ему выбиться в люди?

Дабы сие уразумел и слепой, г-н аббат де Фрилер через неделю послетого, как он добился первого решения суда, явился в карете еговысокопреосвященства к своему адвокату и самолично вручил ему орденПочетного Легиона. Г-н де Ла-Моль, несколько растерявшись от такихрешительных действий противной стороны и чувствуя, что адвокаты еготого и гляди сдадутся, обратился за советом к аббату Шелану, а тот, всвою очередь, связал его с г-ном Пираром.

К тому времени, о котором повествует наша история, отношения междуними длились уже несколько лет. Аббат Пирар взялся за это дело совсей страстностью своей натуры. Постоянно встречаясь с адвокатамимаркиза, он хорошо изучил его иск и, убедившись, что маркиз прав,открыто стал на сторону г-на де Ла-Моля, против всемогущего старшеговикария. Г-н де Фрилер был чрезвычайно оскорблен подобной дерзостью,да еще со стороны какого-то ничтожного янсениста!

— Полюбуйтесь-ка на эту придворную знать, которая считаетсебя такой всесильной, — говорил своим близким друзьямаббат де Фрилер. — Господин де Ла-Моль не потрудился дажеисхлопотать своему безансонскому агенту какого-нибудь ничтожногокрестика; он и пальцем не пошевельнет, если того сместят. А междутем, как мне пишут, сей благородный пэр недельку не пропустит, чтобыне выставить напоказ свою голубую ленту и не отправиться в гостинуюминистра юстиции, кто бы он там ни был.

Несмотря на все старания аббата Пирара, г-ну де Ла-Молю, хоть ондействительно всегда был в наилучших отношениях с министром юстиции,а тем паче с его канцелярией, после шестилетних хлопот удалосьдобиться только того, что тяжба его не была проиграна окончательно.

Постоянно переписываясь с аббатом Пираром по пот воду этого дела, ккоторому оба они относились с большим рвением, маркиз в конце концовоценил своеобразный ум аббата. Мало-помалу, несмотря на огромноерасстояние, разделявшее их на общественной лестнице, их перепискаприняла дружеский той — Аббат Пирар сообщил маркизу, что путемвсяческих притеснений его хотят заставить уйти в отставку.Возмущенный гнусным подвохом, придуманным, как он полагал, нарочнодля Жюльена, он изложил всю эту историю маркизу.

При всем своем богатстве этот вельможа отнюдь не был скуп. Ему до сихпор никогда не удавалось заставить аббата Пирара принять от него хотябы некоторую сумму в возмещение почтовых расходов, вызванных тяжбой.И тут ему пришло в голову послать пятьсот франков любимому ученикуаббата.

Господин де Ла-Моль даже изволил потрудиться и собственноручнонаписал сопроводительное письмо. Это заставило его вспомнить и обаббате.

В один прекрасный день аббат Пирар получил записку, в которой егопросили немедленно прийти по одному весьма важному делу в гостиницу впредместье Безансона. Там он нашел управителя г-на де Ла-Моля.

— Господин маркиз поручил мне предоставить в вашераспоряжение его коляску, — сказал ему управитель. —Он надеется, что вы не откажетесь, ознакомившись с его письмом,отправиться через четыре или пять дней в Париж. А я за тот срок,который вам угодно будет мне назначить, объеду владения господинамаркиза здесь, во Франш-Конте. А после этого, когда вы изволитепожелать, мы отправимся в Париж.

Письмо было коротенькое:

«Развяжитесь вы со всеми этими провинциальными дрязгами, дорогой мой аббат, и приезжайте подышать нашим спокойным парижским воздухом. Посылаю вам мой экипаж — я приказал ждать вашего решения четыре дня. Сам я буду ждать вас в Париже до вторника. От вас, сударь, ждут только одного слова «да», чтобы оставить за вами один из самых лучших приходов в окрестностях Парижа. Самый богатый из ваших будущих прихожан никогда вас не видел, однако вы себе и представить не можете, до какой степени он вам предан; это не кто иной, как

маркиз де Ла-Моль ».

Суровый аббат Пирар, сам того не подозревая, горячолюбил свою семинарию, населенную его врагами: вот уж пятнадцать леткак все его думы были посвящены ей. Письмо г-на де Ла-Моляподействовало на него так, как если бы к нему явился хирург для того,чтобы произвести над ним некую мучительную, но неизбежную операцию.Смещение его было неминуемо. Он назначил управителю свидание черезтри дня.

В продолжение сорока восьми часов его одолевали приступынерешительности. Наконец он написал письмо г-ну де Ла-Молю и сочинилпослание его высокопреосвященству, истинный шедевр экклезиастическогостиля, но чуточку длинноватый. Трудно было бы подыскать болеебезукоризненные выражения, проникнутые столь глубокойпочтительностью. И, однако же, письмо это, предназначенное для того,чтобы заставить г-на де Фрилера пережить нелегкий часок с глазу наглаз со своим начальством, подробно излагало все основания длясерьезных жалоб, все вплоть до мелких гнусных придирок, которые,после того как он покорно переносил их в течение шести лет, заставилиего в конце концов решиться покинуть епархию.

У него воровали дрова из сарая, отравили его собаку, и так далее, итак далее».

Окончив это письмо, он послал разбудить Жюльена, который, как и всесеминаристы, ложился спать в восемь часов вечера.

— Вы знаете, где находится епископское подворье? —обратился он к нему на безупречном латинском языке. —Отнесите это письмо его высокопреосвященству. Не стану скрывать отвас, что посылаю вас в волчье логово. Вам надлежит быть лишь ушами иглазами. Не допускайте никакой лжи в ваших ответах, но не забудьте,что тот, кто будет задавать вам вопросы, возможно, испытает истиннуюрадость, если ему удастся повредить вам. Я очень рад, дитя мое, датьвам возможность пройти через это испытание, прежде чем я вас покину,ибо не скрою от вас, что письмо, которое вы понесете, —это моя отставка.

Жюльен словно застыл на месте. Он любил аббата Пирара. Тщетноосторожность твердила ему: «Когда этот честный человек уйдетотсюда, партия Сердца Иисусова будет притеснять меня и, может быть,выгонит совсем».

Он не в силах был думать о себе. Он стоял в нерешительности, потомучто ему хотелось сказать одну вещь; он не знал, как бы выразить этоподеликатнее, и ничего не мог придумать.

— Ну что же, друг мой? Отчего вы не идете?

— Дело в том, что… — робко сказалЖюльен, — мне пришлось слышать, что вы за все долгое времявашего управления ничего не отложили. У меня есть шестьсот франков…

Слезы мешали ему говорить.

— Это тоже будет отмечено , — холодноответил бывший ректор семинарии. — Отправляйтесь кепископу, уже поздно.

Случайно в этот вечер дежурным в приемной епископа оказался аббат деФрилер. Его высокопреосвященство был на обеде в префектуре. Такимобразом, Жюльен вручил письмо самому г-ну де Фрилеру; но, разумеется,он этого не знал.

Жюльен с удивлением смотрел, как этот аббат бесцеремонно вскрылписьмо, адресованное епископу. Красивое лицо старшего викария сначалавыразило изумление, смешанное с живейшим удовольствием, а затемсделалось весьма озабоченным. Пока он читал, Жюльен, пораженный егокрасивой внешностью, успел хорошо разглядеть его. Лицо это обладалобы большей внушительностью, если бы в каких-то его черточках несквозила поразительная хитрость, которая могла бы даже изобличитькриводушие, если бы только обладатель этой красивой физиономии хотьна миг забыл о том, что ей надлежит выражать. Нос, резко выступавшийвперед, образовывал превосходную прямую линию, но придавал, кнесчастью, этому весьма благородному профилю непоправимое сходство слисьей мордой. Заметим, кстати, что этот аббат, которого,по-видимому, так заинтересовала отставка аббата Пирара, был одет сбольшой элегантностью, что очень понравилось Жюльену, которому до сихпор не приходилось видеть чего-либо подобного ни у одного священника.

Уже много времени спустя Жюльен узнал, в чем заключался особый талантаббата де Фрилера. Он умел забавлять своего епископа, любезногостарца, привыкшего жить в Париже и чувствовавшего себя в Безансоне,как в изгнании. У епископа было очень слабое зрение, а он страстнолюбил рыбу. Аббат де Фрилер выбирал косточки из рыбы, которуюподавали его высокопреосвященству.

Жюльен молча смотрел на аббата, перечитывавшего прошение об отставке,как вдруг дверь с шумом распахнулась. В комнату поспешно вошел богаторазодетый лакей Жюльен едва успел обернуться к двери: он увиделсухонького старичка с крестом на груди. Жюльен бросился на колени ираспростерся в земном поклоне; епископ милостиво улыбнулся ему ипроследовал дальше. Красавец аббат пошел вслед за ним, и Жюльеностался один в приемной, где он мог без помех наслаждаться окружающимего благолепием.

Епископ Безансонский, человек ума испытанного, но отнюдь неодряхлевшего от долгих невзгод эмиграции, имел от роду болеесемидесяти пяти лет и чрезвычайно мало беспокоился о том, чтослучится лет через десять.

— Что это за семинарист с таким смышленым взглядом,которого я сейчас заметил, проходя? — спросил епископ —Разве они не должны, согласно моему уставу, давно уже быть в постеляхи спать в этот час?

— Уж у этого, можно поручиться, сна нет ни в одном глазу,ваше высокопреосвященство. Он принес нам весьма важную новость:прошение об отставке единственного янсениста, который оставался внашей епархии. Наконец-то этот ужасный аббат Пирар догадался, чего отнего хотят.

— Вот как! — сказал епископ с лукавойусмешкой. — Держу пари, что вы не сумеете заменить егочеловеком, который бы его стоил. И чтобы вы знали цену таким людям, яприглашаю его обедать назавтра.

Старший викарий хотел было ввернуть словцо насчет преемника. Нопрелат не был настроен заниматься делами и сказал ему:

— Раньше чем мы позволим прийти другому, давайтепосмотрим, как уходит этот. Позовите ко мне этого семинариста: истинаобитает в устах младенцев.

Позвали Жюльена. «Сейчас я предстану перед двумяинквизиторами», — подумал он. Никогда еще он нечувствовал в себе такой отваги.

В ту минуту, когда он вошел, два рослых камер-лакея, одетые побогачесамого г-на Вально, раздевали его высокопреосвященство. Прелат,прежде чем заговорить об аббате Пираре, счел долгом порасспроситьЖюльена об его успехах. Он задал ему несколько вопросов по догматикеи был поражен. Затем он перешел к классикам: к Вергилию, Горацию, кЦицерону. «Вот эти-то имена и удружили мне, за них-то я иполучил сто девяносто восьмой номер, — подумал Жюльен. —Но теперь уже терять нечего, постараемся блеснуть». И ондействительно блеснул; прелат, который сам был превосходным знатокомклассиков, пришел в восторг.

На обеде в префектуре одна молодая девица, пользовавшаяся заслуженнойизвестностью, читала поэму о Магдалине. Епископу хотелось поговоритьо литературе, и он вскоре забыл и об аббате Пираре и о всех своихделах, увлекшись разговором с семинаристом на тему о том, был лиГорации богат или беден. Прелат цитировал кое-какие оды, но памятьиной раз изменяла ему, и когда тот запинался, Жюльен с самым скромнымвидом подхватывал стих и читал дальше до конца. Епископа вособенности поражало то, что Жюльен при этом не выходил из тонабеседы и произносил двадцать или тридцать латинских стихов такнепринужденно, как если бы он рассказывал о том, что делается всеминарии. Они долго говорили о Вергилии В конце концов прелат не моготказать себе в удовольствии похвалить юного семинариста.

— Вы преуспели в науках как нельзя лучше.

— Ваше высокопреосвященство, — отвечал емуЖюльен, — ваша семинария может представить вам стодевяносто семь учеников, далеко не столь недостойных вашей высокойпохвалы.

— Как это так? — спросил прелат, удивленныйтакой цифрой.

— Я могу подтвердить официальным свидетельством то, что яимел честь доложить вашему высокопреосвященству. На семинарскихэкзаменах за этот год я как раз отвечал по тем самым предметам,которые снискали мне сейчас одобрение вашего высокопреосвященства, ия получил сто девяносто восьмой номер.

— А! Так это любимчик аббата Пирара! —воскликнул епископ, смеясь и поглядывая на г-на де Фрилера. —Мы должны были ожидать чего-нибудь в этом роде. Однако это честнаявойна. Не правда ли, друг мой, — добавил он, обращаясь кЖюльену, — вас разбудили, чтобы послать сюда?

— Да, ваше высокопреосвященство. Я ни разу не выходил одиниз семинарии, за исключением того случая, когда меня послали помочьгосподину аббату Шас-Бернару украсить собор в день праздника телагосподня.

— Optime, — промолвил епископ. — Такэто вы, значит, проявили такую храбрость, водрузив султаны надбалдахином? Я каждый год смотрю на них с содроганием и всегда боюсь,как бы они мне не стоили жизни человеческой. Друг мой, вы далекопойдете. Однако я не хочу прерывать вашу карьеру, которая,несомненно, будет блестящей, и уморить вас голодной смертью.

И епископ распорядился подать бисквиты и графин малаги, которымЖюльен отдал должное, а еще больше аббат де Фрилер, ибо он знал, чтоепископу доставляет удовольствие, когда люди едят весело и саппетитом.

Прелат, все более и более довольный так удачно сложившимся вечером,попробовал было заговорить с Жюльеном об истории церкви. Он тотчас жезаметил, что Жюльен его не понимает. Он перешел к состоянию нравовримской империи эпохи Константина. Конец язычества отличался тем жедухом беспокойства и сомнений, который в XIX веке угнетает многиеразочарованные и скучающие умы. Епископ обнаружил, что Жюльен даже ине слыхал имени Тацита.

Когда он выразил свое удивление по этому поводу, Жюльен простодушноответил, что этого автора у них в семинарской библиотеке нет.

— Ах, вот как! Я очень рад это слышать, —весело сказал епископ. — Вы меня выводите из затруднения:вот уж минут десять я стараюсь придумать, как бы мне васотблагодарить за приятный вечер, который вы мне сегодня доставили, и,главное, так неожиданно. Вот уж я никак не ожидал встретить ученого ввоспитаннике моей семинарии. Хоть это будет и не совсем каноническийдар, но я хочу подарить вам Тацита.

Прелат велел принести восемь томов в превосходных переплетах ипожелал сделать собственноручно на титуле первого тома любезнуюдарственную надпись на латинском языке — поощрение ЖюльенуСорелю. Епископ имел слабость гордиться своим тонким знанием латыни.На прощание он сказал Жюльену серьезным тоном, который резкоотличался от тона всего разговора.

— Молодой человек, если вы будете благоразумны, вы современем получите лучший приход в моей епархии, и не за сто лье отмоего епископского дворца; но надо быть благоразумным.

Пробило полночь, когда Жюльен в сильном недоумении вышел изепископского подворья, нагруженный томами Тацита.

Его высокопреосвященство не сказал ему ни единого слова об аббатеПираре. Но больше всего Жюльен был удивлен необычайной любезностьюепископа. Он даже не представлял себе, что учтивость манер можетсочетаться с таким непринужденным достоинством. И его невольнопоразил контраст, когда он увидел мрачного аббата Пирара,дожидавшегося его с нетерпением.

— Quid tibi dixerunt? (Что тебе сказали?) — закричалон громко, едва только увидел его издали.

Жюльен, несколько запинаясь, стал передавать по-латыни разговор сепископом.

— Говорите по-французски и повторите слово в слово все,что говорил его высокопреосвященство, ничего не прибавляя и неопуская, — сказал бывший ректор семинарии своим обычнымрезким тоном, без всякой учтивости.

— Что за странный подарок от епископа юному семинаристу! —промолвил он, перелистывая великолепного Тацита, чей золотой обрез,казалось, внушал ему ужас.

Пробило два часа ночи, когда, выслушав полный, со всемиподробностями, отчет, он позволил своему любимому ученику вернуться вего комнату.

— Оставьте мне первый том вашего Тацита с лестной надписьюего высокопреосвященства, — сказал он ему. —Эта латинская строчка будет для вас громоотводом в этом доме, когдаменя здесь не будет. Erit tibi, fili mi, successor meus tanquam leoquaerens quern devoret (Ибо для тебя, сын мой, преемник будет аки леврыкающий, иский, кого поглотити)

На другой день утром Жюльен обнаружил нечто необычное в обхождении сним товарищей. В ответ на это он только еще больше замкнулся в себе.«Вот, — подумал он, — уже сказываетсяотставка господина Пирара. Разумеется, это ни от кого не тайна, а ясчитаюсь его любимчиком. В их поведении кроется какое-то ехидство».Однако ему никак не удавалось уловить, в чем, собственно, онокроется. Наоборот, во взглядах, которые он ловил на себе, проходя посеминарским дортуарам, не было и следа ненависти. «Что этозначит? Не иначе как какая-нибудь ловушка. Ну что ж, будем начеку».Наконец юный семинаристик из Верьера сказал ему, хихикая: «CorneliiTaciti opera ornnia (Полное собрание сочинений Тацита)».

При этих словах, которые были произнесены довольно громко, всенаперебой бросились поздравлять Жюльена не только с великолепнымподарком, который он получил от епископа, но и с двухчасовой беседой,которой его удостоили. Им было известно все, вплоть до мельчайшихподробностей. С этой минуты никто уже не решался обнаруживатьзависть: перед ним явно заискивали; сам аббат Кастанед, который ещенакануне держался с ним чрезвычайно заносчиво, взял его под руку ипригласил к себе завтракать.

Но судьба наделила Жюльена как нельзя более злосчастным характером:наглость этих грубых созданий причиняла ему немало огорчений, а ихнизкое угодничество вызывало в нем только отвращение и не доставлялони малейшего удовольствия.

Около полудня аббат Пирар расстался со своими воспитанниками, непреминув обратиться к ним с суровым наставлением.

— Стремитесь ли вы к мирским почестям, — сказалон им, — к общественным преимуществам, прельщает ли васудовольствие повелевать, насмехаться над законами и беззаконнооскорблять каждого? Или вы помышляете о вечном спасении? Достаточносамому ленивому из вас раскрыть глаза, и он ясно различит эти дведороги.

Едва успел он переступить порог, как благочестивцы из Святого сердцаИисусова бросились в часовню и громко пропели: Тебе, бога хвалим. Ниодна душа во всей семинарии не приняла всерьез наставлений бывшегоректора. «Солона ему показалась отставка», —поговаривали они между собой. Ни один семинарист не оказался такимпростаком, чтобы поверить, что человек может отказаться добровольноот должности, которая позволяет ему вести дела с разными крупнымипоставщиками.

Аббат Пирар переселился в лучшую безансонскую гостиницу и подпредлогом дел, которых у него не было, решил провести там два дня.

Епископ пригласил его обедать и, чтобы подразнить своего старшеговикария де Фрилера, старался дать аббата Пирару возможность блеснуть.Они сидели за десертом, как вдруг из Парижа прибыло известие о том,что аббат Пирар назначается в великолепный приход, в четырех лье отстолицы. Добрый прелат от всего сердца поздравил его. Во всей этойистории он усмотрел некую тонкую игру, это его развеселило, и онсоставил себе самое высокое представление о талантах аббата. Он выдалему превосходную аттестацию на латинском языке, а аббату де Фрилеру,который позволил себе чем-то проявить свое неудовольствие, приказалпомолчать.

Вечером епископ отправился поделиться своим восхищением с маркизой деРюбампре. Все светское общество Безансона было потрясено этойудивительной новостью. Все терялись в догадках по поводу такойнеобычайной милости Аббата Пирара чуть ли не прочили в епископы. Людиподогадливее решили, что г-н де Ла-Моль уже министр, и даже позволилисебе в этот вечер посмеиваться над тем величественным видом, скоторым г-н аббат де Фрилер считал нужным появляться в обществе.

На другой день утром за аббатом Пираром чуть ли не хвостом ходили поулицам; лавочники высовывались из дверей, когда он проходил мимо,направляясь в суд по делам маркиза; там его впервые приняли вежливо.Суровый янсенист, возмущенный до глубины души всем, что емуприходилось видеть, допоздна совещался с адвокатами, которых онвыбрал для маркиза де Ла-Моля, и отправился в Париж. Он имел слабостьсказать двум или трем своим школьным друзьям, которые проводили егодо коляски и не могли налюбоваться ее гербами, что после пятнадцатилет управления семинарией он уезжает из Безансона с пятьюстамидвадцатью франками, — это все, что ему удалось скопить.Друзья прощались с ним, обнимая его со слезами на глазах, а потомсказали друг другу: «Добрый аббат мог бы обойтись и без этойлжи. Это уж просто смешно».

Низкие души, ослепленные любовью к деньгам, неспособны были понять,что только в своем высоком чистосердечии аббат Пирар черпал силы,необходимые ему для того, чтобы в течение шести лет одному, безовсякой поддержки, вести борьбу против Марии Алакок, против «СердцаИисусова», против иезуитов и против своего епископа.

XXX

ЧЕСТОЛЮБЕЦ

Единственный благородный титул — это титул герцога, маркиз — в этом есть что-то смешное; но стоит только произнести герцог, все невольно оборачиваются.

«Эдинбургское обозрение»

ббат был поражен истинно аристократическойвнешностью и почти веселым тоном маркиза. Впрочем, будущий министрпринял его без всех церемонных любезностей большого вельможи, с видучрезвычайно учтивых, но на деле оскорбительных для того, кто ихпонимает. Это было бы пустой тратой времени, а маркиз игралдостаточно видную роль в серьезных делах, чтобы терять время попусту.

Вот уже полгода, как он вел крупную интригу, которая должна былазаставить короля и страну согласиться на некий определенный составкабинета, который в благодарность за это должен был поднести емугерцогский титул.

В течение долгих лет маркиз безуспешно добивался от своегобезансонского адвоката, чтобы тот представил ему ясный отчет осудебной волоките во Франш-Конте. Но как мог этот знаменитый адвокатобъяснить маркизу то, чего он сам не понимал?

Четвертушка бумаги, которую ему вручил аббат, объясняла решительновсе.

— Дорогой мой аббат, — сказал ему маркиз,покончив меньше чем за пять минут со всеми формулами вежливости ивопросами личного характера, — я при всем моем пресловутомблагополучии никак не могу найти времени, чтобы заняться всерьездвумя несложными вещами, довольно важными, впрочем: моей семьей имоими делами. Я забочусь о положении моей семьи и располагаю в этомсмысле немалыми возможностями. Я забочусь и о своих удовольствиях, иэто, разумеется, должно стоять на первом месте, — покрайней мере на мой взгляд, — добавил он, поймавудивленный взор аббата Пирара.

Хотя аббат был человек здравомыслящий, он все же удивился, что старикстоль откровенно говорит о своих удовольствиях.

— Разумеется, и в Париже есть труженики, —продолжал вельможа, — но они ютятся где-нибудь начердаках. Стоит мне только приблизить к себе человека, как он сейчасже снимает себе апартаменты в бельэтаже, а его жена назначаетприемные дни, иными словами, все труды, все старания идут уже толькона то, чтобы стать светским человеком или прослыть таковым. Это у нихединственная забота с той минуты, как они перестают думать о хлебенасущном.

Для моих судебных процессов и даже, если говорить точно, для каждогопроцесса в отдельности у меня есть адвокаты, которые прямо-такинадрываются от усердия: один только что умер от чахотки, два дня томуназад. Но для моих дел вообще, можете вы себе это представить,сударь, вот уже целых три года, как я безнадежно ищу человека,который, взявшись вести мою переписку, соблаговолил бы хоть капелькуподумать всерьез о том, что он делает. Впрочем, все это только так,предисловие.

Я вас уважаю и, осмелюсь добавить, хоть и вижу вас впервые, —люблю. Хотите стать моим секретарем и получать за это восемь тысячфранков или вдвое больше? И я еще выгадаю на этом, клянусь вам. Приэтом я берусь позаботиться о том, чтобы ваш прекрасный приход осталсяза вами до того дня, когда нам с вами захочется расстаться.

Аббат отказался, но к концу разговора, когда он ясно представил себе,в каком затруднительном положении маркиз, ему пришла в голову однамысль.

— У меня в семинарии, — сказал он маркизу, —остался один бедный юноша, которого, если я не ошибаюсь, будут тамжестоко преследовать. Будь он простым послушником, давно бы уж егозасадили in pace.1

До сей поры этот молодой человек изучал только латынь и священноеписание, но легко может статься, что в один прекрасный день онобнаружит большие дарования либо как проповедник, либо как наставникдуш. Не знаю, что из него выйдет, но в нем есть священная искра, и онможет пойти далеко. Я рассчитывал обратить на него внимание нашегоепископа, если бы у нас когда-нибудь появился некто, обладающий хотябы в малой доле таким, как у вас, отношением к делу и к людям.

— А из какой среды этот ваш молодой человек?

— Говорят, он сын плотника из наших горных мест, не ядумаю, что это скорее незаконный сын какого-нибудь богача. Как-то явидел, он получил письмо — то ли безыменное, то ли подписанноечужим именем — с чеком на пятьсот франков.

— А! Это Жюльен Сорель? — сказал маркиз.

— Откуда вы знаете его имя? — спросилудивленный аббат и сам тут же смутился от своего вопроса.

— Этого я вам не скажу, — заметив его смущение,ответил маркиз.

— Так вот! — продолжал аббат. — Вымогли бы попробовать сделать себе из него секретаря: у него есть иэнергия и ум — словом, попробовать стоит.

— Почему бы и нет? — ответил маркиз. —Но только не такой ли это человек, который способен польститься навзятку от начальника полиции или еще кого-нибудь и станет тут у меняшпионить? Вот, собственно, единственное мое опасение.

Когда аббат Пирар успокоил его на этот счет весьма благоприятнымотзывом о Жюльене, маркиз вынул тысячефранковый билет.

— Пошлите это на дорогу Жюльену Сорелю, и пусть он явитсяко мне.

— Поистине только привычка жить в Париже, господин маркиз,могла привести вас к столь приятному заблуждению, —отвечал аббат Пирар. — Вы стоите столь высоко, что дажепонятия не имеете, какая тирания, тяготеет над нами, беднымипровинциалами, особенно над священниками, которые не дружат сиезуитами. Они не пожелают отпустить Жюльена Сореля и сумеютотделаться разными искусными отговорками: ответят мне, что он болен,что письмо затерялось на почте, и так далее, и так далее.

— Я на днях возьму у министра письмо к епископу, —сказал маркиз.

— Я забыл одну подробность, — сказал аббат. —Этот молодой человек, хоть он и весьма низкого происхождения, душуимеет высокую. Никакого проку вашим делам от него не будет, если вызаденете его гордость; вы превратите его этим в тупицу.

— Это мне нравится, — сказал маркиз. —Я сделаю его товарищем моего сына. Достаточно этого?

Спустя некоторое время Жюльен получил письмо, написанное незнакомымпочерком; на конверте стоял штемпель города Шалона, и к письму былприложен чек на имя одного безансонского торговца. Письмо былоподписано вымышленным именем, но, развернув его, Жюльен затрепетал:громадная клякса красовалась посреди страницы на тринадцатом слове —это был знак, о котором они условились с аббатом Пираром.

Не прошло и часа, как Жюльена позвали к епископу, где он был принятпоистине с отеческой добротой. Не переставая цитировать Горация, егопреосвященство в весьма изысканных выражениях поздравил Жюльена спрекрасной будущностью, открывающейся перед ним в Париже, ожидая,по-видимому, услышать в благодарность кое-какие разъяснения по этомуповоду. Но Жюльен ничего не мог ему сказать, прежде всего потому, чтосам ровно ничего не знал, — и его высокопреосвященствопроникся к нему истинным уважением. Один из должностных священниковепископского подворья составил письмо к мэру, который поспешил сампринести подписанную подорожную, в которой было оставлено чистоеместо для имени путешественника.

В двенадцатом часу ночи Жюльен явился к Фуке, который, как человекздравомыслящий, выразил больше удивления, чем восторга, по поводуперспектив, которые, казалось бы, открывались перед его другом.

— Для тебя это кончится не иначе как какой-нибудь казеннойдолжностью, — сказал ему этот приверженец либералов, —и это рано или поздно приведет тебя к чему-нибудь такому, за что тебяв газетах с грязью смешают. Я о тебе здесь услышу только тогда, когдаты осрамишься. Припомни мои слова. Даже с чисто финансовой точкизрения лучше зарабатывать сто луидоров честной торговлей лесом и бытьсамому себе хозяином, чем получать четыре тысячи франков отправительства, хотя бы во главе его стоял сам царь Соломон.

Но Жюльен в этих рассуждениях усмотрел только мелочную ограниченностьдеревенского богача. Наконец-то пришло для него время появиться наарене великих событий. Ему хотелось поменьше такой сытой уверенностии побольше широких возможностей. В душе его не было сейчас нималейшего страха перед голодной смертью. Попасть в Париж, которыйпредставлялся ему населенным умными, выдающимися людьми, страшнохитрыми и лицемерными, но чрезвычайно учтивыми, вроде епископаБезансонского или Агдского, — это счастье затмевало длянего все. Он ответил своему другу, что в данном случае действует непо своему усмотрению, а подчиняется аббату Пирару.

На другой день около полудня он явился в Верьер, чувствуя себясчастливейшим человеком в мире: он надеялся повидаться с г-жой деРеналь. Но прежде всего он отправился к первому своему покровителю,старому аббату Шелану. Тот встретил его сурово.

— Считаете ли вы себя хоть сколько-нибудь обязанным мне? —сказал ему аббат Шелан, даже не ответив на его приветствие. —Вы сейчас позавтракаете со мной, а за это время вам наймут другуюлошадь, и вы уедете из Верьера, не повидавшись ни с кем.

— Слышать — значит повиноваться, —отвечал Жюльен с постной миной семинариста; и дальше в их разговореуже больше не было речи ни о чем, кроме богословия и латинскойсловесности.

Он вскочил в седло и, проехав примерно лье, очутился на опушке леса;оглядевшись по сторонам и видя, что кругом нет ни души, он углубилсяв чащу. На закате он отослал лошадь с каким-то крестьянином с первогопопавшегося двора, а немного попозже зашел на виноградник и уговорилхозяина продать ему лестницу, и тот согласился пойти с ним и донестиее до рощи, которая тянется над Аллеей Верности в Верьере.

— Сам-то я горемыка, беглый рекрут…контрабандист, — сказал ему крестьянин, прощаясь с ним. —Ну, да какое мое дело! За лестницу мне заплатили, не поскупились. Даведь и у меня самого бывали в жизни минутки, за которыми по часам неугонишься.

Ночь была черным-черна. В первом часу Жюльен с лестницей на плечахвошел в Верьер. Он сразу спустился к ручью, который пересекаетвеликолепный сад г-на де Реналя и бежит между двумя стенами в десятьфутов вышиной. Жюльен легко взобрался на стену по своей лестнице.«Как-то встретят меня сторожевые псы? — подумалон. — От этого все зависит». Собаки залаяли ибросились на него, но он тихонько свистнул, и они стали ласкаться кнему.

Постепенно перебираясь с уступа на уступ, хотя все калитки высокойжелезной ограды были заперты, он, наконец, без всякого труда добралсядо окна спальни г-жи де Реналь, которое выходило в сад на высотедевятидесяти футов над землей.

В ставнях было маленькое отверстие в форме сердечка, хорошо знакомоеЖюльену. К его глубокому огорчению, это маленькое отверстие не былоосвещено изнутри светом ночника.

«Боже великий! — подумал он. — Сегоднягоспожа де Реналь спит не в этой комнате! Где же она может спать?Семья в Верьере, — иначе бы здесь собак не было; но ведь ямогу в этой комнате без ночника наткнуться на самого господина деРеналя или на кого-нибудь чужого! Вот будет скандал!»

Самое благоразумное было бы удалиться, но Жюльен не мог и подумать обэтом. «Если это кто-нибудь чужой, я кинусь бежать со всех ног,а лестницу брошу. Но если это она, — как-то она менявстретит? Она теперь предается раскаянию и ударилась в самуюотчаянную набожность — в этом можно не сомневаться; но в концеконцов она еще помнит обо мне, раз она мне пишет». Этопоследнее соображение заставило его решиться.

С замирающим сердцем, но все же решив либо погибнуть, либо повидатьсяс ней, он стал бросать камешки в ставень; ответа не последовало. Онприставил свою лестницу сбоку от окна и постучал сам, сначалапотихоньку, затем погромче. «Как ни темно сейчас, —подумал Жюльен, — а все-таки ничего не стоит подстрелитьменя из ружья». Эта мысль немедленно превратила его безумнуюзатею в вопрос храбрости.

«Либо в этой комнате сегодня никого нет, — думалон, — либо тот, кто там спал, сейчас уже проснулся, такчто теперь с этим человеком нечего больше церемониться: надо толькопостараться, чтобы меня не услыхали и не проснулись те, кто спит вдругих комнатах».

Он спустился вниз, приставил лестницу под самый ставень, сноваподнялся, и когда он просунул руку в отверстие в форме сердечка, емупосчастливилось довольно быстро нащупать проволоку, на которуюнадевался крючок, запиравший ставень. Он дернул за проволоку и свеличайшей радостью обнаружил, что ничто больше не держит ставень итот поддается его усилиям. «Надо открывать потихоньку ипостараться, чтобы она сразу узнала мой голос». Он приоткрылставень так, чтобы можно было просунуть голову, и произнес еле слышнонесколько раз: «Это друг».

Прислушавшись, он убедился, что ничто не нарушает глубокого безмолвияэтой комнаты. И действительно, никакого ночника, хотя бы чуть-чутьтеплившегося, на камине не было. Это был плохой признак.

«Как бы кто не выстрелил!». Он немного подумал, потомрешился потихоньку постучать пальцем в стекло; никто не ответил; онпостучал посильнее. «Хоть разобью стекло, а надо довести делодо конца». Он стучал уже совсем громко, и тут ему показалось,что в глубине этой непроглядной тьмы движется какая-то белая тень.Наконец сомнений уже больше не было: он увидел тень, которая какбудто приближалась к нему необычайно медленно. И вдруг он увиделщеку, прильнувшую к стеклу перед его глазом.

Он весь задрожал и слегка откинулся назад. Но тьма была такая, чтодаже на этом расстоянии он не мог различить, была ли то г-жа деРеналь. Он испугался, как бы она не закричала от испуга, —уже несколько секунд он слышал, как собаки, рыча, бродили около еголестницы.

— Это я, — повторил он довольно громко, —друг…

Никакого ответа: бледный призрак исчез.

— Умоляю вас, откройте, мне надо поговорить с вами, я такнесчастен!

И он стал стучать все громче и громче, точно намеревался выбитьстекло.

Послышался негромкий отрывистый звук, и задвижка опустилась; онтолкнул раму и тихонько соскочил в комнату.

Белый призрак удалялся. Он схватил его за плечи; это была женщина.Все его смелые намерения мигом улетучились. Если это она, —что она скажет? Что сделалось с ним, когда по легкому вскрику онпонял, что это была действительно г-жа де Реналь!

Он сжал ее в объятиях; она вся дрожала, — у нее едвахватило сил оттолкнуть его.

— Несчастный! Что вы здесь делаете?

Голос у нее прерывался: она еле выговорила эти слова. Жюльенпочувствовал в них искреннее негодование.

— Я пришел к вам после четырнадцати месяцев ужаснойразлуки.

— Уходите! Оставьте меня сию же минуту! Ах, господинШелан! Зачем вы не позволили мне написать ему? Я бы не допустилаэтого ужаса. — Она оттолкнула его с невероятной для неесилой. — Я раскаиваюсь в моем преступлении: господьсмилостивился и просветил меня, — твердила онапрерывающимся голосом. — Уходите! Уходите сейчас же!

— После четырнадцати месяцев сплошной муки я, конечно, неуйду отсюда, не поговорив с вами. Я хочу знать все, что вы делали.Ах, я так любил вас! Неужели я даже настолько не заслужил доверия?..Я хочу знать все, все.

Как ни сопротивлялась г-жа де Реналь, этот властный голос обладалсилой повелевать ее сердцем.

Жюльен, который до этой минуты страстно сжимал ее в своих объятиях ине давал ей освободиться, как она ни старалась, теперь отпустил ее.Это немного успокоило г-жу де Реналь.

— Я втащу лестницу, — сказал он, — ато как бы нас не заметили: не дай бог, кто-нибудь из слуг,разбуженный стуком, вздумает обойти дом.

— Ах, нет! Я же вам говорю: уходите! — твердилаона с неподдельным негодованием. — Что мне до людей? Ногосподь видит эту ужасную сцену, которую вы меня заставляете терпеть,и он меня покарает за это. Вы самым низким образом пользуетесь темичувствами, которые я когда-то питала к вам. Но их больше нет! Выслышите, господин Жюльен?

Он втаскивал лестницу очень медленно и осторожно, чтобы не шуметь.

— А муж твой в городе? — спросил он, вовсе недумая дразнить ее, а просто поддавшись давней привычке.

— Не говорите со мной так, ради бога, или я сейчас позовумужа. Я и гак уж бесконечно виновата, что не выгнала вас, невзирая нина что. Я просто сжалилась над вами, — прибавила она,стараясь задеть его гордость, которая, как она знала, была весьмачувствительна.

Этот отказ говорить ему «ты», эта жестокая решимостьпорвать столь нежную сердечную дружбу, в которую он не переставалверить, довели чуть не до исступления страстное чувство, пылавшее всердце Жюльена.

— Как! Неужели возможно, что вы и вправду меня больше нелюбите? — сказал он подкупающим голосом, который,казалось, шел из самой глубины сердца; трудно было остаться к немуравнодушной.

Она не ответила, и он вдруг горько заплакал. И в самом деле, у негоуже не было сил говорить.

— Значит, я совсем забыт единственным существом, котороеменя за всю мою жизнь любило! Зачем же мне тогда жить?

Все его мужество покинуло его теперь, когда он убедился, что ему негрозит опасность встретиться здесь с мужчиной; все исчезло из егосердца, кроме любви.

Он долго плакал в тишине; она слышала его рыдания. Он взял ее руку,она хотела отнять ее, но все же, после нескольких почти судорожныхдвижений, рука ее осталась в его руке. В комнате было совсем темно;они сидели друг подле друга на постели г-жи де Реналь.

«Как это непохоже на то, что было четырнадцать месяцев томуназад! — подумал Жюльен и опять заплакал — Значит,разлука и впрямь убивает у человека все чувства! Нет, лучше уж уйти!»

— Соблаговолите сказать мне, что с вами такое случилось, —подавленный ее молчанием, промолвил наконец Жюльен прерывающимся отслез голосом.

— Разумеется, мое падение было уже известно всему городу,когда вы уехали, — отвечала г-жа де Реналь сухим тоном, ив голосе ее Жюльену послышалось что-то жесткое и укоризненное. —Вы вели себя так неосторожно на каждом шагу, а потом, через нескольковремени, когда я была в таком отчаянии, ко мне пришел почтенныйгосподин Шелан. Он очень долго тщетно добивался, чтобы я созналасьему. Наконец однажды он придумал отвезти меня в Дижон, в церковь, гдея в первый раз причащалась. И там он заговорил сам, первый… —Слезы мешали г-же де Реналь продолжать — Боже, какой это былстыд! Я призналась во всем. Этот добрый человек сжалился надо мной:он не обрушился на меня с негодованием, он горевал вместе со мной. Вто время она каждый день писала вам письма, которые не осмеливаласьотсылать: я прятала и берегла их, и когда уж мне становилось совсемневтерпеж, я запиралась у себя в комнате и перечитывала эти письма.

Наконец господин Шелан настоял, чтобы я их ему отдала. А некоторые изних, которые были написаны немножко осмотрительнее, были вам посланы.Вы мне ничего не отвечали.

— Ни разу, клянусь тебе, я не получил ни одного письма оттебя в семинарии.

— Боже милостивый! Кто же их мог перехватить?

— Так вот, подумай, до чего я был несчастен: пока я неувидал тебя в соборе, я даже не знал, жива ты или нет.

— Господь смилостивился надо мной, — продолжалаг-жа де Реналь. — Он дал мне уразуметь, какой грех ясовершила перед ним, перед детьми, перед мужем. Муж мой никогда нелюбил меня, как я воображала тогда, когда вы меня еще любили!..

Жюльен бросился к ней на грудь, просто от избытка чувств, не помнясебя. Но г-жа де Реналь оттолкнула его и продолжала довольно твердымголосом:

— Мой почтенный друг, господин Шелан, дал мне понять, чтораз я вышла замуж за господина де Реналя, я тем самым отдала ему всемои чувства, даже те, о которых я и не подозревала и которых яникогда не испытывала ранее, до этой злосчастной связи. После великойжертвы, когда я рассталась со своими письмами, которые мне так былидороги, жизнь моя потекла если не счастливо, то по крайней мередовольно спокойно. Не нарушайте же моего покоя, будьте мне другом…лучшим из друзей — Жюльен осыпал ее руки поцелуями; оначувствовала, что он все еще плачет. — Не плачьте, вы мнеделаете этим больно. Расскажите теперь вы, что вы делали —Жюльен не в силах был говорить — Я хочу знать, как вы жили всеминарии, — повторила она, — а потом выуйдете.

Не думая о том, что он говорит, Жюльен стал рассказывать ей обинтригах, о всяческих кознях и происках, с которыми он столкнулся напервых порах, а потом о своей более спокойной жизни после того, какего сделали репетитором.

— И вот тогда-то, — добавил он, —после вашего длительного молчания, которое, конечно, должно было датьмне понять то, что я слишком хорошо вижу сейчас, что вы меняразлюбили, что я стал вам безразличен (г-жа де Реналь сжала его руки)вот тогда-то вы мне прислали эти пятьсот франков.

— Никогда не посылала! — сказала г-жа деРеналь.

— Это было письмо с парижским штемпелем, и оно былоподписано «Поль Сорель», чтобы отвлечь всякие подозрения.

Они начали строить всякие предположения о том, кто бы мог послать этописьмо. Атмосфера несколько изменилась. Незаметно для себя г-жа деРеналь и Жюльен перешли от приподнятого тона к сердечному, дружескомуразговору. Они не могли видеть друг друга, так как было темно, нозвук голоса каждому пояснял все. Жюльен тихонько обнял ее за талию;это, конечно, был рискованный жест. Она попыталась было отвести егоруку, но в эту минуту он довольно искусно отвлек ее внимание какой-тозанимательной подробностью своего рассказа О руке его как будтозабыли, и она осталась там, где была.

После множества всевозможных догадок относительно письма с пятьюстамифранками Жюльен снова принялся рассказывать; постепенно к немувозвращалось его самообладание, по мере того как он описывал ей своюсеминарскую жизнь, которая по сравнению с тем, что он переживалсейчас, не представляла для него никакого интереса. Все его мыслибыли теперь целиком поглощены тем, как окончится это свидание. «Выдолжны уйти», — поминутно повторял ему прерывающийсяголос.

«Какой позор, если меня отсюда выпроводят, — думалЖюльен. — Вся жизнь моя будет отравлена угрызениямисовести, никогда уж она мне не напишет, и, бог весть, попаду ли я ещекогда-нибудь в эти края». С этой минуты сладостное упоение этойблизостью исчезло для него. Сидя рядом с женщиной, которую он обожал,и почти сжимая ее в своих объятиях, в той самой комнате, где онкогда-то был так счастлив, в этой глубокой тьме, угадывая иубеждаясь, что она плачет, чувствуя по тому, как вздымается ее грудь,что она едва сдерживает рыдания, он, на свое несчастье, превратился вхолодного политика, почти столь же холодного и расчетливого, каким онбывал там, на семинарском дворе, когда чувствовал, что против негозамышляется какая-то мерзость со стороны кого-нибудь из его товарищейпосильней его. Жюльен нарочно затягивал свой рассказ, расписывая ейбезотрадную жизнь, которую он вел с тех пор, как уехал из Верьера.«Так, значит, — говорила себе г-жа де Реналь, —после целого года разлуки и даже не имея никакой возможности знать,помнят ли о нем, в то самое время, когда я всячески старалась забытьего, он только и жил теми счастливыми днями, которые судьба емупослала в Вержи». Рыдания ее усилились; Жюльен видел, чторассказ его достигает цели. Он понял, что надо решиться на последнююпопытку: он быстро перешел к письму, которое получил из Парижа.

— И я распростился с его преосвященством.

— Как! Вы больше не вернетесь в Безансон? Вы покидаете наснавсегда?

— Да, — отвечал Жюльен решительным тоном, —я покидаю этот край, где я забыт даже тою, кого я любил больше всех вмоей жизни, и больше уже никогда не вернусь сюда. Я еду в Париж…

— Ты едешь в Париж! — громко воскликнула г-жаде Реналь.

Рыдания душили ее; она уже не пыталась скрыть своего смятения. Жюльентолько этого поощрения и ждал: теперь он мог отважиться нарешительный шаг, которым до сих пор боялся испортить все. До этого еевосклицания, ничего не видя в темноте, он совсем не мог себепредставить, к чему это может привести. Теперь он уже больше неколебался: страх перед угрызениями совести, которые потом отравлялибы ему жизнь, вернул ему все его самообладание; он поднялся и холодносказал:

— Да, сударыня, я покидаю вас навсегда; будьте счастливы,прощайте.

Он сделал несколько шагов к окну и уж взялся за раму, чтобыприоткрыть ее. Г-жа де Реналь бросилась к нему и припала головой кего плечу; он почувствовал, как она сжимает его в своих объятиях ищека ее льнет к его щеке.

Так, после трехчасового разговора Жюльен добился того, чего такпламенно жаждал в течение двух первых часов. Случись это немногораньше, какое счастье доставила бы ему и эта пылкая нежность,вспыхнувшая с прежней силой, и заглохшее раскаяние г-жи де Реналь, нотеперь, когда он добился этого хитростью, он уже не ощущал ничего,кроме наслаждения. Жюльену захотелось во что бы то ни стало, несмотряна все возражения своей возлюбленной, зажечь ночник.

— Неужели ты хочешь, — говорил он ей, —чтобы у меня даже не осталось никакого воспоминания о том, что я тебявидел? Любовь, которая, наверно, сияет в твоих прелестных глазах,пропадет для меня! Эта милая беленькая ручка так и останетсяневидимкой? Подумай, ведь я покидаю тебя, и, быть может, оченьнадолго!

«Какой стыд!» — говорила себе г-жа де Реналь;но она уже не могла отказать ему ни в чем: едва только он напоминалей о вечной разлуке, — она заливалась слезами. Уже заряначинала отчетливо обрисовывать контуры елей на горах, к востоку отВерьера. Но вместо того, чтобы бежать, Жюльен, совершенно опьяневшийот страсти, стал просить г-жу де Реналь позволить ему провести весьдень, спрятавшись в ее комнате, и уйти только завтра ночью.

— А почему бы нет? — отвечала она. —После того как я вторично пала, и бесповоротно, у меня не осталось никапли уважения к себе: видно, это уж мое горе на всю жизнь. —И она самозабвенно прижала его к своему сердцу. — Муж мойсейчас не то, что раньше: у него сильные подозрения, ему кажется, чтоя перехитрила его, и он очень зол на меня. Если он услышит хотя бымалейший звук, я пропала; он меня выгонит, как последнюю тварь, —да я такая и есть.

— Ах! Вот они, увещания господина Шелана, —сказал Жюльен. — Ты не стала бы так говорить со мной доэтого проклятого моего отъезда в семинарию. Тогда ты меня любила!

Жюльен был немедленно вознагражден за то хладнокровие, с каким онпроизнес эти слова: он увидел, как возлюбленная его тотчас жепозабыла о той опасности, которая ей грозила со стороны мужа, аиспугалась другой, гораздо более страшной опасности: что Жюльен можетусомниться в ее любви. День разгорался стремительно и ярко разливалсяпо комнате; Жюльен в своей гордости теперь упивался блаженством, видяв своих объятиях и чуть ли не у своих ног эту прелестную женщину,единственную, которую он любил в своей жизни и которая, всегонесколько часов тому назад, вся была охвачена одним только страхомперед карающим богом и всем существом предана своему долгу. Вся еерешимость, подкрепленная стойкостью, не изменявшей ей в течениецелого года, не могла устоять перед его мужеством.

Вскоре в доме началось движение, и г-жу де Реналь встревожило однообстоятельство, о котором она совсем было забыла.

— Эта противная Элиза придет в комнату… А что женам делать с этой громадной лестницей? — сказала онасвоему возлюбленному. — Куда ее спрятать? Ах, знаю, яотнесу ее на чердак! — задорно воскликнула она.

— Вот такой я тебя помню, такая ты была раньше! —с восторгом сказал Жюльен. — Но ведь тебе придется пройтичерез людскую, где спит лакей?

— А я оставлю лестницу в коридоре, позову лакея и ушлю егокуда-нибудь.

— Придумай, что ему сказать, если он, проходя по коридору,заметит лестницу.

— Ну, конечно, ангел мой! — отвечала ему г-жаде Реналь, целуя его. — А ты сразу полезай под кровать,если, не дай бог, Элиза придет сюда без меня.

Жюльен был поражен этой неожиданной веселостью. «Значит,приближение настоящей опасности, — подумал он, —не только не пугает, а, наоборот, радует ее, потому что она забываетобо всех своих угрызениях. Ах, вот поистине бесподобная женщина! Естьчем гордиться, властвуя над таким сердцем!» Жюльен был в полномвосхищении. Г-жа де Реналь приподняла лестницу: она явно была слишкомтяжела для нее. Жюльен подошел помочь ей и залюбовался ее изящнымстаном, который отнюдь не свидетельствовал о большой силе, как вдругг-жа де Реналь без всякой помощи подхватила лестницу и понесла ее стакой легкостью, словно зато был стул. Она быстро поднялась с ней вкоридор четвертого этажа и там положила ее на пол вдоль стены. Затемона кликнула лакея, а чтобы дать ему время одеться, пошла наверх, наголубятню. Когда она минут через пять вернулась в коридор, лестницытам уже не было. Куда же она исчезла? Если бы Жюльена не было в доме,это нимало не обеспокоило бы ее. Но сейчас — если муж увидитэту лестницу! Страшно подумать, что из этого может произойти. Г-жа деРеналь бросилась искать ее по всему дому. Наконец она нашла ее подсамой крышей, куда ее втащил и даже, по-видимому, припрятал лакей.Это было престранное происшествие, и в другое время оно, несомненно,испугало бы ее.

«А не все ли равно, — подумала она, — чтоможет случиться через двадцать четыре часа, когда Жюльена здесь небудет? Все уж тогда превратится для меня в один сплошной ужас иугрызения».

У нее смутно мелькнула мысль, что для нее это будет смерть, —ах, не все ли равно! После такой разлуки — и ведь она думала,что это уж навсегда, — судьба вернула ей Жюльена, онаснова с ним, а то, что он сделал, чтобы добраться до нее, показывает,как сильно он ее любит!

Она рассказала Жюльену про историю с лестницей.

— Но что же я скажу мужу, — говорила она, —если лакей донесет ему, что нашел лестницу? — Она с минутуподумала. — Им понадобится по меньшей мере двадцать четыречаса, чтобы найти крестьянина, который тебе ее продал… —И, бросившись в его объятия и судорожно сжимая его, она воскликнула:— Ах! Умереть, умереть бы вот так! — и, прильнув кнему, осыпала его поцелуями. — Но все-таки я не хочу,чтобы ты умер с голоду, — сказала она, смеясь. —Идем, я тебя сейчас спрячу в комнате госпожи Дервиль, она у насвсегда на запоре. — Она пошла караулить в самый конецкоридора, а Жюльен бегом пробежал в соседнюю комнату. —Смотри, не открывай, если постучат, — сказала она, запираяего, — а впрочем, это могут быть только дети: им можетприйти в голову затеять здесь какую-нибудь игру.

— Ты их приведи в сад под окошко, мне хочется на нихпосмотреть, и пусть они поговорят.

— Да! Да! Непременно! — крикнула она ему уходя.

Она скоро вернулась с апельсинами, бисквитами и бутылкой малаги;хлеба ей не удалось стащить.

— А муж твой что делает? — спросил Жюльен.

— Пишет, у него там какие-то сделки с крестьянами.

Но пробило уже восемь часов, и в доме поднялась обычная утренняясуета. Не покажись г-жа де Реналь, ее стали бы искать повсюду. Ейпришлось покинуть Жюльена. Но скоро она опять появилась и,пренебрегая всякой осторожностью, принесла ему чашку кофе: онабоялась только одного — как бы он у нее не умер с голоду. Послезавтрака ей удалось привести детей под окна комнаты г-жи Дервиль. Оннашел, что они очень выросли, но ему показалось, что они как-топогрубели, а может быть, это он сам изменился. Г-жа де Ренальзаговорила с ними о Жюльене. Старший очень дружелюбно вспоминал освоем наставнике и сожалел о нем, но оба младшие, как оказалось,почти совсем забыли его.

Г-н де Реналь не выходил из дому в это утро: он без конца бегал вверхи вниз по лестнице и сновал по всему дому, занятый своими сделками скрестьянами, которым он продавал картофель. До самого обеда у г-жи деРеналь не нашлось ни одной минутки, чтобы навестить своего узника.Когда позвонили к обеду и подали на стол, ей пришло в голову стащитьдля него тарелку горячего супа. И вот в ту самую минуту, когда онатихонько подходила к двери его комнаты, осторожно неся тарелку ссупом, она вдруг столкнулась лицом к лицу с тем самым лакеем, которыйутром припрятал лестницу. Он также тихонько крался по коридору и какбудто прислушивался. Должно быть, Жюльен неосторожно разгуливал усебя в комнате. Лакей удалился, несколько сконфуженный. Госпожа деРеналь спокойно вошла к Жюльену; эта встреча с лакеем очень напугалаего.

— Ты боишься, — сказала она ему, — ая сейчас готова встретить любую опасность и глазом не моргну. Ятолько одного боюсь: той минуты, когда останусь одна, после того какты уедешь. — И она бегом выбежала из комнаты.

— Ах! — воскликнул восхищенный Жюльен —Только одни муки раскаяния и страшат эту удивительную душу!

Наконец наступил вечер. Г-н де Реналь отправился в Казино.

Жена его заявила, что у нее ужаснейшая мигрень, и ушла к себе; онапоторопилась отослать Элизу и, едва та ушла, тотчас же вскочила,чтобы выпустить Жюльена.

Оказалось, что он в самом деле умирает от голода. Г-жа де Ренальотправилась в буфетную за хлебом. Вдруг Жюльен услыхал громкий крик.Г-жа де Реналь вернулась и рассказала ему, что она в темноте подошлак буфету, куда убирали хлеб, и едва протянула руку, как наткнулась наженское плечо. Оказалось, что это Элиза, и ее-то крик и слышалЖюльен.

— Что она там делала?

— Наверно, таскала конфеты или подглядывала за нами, —отвечала ему г-жа де Реналь с полнейшим равнодушием. — Ноя, к счастью, нашла паштет и большой хлебец.

— А тут что у тебя? — сказал Жюльен, показываяна карманы ее передника.

Госпожа де Реналь совсем забыла, что они у нее с самого обеда набитыхлебом.

Жюльен сжал ее в объятиях: никогда еще она не казалась ему такойпрекрасной. «Даже в Париже, — смутно пронеслось унего в голове, — никогда я не встречу такую благороднуюдушу!» Эта ее неловкость, свидетельствующая о том, что она непривыкла к такого рода ухищрениям, сочеталась в ней с истинныммужеством, присущим человеку, который способен содрогнуться толькоперед опасностью иного рода, и опасностью гораздо более страшной, нотолько в ином смысле.

Жюльен ужинал с большим аппетитом, а подруга его подшучивала надпростотой угощения — ей было страшно позволить себе перейти насерьезный тон, — как вдруг кто-то с силой рванул дверь.Это был г-н де Реналь.

— Что вы там заперлись? — кричал он ей.

Жюльен едва успел спрятаться под диван.

— Как так? Вы совсем одеты! — сказал г-н деРеналь, входя. — Вы ужинаете и заперлись на ключ!

В обычный день этот вопрос, заданный со всей супружеской резкостью,привел бы в замешательство г-жу де Реналь, но сейчас она знала, чтостоит мужу только чуть-чуть нагнуться — и он увидит Жюльена,ибо г-н де Реналь уселся как раз на тот стул, на котором только чтосидел Жюльен, прямо напротив дивана.

Мигрень послужила оправданием всему. Тогда он начал пространнорассказывать ей, каким образом ему удалось выиграть партию набильярде в Казино, — «да, партию в девятнадцатьфранков, представь себе!» — говорил он, и вдруг оназаметила на стуле, в трех шагах от них, шляпу Жюльена. Она словнообрела еще больше хладнокровия: спокойно начала раздеваться и, улучивмомент, быстро прошла позади мужа и кинула свое платье на стул сошляпой.

Наконец г-н де Реналь удалился. Она попросила Жюльена еще разрассказать ей, как он жил в семинарии.

— Вчера я тебя не слушала: ты говорил, а я только идумала, как бы мне собраться с духом и прогнать тебя.

Сегодня ей даже и в голову не приходило остерегаться. Они говорилиочень громко, и было, наверно, уже часа два ночи, как вдруг ихпрервал неистовый стук в дверь. Это опять был г-н де Реналь.

— Откройте сейчас же! К нам забрались воры! —кричал он. — Сен-Жан нынче утром нашел их лестницу.

— Вот и конец всему! — воскликнула г-жа деРеналь, бросаясь в объятия Жюльена. — Он убьет нас обоих,он не верит в воров. А я умру в твоих объятиях, и умру такаясчастливая, какой никогда не была в жизни.

Она ни слова не отвечала мужу, который бушевал за дверью, и страстноцеловала Жюльена.

— Спаси мать Станислава, — сказал он ей,приказывая взглядом. — Я прыгну во двор из окна уборной иубегу через сад; собаки меня узнали. Сверни в узел мою одежду и бросьв сад, как только будет возможно. А пока пускай ломает дверь.Главное, никаких признаний: запрещаю тебе это. Пусть уж лучшеподозревает, лишь бы не знал наверно.

— Ты разобьешься насмерть! — вот все, что онасказала, больше она ни о чем не тревожилась.

Она подошла вместе с ним к окну уборной, потом не спеша спрятала егоодежду. И только после этого она, наконец, отворила мужу, которыйпрямо кипел от ярости. Он осмотрел комнату, затем уборную и, несказав ни слова, ушел. Одежда Жюльена полетела из окна; он поймал ееи стремглав бросился бежать к нижней террасе сада, в сторону Ду.

Вдруг около его уха просвистела пуля, и тотчас же позади загремелружейный выстрел.

«Это не господин де Реналь, — подумал Жюльен —Он слишком плохо стреляет». Собаки бежали рядом с ним, не лая.Вторая пуля, видимо, перебила лапу одной из собак, потому что онажалобно завизжала. Жюльен перескочил через ограду, пробежал вдоль неешагов пятьдесят и бросился бежать в противоположном направлении. Онуслышал перекликавшиеся голоса и ясно разглядел своего врага-лакея,который стрелял из ружья; какой-то крестьянин по ту сторону сада тожепринялся стрелять, но в это время Жюльен уже стоял на берегу Ду иодевался.

Через час он был уже на расстоянии лье от Верьера, на дороге вЖеневу. «Если у них действительно есть подозрения, —думал Жюльен, — они бросятся ловить меня по дороге вПариж».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Она некрасива, потому что не нарумянена.

Сент-Бёв

I

СЕЛЬСКИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

О rus, quando ego te adspiciam1

Гораций

ы, сударь, верно, почтовых дожидаетесь на Париж? — сказалему хозяин гостиницы, куда он зашел перекусить.

— Сегодня не удастся, — поеду завтра, я нетороплюсь, — отвечал ему Жюльен.

Он старался придать себе как нельзя более равнодушный вид; как раз вэту минуту подкатила почтовая карета. В ней оказалось два свободныхместа.

— Как! Да это ты, дружище Фалькоз! — воскликнулпутешественник, ехавший из Женевы, другому, который входил в каретувслед за Жюльеном.

— А я думал, ты устроился где-то под Лионом, —сказал Фалькоз, — в какой-нибудь пленительной долине наберегах Роны.

— Устроился! Бегу оттуда.

— Да что ты! Ты, Сен-Жиро, и бежишь? С этаким пресвятымвидом и ты умудрился попасть в преступники! — сказалФалькоз, рассмеявшись.

— Да, оно, пожалуй, было бы и лучше, клянусь честью. Ябегу от этой чудовищной жизни, которую ведут в провинции. Я, тызнаешь, люблю лесов зеленую прохладу и сельскую тишину. Сколько разты упрекал меня за этот романтизм. Никогда в жизни я не хотел слушатьэту проклятую политику, а она-то меня оттуда и выгнала.

— А к какой же ты партии принадлежишь?

— Да ни к какой решительно, — это меня ипогубило. Вот тебе вся моя политика: я люблю музыку, живопись.Хорошая книга для меня — целое событие. Скоро мне стукнет сорокчетыре года. Сколько мне осталось жить? Пятнадцать, двадцать —ну, тридцать лет, самое большее. Так вот! Я думаю, лет через тридцатьминистры сделаются немного половчее, но уж, конечно, это будут такиеже отменно честные люди, как и сейчас. История Англии показывает мне,все равно как зеркало, все наше будущее. Всегда найдется какой-нибудькороль, которому захочется расширить свои прерогативы, всегда мечты одепутатском кресле, слава и сотни тысяч франков, которые загребалМирабо, будут мешать спать провинциальным богачам, и это у нихназывается — быть либералом и любить народ. Жажда попасть впэры или в камер-юнкеры вечно будет подстегивать ультрароялистов.Всякий будет стремиться стать у руля на государственном корабле, ибоза это недурно платят. И неужели там так-таки никогда и не найдетсяскромного маленького местечка для обыкновенного путешественника?

— Да в чем дело-то? Выкладывай, что с тобой случилось?Должно быть, что-нибудь очень занятное, принимая во внимание твойневозмутимый характер: уж не последние ли выборы выгнали тебя изпровинции?

— Мои несчастья начались много раньше. Четыре года томуназад, когда мне было сорок, у меня было пятьсот тысяч франков, анынче мне на четыре года больше, денег у меня, похоже, тысяч напятьдесят франков поубавится, и теряю я их на продаже моего замкаМонфлери на Роне… Чудесное место…

В Париже мне осточертела эта постоянная комедия, которую насзаставляет ломать так называемая цивилизация девятнадцатого века. Яжаждал благодушия и простоты. И вот я покупаю себе именьице в горах,над Роной. Красота неописуемая, лучше на всем свете не сыщешь.

Приходский священник и мелкопоместные дворянчики, мои соседи,ухаживают за мной целых полгода, я их кормлю обедами, говорю: «Яуехал из Парижа, чтобы больше за всю жизнь мою не слышать ни одногослова о политике. Как видите, я даже ни на одну газету не подписался.И чем меньше мне почтальон писем носит, тем мне приятнее».

Но у приходского священника, оказывается, свои виды: вскорости меняначинают неотступно осаждать тысячами всяких бесцеремонных требованийи придирок. Я собирался уделять в пользу бедняков две-три сотнифранков в год. Нет! У меня требуют их на какие-то богоспасаемыеобщества — святого Иосифа, святой Девы и так далее. Яотказываюсь — на меня начинают сыпаться всяческие поношения. Ая, дурак, огорчаюсь. Я уж больше не могу вылезти из дома утром испокойно бродить себе, наслаждаясь красотой наших гор, —непременно какая-нибудь пакость нарушит мое мечтательное настроение исамым отвратительным образом напомнит о существовании людей и ихзлобы. Ну вот, скажем, идет крестный ход с молебствием — люблюя это пение (ведь это, верно, еще греческая мелодия), —так они моих полей не благословляют, потому что, говорит наш поп, сииполя суть поля нечестивца. У старой ханжи-крестьянки пала корова. Такэто, говорит, оттого, что она паслась возле пруда, которыйпринадлежит мне, нечестивцу, парижскому философу, — ичерез неделю все мои рыбки плавают брюшком вверх отравили негашенойизвестью. И вот такие пакости подносятся мне тысячью всяческихспособов Мировой судья — честный человек, но он боится за своеместо, и потому вечно я у него оказываюсь неправ. Деревенский покойпревращается для меня в ад. А раз люди видят, что от меня отрексяприходский священник, глава местного общества иезуитов, и меня недумает поддерживать отставной капитан, глава тамошних либералов, всена меня ополчаются, все, вплоть до каменщика, который целый год жилна моих хлебах, вплоть до каретника, который, починяя мои плуги,попробовал было обжулить меня безнаказанно.

Наконец, чтобы иметь хоть какую-нибудь поддержку и выиграть хоть однуиз моих судебных тяжб, я делаюсь либералом, ну, а тут как раз, каквот ты и сказал, подоспели эти окаянные выборы: от меня требуют,чтобы я голосовал.

— За неизвестного тебе кандидата?

— Да нет, он слишком хорошо мне известен! Я отказываюсь —чудовищная неосторожность! Тут уж на меня мигом обрушиваютсялибералы, и положение мое становится невыносимым. Я полагаю, что еслибы приходскому попу пришло в голову обвинить меня в том, что язарезал мою судомойку, так нашлось бы двадцать свидетелей из той идругой клики, которые видели своими глазами, как я совершил этопреступление.

— А ты хотел жить в деревне и не угождать страстишкамсвоих соседей, даже не слушать их болтовни? Какая слепота!

— Ну, теперь-то я прозрел. Монфлери продается; пусть уж япотеряю на этом пятьдесят тысяч франков, коли понадобится, но япросто в себя не могу прийти от радости, что выбрался, наконец, изэтого ада лицемерия и мерзостей.

Теперь я решил искать одиночества и сельской тишины в единственномместе во Франции, где его можно найти, — в мансарде напятом этаже, с окнами на Елисейские Поля. И я даже, знаешь,подумываю, не обеспечить ли мне свою политическую репутацию вРульском квартале подношением просфор нашему приходу.

— Да, этого с тобой не случилось бы при Бонапарте! —сказал Фалькоз, и глаза его сверкнули гневом и сожалением.

— Здравствуйте, пожалуйста! А чего же он совался куда ненадо, этот твой Бонапарт? Все, что я теперь терплю, — егорук дело.

Тут Жюльен, слушавший внимательно, насторожился еще больше. Он спервых же слов догадался, что бонапартист Фалькоз не кто иной, какдруг детства г-на де Реналя, отрекшегося от него в 1816 году, афилософ Сен-Жиро, должно быть, брат того самого начальника канцеляриив префектуре… который умел прибирать к своим рукам по дешевкеобщественные здания на торгах.

— Все это твой Бонапарт наделал, — продолжалСен-Жиро. — Порядочный человек сорока лет от роду, спятьюстами тысяч франков в кармане, как бы он ни был безобиден, неможет обосноваться в провинции и обрести там мир душевный, —попы да тамошняя знать изгоняют его оттуда.

— Ах, не говори о нем так! — воскликнулФалькоз. — Никогда Франция не пользовалась таким уважениемсреди народов, как эти тринадцать лет, когда он царствовал. Все, все,что тогда ни делалось, было полно величия.

— Твой император, чтоб его черт побрал, —возразил сорокачетырехлетний господин, — был велик толькона полях сражений да еще когда он навел порядок в финансах в тысячавосемьсот втором году. А что означает все его поведение после этого?Все эти его камергеры, и эта помпа, и приемы в Тюильри — всеэто просто повторение, новое издание все той же монархической чепухи.Его подновили, подправили, это издание, и оно могло бы ещепродержаться век, а то и два. Знати и попам захотелось вернуться кстарому, но у них нет той железной руки, которая умела бы преподнестиего публике.

— Вот уж поистине речь старого газетчика!

— Кто меня согнал с моей земли? — продолжалразъяренный газетчик. — Попы, которых Наполеон вернулсвоим конкордатом, вместо того чтобы держать их на том же положении,как держат в государстве врачей, адвокатов, астрономов, считать их заобыкновенных граждан и отнюдь не интересоваться ремеслом, при помощикоторого они зарабатывают себе на хлеб. Разве сейчас могли бысуществовать эти наглецы-дворянчики, если бы твой Бонапарт непонаделал из них баронов да князей? Нет, они уже доживали свой век. Атеперь, после попов, вот именно эти-то сельские аристократишки большевсего мне крови и испортили, они-то и заставили меня либераломсделаться.

Разговору этому не было конца; еще полвека Франция будетразглагольствовать на эту тему Сен-Жиро продолжал твердить, что житьв провинции немыслимо; тогда Жюльен робко указал ему на пример г-наде Реналя.

— Нашли пример, нечего сказать! Эх вы, молодой человек! —воскликнул Фалькоз. — Реналь поспешил стать молотом, чтобыне оказаться наковальней, да еще каким молотом! Но я уже вижу, какего вот-вот спихнет Вально! Знаете вы этого мошенника? Вот это ужпоистине беспримесный. Что-то запоет ваш господин де Реналь, когда водно прекрасное утро он и оглянуться не успеет, как из-под неговышибут стул и на его место сядет Вально?

— Вот он тогда и останется один на один со всеми своимипреступлениями, — сказал Сен-Жиро — А вы, значит,знаете Верьер, молодой человек? Ну, так вот. Бонапарт — чтобему на том свете пусто было за все эти его монархические плутни, —он-то как раз и дал возможность царствовать всем этим Реналям даШеланам, а те уже допустили царство Вально и Малонов.

Этот мрачный разговор о тайнах политики задевал любопытство Жюльена иотвлекал его от сладостных воспоминаний.

Он не ощутил особого волнения, когда вдалеке перед его взором впервыепоказался Париж. Воздушные замки грядущего отступали перед живым иеще не успевшим остыть воспоминанием о тех двадцати четырех часах,которые он только что провел в Верьере. Он клялся себе, что никогдане покинет детей своей возлюбленной и бросит все, чтобы защитить испасти их, если наглые происки попов снова приведут страну креспублике и к преследованиям знати.

А что бы случилось тогда, когда он ночью явился в Верьер, если бы вту минуту, когда он прислонил лестницу к окну спальни г-жи де Реналь,там бы оказался кто-нибудь чужой или сам г-н де Реналь?

А какое блаженство — вспоминать эти первые два часа, когда еговозлюбленная так хотела прогнать его, а он уговаривал ее, сидя околонее в темноте! В такой душе, как душа Жюльена, такие воспоминанияостаются на всю жизнь. А конец свидания уже переплетался у него спервыми днями их любви, больше года тому назад.

Но вот карета остановилась, и Жюльен очнулся от своих упоительныхгрез. Они въехали во двор почтовой станции на улице Жан-Жака Руссо.

— Я хочу поехать в Мальмезон, — сказал он,увидя подъезжавший кабриолет.

— В такой час, сударь! Зачем?

— А вам что до этого? Поезжайте.

Истинная страсть думает только о себе — И вот потому-то, какмне кажется, страсти так и нелепы в Париже, где каждый ваш соседвоображает, что им очень интересуются. Не стану описывать вамвосторги Жюльена в Мальмезоне. Он плакал. Как? Плакал? Несмотря наэти гнусные белые стены, что понастроили там в нынешнем году,искромсав весь парк на кусочки? Представьте себе, сударь, да; дляЖюльена, как и для потомства, не существовало никакой разницы междуАркольским мостом, Святой Еленой и Мальмезоном.

Вечером Жюльен долго колебался, прежде чем решился пойти в театр: унего были престранные идеи по поводу этого богопротивного места.

Глубочайшее недоверие не позволяло ему любоваться живым Парижем; еготрогали только памятники, оставленные его героем.

«Итак, значит, я теперь в самом центре всяких интриг илицемерия! Вот тут-то и царят покровители аббата де Фрилера».

На третий день к вечеру любопытство одержало верх над его намерениемпосмотреть все и только потом уж отправиться к аббату Пирару.Холодным, сухим тоном аббат разъяснил ему, какая жизнь ждет его уг-на де Ла-Моля.

— Если к концу нескольких месяцев вы не окажетесьполезным, вы вернетесь в семинарию, но у вас будет добрая зарука. Выбудете жить в доме маркиза; это один из первых вельмож во Франции. Выбудете носить черный костюм, но такой, какой носят люди в трауре, ане такой, какой носит духовенство. Я требую, чтобы вы три раза внеделю продолжали занятия по богословию в семинарии, куда я васрекомендую. Ежедневно к полудню вы будете являться в библиотекумаркиза, который предполагает поручить вам вести переписку по еготяжбам и другим делам. Маркиз пишет на полях каждого письма, котороеприходит на его имя, кратко, в двух словах, что надлежит ответить. Яполагаю — и так я сказал ему, — что по истечениитрех месяцев вы приобретете умение составлять ответы эти так, что,если вы принесете на подпись маркизу двенадцать писем, он сможетподписать восемь или девять. Вечером, в восемь часов, вы всескладываете, приводите в порядок его письменный стол, и в десять высвободны.

— Может случиться, — продолжал аббат Пирар, —что какая-нибудь престарелая дама или какой-нибудь господин свкрадчивым языком посулят вам некие необозримые блага илипросто-напросто предложат вам деньги, чтобы вы показали им письма,которые пишут маркизу…

— О сударь! — весь вспыхнув, воскликнул Жюльен.

— Странно, — сказал аббат с горькой усмешкой, —что у вас, при вашей бедности, да еще после целого года семинарии,все еще сохранились эти порывы благородного негодования. Должно быть,вы были совсем уж слепцом!

— Уж не сила ли крови это? — промолвил аббатвполголоса, как бы рассуждая сам с собой. — А всегостраннее, — добавил он, поглядывая на Жюльена, —то, что маркиз вас знает… Не представляю себе, откуда. Онположил вам для начала сто луидоров жалованья. Этот человекповинуется только своим прихотям — вот в чем его недостаток.Взбалмошностью он, пожалуй, не уступит вам. Если он останется вамидоволен, ваше жалованье может со временем подняться до восьми тысячфранков.

— Но вы, конечно, понимаете, — язвительнымтоном продолжал аббат, — что он дает вам эти деньги не заваши прекрасные глаза. Надо суметь стать полезным. Я бы на вашемместе старался говорить поменьше и тем более воздерживался быговорить о том, чего я не знаю. Да, — промолвил аббат, —я еще собрал кое-какие сведения для вас я совсем было забыл про семьюгосподина де Ла-Моля. У него двое детей: дочь и сын — юношадевятнадцати лет, красавец, щеголь, ветрогон, который никогда вполдень не знает, что ему в два часа дня в голову взбредет. Оннеглуп, храбрец, воевал в Испании. Маркиз надеется, уж не знаюпочему, что вы станете другом юного графа Норбера. Я сказал, что выпреуспеваете в латыни. Быть может, он рассчитывает, что вы обучитеего сына нескольким расхожим фразам о Цицероне и Вергилии.

На вашем месте я бы никогда не позволил этому молодому красавцуподшучивать над собой, и, прежде чем отвечать на всякие еголюбезности, которые, несомненно, будут как нельзя более учтивы, ноуж, наверно, не без иронии, я бы заставил повторить их себе не одинраз.

Не скрою от вас, что молодой граф де Ла-Моль будет, разумеется,презирать вас хотя бы просто потому, что вы буржуа, а его предок былпридворным и ему выпала честь сложить голову на плахе на Гревскойплощади двадцать шестого апреля тысяча пятьсот семьдесят четвертогогода за некую политическую интригу.

Вы же — вы всего лишь сын плотника из Верьера да еще состоитена жалованье у отца графа. Взвесьте хорошенько эту разницу дапочитайте историю этой семьи у Морери. Все льстецы, которые у нихобедают, никогда не упускают случая упомянуть об этом историческомтруде каким-нибудь, как у них говорится, лестным намеком.

Думайте хорошенько, когда будете отвечать на шуточки господина графаНорбера де Ла-Моля, командира гусарского эскадрона и будущего пэраФранции, чтобы потом не прибегать ко мне с жалобами.

— Мне кажется, — сказал Жюльен, густокраснея, — что я просто не должен отвечать человеку,который меня презирает.

— Вы понятия не имеете о презрении такого рода: оно будетпроявляться только в преувеличенной любезности. И будь вы глупцом, выбы, конечно, легко могли дать себя провести на этом, а если бы выстремились во что бы то ни стало сделать себе карьеру, вы должны былибы дать себя провести.

— А если в один прекрасный день я решу, что все это мне неподходит, — сказал Жюльен, — что же, я будусчитаться неблагодарным, если вернусь в мою келейку номер сто три?

— Разумеется, — отвечал аббат. — Всеклевреты этого дома постараются оклеветать вас, но тогда появлюсь я.Adsum qui feci.1Я скажу, что это решение исходит от меня.

Жюльена ужасно удручал желчный и чуть ли не злобный тон г-на Пирара,этот тон совсем обесценил для него даже последние слова аббата.

Дело в том, что аббат укорял себя за свою привязанность к Жюльену, иего охватывал какой-то чуть ли не благоговейный страх, словно онсвершал кощунство, позволяя себе вот так вмешиваться в чужую судьбу.

— Вы увидите там еще, — продолжал он все тем женедовольным тоном и словно выполняя некий неприятный долг, —госпожу маркизу де Ла-Моль. Это высокая белокурая дама, весьманабожная, высокомерная, отменно вежливая, но еще более того суетноникчемная. Это дочь старого герцога де Шона, столь известного своимиаристократическими предрассудками. И сия важная дама являет собойнечто вроде весьма выразительного образца женщины ее ранга, самойсущности ее. Она не считает нужным скрывать, что единственноепреимущество, достойное уважения в ее глазах, — это иметьв своем роду предков, которые участвовали в крестовых походах. Деньги— это уже нечто второстепенное и далеко не столь существенное.Вас это удивляет? Друг мой, мы с вами уже не в провинции.

Вы увидите в ее гостиной больших сановников, которые позволяют себеговорить о наших государях весьма пренебрежительным тоном. Что жекасается госпожи де Ла-Моль, то она всякий раз, как произносит имякакого-нибудь принца, а тем более принцессы королевской крови,считает своим долгом почтительно понизить голос. Я не советую вамговорить при ней, что Филипп III или Генрих VIII быличудовищами. Они были королями, и это дает им незыблемое правопользоваться благоговейным уважением всех людей, а тем более такихзахудалых людишек, как мы с вами. Однако, — добавил г-нПирар, — мы люди духовного звания — таким по крайнеймере она вас будет считать, — и в качестве таковых мыявляемся для нее чем-то вроде лакеев, необходимых для спасения еедуши.

— Сударь, — сказал Жюльен, — мнесдается, что я недолго пробуду в Париже.

— В добрый час. Но заметьте, что человек нашего звания неможет достигнуть положения без покровительства вельмож. А те, я бысказал, неизъяснимые черты, которые, по крайней мере на мой взгляд,отличают натуру вашу, обрекают вас на гонение, если вы не сумеетепрочно устроить свою судьбу, — середины для вас нет. Необольщайтесь. Люди видят, что вам не доставляет удовольствия, когдаони заговаривают с вами, а в такой общительной стране, как наша, выосуждены быть горемыкой, если не заставите себя уважать.

Что сталось бы с вами в Безансоне, если бы не прихоть маркиза деЛа-Моля? Придет день, и вы поймете, как необыкновенно то, что он длявас сделал, и если вы не бесчувственное чудовище, вы будете питать кнему и к его семье вечную признательность. Сколько бедных аббатов,гораздо более образованных, чем вы, годами жили в Париже, получая попятнадцати су за требу и десять су за ученый диспут в Сорбонне!..Вспомните-ка, что я вам рассказывал прошлой зимой, какую жизньприходилось вести в первые годы этому мошеннику кардиналу Дюбуа. Иливы в гордыне своей воображаете, что вы, может быть, даровитее его?

Я, например, человек спокойный, заурядный, я был уверен, что так иокончу свои дни в семинарии, и с истинно детским неразумиемпривязался к ней. И что же? Меня уже совсем собирались сместить,когда я подал прошение об отставке. А знаете ли вы, каковы были тогдамои средства к существованию? Мой капитал равнялся пятистам двадцатифранкам, ни более ни менее и друзей — никого, разве что двоеили трое знакомых. Господин де Ла-Моль, которого я никогда в глаза невидал, вытащил меня из этой скверной истории — стоило емузамолвить словечко — и мне дали приход. Прихожане мои —люди с достатком и не из тех, что погрязли во всяких грубых пороках,а доход мой — стыдно даже сказать, насколько он превышает моитруды. Я потому с вами так долго беседую, что хочу вложить немножкоздравого смысла в эту ветреную голову.

И еще одно: я, на свое несчастье, человек вспыльчивый, —может случиться, что мы с вами когда-нибудь перестанем говорить другс другом.

Если высокомерие маркизы или скверные шуточки ее сынка сделают длявас этот дом совершенно невыносимым, я вам советую закончить вашеобразование где-нибудь в семинарии в тридцати лье от Парижа, и лучшена севере, чем на юге. На севере народ более цивилизован инесправедливости меньше, и надо признаться, — добавил он,понизив голос, — что соседство парижских газет как-никакнемного обуздывает этих маленьких тиранов.

Если же мы с вами будем по-прежнему находить удовольствие в общениидруг с другом и окажется, что дом маркиза вам не подходит, япредлагаю вам занять место моего викария, и вы будете получатьполовину того, что дает мой приход. Я вам должен это и еще болеетого, — прибавил он, прерывая благодарности Жюльена, —за то необычайное предложение, которое вы мне сделали в Безансоне.Если бы у меня тогда вместо пятисот двадцати франков не оказалосьничего, вы бы меня спасли.

Голос аббата утратил свою язвительность. Жюльен, к великому своемустыду, почувствовал, что глаза его наполняются слезами: ему такхотелось броситься на грудь к своему другу. Он не удержался и сказал,стараясь придать своему голосу как можно больше мужественности:

— Мой отец ненавидел меня с того дня, как я появился насвет; это было для меня одним из величайших несчастий. Но я всегдабуду благодарить судьбу — в вас я нашел отца, сударь.

— Хорошо, хорошо, — смутившись, пробормоталаббат и, обрадовавшись случаю произнести назидание, достойное ректорасеминарии, добавил: — Никогда не следует говорить «судьба»,дитя мое; говорите всегда «провидение».

Фиакр остановился, кучер приподнял бронзовый молоток у огромныхворот. Это был особняк де. Ла-Моль; и чтобы прохожие не могли в этомусомниться, слова эти были вырезаны на черной мраморной доске надворотами.

Эта напыщенность не понравилась Жюльену. Они так боятся якобинцев! Имза каждым забором мерещится Робеспьер и его тележка. У них этодоходит до того, что иной раз просто со смеху умереть можно — ивдруг так выставлять напоказ свое жилище, точно нарочно, чтобы толпасразу могла узнать его, если разразится мятеж, и бросилась громить.Он поделился этой мыслью с аббатом Пираром.

— Ах, бедное дитя мое! Да, вам скоро придется быть моимвикарием. Что за чудовищные мысли вам приходят на ум.

— Да ведь это так просто, само собой напрашивается, —отвечал Жюльен.

Важный вид привратника, а еще того более — сверкающий чистотойдвор привели его в восхищение. Стоял ясный солнечный день.

— Какая замечательная архитектура! — сказал онсвоему спутнику.

Это был один из тех безвкусных особняков Сен-Жерменского предместья,которые строились незадолго до смерти Вольтера. Никогда еще мода икрасота не были так далеки друг от друга.

II

ВСТУПЛЕНИЕ В СВЕТ

Забавное, трогательное воспоминание: первая гостиная, в которую восемнадцатилетний юноша вступает один, без поддержки! Достаточно было одного беглого женского взгляда, и я уже робел. Чем больше я старался понравиться, тем больше я обнаруживал свою неловкость. Мои представления обо всем — как они были далеки от истины: то я ни с того ни с сего привязывался к кому-нибудь всей душой, то видел в человеке врага, потому что он взглянул на меня сурово. Но среди всех этих ужасных мучений, проистекавших из моей робости, сколь поистине прекрасен был ясный, безоблачный день.

Кант

юльен, озираясь, остановился посреди двора.

— Ведите же себя благоразумно, — сказал емуаббат Пирар, — вам приходят в голову ужаснейшие мысли, апотом, оказывается, вы сущее дитя! Где же Горациево nil mirari(ничему не удивляться)? Подумайте, весь этот сонм лакеев, глядя, каквы стоите здесь, тотчас же подымет вас на смех, они будут видеть ввас ровню, только по несправедливости поставленного выше их. Подвидом добродушия, добрых советов, желания помочь вам они постараютсяподстроить так, чтобы вы оказались посмешищем.

— Пусть-ка попробуют, — отвечал Жюльен, закусивгубу, и к нему тотчас же вернулась вся его обычная недоверчивость.

Гостиные бельэтажа, по которым они проходили, направляясь в кабинетмаркиза, показались бы вам, мой читатель, столь же унылыми, сколь ивеликолепными. Предложи вам их со всем тем, что в них есть, —вы бы не захотели в них жить. Это обитель зевоты и скучнейшегорезонерства. Но восхищение Жюльена при виде их еще более возросло.«Как можно быть несчастным, — думал он, —живя среди такого великолепия!»

Наконец они вступили в самую безобразную из всех комнат этогороскошного особняка: свет едва проникал в нее. Там сидел маленькийхудощавый человечек с острым взглядом, в белокуром парике. Аббатобернулся к Жюльену и представил его. Это был маркиз. Жюльен сбольшим трудом узнал его: таким он сейчас казался любезным. Это былсовсем не тот надменный сановник, которого он видел в Бре-ле-О.Жюльену показалось, что в парике маркиза чересчур много волос. Он былтак поглощен своими наблюдениями, что нисколько не робел. Потомокдруга Генриха IV на первый взгляд показался ему весьманевзрачным. Он был ужасно тощий и необыкновенно суетился. Но вскореЖюльен заметил, что учтивость маркиза, пожалуй, даже приятнее, длясобеседника, нежели учтивость самого епископа безансонского.Аудиенция длилась каких-нибудь три минуты. Когда они вышли, аббатзаметил Жюльену:

— Вы смотрели на маркиза, как смотрят на картину; я небольшой знаток по части того, что у этих людей называютвежливостью, — скоро вы. Будете знать все это лучшеменя, — но все-таки должен сказать, что вольность вашеговзгляда показалась мне не очень учтивой.

Они снова сели в фиакр; кучер остановился около бульвара, и Жюльенвслед за аббатом вошел в большое помещение, где перед ними открыласьанфилада просторных зал. Жюльен заметил, что здесь не было никакоймебели. Он принялся рассматривать великолепные золоченые часы настене, изображавшие, как ему показалось, нечто весьма непристойное,но тут к нему подошел какой-то очень элегантный и очень приветливыйгосподин. Жюльен кивнул ему.

Господин заулыбался и положил ему руку на плечо. Жюльен вздрогнул иотскочил в сторону. Он весь побагровел от гнева. Аббат Пирар,несмотря на всю свою суровость, громко рассмеялся. Господин этот былпортной.

— Даю вам полную свободу на два дня, — сказалаббат Жюльену, когда они вышли, — и тогда только я смогупредставить вас госпоже де Ла-Моль. Другой стал бы вас оберегать напервых порах, как молоденькую девушку в этом новом Вавилоне. Но еслиуж вам должно погибнуть, погибайте сразу, я, по крайней мере, будуизбавлен от моей глупой слабости непрестанно печься о вас.Послезавтра утром этот портной пришлет вам два костюма, и вы дадитепять франков подмастерью, который вам будет их примерять. Да, кстати,старайтесь, чтобы эти парижане поменьше слышали ваш голос. Достаточновам сказать слово, как они уж сумеют найти над чем посмеяться. У нихк этому природный дар. Послезавтра к полудню вы должны быть у меня…Ну ступайте, погибайте… Да, я и забыл: закажите себе обувь,сорочки, шляпу — вот по этим адресам.

Жюльен разглядывал почерк, которым были написаны адреса.

— Это рука маркиза, — сказал аббат — Эточеловек деятельный, который все всегда предусмотрит и предпочитаетвсе делать сам, нежели отдавать приказания. Он вас затем и берет ксебе, чтобы вы его избавили от такого рода забот. Хватит ли у васума, чтобы должным образом исполнять все то, что этот нетерпеливыйчеловек даст вам понять полусловом? Это уж покажет будущее, смотрите,берегитесь!

Жюльен, не вымолвив ни слова, побывал у всех мастеров, адреса которыхбыли указаны маркизом; он заметил, что все они относились к немупочтительно, а сапожник, записывая его имя в свою книгу, вывел:«Господин Жюльен де Сорель».

На кладбище Пер-Лашез какой-то в высшей степени обязательный и весьмалиберально выражавшийся господин вызвался показать ему могилу маршалаНея, которого мудрая политика отказала почтить эпитафией. Но,расставшись с этим либералом, который со слезами на глазах чуть незадушил его в своих объятиях, Жюльен обнаружил, что остался безчасов. Обогащенный этим опытом, он через два дня в полдень предсталперед аббатом Пираром; тот долго осматривал его.

— Вы, чего доброго, еще сделаетесь фатом, —сурово вымолвил аббат.

Жюльен выглядел очень молодо и производил впечатление юноши, которыйносит глубокий траур; он и впрямь был очень мил, но добрый аббат былсам слишком большой провинциал, и не мог заметить, что у Жюльена ещеосталась привычка вертеть на ходу плечами, что в провинции считаетсявесьма элегантным и внушительным.

На маркиза, когда он увидел Жюльена, его элегантность произвеласовсем иное впечатление, нежели на доброго аббата.

— Вы бы не стали возражать против того, чтобы господинСорель брал уроки танцев? — спросил он аббата.

Аббат остолбенел.

— Нет, — вымолвил он наконец, —Жюльен не священник.

Маркиз, шагая через ступеньку по узенькой потайной лестнице, самповел нашего героя в хорошенькую мансарду, окно которой выходило вгромадный сад при особняке. Он спросил Жюльена, сколько сорочек онвзял у белошвейки.

— Две, — робко отвечал Жюльен, смущенный тем,что столь важный сановник изволит входить в такие подробности.

— Превосходно, — с серьезным видом сказалмаркиз отрывистым, повелительным тоном, который заставилпризадуматься нашего героя — Превосходно. Так возьмите ещедвадцать две. Вот ваше жалованье за первую четверть года.

Спускаясь из мансарды, маркиз окликнул какого-то пожилого человека.

— Арсен, — сказал он ему, — выбудете прислуживать господину Сорелю.

Через несколько минут Жюльен очутился один в великолепной библиотеке.Какое блаженство! Чтобы кто-нибудь не застал его в таком волнении, онзабрался в самый темный угол и оттуда с восхищением оглядывалблестящие корешки книг. «Все это я смогу прочесть! —говорил он себе — Ну как же мне может здесь не понравиться?Господин де Реналь уж, наверно, считал бы себя навеки обесчещенным,если бы сделал для меня сотую долю того, что сделал маркиз де Ла-МольА теперь посмотрим, что я тут должен переписать».

Покончив с работой, Жюльен осмелился приблизиться к книгам; он совсемодурел от радости, увидев полное собрание сочинений Вольтера Онпобежал к дверям библиотеки и распахнул их, чтобы его не моглизастать врасплох. После этого он позволил себе насладиться вволю,раскрывая один за другим все восемьдесят томов. Они были ввеликолепных переплетах — это был истинный шедевр лучшеголондонского мастера. Да вовсе и не требовалось всего этоговеликолепия, чтобы привести Жюльена в неописуемый восторг.

Час спустя вошел маркиз, взглянул на бумаги, переписанные Жюльеном, ис удивлением заметил у него орфографическую ошибку. «Неужеливсе, что аббат наговорил мне о его учености, просто басня?»Сильно разочарованный, маркиз мягко заметил ему.

— Вы не совсем тверды в правописании?

— Да, это правда, — отвечал Жюльен, нимало неподозревая, как он вредит себе этим признанием.

Он был очень растроган добротой маркиза: она невольно приводила емуна память грубое высокомерие г-на де Реналя.

«Пустая трата времени вся эта затея с франшконтейскимаббатиком, — подумал маркиз — Но мне так нужен былверный человек!»

— Всякий раз, — сказал он Жюльену, —когда будете заканчивать вашу переписку, проверяйте в словаре теслова, в правописании которых вы не уверены.

К шести часам маркиз прислал за Жюльеном, он с явным огорчениемпосмотрел на его сапоги.

— Это моя оплошность: я забыл вам сказать, что каждый деньв половине шестого вам надлежит одеваться.

Жюльен смотрел на него не понимая.

— Я имею в виду: надевать чулки. Арсен будет вамнапоминать об этом. А сегодня я извинюсь за вас.

С этими словами маркиз распахнул дверь в гостиную, всю сиявшуюпозолотой, пропуская Жюльена вперед. В подобных случаях г-н де Ренальвсегда прибавлял шаг перед дверью, чтобы непременно войти первым. Этамелкая суетность его прежнего патрона повела сейчас к тому, чтоЖюльен наступил маркизу на ногу, причинив ему этим немалую боль, иботот страдал подагрой. «Ах, он еще ко всему прочему иувалень», — подумал маркиз. Он представил еговысокой и весьма величественной женщине. То была маркиза Жюльеннашел, что своим заносчивым видом она немного напоминает г-жу деМожирон, супругу помощника префекта Верьерского округа, когда тавосседает на торжественных обедах в Сен-Шарле. Немного оробевший отпышного великолепия гостиной, Жюльен не расслышал того, что сказалг-н де Ла-Моль. Маркиза едва соблаговолила взглянуть на него. Вгостиной было несколько мужчин, среди которых Жюльен, к своейнесказанной радости, узнал молодого епископа Агдского, так милостивобеседовавшего с ним несколько месяцев назад во время торжественнойцеремонии в Бре-ле-О. Молодой прелат, должно быть, испугался умильныхвзоров, которые устремлял на него с робкой надеждой Жюльен, и неподумал узнать этого провинциала…

Жюльену казалось, что люди, собравшиеся в этой гостиной, держат себякак-то уныло и натянуто; в Париже говорят тихо и не позволяют себеволноваться из-за пустяков.

Было уже около половины седьмого, когда в гостиную вошел красивыймолодой человек с усиками, очень бледный и очень статный; у него былаудивительно маленькая голова.

— Вы всегда заставляете себя ждать, — сказалаему маркиза, когда он целовал ей руку.

Жюльен понял, что это граф де Ла-Моль. Он с первого же взглядапоказался ему очаровательным.

«Может ли быть, — подумал Жюльен, — чтобыэтот юноша своими оскорбительными шутками заставил меня бежать изэтого дома?»

Разглядывая графа Норбера, Жюльен заметил, что он был в сапогах сошпорами… «А я должен быть в туфлях, очевидно, какнизший?» Все сели за стол; Жюльен услышал, как маркиза, повысивголос, сделала кому-то строгое замечание. И почти в ту же минуту онзаметил молодую особу, очень светлую блондинку, необыкновенностройную. Она подошла к столу и села напротив него. Она ему совсем непонравилась; однако, поглядев более внимательно, он подумал, чтоникогда еще не видел таких красивых глаз; но только они изобличалинеобыкновенно холодную душу. Потом Жюльен уловил в них выражениескуки, которая пытливо приглядывается, но непрестанно помнит о том,что ей надлежит быть величественной. «Вот у госпожи де Ренальбыли очень красивые глаза, — думал он, — ей всеговорили об этом, но в них нет ничего общего с этими глазами».У Жюльена было еще слишком мало опытности, чтобы понять, что огоньки,загоравшиеся иногда в глазах мадмуазель Матильды, — онслышал, что ее так называли, — были не чем иным, как огнемостроумия. А когда загорались глаза г-жи де Реналь, — этобыло пламя страсти или огонь благородного негодования, охватывавшегоее, если при ней рассказывали о каком-нибудь возмутительном поступке.К концу обеда Жюльен нашел словечко, которое хорошо определялоособенную красоту глаз м-ль де Ла-Моль. «Они у нееискрометные», — сказал он про себя. А в общем, онабыла ужасно похожа на мать, которая казалась Жюльену все более иболее противной, — и он перестал на нее смотреть. Затограф Норбер казался ему обворожительным во всех отношениях. Жюльенбыл до того им очарован, что ему и в голову не приходило завидоватьмолодому графу или ненавидеть его за то, что граф был богаче изнатнее, чем он.

У маркиза, по мнению Жюльена, был явно скучающий вид.

Когда подавали вторую перемену, он сказал сыну:

— Норбер, прошу тебя любить и жаловать господина ЖюльенаСореля. Я только что взял его в свой штаб и думаю сделать из негочеловека, если это удастся.

— Это мой секретарь, — сказал маркиз своемусоседу, — он пишет «cela» через два «I».

Все посмотрели на Жюльена, который слегка поклонился, главным образомв сторону Норбера, но, в общем, все остались довольны его взглядом.

Маркиз, по-видимому, сказал, какого рода образование получил Жюльен,ибо один из гостей начал допрашивать его о Горации. «Как разразговором о Горации я и понравился епископу безансонскому, —подумал Жюльен. — Видно, они никакого другого автора незнают». И с этой минуты он сразу овладел собой. Это произошлобезо всяких усилий с его стороны, потому что он только что решил просебя, что мадемуазель де Ла-Моль никогда не может быть женщиной в егоглазах. А к мужчинам он после семинарии потерял всякое уважение, и нетак-то им было легко запугать его. Он чувствовал бы себя совсемуверенным, если бы только эта столовая не блистала такимвеликолепием. Все дело, в сущности, было в двух зеркалах, в восемьфутов высоты каждое, на которые он время от времени поглядывал, видяв них своего собеседника, рассуждавшего с ним о Горации, —они-то несколько и смущали его. Для провинциала его фразы были не такуж длинны. У него были красивые глаза, и от застенчивости взгляд их,то робеющий, то радостный — когда ему удавалось удачноответить, — сверкал еще ярче. Этот экзамен внес некотороеоживление в чинный обед. Маркиз незаметно сделал знак собеседникуЖюльена, поощряя его понажать сильней. «Неужели он и вправдучто-то знает?» — подумал маркиз.

Жюльен, отвечая, высказывал собственные соображения и настолькопреодолел свою застенчивость, что обнаружил не ум, конечно, —ибо это немыслимо для того, кто не знает, на каком языке говорят вПариже, но то, что у него есть какие-то свои мысли, хоть он и выражалих несколько неуклюже и не всегда к месту, а кроме того, видно было,что он превосходно знает латынь.

Оппонентом Жюльена был член Академии Надписей, который случайно зналлатинский язык. Он заметил, что Жюльен хорошо разбирается вклассиках, и, перестав опасаться, что заставит его покраснеть, сталнарочно сбивать его всякими путаными вопросами. В пылу этого поединкаЖюльен, наконец, забыл о великолепном убранстве столовой и сталвысказывать о латинских поэтах суждения, которых его собеседник нигдене читал. Как честный человек, он отдал должное молодому секретарю. Ксчастью, разговор перешел далее к вопросу о том, был ли Горацийчеловек богатый, или он был беден, был ли он просто любезником,влюбчивым и беспечным, который сочинял стихи для собственногоудовольствия, как Шапель, друг Мольера и Лафонтена, или это былгоремычный придворный поэт, живший милостями свыше и сочинявший одыко дню рождения короля, вроде Саути, обвинителя лорда Байрона. Затемзашла речь о состоянии общества при Августе и при Георге IV, и вту и в другую эпоху аристократия была всесильна, но в Риме этопривело к тому, что власть была вырвана из ее рук Меценатом, которыйбыл, в сущности, простым воином, а в Англии власть аристократиипостепенно низвела Георга IV на положение венецианского дожа.Этот разговор как будто вывел маркиза из той оцепенелой скуки, вкоторую он был погружен в начале обеда.

Жюльен ровно ничего не понимал, слушая все эти имена современников,как Саути, лорд Байрон, Георг IV, ибо он слышал их впервые. Нони от кого не ускользнуло, что всякий раз, как только разговоркасался событий, происходивших в Риме, о которых можно было узнать изтворений Горация, Марциала, Тацита и прочих, он, безусловно,оказывался самым сведущим. Жюльен, не задумываясь, присвоил себекое-какие суждения, слышанные им от епископа безансонского в вечертой памятной беседы с ним, и они, надо сказать, вызвали немалыйинтерес.

Когда всем уже надоел разговор о поэтах, маркиза, которая считаласвоим долгом восхищаться всем, что занимало ее супруга, соблаговолилавзглянуть на Жюльена.

— За неуклюжими манерами этого юного аббата, быть может,скрывается образованный человек, — тихо заметил маркизеакадемик, который сидел рядом с ней, и до Жюльена долетело несколькослов из этого замечания.

Такие готовые изречения были как раз в духе хозяйки дома; она тотчасже усвоила это в применении к Жюльену и похвалила себя за то, чтопригласила на обед академика. «Он развлек господина деЛа-Моля», — подумала она.

III

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Эта необозримая равнина, вся залитая сверкающими огнями, и несметные толпы народа ослепляют мой взор. Ни одна душа не знает меня, все глядят на меня сверху вниз. Я теряю способность соображать.

Реина

а другой день с раннего утра Жюльен уже сидел вбиблиотеке и переписывал письма, как вдруг отворилась маленькаядверца в простенке, искусно замаскированная корешками книг, ипоявилась м-ль Матильда. Меж тем как Жюльен с восхищением смотрел наэто остроумное изобретение, м-ль Матильда глядела на него с крайнимизумлением и, по-видимому, была весьма недовольна, встретив егоздесь. Она была в папильотках и показалась Жюльену жесткой, надменнойи даже похожей на мужчину. М-ль де Ла-Моль тайком брала книги изотцовской библиотеки, и ни одна душа в доме не подозревала об этом. Ивот из-за присутствия Жюльена она, оказывается, напрасно пожаловаласюда сегодня, и это было ей тем более досадно, что она пришла завторым томом вольтеровской «Принцессы Вавилонской» —достойным пополнением монархического и высокорелигиозного воспитания,составляющего славу монастыря сердца Иисусова. Бедняжке вдевятнадцать лет уже требовалось нечто пикантно-остроумное, иначе ниодин роман не интересовал ее.

Часам к трем в библиотеке появился граф Норбер, он зашел просмотретьгазету, на случай, если вечером зайдет разговор о политике, и выразилудовольствие видеть Жюльена, о существовании которого он уже успелпозабыть. Он был с ним чрезвычайно любезен и предложил ему поехатькататься верхом.

— Отец отпускает нас до обеда.

Жюльен понял, что означало это «нас», и прониксявосхищением.

— Ах, боже мой, господин граф, — сказалЖюльен, — если бы речь шла о том, чтобы свалить деревофутов восемьдесят в вышину, обтесать его и распилить на доски, я быпоказал себя молодцом, а ездить верхом мне за всю мою жизньприходилось разве что раз шесть, не больше.

— Прекрасно, это будет седьмой, — ответилНорбер.

Жюльен, вспоминая день встречи короля в Верьере, считал в глубинедуши, что он превосходно ездит верхом. Но на обратном пути изБулонского леса, на самом бойком месте улицы Бак, он, пытаясьувернуться от кабриолета, вылетел из седла и весь вывалялся в грязи.Счастье, что ему сшили два костюма. За обедом маркиз, желаяпоговорить с ним, спросил, хорошо ли они прогулялись. Норбер поспешилответить, сказав какую-то общую фразу.

— Господин граф чрезвычайно великодушен ко мне, —возразил Жюльен. — Я очень признателен ему и ценю егодоброту. Он распорядился дать мне самую смирную и самую красивуюлошадку, но все же он не мог привязать меня к ней, и из-за отсутствияэтой предосторожности я свалился как раз посреди длинной улицы, передсамым мостом.

Мадемуазель Матильда, несмотря на все свое старание удержаться,прыснула со смеху, а затем без всякого стеснения стала расспрашиватьо подробностях. Жюльен все рассказал с необычайной простотой, и унего это вышло очень мило, хотя он этого и не подозревал.

— Из этого аббатика будет прок, — сказал маркизакадемику. — Провинциал, который держится так просто приподобных обстоятельствах, это что-то невиданное, и нигде этого инельзя увидать! Мало того, он еще рассказывает об этом своемпроисшествии в присутствии дам!

Жюльен так расположил к себе своих слушателей этимрассказом о своем злоключении, что к концу обеда, когда общийразговор шел уже на другие темы, м-ль Матильда все еще продолжаларасспрашивать брата, интересуясь подробностями этого происшествия.Слушая ее вопросы и несколько раз поймав на себе ее взгляд, Жюльеносмелился сам ответить ей, хотя она обращалась не к нему, и всевтроем принялись хохотать, точь-в-точь как если бы это была простаякрестьянская молодежь в какой-нибудь глухой деревушке.

На другой день Жюльен побывал на двух лекциях по богословию, а затемвернулся в библиотеку, где ему предстояло переписать десятка дваписем. Здесь он застал расположившегося рядом с его столом какого-томолодого человека, очень тщательно одетого, но весьма ничтожного навид и с очень завистливой физиономией.

Вошел маркиз.

— Что вы здесь делаете, господин Тамбо? —спросил он этого пришельца строгим тоном.

— Я полагал… — начал молодой человек сподобострастной улыбочкой.

— Нет, сударь, вы ничего не полагали. Вашу попытку надосчитать неудавшейся.

Юный Тамбо вскочил, разозленный, и исчез. Это был племянникакадемика, приятеля г-жи де Ла-Моль, который собирался вступить налитературное поприще. Академик упросил маркиза взять его к себе всекретари. Тамбо работал в особой комнате, но, узнав, какойпривилегией пользуется Жюльен, пожелал и сам пользоваться ею иперетащил сегодня утром свои письменные принадлежности в библиотеку.

В четыре часа Жюльен, после некоторых колебаний, решился зайти кграфу Норберу. Тот собирался ехать верхом и, будучи человеком ввысшей степени вежливым, оказался в несколько затруднительномположении.

— Я думаю, — сказал он Жюльену, —что вы скоро будете брать уроки в манеже, и через несколько недель яс большим удовольствием буду кататься с вами.

— Я хотел иметь честь поблагодарить вас за вашу ко мнедоброту. Поверьте мне, сударь, — прибавил Жюльен весьмапроникновенным тоном, — я глубоко чувствую, как долженбыть вам обязан. Если лошадь ваша не пострадала из-за моей вчерашнейнеловкости и если она свободна, мне бы хотелось прокатиться на нейсегодня.

— Как знаете, дорогой мой Сорель, но только пеняйте насебя, если свернете себе шею. Считайте, что я сделал вам всепредостережения, которых требует благоразумие. Но дело в том, что ужечетыре часа и время терять некогда.

— А что, собственно, надо делать, чтобы не падать? —спросил Жюльен молодого графа, когда они уже сидели в седле.

— Много разных разностей, — отвечал Норбер,хохоча во все горло. — Ну, например, надо откидыватькорпус назад.

Жюльен поехал крупной рысью. Они выехали на площадь Людовика XVI.

— Ах вы, юный смельчак! — сказал Норбер. —Смотрите, сколько здесь экипажей, и правят ими бесшабашные люди.Упади вы, и все эти тильбюри тотчас же затопчут вас: кому охотапортить лошади рот удилами, останавливая ее на полном ходу!

Раз двадцать Норбер видел, что Жюльен вот-вот вылетит из седла, но вконце концов прогулка окончилась благополучно. Когда они вернулись,молодой граф сказал сестре:

— Позвольте вам представить отчаяннейшего сорвиголову!

За обедом, разговаривая с отцом, сидевшим на противоположном концестола, Норбер громко превозносил отчаянную храбрость Жюльена. Но этобыло все, что можно было похвалить в его верховой езде. Молодой графслышал утром, как конюхи, чистя лошадей на дворе, судачили о паденииЖюльена и насмехались над ним самым непристойным образом.

Несмотря на все эти любезности и доброжелательность, Жюльен скоропочувствовал себя в этой семье совершенно одиноким. Все здешниеобычаи казались ему ужасно странными, и он то и дело их нарушал. Егопромахи доставляли великое удовольствие лакеям.

Аббат Пирар уехал в свой приход. «Если Жюльен только тростникколеблющийся, пусть погибает, а если это человек мужественный, пустьпробивается сам», — так рассуждал он.

IV

ОСОБНЯК ДЕ ЛА-МОЛЬ

Что он здесь делает? Нравится ему здесь? Или он льстит себя надеждой понравиться?

Ронсар

сли в аристократической гостиной особняка де Ла-Мольвсе казалось необычным Жюльену, то и сам этот бледный молодой человекв черном костюме производил самое странное впечатление на тех, ктоудостаивал его своим вниманием. Г-жа де Ла-Моль предложила своемусупругу отсылать его куда-нибудь с поручением, когда у них будутприглашены на обед особенно важные лица.

— Я хочу довести опыт до конца, — отвечалмаркиз. — Аббат Пирар полагает, что мы не правы, подавляясамолюбие людей, которых мы приближаем к себе. Опираться можно толькона то, что оказывает сопротивление, ну, и так далее. Этот же кажетсянеуместен только потому, что его здесь никто не знает, а в общем, этоведь глухонемой.

«Чтобы я мог разобраться здесь, — говорил себеЖюльен, — надо мне будет записывать имена людей, которыебывают в этом доме, и в двух словах отмечать характер каждого».

В первую очередь он записал пятерых или шестерых друзей дома, которыеполагали, что маркиз из прихоти покровительствует ему, и на всякийслучай ухаживали за ним. Это были люди неимущие, малозначительные,державшиеся более или менее подобострастно; однако, к чести людейэтой породы, встречающихся в наши дни в аристократических салонах,они были не со всеми одинаково подобострастны. Так, многие из нихготовы были терпеть любое обращение маркиза, но из-за какого-нибудьрезкого слова г-жи де Ла-Моль поднимали бунт.

Хозяева дома по природе своей были слишком горды и пресыщены, слишкомпривыкли они, развлечения ради, унижать людей, поэтому им неприходилось рассчитывать на истинных друзей. Впрочем, если не считатьдождливых дней и редких минут, когда их одолевала жесточайшая скука,они проявляли по отношению к своим гостям отменную вежливость.

Если бы эти пятеро или шестеро угодников, относившихся к Жюльену сотеческим дружелюбием, покинули особняк де Ла-Моля, г-жа маркиза былабы обречена на долгие часы одиночества; а в глазах женщин такогоранга одиночество — вещь ужасная: это знак немилости.

Маркиз был безупречен по отношению к своей жене: он заботился о том,чтобы салон ее достойным образом блистал, однако не пэрами, ибо онполагал, что эти новые его коллеги недостаточно знатны, чтобы быватьу него запросто, по-дружески, и недостаточно забавны, чтобы терпетьих здесь на положении низших.

Впрочем, во все эти тайны Жюльену удалось проникнуть значительнопозднее. Высшая политика, которая в буржуазных домах служит обычнойтемой разговора, в домах людей того круга, к которому принадлежалмаркиз, обсуждается только в минуты бедствий.

Потребность развлекаться и в наш скучающий век настольконепреодолима, что даже в дни званых обедов, едва только маркизпокидал гостиную, все моментально разбегались. В разговорах недопускалось только никаких шуточек над господом богом, наддуховенством, над людьми с положением, над артистами, которымпокровительствует двор, — словом, над чем-либо таким, чтосчиталось раз навсегда установленным; не допускалось никаких лестныхотзывов о Беранже, об оппозиционных газетах, о Вольтере, о Руссо, нио чем бы то ни было, что хоть чуть-чуть отдает свободомыслием, самоеже главное — никоим образом не, допускалось говорить ополитике; обо всем остальном можно было разговаривать совершенносвободно.

Преступить эту салонную хартию не давали права ни стотысячный доход,ни синяя лента. Малейшая живая мысль казалась грубостью. Невзирая нахороший тон, на отменную вежливость, на желание быть приятным, навсех лицах явно была написана скука. Молодые люди, являвшиеся собязательными визитами, опасаясь говорить о чем-нибудь, что могло быдать повод заподозрить у них какие-то мысли или обнаружить знакомствос каким-либо запрещенным сочинением, умолкали, обронив несколькоизящных фраз о Россини да о том, какая сегодня погода.

Жюльен имел не один случай отметить, что разговор обычноподдерживался двумя виконтами и пятью баронами, с которыми г-н деЛа-Моль дружил в эмиграции. Эти господа располагали рентой от шестидо восьми тысяч ливров, четверо из них выписывали «Котидьен»,а трое — «Газет де Франс». Один из них всегда имелпро запас какой-нибудь свежий дворцовый анекдот, изобиловавшийсловечком «восхитительно». Жюльен подметил, что у этогогосподина было пять орденов, а у остальных — примерно по три.

Но зато в передней торчали десять ливрейных лакеев и весь вечер черезкаждые четверть часа подавали чай или мороженое, а к полуночи бывалмаленький ужин с шампанским.

Это было причиной того, что Жюльен иной раз засиживался до конца; а вобщем, он никак не мог взять в толк, как это можно серьезно слушатьразговоры, которые велись в этой великолепной раззолоченной гостиной.Он иногда вглядывался в собеседников, не будучи вполне уверен, неиздеваются ли они сами над тем, что говорят. «Мой господин деМестр, которого я знаю наизусть, — раздумывал он, —говорил во сто раз лучше, но и он бывает скучен донельзя».

Не только Жюльен замечал этот невыносимый гнет морального удушья.Одни утешались тем, что поглощали без устали мороженое, другие —предвкушением удовольствия повторять всем попозже вечером: «Ятолько что от де Ла-Моля. Представьте себе, говорят, что Россия…»,и так далее.

От одного из угодников Жюльен узнал, что всего полгода тому назадг-жа де Ла-Моль в награду за более чем двадцатилетнюю верность еедому произвела в префекты бедного барона Ле-Бургиньона, который былпомощником префекта с начала Реставрации.

Это великое событие подогрело рвение этих господ. Не на многое ониобижались и раньше, теперь же ни на что не обижались. Впрочем, явноепренебрежение к ним высказывалось редко, хотя Жюльен уже раза два-триотмечал за столом краткие диалоги между маркизом и его супругой,весьма жестокие по отношению к лицам, сидевшим с ними рядом. Этизнатные господа не скрывали своего искреннего презрения ко всякому,кто не мог похвастаться тем, что его предки ездили в королевскихкаретах Жюльен заметил еще, что только упоминание о крестовых походах— единственное, что могло вызвать на их лицах выражениеглубокой серьезности, смешанной с уважением. Обычное же уважениевсегда носило какой-то оттенок снисходительности.

Посреди этого великолепия и скуки Жюльен относился с интересом толькок г-ну де Ла-Молю. Он не без удовольствия услышал однажды, как маркизуверял кого-то, что он ровно ничего не сделал для повышения этогобедняги Ле-Бургиньона. Это была любезность по отношению к маркизе,Жюльен знал правду от аббата Пирара.

Однажды утром аббат работал с Жюльеном в библиотеке маркиза, разбираяего бесконечную тяжбу с де Фрилером.

— Сударь, — внезапно сказал Жюльен, —обедать каждый день за столом маркизы — это одна из моихобязанностей или это знак благоволения ко мне?

— Это редкая честь! — вскричал с возмущениемаббат — Никогда господин Н., академик, который вот ужпятнадцать лет привержен к этому дому, при всем своем усердии ипостоянстве не мог добиться этого для своего племянника господинаТамбо.

— Для меня, сударь, это самая мучительная часть моихобязанностей. Даже в семинарии я не так скучал. Я иногда вижу, какзевает даже мадемуазель де Ла-Моль, которая уж должна бы былапривыкнуть к учтивостям друзей дома. Я всегда боюсь, как бы незаснуть. Сделайте милость, выхлопочите мне разрешение ходить обедатьза сорок су в какую-нибудь скромную харчевню.

Аббат, скромный буржуа по происхождению, чрезвычайно ценил честьобедать за одним столом с вельможей. В то время как он старалсявнушить это чувство Жюльену, легкий шум заставил их обоих обернуться.Жюльен увидел м-ль де Ла-Моль, которая стояла и слушала их разговор.Он покраснел. Она пришла сюда за книгой и слышала все, —она почувствовала некоторое уважение к Жюльену. «Этот неродился, чтобы ползать на коленях, — подумала она. —Не то что старик-аббат. Боже, какой урод!»

За обедом Жюльен не смел глаз поднять на м-ль де Ла-Моль, но онаснизошла до того, что сама обратилась к нему. В этот день ждали многогостей, и она предложила ему остаться. Юные парижские девицы неочень-то жалуют пожилых людей, особенно если они к тому же незаботятся о своей внешности. Жюльену не требовалось прозорливости,чтобы давно заметить, что коллеги г-на Ле-Бургиньона, прижившиеся вэтой гостиной, удостаивались чести служить мишенью для неистощимыхострот м-ль де Ла-Моль. На этот раз приложила ли она особые старанияблеснуть или нет, но она была просто беспощадна к этим скучнымгосподам.

Мадемуазель де Ла-Моль была центром маленького кружка, который почтикаждый вечер собирался позади необъятного мягкого кресла, в которомвосседала маркиза. Здесь были маркиз де Круазенуа, граф де Келюс,виконт де Люз и еще двое или трое молодых офицеров, друзей Норбера иего сестры Вся эта компания располагалась на большом голубом диване.Возле дивана, как раз напротив блистательной Матильды, молчаливосидел Жюльен на низеньком стулике с соломенным сиденьем. Этомускромному посту завидовали все поклонники Матильды. Норбер любезноудерживал на нем секретаря своего отца и, вспомнив о нем раза два завесь вечер, перекинулся с ним несколькими фразами. В этот вечер м-льде Ла Моль обратилась к нему с вопросом: как высока гора, на которойрасположена безансонская крепость? Жюльен так и не мог ей сказать —что эта гора, выше или ниже Монмартра. Он часто от души смеялся надтем, что болтали в этом маленьком кружке. Но сам он чувствовал себясовершенно неспособным придумать что-нибудь в этом роде. Для него этобыл словно какой-то иностранный язык, который он понимал, но накотором сам говорить не мог.

Сегодня друзья Матильды встречали в штыки всех, кто только появлялсяв этой обширной гостиной. В первую очередь попадало друзьям дома: ихлучше знали. Можно представить себе, с каким вниманием слушал все этоЖюльен; все интересовало его: и скрытый смысл этих шуток и самаяманера острить.

— А-а! Вот и господин Декули! — сказалаМатильда. — Он уже без парика, он, верно, надеется попастьв префекты исключительно при помощи своего редкого ума, оттого-то они выставляет напоказ свою лысую голову, полную, как он говорит,«высоких мыслей».

— Этот человек знаком со всей вселенной, —заметил маркиз де Круазенуа — Он бывает и у дяди моего,кардинала. Он способен сочинить невесть что про любого из своихдрузей и поддерживать эти небылицы годами, а друзей у него человекдвести или триста. Он умеет давать пищу дружбе — это еготалант. Зимой, так же как и сейчас, с семи часов утра он прилипает кдверям кого-нибудь из своих друзей. Время от времени он с кем-нибудьссорится и сочиняет семь-восемь писем, чтобы закрепить разрыв. Потоммирится и тогда посылает еще семь или восемь писем с изъявлениямивечной дружбы. Но в чем он действительно достиг совершенства ипрямо-таки блистает — это в чистосердечных и пламенныхизлияниях честнейшего человека, у которого душа нараспашку. К этомусредству он прибегает, когда ему надо добиться какого-нибудьодолжения. Один из старших викариев моего дядюшки восхитительнорассказывает о жизни господина Декули после Реставрации. Я как-нибудьего к вам приведу.

— Я что-то не очень верю таким рассказам: по-моему, этопрофессиональная зависть мелких людишек, — сказал граф деКелюс.

— Господин Декули войдет в историю, — возразилмаркиз — Он делал Реставрацию вместе с аббатом Прадтом игосподами Талейраном и Поццо ди Борго.

— Этот человек когда-то ворочал миллионами, —сказал Норбер, — и я понять не могу, чего ради он ходитсюда глотать отцовские остроты, иной раз совершенно невыносимые.Как-то раз при мне отец крикнул ему через весь стол: сколько раз выпредавали своих друзей, дорогой мой Декули?

— А это правда, что он предавал? — спросилам-ль де Ла-Моль. — Но кто же не предавал?

— Как! — сказал граф де Келюс Норберу — Увас бывает этот знаменитый либерал господин Сенклер? Какого дьяволаему здесь надо? Надо подойти к нему, заставить его поболтать,говорят, это такой умница, на редкость.

— Но как же это твоя матушка принимает его? —спросил г-н де Круазенуа. — У него ведь такиенеобыкновенные идеи, смелые, независимые…

— Полюбуйтесь, — сказала м-ль де Ла-Моль, —на этого независимого человека, который чуть ли не до земли кланяетсягосподину Декули и хватает его за руку. Я уж было подумала, что онсейчас приложится к ней.

— Надо полагать Декули в более тесных отношениях свластями, чем нам это кажется, — возразил г-н деКруазенуа.

— Сенклер приходит сюда, чтобы пробраться в Академию, —сказал Норбер. — Посмотрите, Круазенуа, как он кланяетсябарону Л.

— Уж лучше бы он просто стал на колени, —подхватил г-н де Люз.

— Дорогой мой Сорель, — сказал Норбер, —вы человек умный, но вы еще так недавно покинули родные горы, —так вот постарайтесь никогда не кланяться так, как это делает сейвеликий пиит. Никому, будь это хоть сам бог-отец.

— А! Вот и человек непревзойденного ума, господин баронБатон, — провозгласила м-ль де Ла-Моль, слегка подражаяголосу лакея, который только что доложил о нем.

— Мне кажется, даже ваши люди смеются над ним. Надо жетакое имя — барон Батон! — промолвил г-н де Келюс.

— «Что такое имя?» — сказал он намкак-то на днях, — подхватила Матильда. —«Представьте себе, что вам в первый раз докладывают о герцогеБульонском, просто люди еще недостаточно привыкли к моему имени…?»

Жюльен покинул свое место у дивана. Он еще недостаточно воспринималочаровательную тонкость легкой насмешки и полагал, что смеяться можнотолько умным шуткам. В болтовне этих молодых людей он видел лишьбесцеремонное поношение всего на свете, и это возмущало его. Егопровинциальная, чуть ли не английская чопорность готова былазаподозрить в этом даже зависть, в чем он, конечно, ошибался.

«Я видел, как граф Норбер испортил три черновика, пока сочинилписьмо в двадцать строк своему полковому командиру, —говорил он себе. — И уж он, наверно, себя бы не помнил отсчастья, если бы ему за всю его жизнь удалось написать хоть однустраничку так, как пишет господин Сенклер».

Не привлекая ничьего внимания благодаря своему незначительномуположению, Жюльен переходил от одной группы к другой. Он издалиследил за бароном Батоном, и ему хотелось послушать, что тот говорит.Этот человек столь прославленного ума имел весьма озабоченный вид и,как заметил Жюльен, успокоился только после того, как ему удалосьпридумать на ходу три или четыре забавных фразы. Жюльену показалось,что подобного рода ум нуждается в некотором просторе.

Барон был не из острословов; чтобы блеснуть, ему требовалось покрайней мере четыре фразы, по шести строк каждая.

— Этот человек не разговаривает, а разглагольствует, —сказал кто-то позади Жюльена.

Он обернулся и вспыхнул от удовольствия, услышав, что произнесли имяграфа Шальве. Это был самый остроумный человек своего времени. Жюльенне раз встречал его имя в «Мемориале Святой Елены» и висторических записках, продиктованных Наполеоном. Граф Шальвевыражался кратко; его остроты были как молнии — точные,пронзительные, глубокие. Если он вел какой-нибудь деловой разговор,вы сразу видели, что дело двигается вперед. Он тотчас же приводилфакты; слушать его было одно удовольствие. Что же касается политики,то в ней он был совершенно бесстыдным циником.

— Я, видите ли, человек независимый, — говорилграф Шальве господину с тремя звездами, над которым он явноподсмеивался. — Почему от меня требуют, чтобы я сегоднядумал то же самое, что я думал полтора месяца тому назад? Если бы этобыло так, мое мнение было бы моим тираном.

Четверо серьезных молодых людей, которые стояли вокруг него,поморщились: эти господа не любят шуток. Граф заметил, что хватилчерез край. К счастью, он увидел честнейшего г-на Баллана, истинногоТартюфа честности. Граф заговорил с ним, их тотчас же обступили, —всем было ясно, что беднягу Баллана сейчас сотрут в порошок. Спомощью своей высокой нравственности и нравоучительности и несмотряна свою невообразимо гадкую внешность, г-н Баллан после первых шаговв свете, трудно поддающихся описанию, женился на очень богатой особе,которая вскоре умерла; затем он женился на второй, такой же богатойособе, которую никто никогда не видел в обществе. Теперь со всемприсущим ему смирением он наслаждался шестидесятитысячной рентой иобзавелся собственными льстецами. Граф Шальве заговорил с ним обовсем этом безо всякого сострадания. Вскоре около них собралось ужечеловек тридцать. Все улыбались, даже серьезные молодые люди —надежда века.

«И зачем он только ходит сюда, к господину де Ла-Молю, где онявно служит для всех посмешищем», — подумал Жюльен.И он подошел к аббату Пирару спросить об этом.

Г-н Баллан мигом улетучился.

— Чудно! — сказал Норбер. — Итак,один из шпионов отца уже исчез, и теперь остался только этоткривоногий Напье.

«Не в этом ли разгадка? — подумал Жюльен. —Но зачем в таком случае маркиз принимает господина Баллана?»

Суровый аббат Пирар хмурился в углу, слушая, как лакей называет именагостей.

— Это сущий вертеп! — восклицал он подобноБазилио. — Сюда приходят только люди с запятнаннойрепутацией.

Дело в том, что суровый аббат просто не знал, что представляет собойистинно светское общество. Но через своих друзей-янсенистов онрасполагал весьма точными сведениями об этих людях, которые проникаютв гостиные только благодаря своему исключительному умению угождатьвсем партиям разом или благодаря богатству, нажитому сомнительнымпутем. Сегодня вечером он от избытка чувств несколько минут подрядотвечал Жюльену на его настойчивые вопросы, потом вдруг сразуостановился, сокрушенный тем, что ему все время приходится говоритьобо всех только дурное, и уже чуть ли не каясь в своем грехе. Этотжелчный янсенист, веривший в заповедь христианского милосердия,вынужден был, живя в миру, непрестанно бороться с собой.

— Ну и лицо у этого аббата Пирара! — сказалам-ль де Ла-Моль, когда Жюльен вернулся к дивану.

Жюльен почувствовал негодование, хотя она, конечно, была права. Можнобыло не сомневаться, что аббат Пирар был самым честным человеком вэтой гостиной, но его покрытое красной сыпью лицо, на которомотражались сейчас терзания совести, было на редкость безобразно. «Воти верь после этого физиогномике, — подумал Жюльен. —Как раз сейчас аббат Пирар по своей совестливости мучается из-закакого-то пустяка, и от этого у него и вид такой ужасный, а вот налице этого Напье, всем известного шпиона, сияет чистая, безмятежнаярадость» Аббат все же пошел на большие уступки ради интересовсвоих единомышленников — он завел себе слугу и стал превосходноодеваться.

Жюльену вдруг показалось, что в гостиной происходит что-то странное:все взоры устремились к дверям, разговоры затихли. Лакей произнесфамилию знаменитого барона де Толли, который обратил на себя всеобщеевнимание во время последних выборов. Жюльен подошел поближе, и емуудалось как следует разглядеть его. Барон состоял председателем однойиз избирательных коллегий, и его осенила блестящая мысль —утаить все записочки, поданные за одну из партий. Чтобы возместитьнедостачу, он заменял их всякий раз другими записочками, на которыхстояло некое более угодное ему имя. Однако этот смелый маневр былзамечен кое-кем из избирателей, которые, разумеется, не преминуливыразить свое громкое восхищение барону де Толли Бедняга еще несовсем оправился после этой шумной истории, он был несколько бледен.Злые языки поговаривали о галерах. Г-н де Ла-Моль принял его весьмахолодно. Бедный барон мигом исчез.

— Он, должно быть, торопится к господину Конту,1потому он так быстро и исчез, — сказал граф Шальве, и всезасмеялись.

Среди этого блестящего общества безгласных сановников и всяческихинтриганов с сомнительной репутацией, но сверкающим остроумием,которыми сегодня изобиловала гостиная г-на де Ла-Моля (его прочили вминистры), впервые подвизался юный Тамбо. Если ему еще не хваталотонкости суждений, то он старался возместить это, как мы увидимдалее, чрезвычайной энергичностью своих выражений.

— Почему бы не приговорить этого человека к десяти годамтюрьмы? — разглагольствовал он в тот самый момент, когдаЖюльен подошел к этой группе. — Гадов следует держать вглубине подземелий, чтобы они там подыхали во мраке, иначе онивыделяют все больше яда и становятся еще опаснее. Что прокуприговаривать его к штрафу в тысячу экю? Он беден? Положим, это так,тем лучше, но за него заплатит его клика. Нет, дать бы ему штрафапятьсот франков да десять лет подземной темницы.

«Боже милостивый! О каком это чудовище они говорят?» —подумал Жюльен, пораженный исступленным тоном и судорожнойжестикуляцией своего коллеги. Тощее, испитое личико племянникаакадемика было в эту минуту поистине отвратительно.

Вскоре Жюльен понял, что речь идет о величайшем современном поэте.

«Ах, негодяй! — воскликнул Жюльен чуть не вслух, иглаза его увлажнились горячими слезами негодования. — Ах,жалкая тварь! Погоди, я тебе припомню эти слова!»

«Вот они, эти заблудшие чада той самой партии, во главе которойстоит среди прочих и маркиз, — думал он — А этотвеликий человек, которого здесь так порочат, — сколько емунадавали бы орденов и всяких синекур, продайся он, уж я не говорю —этим бездарностям из министерства господина Нерваля, но любому из егоболее или менее порядочных предшественников».

Аббат Пирар издали поманил Жюльена, с ним только что говорил о чем-тог-н де Ла-Моль. Но Жюльен в эту минуту слушал, опустив глаза,сетования некоего епископа, и когда тот, наконец, отпустил его и онмог подойти к своему другу, аббата уже перехватил гнусный проныраТамбо. Этот выродок ненавидел аббата, считая его виновником особогоположения Жюльена, и именно потому он так перед ним лебезил.

— И когда же, наконец, смерть освободит нас от этойзаразы? — В таких выражениях, с истинно библейским пылом,говорил этот ничтожный писака о почтенном лорде Голланде.

Следовало отдать ему должное: он превосходно знал биографиисовременных деятелей и только что сделал большой обзор всех, кто мограссчитывать на некоторое влияние под скипетром нового короля Англии.

Аббат Пирар прошел в соседнюю гостиную. Жюльен последовал за ним.

— Маркиз не любит бумагомарателей, предупреждаю вас. Этоего единственная антипатия. Можете знать латынь, греческий, коли вына то способны, историю египтян, персов и так далее, он будет васпочитать и покровительствовать вам как ученому. Но сохрани вас боженаписать хотя бы одну страницу на французском языке, а тем паче осерьезных материях, которые не соответствуют вам по вашему положениюв свете, — он тотчас же обзовет вас писакой, и вы попадетев немилость. Как же это вы, живя в особняке вельможи, не знаетезнаменитой фразы герцога де Кастри про д’Аламбера и Руссо: «Обовсем рассуждать желают, а у самих нет даже тысячи экю ренты».

«Итак, здесь все известно, — подумал Жюльен, —совсем как в семинарии!» Он как-то сочинил восемь или десятьстраничек в весьма приподнятом стиле. Это было нечто вродепохвального слова старому штаб-лекарю, который, как он говорил,сделал из него человека. «Но ведь эта тетрадка у меня всегдапод замком!» — воскликнул про себя Жюльен. Однако он тутже пошел к себе, сжег рукопись и вернулся в гостиную. Блистательныепроходимцы уже исчезли, остались только особы, украшенные орденами.

Вокруг стола, который слуги внесли в гостиную уже накрытым, сиделосемь-восемь женщин, очень знатных, очень благочестивых, оченьчванных, в возрасте примерно от тридцати до тридцати пяти лет.Блистательная супруга маршала де Фервака вошла, прося извинить ее застоль поздний приход. Было уже за полночь. Она села за стол рядом смаркизой. Жюльена охватило чувство глубокого волнения: ее глаза ивзгляд напомнили ему г-жу де Реналь.

Кружок м-ль де Ла-Моль еще не разошелся. Она и ее друзья с увлечениемиздевались над несчастным графом де Талером. Это был единственный сынзнаменитого еврея, прославившегося своим несметным богатством,которое он нажил, ссужая деньги королям для войн с народами. Еврейтолько что умер, оставив своему сынку сто тысяч экю месячной ренты иимя, увы, пользовавшееся слишком громкой известностью.

При таком исключительно своеобразном положении человеку требуетсяистинное простосердечие или большая твердость и воля. Граф, на своюбеду, был простачком, но с массой всяких претензий, подсказанных емульстецами.

Господин де Келюс уверял, что ему подсказали возыметь желание проситьруки м-ль де Ла-Моль, за которой ухаживал маркиз де Круазенуа,будущий обладатель герцогского титула и ста тысяч ливров ренты.

— Ах, не обвиняйте его в том, что он возымел желание, —сострадательно сказал Норбер.

Несчастному графу де Талеру, пожалуй, и впрямь всего больше нехватало способности желать. В силу этой черты своего характера онпоистине заслуживал королевского трона. Он советовался со всеми насвете, но у него всегда недоставало мужества последовать до концахотя бы одному из полученных советов.

— Одной его физиономии достаточно, чтобы заставить меняхохотать до упаду, — заявила м-ль де Ла-Моль.

Это была престранная смесь беспокойства и разочарования, сквозькоторые временами внезапно прорывались потуги важности и властнойрешительности, подобающие самому богатому человеку во Франции,особенно, если он недурен собой и ему еще нет тридцати шести лет.«Робкий наглец», — говорил про него г-н деКруазенуа. Граф де Келюс, Норбер и еще двое-трое молодых людей сусиками досыта поиздевались над ним, чего он, разумеется, не понял и,наконец, выпроводили его, когда пробило час.

— Неужели это ваши знаменитые арабские лошади дожидаютсявас у подъезда в такую погоду? — сказал ему Норбер.

— Нет, это другая упряжка, гораздо менее ценная, —отвечал г-н де Талер. — Левая лошадь стоила мне пять тысячфранков, а правая всего лишь сто луидоров, но, уверяю вас, ее тольконочью и запрягают. Дело в том, что у нее в точности такой же шаг, каку той.

Замечание Норбера навело графа на мысль о том, что такому человеку,как он, вполне приличествует иметь страсть к лошадям и что ему неследует держать их под дождем. Он ушел, а молодые люди вышли минутуспустя, не переставая насмехаться над ним.

«Вот, — думал Жюльен, слушая, как они смеются налестнице, — сегодня мне привелось увидеть человека,который по своему положению представляет собою полнуюпротивоположность мне. У меня нет и двадцати луидоров в год, а вотрядом со мной человек, доход которого составляет двадцать луидоров вчас, и все потешаются над ним. Такое зрелище способно исцелить отзависти».

V

ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ И ВЕЛИКОСВЕТСКАЯ ХАНЖА

Мало-мальски живая мысль кажется дерзостью, настолько привыкли здесь к избитым и плоским речам. Горе тому, кто блеснет своеобразием в разговоре.

Фоблаз

рошло несколько месяцев испытания, и вот каково былоположение Жюльена, когда домоправитель принес ему его жалованье затретью четверть года. Г-н де Ла-Моль поручил ему следить зауправлением его земель в Бретани и Нормандии. Жюльен нередко совершалтуда поездки. На него была возложена вся переписка по пресловутойтяжбе с аббатом де Фрилером. Аббат Пирар ознакомил его с этим делом.

Руководствуясь короткими заметками, которые маркиз царапал на поляхвсевозможных адресованных ему писем, Жюльен составлял ответы, и почтивсе они удостаивались подписи маркиза.

В семинарии преподавателя выражали сожаление, что у него малоусидчивости, но, тем не менее, считали его одним из самыхзамечательных своих учеников. Все эти многообразные занятия, которымон предавался со всем рвением уязвленного честолюбия, вскоре лишилиЖюльена тех свежих красок, которые он вывез из провинции. Егобледность, впрочем, была заслугой в глазах его товарищейсеминаристов, он находил, что они совсем не так злы и не тампресмыкаются перед деньгами, как их безамсонские собратья; они же, всвою очередь, считали его чахоточным.

Маркиз подарил ему лошадь Жюльен, опасаясь, что кто-нибудь язсеминаристов может случайно увидеть его во время этих прогулокверхом, сказал им, что верховая езда предписана ему докторами АббатПирар ввел его в различные янсеяистские круги. Жюльен был поражен;представление о религии было у него неразрывно связано с лицемерием ижаждой наживы. Он восторгался этими богобоязненными, суровыми людьми,не помышлявшими о доходах. Многие из них выказывали ему дружескоерасположение, давали ему советы Новый мир открывался перед ним. У —янсенистов он познакомился с неким графом Альтамирой, человекомгигантского роста, либералом, приговоренным к смертной казни у себяна родине и при всем том весьма набожным человеком. Его изумляло этостранное противоречие — набожность и любовь к свободе.

Отношения Жюльена с юным графом Норбером были холодноваты Норбернаходил, что Жюльен позволяет себе чересчур вольно отвечать на шуткинекоторых его друзей. После того как Жюльен раз или два преступил вчем-то правила хорошего тона, он дал себе слово не заговариватьбольше с м-ль Матильдой Все были с ним неизменно и безукоризненновежливы в особняке де Ла-Моль, но он чувствовал, что как-то уронилсебя в их глазах. Его провинциальное здравомыслие находило этомуобъяснение в народной пословице хороша обнова основу. Возможно, онстал несколько проницательнее, чем в первые дни, а может быть, простоего уже теперь не так пленяла парижская учтивость, от которой он былв восторге первое время.

Едва только он оставлял работу, как им овладевала смертельная скука:таково иссушающее действие этой безукоризненной вежливости, стольстрого размеренной, столь точно рассчитанной по ступеням, отвечающимтому или иному положению в светском обществе. Человек с мало-мальскичувствительной душой живо ощущает эту искусственность.

Конечно, провинцию можно упрекать за ее грубоватый и не совсемвежливый тон, но там, разговаривая с вами, немножко воодушевляются. Вособняке де Ла-Моль самолюбию Жюльена никогда не приходилосьстрадать, но нередко к концу дня ему хотелось плакать. В провинции,если с вами что-нибудь случится при входе в кафе, официант сразупроявит к вам интерес, и если в этом происшествии есть что-то обидноедля вашего самолюбия, он, соболезнуя вам, раз десять повторит слово,которое вас уязвляет. В Париже из деликатности смеются украдкой, новы там всегда и для всех чужой.

Мы обходим молчанием множество всяких маленьких приключений, которыемогли бы выставить Жюльена в смешном виде, если бы он по своемуположению не считался, в сущности, недостойным того, чтобы над нимпотешались. Его неистовая чувствительность заставляла его совершатьтысячи промахов. Все его развлечения были мерами предосторожности: онкаждый день упражнялся в стрельбе из пистолета, он был прилежнымучеником одного из самых известных учителей фехтования. Как только унего выдавалась свободная минута, он, вместо того чтобы читать, какон это делал когда-то, мчался в манеж и требовал самых норовистыхлошадей. На уроках верховой езды он чуть ли не каждый раз падал слошади.

Маркиз считал Жюльена вполне подходящим для себя человеком, ибоЖюльен работал упорно, был молчалив, понятлив; мало-помалу маркизпоручил ему вести все дела, которые требовали некоторых усилий, чтобыв них разобраться. Когда высокие честолюбивые замыслы, которыми былпоглощен маркиз, позволяли ему немного передохнуть, он весьма разумноустраивал свои дела — будучи в курсе всех новостей, он успешноиграл на бирже. Он скупал дома и имения, но был — раздражителени легко приходил в ярость из-за пустяка. Он швырял сотнями луидоров исудился из-за сотни франков. Богатый человек с широкой натурой ищет вделах развлечения, а не выгоды. Маркизу действительно нужен былсвоего рода начальник штаба, который мог бы привести в стройный,удобообозримый порядок все его денежные дела.

Госпожа де Ла-Моль, несмотря на свой весьма сдержанный характер,иногда насмехалась над Жюльеном. Все непроизвольное, порожденноечувствительностью внушает ужас знатным дамам — это антиподблагопристойности. Маркиз два-три раза заступался за Жюльена: «Еслион смешон в вашей гостиной, он преуспевает за своим письменнымстолом…» Жюльен, с своей стороны, считал, что он проникв тайну маркизы. Она становилась благосклонной и проявляла интерес ковсему, едва только лакей произносил имя барона де Ла-Жумата. Это былодо крайности холодное существо с бесстрастной физиономией. Барон былневысок ростом, худ, безобразен, превосходно одет, постоянно бывалпри дворе и обладал даром ни о чем ничего не говорить. Таков был егообраз мыслей. Г-жа де Ла-Моль впервые за всю свою жизнь почувствовалабы себя истинно счастливой, если бы ей удалось сделать его супругомсвоей дочери.

VI

ОТТЕНКИ ПРОИЗНОШЕНИЯ

Их высокое назначение — невозмутимо обсуждать мелкие происшествия повседневной жизни народов. Им надлежит предотвращать своею мудростью великую ярость гнева, вспыхивающею из-за ничтожных причин или из-за каких-либо событий, которые в устах молвы искажаются до неузнаваемости.

Гораций

ля приезжего, только что высадившегося на сушу, дакоторый еще к тому же из гордости не позволял себе никогда задаватьвопросов, Жюльен не натворил никаких чрезмерных глупостей. Однаждынеожиданный ливень загнал его в кафе на улице Сент-Оноре, гдекакой-то рослый человек в толстом суконном сюртуке, изумленный егоугрюмым взором, глянул на него, в свою очередь, совсем так же, какнекогда в Безансоне возлюбленный красотки Аманды.

Жюльен столько раз упрекал себя за то, что оставил безнаказанным топервое оскорбление, что теперь не мог стерпеть этого взгляда. Онпотребовал объяснений. Человек в сюртуке разразился в ответ площаднойбранью; все, кто был в кафе, окружили их, прохожие останавливались удверей. Жюльен, как провинциал, из предосторожности постоянно носил ссобой маленькие пистолеты; рука его судорожно сжимала их в кармане.Однако он благоразумно сдержался и ограничился тем, что ежеминутноповторял своему противнику:

— Ваш адрес, милостивый государь. Я презираю вас.

Упорство, с каким он повторял эти семь слов, наконец, подействовалона толпу.

— А в самом деле! Пусть тот, который так разорался, дастему свой адрес.

Человек в сюртуке, слыша этот неоднократно повторенный настойчивыйвозглас, швырнул в лицо Жюльену с полдюжины визитных карточек. Ксчастью, ни одна не задела его лица; Жюльен дал себе слово не братьсяза пистолеты, пока его не тронут. Противник удалился, но несколькораз оборачивался на ходу, грозя Жюльену кулаками и осыпая его бранью.

Жюльен весь обливался потом. «Так, значит, любое ничтожествоможет до такой степени взволновать меня! — в бешенствевоскликнул он про себя. — Как же убить в себе этуунизительную чувствительность?»

Если бы он только мог, он тут же вызвал бы его на дуэль. Егоостанавливало лишь одно: как найти секунданта в этом необъятномПариже? У него не было никаких друзей. Он завязал кой-какиезнакомства, но все его знакомые, один за другим, спустя нескольконедель как-то отдалялись от него. «Я не располагаю кобщительности, — думал он, — и вот как жестокоя за это наказан». Наконец ему пришло в голову разыскатьнекоего отставного лейтенанта 96-го полка Льевена, бедного малого, скоторым они иногда упражнялись на рапирах. Жюльен откровеннорассказал ему все.

— Я готов быть вашим секундантом, — сказалЛьевен, — но только с одним условием: если ты не ранитевашего обидчика, вы тут же будете биться со мной, не сходя с места.

— Согласен! — воскликнул восхищенный Жюльен.

И они отправились разыскивать г-на Ш. де Бовуази куда-то в самуюглубь Сен-Жерменского предместья, по адресу, напечатанному навизитных карточках.

Было семь часов утра. Когда они, уже войдя в дом, велели доложить осебе, Жюльену вдруг пришло в голову, что это, может быть, тот самыймолодой родственник г-жи де Реналь, который был когда-то атташе припосольстве, то ли римском, то ли неаполитанском, и который далрекомендательное письмо синьору Джеронимо.

Жюльен передал важному лакею одну из визитных карточек, брошенных емунакануне, приложив к ней свою.

Их заставили ждать, его и его секунданта, добрых три четверти часа;наконец провели в апартаменты, обставленные с исключительнымизяществом. Там их встретил высокий молодой человек, разодетый, каккукла; черты его лица являли совершенство и невыразительность истинногреческой красоты. Его необычайно узкая голова была увенчанапирамидой прекрасных белокурых волос. Они были завиты с невероятнойтщательностью: ни один волосок не отделялся от другого. «Вотиз-за этой-то завивки, — подумал лейтенант 96-го, —проклятый фат и заставил нас дожидаться». Пестрый шлафрок,утренние панталоны — все, вплоть до вышитых туфель, былобезупречно и свидетельствовало об исключительном тщании хозяина. Егоблагородная и совершенно пустая физиономия отражала мысли весьмапристойные и возникающие редко: идеал дипломата по образцуМеттерниха.

Лейтенант 96-го полка растолковал Жюльену, что заставлять так долгодожидаться после того, как ты швыряешь человеку визитную карточку влицо, — это еще новое оскорбление, и Жюльен вошел к г-нуде Бовуази с весьма решительным видом. У него было намерение держатьсебя вызывающе, но в то же время ему хотелось соблюсти хороший тон.

Однако он был до того поражен мягкими манерами г-на де Бовуази, егосдержанным и вместе с тем важным и самодовольным видом, бесподобнымизяществом окр