info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Элементы практической психологии

Автор: ГРАНОВСКАЯ Р.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Цель данной книги — ознакомить с элементами пси­хологии всех желающих, и в первую очередь тех, кто занят претворением в жизнь грандиозной задачи коммунистического строительства. Ее ре­шение на современном этапе развития страны связано «с совершенствованием общественных отноше­ний, перестройкой мышления, выработкой новой психо­логии, утверждением динамизма как образа жизни, нормы бытия» [7, с. 10]. Указанные преобразования должны начаться с перестройки «сознания, отказа от сложившихся стереотипов мышления и практики, ясного понимания новых задач» [7, с. 38]. В этом большую помощь могут оказать знания основ психологии человека. Все, кому по роду своей деятельности нужно работать с людьми, управлять ими и воспитывать их, должны иметь научное представление о таких присущих каждому из нас психи­ческих процессах, как восприятие и мышление, внимание и память, эмоции и речь и т. д. Бытует мнение, что знания основ психологии лишь несколько углубят уже имеющиеся представления, сформированные на базе соб­ственного жизненного опыта. Но это не так. Во-первых, для психологических знаний характерно несовпадение их житейского и научного смыслов, во-вторых, овладение даже элементами научных знаний по психологии не только количественно увеличивает возможности человека, но и способствует качественным изменениям стратегии его поведения. Лишь сплав науки и практики обеспечивает сознательное и целенаправленное решение поставленной партией задачи.
Знание основ психологии необходимо любому гражда­нину. И вот почему. Особый акцент во всех нынешних преобразованиях делается на повышение роли человече­ского фактора. Отсюда знание человеком путей самоор­ганизации для сохранения оптимальной, работоспособ­ности в любом возрасте, выработка психологической готовности к переменам, к восприятию нового — залог продуктивной организации своего поведения. Именно пси­хологическая грамотность позволит человеку понять сущ­ность возрастных изменений как в юности, так и в пожилом возрасте, подготовиться к правильному использованию психологических приспособительных механизмов, сохране­нию активной жизненной позиции до глубокой старости.
Не обойтись без психологических знаний и при реше­нии задач, сформулированных в Законе СССР о трудовых коллективах. Это задачи создания в них благоприятного психологического климата. Умение управлять своими эмоциями, понимание эмоционального состояния других людей, готовность к сопереживанию и сочувственное отношение к заботам и потребностям окружающих рас­полагают к творческим контактам и сотрудничеству в об­становке дружелюбия и взаимопонимания.
Особенностью психологической науки, существенно от­личающей ее от таких наук, как, скажем, физика или химия, является то, что знания, получаемые научной психологией, могут быть использованы не только для ускорения культурного и научно-технического прогресса, не только для взаимодействия с внешним по отношению к человеку миром (в данном случае — с другими людьми), но и для самоусовершенствования. Действительно, при­меняя сведения, добытые экспериментальной и теорети­ческой психологией, человек способен радикально усовер­шенствовать свои высшие психические функции. Станут достижимыми управление своим вниманием, сосредоточе­ние и удержание его на наиболее значимых для себя проблемах, овладение своей памятью, с тем, чтобы, не раздражая внезапной забывчивостью, она своевременно поставляла вам все необходимые сведения. Можно развить логическое и образное мышление и научиться преодоле­вать различные внутренние барьеры на пути к оригиналь­ным творческим решениям, организовать и дисциплини­ровать свои эмоции с тем, чтобы возникающие пережива­ния не только не разрушали здоровье, но, наоборот, являлись мощным стимулом, придающим вкус к жизни. Можно научиться полноценно владеть нашим могучим орудием — речью, используя ее резервы для общения с другими людьми и самим собой, осознавать и разумно пе­рерабатывать даже угнетающие и травмирующие сведения о себе с тем, чтобы встать на путь преодоления недостатков и полностью актуализироваться как личность.
Теперь немного подробнее о предлагаемой читателю книге. Затронутые в ней темы дают краткий очерк основ­ных проблем психологии и знакомят с теми фактами, наблюдениями и теоретическими представлениями, кото­рыми в данный момент располагает психологическая наука для решения интересующих каждого практических задач.
Логика изложения материала такова. Вначале обсуж­даются проблемы прижизненного развития высших пси­хических процессов и общие этапы их формирования. Затем приводится более подробное описание каждого из них — восприятия и внимания, памяти и мышления, эмоций и речи, а также сознания как их синтеза. В разделе об асимметрии полушарий затрагиваются проблемы вза­имосвязи психических функций с субстратом головного мозга. Мера асимметрии рассматривается как один из источников разнообразия индивидуальных проявлений психических функций у разных людей. Затем следует переход к описанию основных составляющих биологи­ческого фундамента личности — темперамента, задатков и способностей; именно они определяют врожденную уникальность человека. Далее идет раздел, посвященный временной динамике высших психических процессов, ко­торая проявляется в возрастных особенностях личности. К проблеме общения обращен раздел, где рассматрива­ется становление личности в зависимости от развития самооценки, уровня притязаний и влияния семейных и профессиональных ролей. После него излагаются совре­менные представления об активных методах обучения, которые не только позволяют получать знания быстрее, легче, с большим интересом и с лучшим запоминанием, но и способствуют всестороннему развитию личности. Последняя глава — «Целостность психических про­цессов» играет в книге совершенно особую роль. В ней прослеживаются глубинные связи между отдельными психическими процессами. Эти связи не могут быть восприняты читателем, пока он не знаком со специ­фикой каждого процесса. Поэтому, с одной стороны, ее задача — синтез всего изложенного, с другой,— являясь целостным представлением авторской концеп­ции, эта глава должна расширить пределы использования практических рекомендаций, приведенных в остальных главах.
В каждом разделе сделан обзор гипотез о механизмах действия рассматриваемой психической функции. В пси­хологии, как и в других науках, при формировании пред­ставлений об окружающем мире различные гипотезы, как правило, не исключают, а скорее дополняют друг друга. Их изложение помогает углубленному пониманию сущест­ва психических процессов, без чего затрудняется разум­ное применение психологических знаний на практике. Кро­ме того, гипотезы характеризуют современный уровень психологической науки, логику ее развития, их обсуждение усиливает ее авторитет и внутреннюю связность изложения.
Каждая из глав заканчивается рекомендациями, призванными помочь читателю использовать полученные знания в своей повседневной жизни. Однако необходимо иметь в виду, что их нельзя рассматривать как набор готовых рецептов. Скорее они могут служить ориентирами при решении конкретных вопросов, возникающих в реаль­ных ситуациях.
Автором сделана попытка организовать текст так, что­бы он отвечал интересам разнообразных категорий чи­тателей. При этом порядок прочтения глав может быть изменен в соответствии с личными запросами. Главное, чтобы каждый нашел значимый для себя материал. На­пример, преподаватель может расширить свои знания о том, как сделать язык лекций более доступным, удер­живать внимание слушателей, представлять учебный материал, чтобы облегчить его запоминание, активизи­ровать образные представления и мыслительную деятель­ность человека, как использовать новые методы обучения, позволяющие не только преподнести знания, но и сфор­мировать навыки творческого подхода к проблемам у учащихся.
Многим читателям будет полезно узнать, как коррек­тировать проявления своих эмоций, чтобы облегчить общение с другими людьми в различных жизненных ситуациях и предотвратить нежелательные последствия нервных перегрузок. Для родителей будут важны сведения о психологических особенностях детей в каждом возраст­ном периоде, об оптимальных способах взаимодействия взрослых с детьми и престарелыми родителями. Читатели зрелого возраста смогут познакомиться с тем, как заранее изменить свои внутренние установки, чтобы сохранить творческий потенциал и удовлетворенность жизнью на долгие годы. Супруги найдут в книге полезные для себя сведения о способах предотвращения семейных конфлик­тов. И, наконец, каждый читатель независимо от рода занятий, возраста и семейного положения, прочитав книгу, убедится в громадных резервах своей психики — памяти, эмоций, интеллекта, сознания, что поможет ему продуктивно развивать свои способности и склонности на благо общества.
В условиях ускорения социально-экономического раз­вития страны особая задача — «решительное преодоление инерции, застойности и консерватизма — всего, что сдер­живает общественный прогресс» [7, с. 21]. «Теперь мно­гое, а по существу, все,— отмечалось на XXVII съезде КПСС,— будет зависеть от того, насколько эффективно мы сумеем… обновить устаревшие общественные формы, стиль и методы работы, привести их в соответствие с из­менившимися условиями» [7, с. 5—6]. В свете сказанного второе издание книги дополнено новыми материалами, раскрывающими пути преодоления стереотипов, форми­рования целенаправленного активного, творческого отно­шения к профессиональным, общественным и личным проблемам. Этим же объясняются и другие дополнения по сравнению с первым изданием. Так, в главу «Мышле­ние» введен раздел «Характеристики мыслительного про­цесса», углубляющий понимание зависимости мышления от цели, установки и особенностей памяти. Главу «Соз­нание» завершает новый параграф «Преодоление психо­логической защиты», раскрывающий некоторые способы нормализации самочувствия и поведения для сохранения активной жизненной позиции. В главе «Психические про­цессы и асимметрия полушарий» обновлен материал о путях развития интуиции, направленный на активизацию творческих способностей личности. Раздел «Проблемы общения в семье» дополнен теперь некоторыми практи­ческими рекомендациями для молодых супругов.
Наконец, введение раздела «Отношение к новому и преодоление стереотипов» в главу «Активные методы обучения» вызвано «Основными направлениями пере­стройки высшего и среднего специального образования в стране». Напомним, что ими предусматривается в пол­ной мере обеспечить потребности учебного процесса в электронно-вычислительной технике [8]. В этом разделе рассматриваются причины возникновения у преподавателей психологических барьеров в использовании ЭВМ (компьютерная фобия и «компьютерный фанатизм»), намечаются пути их преодоления.
Использованный в книге материал основан на класси­ческих исследованиях основоположников современной советской психологической науки Б. Г. Ананьева, Л. С. Вы­готского, П. И. Зинченко, А. Н. Леонтьева, Б. Ф. Ломова, А. Р. Лурия, С. Л. Рубинштейна и освещает вопросы, затронутые в советской и зарубежной психологической литературе.
Автор считает своим приятным долгом выразить искреннюю благодарность слушателям факультетов повы­шения квалификации преподавателей при Ленинградском государственном университете имени А. А. Жданова и Ле­нинградском политехническом институте имени М. И. Ка­линина, слушателям факультета усовершенствования дипломированных инженеров при Ленинградском политех­ническом институте имени М. И. Калинина, студентам Ленинградского университета, прослушавшим курс лекций автора и оказавшим ему теплый прием и высказавшим ценные замечания по его содержанию.
С величайшей благодарностью автор вспоминает своих учителей А. Н. Леонтьева и А. Р. Лурия, под влиянием которых возник замысел этой книги. Особенную благо­дарность испытывает автор к Ю. И. Волкову, чей неиз­менный интерес к книге, существенная поддержка и дру­жеское участие позволили завершить работу над руко­писью, а также к Ю. С. Крижанской, активно способ­ствовавшей появлению в печати этой книги. Чрезвычайно большую помощь в подготовке рукописи оказала автору ее ближайший сотрудник И. Я. Березная. Благодаря ее участию книга существенно выиграла в ясности и после­довательности изложения материала. И справедливости ради надо сказать, что она в значительной мере является результатом совместной работы.

РАЗВИТИЕ ВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ
Вначале было дело. Гете

СТАНОВЛЕНИЕ ПСИХИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ

В этой книге будут рассматриваться различные пси­хические процессы человека. Полезно начать с уяснения того, в чем специфика высших психических процессов, к которым обычно относят восприятие, внимание, память, мышление, эмоции и речь. Она состоит, во-первых, в том, что ни один высший психический процесс не является следствием только возрастного раз­вития и созревания. Непременное условие их форми­рования — воспитание и другие формы социальных кон­тактов [71]. Другая их принципиальная особенность состоит в том, что преобразования сигналов, совершаю­щиеся в мозгу — органе психических процессов, воспри­нимаются человеком как события, разыгрывающиеся вне его. Они представляются происходящими во внешнем пространстве, не совпадающем с пространством мозга. Еще Карл Маркс писал, что «световое воздействие вещи на зрительный нерв воспринимается не как субъективное раздражение самого зрительного нерва, а как объективная форма вещи, находящейся вне глаз» [6, с. 82]. Иными словами, специфика психических процессов заключается в том, что они в конечных осознаваемых параметрах определяются свойствами внешних объектов.
Несмотря на то, что физическое существование внеш­них объектов никак не связано с мозгом, характеристики психических процессов представляются нам как свойства и отношения внешних объектов, составляющих их содер­жание. Так, мысль раскрывается в признаках тех объек­тов, отношения между которыми она отражает, а эмо­ция — в терминах, обозначающих отношения к тем со­бытиям, предметам или лицам, которые ее вызывают. Таким образом, психический процесс и его результат отнесены к разным объектам: первый — к мозгу, второй — к внешним предметам и явлениям. Для физиологического процесса, например, нет такого разделения: и сам процесс, и его результат относятся нами к одному и тому же объекту — органу, который его реализует.
10
Важной особенностью психических функций является то, что их физиологический компонент, т. е. те изменения в работе центральной нервной системы, которые обеспе­чивают соответствующий психический процесс, человеком совершенно не воспринимается. Нейрофизиологические составляющие психических процессов оказываются прак­тически недоступными для самонаблюдения [68].
Возникает парадокс: события, развивающиеся в нас самих, в нашем мозгу, мы не ощущаем, а свойства вещей, находящихся вне нас, ощущаем. Это противоречие между реально существующими характеристиками психи­ческих процессов и их воспринимаемыми характеристика­ми породило различные способы его разрешения. Сильно упрощая, можно сказать, что в домарксистской философии оно сводилось к двум крайним позициям: упрощенно-материалистической, отрицающей существование образа и признающей реальным внутренний мир как состоящий из вещественных микродубликатов внешних объектов (Эмпедокл, Демокрит), и субъективно-идеалистической, отрицающей существование материальных объектов внеш­него мира, утверждающей мир образов как единственную реальность (Беркли, Юм [по 68]).
Согласно диалектическому материализму, при взаимо­действии человека с окружающей средой она порождает в структуре его мозга процессы, отражающие свойства этой внешней среды. Таким образом, как причины воз­никновения, так и особенности развития психических про­цессов оказываются лежащими вне организма. Отсюда понятно, почему характеристики психических процессов принципиально не могут быть выведены только из зако­номерностей функционирования мозга, реализующего эти процессы. Для понимания их особенностей надо вклю­чить в рассмотрение все многообразие социальных связей, внешних по отношению к данному индивиду, что пока представляет непреодолимую трудность. Именно этой трудностью можно объяснить представления о независи­мости протекания психического и физиологического про­цессов — психофизиологический параллелизм [319]. Осо­бенность психики, связанная с тем, что физиологическая составляющая психических процессов в восприятии прак­тически совершенно не представлена, явилась, вероятно, следствием эволюции приспособительных свойств психики. Если бы мы ощущали физиологическую сторону своих психических процессов, то это только искажало бы картину внешнего мира и мешало его правильному восприятию и пониманию. Таким образом, в психических процессах физические изменения, разыгрывающиеся в ограниченном пространстве органов восприятия и мышления, пред­стают перед нами как происходящие вне нас в неогра­ниченном внешнем пространстве и времени. Отмеченные особые качества психических процессов и лежат в основе выделения предмета психологии.
Важнейшая проблема психологии — изучение разви­тия психических процессов. В последующих разделах мы рассмотрим специфику проявления отдельных психиче­ских функций, а здесь попытаемся определить то общее, что обнаруживается в их развитии. Но прежде всего остановимся на вопросе: развиваются ли вообще психи­ческие процессы в течение человеческой жизни или просто с возрастом последовательно проявляются наследственно заданные качества?
По этому поводу существует несколько точек зрения. Так, представители гештальт-психологии придерживают­ся мнения, что психические процессы в течение жизни не развиваются, а обнаруживаются как следствие по­степенно проявляющихся врожденных задатков [365]. Для такой точки зрения есть некоторые основания. Уста­новлено, что психические процессы не полностью зависят от опыта: существуют и врожденные первичные структуры связей, необходимые, в частности, для осуществления первых контактов ребенка с окружающим миром [214].
Гештальт-психологи считают, что способности, в отли­чие от знаний и навыков, основаны на врожденных задатках и поэтому их развитие слабо зависит от обучения. При такой позиции исследование способностей у детей обычно направлено только на их выявление, а не на их формирование. Проблема направленного изменения и пре­образования самих психических функций в процессе обучения при таком взгляде, естественно, не может даже ставиться. Из этого непосредственно вытекает непра­вильный и реакционный вывод, что обучать детей, лишен­ных соответствующих наследственных качеств, беспо­лезно.
Но это одна из крайних позиций в вопросе о механизме развития высших психических функций. Существует про­межуточная позиция, представители которой признают
12
прижизненное развитие, но ограничивают этот период временем морфологического и функционального созрева­ния, а источник развития помещают внутрь организма без учета влияния внешней среды. Основоположник дан­ного подхода Пиаже [214] считает, что прижизненное развитие высших психических функций человека опреде­ляется последовательными фазами физического созрева­ния и овладения определенными логическими структура­ми, но этот процесс завершается с окончанием физио­логических изменений. Такое представление о развитии психических процессов в детском и юношеском возрасте базируется на основательном экспериментальном фунда­менте. Но нельзя согласиться с представителями этого направления в следующем: неправомерно отводить основ­ную роль в развитии психики ребенка физиологическому созреванию, сводя влияние среды к минимуму и утверж­дая, будто факторы среды только поддерживают прояв­ляющиеся формы поведения и не порождают новых форм. С этой точки зрения нет необходимости проводить строгое разграничение между физическим и умственным разви­тием. Умственный рост, так же как и рост физический,— лишь процесс морфологической организации [201].
Наиболее правомерной является концепция, согласно которой развитие психических функций связано с особен­ностями взаимодействия человека с внешней средой, не ограничено завершением морфологических изменений и продолжается всю жизнь. Ее обосновали советские психологи, продолжатели идей Л. С. Выготского — А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия, П. Я. Гальперин, Б. Г. Анань­ев, А. В. Запорожец, В. П. Зинченко [15, 70, 108, 110, 159, 173] и др. Ведущим в ней является положение о том, что высшие психические функции формируются в деятельно­сти, а врожденными могут быть только задатки, пони­маемые как предпосылки или условия развития способ­ностей.
За счет каких же механизмов и структур осуществля­ется развитие психических функций после завершения морфологического созревания? За счет функциональных органов. Исследованиями школы А. Н. Леонтьева [159] показано, что при обучении формируются, так называемые функциональные органы — система нервных центров, между которыми в процессе многократной совместной работы устанавливаются особо прочные связи. Это позво-
13
ляет такой системе в дальнейшем работать как единому целому. Совершенно ясно, что заканчивающееся с воз­растом морфологическое развитие нервной системы (по­нимаемое как организация системы связей) не препят­ствует изменению проводимости внутри наследственно заданной системы фиксированных связей, и, следователь­но, функциональные органы могут формироваться всю жизнь и быть основой развивающихся способностей к обу­чению и творчеству и после окончания морфологиче­ского созревания. Поскольку такая структура далее функ­ционирует как единый орган, то процессы, которые она реализует, кажутся с субъективной точки зрения прояв­лением врожденных способностей. Таковы, например, непосредственность и одномоментность схватывания пространственных, количественных или логических отноше­ний. Обнаружена большая устойчивость функциональных органов. Например, у людей, потерявших зрение, спо­собность зрительного представления осязательно воспри­нимаемых форм сохраняется десятки лет, хотя прямое возбуждение соответствующих связей в условиях слепоты невозможно [200].
Что в большей мере влияет на развитие психических процессов: наследственно заданная структура или те из­менения в ней, которые вносит практический опыт данного человека? Если принять за основу, что решающее зна­чение имеет только исходная, наследственно заданная структура, то мы придем к позиции гештальт-психологии. Если считать определяющими изменения структуры, свя­занные только с морфологическим созреванием, а не с развитием и обучением, то мы встанем на позицию школы Пиаже. Советская психология строго обосновала существенное влияние практики и обучения, показав воз­можность развития высших психических функций и после завершения физиологического созревания. Взгляды шко­лы Пиаже и советских психологов значительно различают­ся и в вопросе о движущих силах психического раз­вития. Пиаже рассматривает умственное развитие ребенка как спонтанный, не зависящий от обучения процесс, ко­торый подчиняется биологическим законам, сводит влия­ние среды к задержке или стимуляции умственного раз­вития, а сам источник помещает внутрь человека. В про­тивоположность этой концепции советские психологи под­черкивают важную роль социальной среды, считая, что
14
умственное развитие ребенка определяется взаимодействи­ем его внутренних потенций с социальными влияниями. Теперь обратимся к общим моментам в развитии выс­ших психических функций: погружению, свертыванию, произвольности.
ПОГРУЖЕНИЕ И СВЕРТЫВАНИЕ

Внешние материальные действия, совершаемые ребен­ком, представляют собой исходный материал для разви­тия высших психических функций. В период младенчества эти познавательные действия доступны наблюдению: мла­денец берет предмет, сосет его, зрительно обследует. В возрасте до двух лет ребенок вынужден двигательно реализовывать каждое действие, чтобы решить стоящую перед ним задачу. В этот период его действия еще мак­симально развернуты, они содержат много видимых ком­понентов. При возрастном развитии эти действия видо­изменяются: компоненты качественно преобразуются и их число постепенно уменьшается. Такое изменение назы­вают свертыванием. На некотором этапе такого развития при обучении наряду со свертыванием становится воз­можным и погружение — исчезновение внешних, двига­тельных компонентов познавательного действия и пре­вращение их в мыслительные операции. У ребенка проис­ходит постепенное смещение акцентов: сначала он познает мир благодаря действиям, затем — и в образах, далее у него формируется и символическое представление ми­ра — через язык и мышление. Таким образом, внешние действия постепенно свертываются и погружаются.
Первоначальное погружение носит фрагментарный ха­рактер: ребенок повторяет в уме лишь некоторые действия, которые он готовится выполнить. В дальнейшем позна­вательные действия становятся все более и более схе­матичными и абстрактными и превращаются в мысли­тельные операции. Но даже в своем законченном виде мыслительные операции по-прежнему представляют собой действия, но уже свернутые, автоматические и скоорди­нированные друг с другом в целостные системы. Иными словами, открыто протекавшие замедленные действия в конце концов преобразуются в молниеносные высоко­организованные системы внутренних операций.
15
П. Я. Гальперин [74] выделил следующие харак­теристики умственного действия: степень овладения, пол­ноту реально выполняемых операций, степень сокращенности и меру освоенности. Степень овладения, в свою очередь, определяется уровнем предметного действия, уровнем громкой речи уже без опоры на реальные пред­меты и уровнем действия в уме. Это обязательные фазы превращения внешнего действия во внутреннее. Полнота реально выполняемых операций связана с делением действия на такие элементарные операции, мелкие дей­ствия, которые посильны ребенку.
Проиллюстрируем процессы погружения и свертыва­ния примерами. Как известно, начальные стадии усвоения детьми отвлеченного материала связаны с проговариванием задания вслух вначале громко, затем шепотом и, на­конец, проговариванием про себя. Постепенно, по мере усвоения знаний и автоматизации умственных операций необходимость проговаривания вслух отпадает. Внешнее проговаривание заменяется редуцированной, сокращенной внутренней речью, которая является основой форми­рующихся умственных действий. Внутренняя речь совер­шается при максимальном сокращении речедвигательных компонентов. Когда ребенок, используя палочки, учится считать, он их перекладывает, называя при этом числа. Далее движения рук заменяются движениями взгляда, но счет все еще идет вслух. И только позднее начинается счет про себя, «в уме». Если запретить ребенку, который умеет считать только на пальцах, двигать руками, он не сможет произвести вычислительную операцию [81].
Для произвольных движений аналогичный путь раз­вития продемонстрировали А. В. Запорожец и его сотруд­ники [108]. Они показали, что выработка каждого дви­гательного навыка связана с переходом от развернутой последовательности действий, опирающейся на внешние средства, к свернутым и сокращенным схемам движения, опирающимся не на дробное управление каждой мышцей отдельно, а на обобщенные двигательные команды. Обра­зующиеся в результате свертывания динамические схемы позволяют настолько плавно и экономично осуществлять сложные движения, что они получили название «кинети­ческие мелодии».
Звуковысотный слух у человека проходит аналогичный путь развития с той лишь разницей, что периферический
16
орган восприятия звука, в отличие от руки и глаза, лишен собственных движений. Тем не менее в работах А. Н. Леонтьева с Ю. Б. Гиппенрейтер [163] и с О. В. Овчинниковой [165] показано, что звуковысотный (му­зыкальный) слух может совершенствоваться на основе двигательной тренировки. Двигательное моделирование звуковых — тональных и мелодических — образов реали­зует аппарат вокализации (пропевания), который поз­воляет генерировать основную частоту воспроизводимого звука. Так, если при обучении музыке учащимся предлагали сначала пропеть предложенную мелодию, а потом сравнить свою интерпретацию с оригиналом, то пороги различения высоты звука неизменно снижались, а, как известно, музыкальный слух определяется именно величи­ной этих порогов. При такой форме обучения этот эффект сохраняется и при переходе к отсроченному пропеванию и к пропеванию беззвучному — внутреннему, так что внешние моторные звенья восприятия высоты звука превращаются во внутренние скрытые и трансформированные процессы. Таким образом, на ранних ступенях развития слухового восприятия важную роль также играют внешние движения, реализованные через вокализацию. Формирование восприятия речевых звуков протекает тоже с участием двигательных компонентов — артику­ляции. Слухоартикуляторный анализ у детей носит снача­ла развернутый характер и лишь постепенно свертывает­ся. К дошкольному возрасту речевой слух начинает осуществляться без видимого участия артикуляции. Однако, как показано А. Р. Лурия [173], стоит предъявить ребенку для написания сложное в звуковом отношении слово, как участие артикуляторного аппарата, прощупывающего и уточняющего звуковой состав слова, снова проявляется в развернутом виде. Войдя к первоклассникам на урок русского языка в первые два-три месяца их школьной жизни, можно услышать бормотание — это они прого­варивают то, что пишут. Во время интересного экспе­римента Л. К. Назаровой [193] одни школьники писали диктант с проговариванием, другие — зажав язык зубами (в этом случае проговаривание исключено полностью), третьи — зажав левую руку в кулак (проговаривание возможно, но внимание отвлечено, как и во втором слу­чае). Результаты были следующими: во второй группе количество ошибок было в шесть раз больше, чем в пер-
17
вой, и существенно больше, чем в третьей. Таким образом, было подтверждено, что анализ слова, необходимый для его правильного написания, нарушается при отсутствии артикуляции. Даже у взрослых количество ошибок воз­растает, если ограничить возможности внутреннего проговаривания при письме.
Внутренняя речь — трансформация внешней речи. Она возникает вначале как повторение слушаемой и произ­носимой речи, а в дальнейшем становится все более свернутым ее воспроизведением в виде речевых планов и схем. Тем не менее, как установил Джекобсон [359], при внутренней речи тоже сокращаются мускулы языка и губ, как будто слова произносятся быстро и свернуто; если в состоянии покоя активность речевой мускулатуры мала, то при слушании задания она во многих случаях увеличивается в 2—3 раза, а при последующем мысленном выполнении задания нередко превышает активность покоя в 10 раз.
Однако важно отметить, что, несмотря на неоспоримую роль речевых движений в анализе состава слова, воз­буждения, идущие от скрытых речевых микродвижений, не на всех этапах развития восприятия являются необ­ходимыми в равной мере. Когда речевые стереотипы уже выработаны и упрочены, восприятие может осуществлять­ся практически без участия речевой мускулатуры. Тогда механическая задержка артикуляции, такая, как в упоми­навшихся экспериментах со школьниками, перестает ока­зывать отрицательное влияние на анализ слова и может выступать даже как положительный фактор, ускоряющий мыслительные действия. Это подтверждают исследования А. Н. Соколова [249], в которых взрослым испытуемым предлагали читать вслух стихотворение и одновременно слушать и усваивать другой текст. В процессе заучивания стихотворения у испытуемых не наблюдалось артикуля­ции, связанной с анализом и пониманием другого текста. По мере возрастания автоматизма произнесения стихо­творения постепенно появилось внутреннее (скрытое) артикулирование воспринимаемых слов «другого» текста, и испытуемые, несмотря на занятость речевого аппарата непрерывным проговариванием заученных слов стихотво­рения, улавливали и закрепляли смысл воспринимаемых слов другого текста. Интересно обратить внимание на то, что при этом, наряду с регистрацией зачаточной артикуля-
18
ции опорных слов воспринимаемого текста, все испы­туемые отмечали у себя появление наглядных образов, которые у них обычно отсутствовали и которыми они пользовались в этом случае как средством понимания и закрепления смысла.
Выявляющиеся в процессе обучения изменения внутренней речи (сокращение движений речевого аппа­рата) могут возникать в результате погружения умст­венных действий и замещения речедвигательных компо­нентов другими компонентами речи: слуховыми — при слушании речи, и зрительными — при чтении.
Принцип погружения дает возможность действовать в воображении. Мысленное выполнение намечаемых реальных действий имеет свои положительные моменты. Так, например, если спортсмен перед сложным упраж­нением детально его себе представит, то он и выполнит его лучше. Подробный мысленный просмотр операции хирургом или предстоящего полета летчиком улучшает качество последующих действий. Упражнение в мысленном воспроизведении некоторых действий при параличах спо­собствует успеху восстановления нервной проводимости.
Итак, следует отметить, что все высшие психические функции, несмотря на несомненную их специфичность, развиваются по общему пути. Они первоначально форми­руются, опираясь на внешние действия, а затем по мере развития реализуются как внутренние действия без внеш­них опор. Погружение и свертывание — основные меха­низмы развития и совершенствования психических функ­ций. При этом непрерывно повышается скорость их реа­лизации, что существенно улучшает приспособление чело­века к внешней среде. Понимание механизмов погружения и свертывания дало возможность психологам разрабаты­вать новые методы обучения.
ФОРМИРОВАНИЕ ПРОИЗВОЛЬНОСТИ

Наряду с погружением и свертыванием, с которыми мы познакомились, общей чертой высших психических функций является произвольность. Культурно-историче­ская конецепция Л. С. Выготского [70] связывает разви­тие произвольности психических функций с социальными факторами. Согласно Л. С. Выготскому, высшие психичес-
19
кие функции формируются вначале как внешние формы совместной, коллективной деятельности людей, и лишь постепенно, в результате погружения, они становятся пси­хическими процессами индивида. При этом развитие пси­хики человека определяется не физиологическим созре­ванием, а его социальной, трудовой, орудийной деятель­ностью. Выготский считал, что использование знаков в ка­честве психологических орудий позволяет человеку пере­страивать свою психическую деятельность так же, как применение искусственных орудий принципиально рас­ширяет границы его трудовой деятельности. Примерами психологических орудий могут служить язык, нумерация, счисление, алгебраическая символика. В то время как эти и другие орудия направлены вовне и являются сред­ствами внешней деятельности, знак есть прежде всего средство психологического воздействия на свое поведение, средство внутренней деятельности, направленной на овла­дение человеком самим собой. Эта перестройка осущест­вляется в несколько этапов. Вначале знак как психоло­гическое орудие используется для правильного взаимо­действия с другим человеком. Далее он становится для человека внешним средством произвольного управления своими психическими процессами. И лишь затем происхо­дит «вращивание» знака как орудия внутрь, при этом отпадает надобность использования его во внешнем плане. Таким образом, отличие высших психических функций выступает здесь как использование искусственно создан­ных стимулов, не имеющих прямой связи с наличной ситуа­цией. Эти стимулы, произвольно вводимые человеком, служат для саморегуляции.
Что же выполняет роль психологических орудий, ис­пользуемых человеком для управления своим поведением? Известно множество таких орудий, при помощи которых выбирается та или иная альтернатива. Они вводятся в качестве средства для произвольного выбора из воз­можных вариантов. Одно из таких средств — жребий. А. Н. Леонтьев [159] допускает, что на определенной ступени исторического развития, в начале сознательного самоконтроля выполняемых действий, жребий составил зародыш значимой тенденции: человек сам определил свою реакцию при помощи искусственного стимула, произ­вольно вмешался в ситуацию, проявил себя активно.
История развития счета также хорошо иллюстрирует
20
введение в ситуацию вспомогательных стимулов. Не­посредственное восприятие количества лежит в основе арифметики. Мостом, по которому человек перешел от непосредственного восприятия количества к счету, явился счет на пальцах. Первобытный человек, не знавший назва­ний числовых обозначений, пользовался при счете паль­цами на руках и ногах. Когда их не хватало, он при­бегал к палочкам, раковинам и другим небольшим пред­метам. Во всех этих случаях он вводил искусственные стимулы, а впоследствии они были заменены знаками — числовыми обозначениями.
Особенно выразительна роль опосредованности знаком при формировании произвольного вспоминания. Как писал А. Н. Леонтьев, человек конструирует процесс вспо­минания извне с помощью узелка, завязываемого на па­мять. Тем самым он заставляет внешний предмет напо­минать себе нечто, т. е. напоминает сам себе об этом нечто через внешний предмет, как бы вынося процесс запоминания наружу и превращая его во внешнюю дея­тельность. Это представление помогает раскрыть меха­низм произвольности высших психических функций. В то время как при непроизвольном запоминании связь между событиями устанавливается благодаря совпадению двух раздражителей, одновременно воздействующих на орга­низм, при произвольном запоминании человек сам соз­дает с помощью искусственного сочетания стимулов вре­менную связь. Если в первом случае устанавливается прямая непосредственная связь между действующим сти­мулом и ответной реакцией, то во втором связь осущест­вляется через искусственно введенный объект или опера­цию, что ведет к тому же результату, но другим путем. Естественному процессу замыкания условной связи с по­мощью психологического орудия — знака — придается другое направление. Таким образом, место действия пси­хологического орудия — между объектом и направлен­ной на него психической реакцией, что и позволяет с его помощью изменять направление процесса. Опосредован­ный характер мыслительных операций, возможный благодаря введению психологических орудий, и дости­гаемое с их помощью овладение собственным поведе­нием — вот те важнейшие моменты, которые определяют своеобразие исторической эволюции поведения в отличие от его биологической эволюции.
21
Произвольность является определяющей характерис­тикой высших психических функций, однако это не зна­чит, что каждая из них реализуется всегда под созна­тельным контролем. Возникнув как произвольные, в дальнейшем они могут реализоваться и как произ­вольные и как непроизвольные. Опосредованно опреде­ляет не только произвольность управления психическими процессами, но и их качественную перестройку. Когда действия с внешними предметами преобразуются в про­цессы в умственном плане, они подвергаются специ­фической трансформации — обобщаются, свертываются, вербализуются — и в этом новом качестве становятся способными к дальнейшему развитию, которое принци­пиально недостижимо с помощью внешней деятельности, тем самым меняется и совершенствуется психический процесс.
Таким образом, все психические процессы, развиваясь на базе наследственных задатков, на протяжении жизни человека проходят в своем развитии сложную историю. Начальные стадии всегда связаны с развернутыми внеш­ними действиями, затем характер действий изменяется, число их сокращается, и, наконец, наступает завершаю­щая стадия, когда нет внешних действий — они погруже­ны, свернуты и могут быть произвольными.
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРИНЦИПА ПОГРУЖЕНИЯ ПРИ ОБУЧЕНИИ

Свертывание и погружение — непременные этапы раз­вития всех высших психических функций. Отсюда следует, что, с одной стороны, невозможно сформировать психи­ческую функцию, минуя двигательный этап, а с другой — сохраняющиеся развернутые двигательные компоненты тормозят дальнейшее совершенствование данной функции. Это противоречие — ключевое для практического исполь­зования изложенных положений.
В последние годы была разработана продуктивная методика обучения человека ускоренному (динамиче­скому) чтению. В основе этой методики лежит целена­правленное использование знаний о динамике участия и смены двигательных компонентов в процессе чтения. Исследования показали, что ускорению чтения обычно
22
препятствуют, во-первых, развернутое проговаривание текста, во-вторых, недостаточный объем одновременно воспринимаемой части текста (поля фиксации) и, в-тре­тьих, большое число возвратных движений глаз к непо­нятным местам [94, 143].
Первая особенность является примером противоречи­вой роли артикуляции в формировании навыка чтения на разных этапах развития. Как мы уже отмечали, в на­чале обучения чтению развернутая артикуляция необхо­дима, но для последующего ускорения чтения она должна быть своевременно и правильно свернута. Одним из спо­собов свертывания и погружения служит замена слуховых образов зрительными. Если чтение сопровождается раз­вернутой артикуляцией, оно опирается на слуховые об­разы. При артикуляции скорость чтения обычно не пре­вышает 150 слов в минуту, поскольку подключается слуховой канал, обработка информации в котором произ­водится существенно медленнее, чем в зрительном. Мето­дика динамического чтения предлагает использовать метод отбивания ритма для уменьшения артикуляции (проговаривания). При чтении про себя синхронно с чтением следует выстукивать определенный ритм. Как только возни­кает артикуляция, ритм сбивается. Этот сбой служит обратной связью, которая и позволяет существенно уменьшить артикуляцию.
Для увеличения поля фиксации необходимо радикаль­но расширить центральное поле зрения и развить пери­ферическое зрение. Обычно в процессе одной фикса­ции воспринимается одно слово или одна фраза. Путем тренировки периферического зрения желательно научить­ся одновременно воспринимать целый абзац. По методике динамического чтения такая тренировка производится с помощью специальных таблиц, либо используется прин­цип вертикального чтения. В последнем случае чтение осуществляется при постоянной фиксации, красной черты, проведенной вертикально посередине листа, а не движе­нием глаз по строчкам, как это делается при обычном чтении. Для активизации перифирического зрения при чтении «с красной чертой» время чтения страницы строго ограничивается. В начале обучения процент понятого материала очень мал, но в процессе тренировки за счет продуктивного использования перифирического зрения по­нимание читаемого текста улучшается.
23
Для того чтобы уменьшить число возвратных дви­жений к непонятным словам, фразам и абзацам, необ­ходимо знать цель чтения и научиться выделять в каж­дом абзаце значимые именно для этой цели ключевые слова.
* *
Итак, психика человека развивается как результат его практического взаимодействия с внешним миром в про­цессе деятельности, и возникнув, в дальнейшем сущест­венно изменяет это взаимодействие. Деятельность и опре­деляет дальнейший прогресс всех психических процессов. Согласно теории деятельности, разработанной основопо­ложниками советской психологии, высшие психические процессы — восприятие, внимание, память, мышление, эмоции — рассматриваются как особые формы внутренних действий, для памяти — это мнемические действия, на­правленные на запоминание материала, для мышления — это умственные действия, направленные на выяснения отношений между объектами в связи с решением на­сущных проблем, а для эмоций — это переживания, кото­рые, с одной стороны, выявляют субъективные отношения человека к чему-либо, а с другой — восстанавливают его душевное равновесие.
Основной особенностью психических процессов яв­ляется их опосредованность. Это их качество самым не­посредственным образом связано с социально-истори­ческой детерминацией психики, поскольку функцию опосредования обеспечивают «психологические орудия», роль которых выполняют знаки. Посредством знаков про­исходит, с одной стороны, овладение собственным пове­дением, т. е. развивается произвольность. С другой сторо­ны, происходит и приобщение к культуре. И то и другое перестраивает психические процессы, усиливая и рас­ширяя диапазон их адекватности.
Для развития высших психических процессов нет воз­растных ограничений. После завершения морфологическо­го созревания, ограниченного детским и юношеским воз­растом, оно может продолжаться всю остальную жизнь, опираясь на формирующиеся функциональные органы, и совершенствоваться за счет процессов погружения и свертывания.
ВОСПРИЯТИЕ
Прощай,— сказал Лис.— Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце, самого главного глазами не увидишь.

Сент-Экзюпери

ОСНОВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ВОСПРИЯТИЯ

В предыдущем разделе мы рассматривали некоторые общие этапы развития высших психических процессов. Теперь перейдем к обсуждению особенностей каждого из них. Начнем с восприятия. Восприятием называется отражение предметов или явлений при их непосредственном воздействии на ор­ганы чувств. Именно оно наиболее тесно связано с преоб­разованием информации, поступающей непосредственно из внешней среды. При этом формируются образы, с ко­торыми в дальнейшем оперируют внимание, память, мышление, эмоции. В зависимости от анализаторов разли­чают следующие виды восприятия: зрение, осязание, слух, кинестезию, обоняние, вкус. Благодаря связям, образую­щимся между разными анализаторами, в образе отра­жаются такие свойства предметов или явлений, для которых нет специальных анализаторов, например величи­на предмета, вес, форма, регулярность, что свиде­тельствует о сложной организации этого психического процесса.
Построение образа воспринимаемого объекта тесно связано со способом его обследования. При многократном восприятии объекта в процессе обучения с одной (внеш­ней) стороны происходит интериоризация — видоизмене­ние структуры действий с объектом. Можно наблюдать, что способы обследования объекта упрощаются и ускоряются за счет уменьшения числа и сплавления в комплексы двигательных компонентов. С другой (внутренней) сторо­ны, происходит формирование образа объекта, с которым человек взаимодействует. Полученная посредством дви­гательного обследования в активном взаимодействии с объектом информация о его свойствах (форме, вели­чине и т. д.) преобразуется в последовательные ряды характеристик, из которых в дальнейшем вновь реконст­руируются целостные отображения объектов — образы.
Первоначально деятельность человека направляется и корректируется воздействием лишь внешних объектов,
26
но постепенно она начинает регулироваться и образами. Можно сказать, что образ представляет собой субъек­тивную форму объекта, он — порождение внутреннего ми­ра данного человека. Уже в процессе формирования об­раза на него воздействуют установки, интересы, потреб­ности и мотивы личности, определяя его уникальность и особенности эмоциональной окраски. Поскольку в обра­зе одновременно представлены такие разные свойства объекта, как его размеры, цвет, форма, фактура, ритм, то можно сказать, что это целостное и обобщенное представ­ление объекта, результат синтеза многих отдельных ощущений, которое уже способно регулировать целесооб­разное поведение.
К основным характеристикам восприятия относят константность, предметность, целостность и обобщенность.
Константность — это относительная независимость образа от условий восприятия, проявляющаяся в его неизменности: форма, цвет и размер предметов восприни­маются нами как постоянные, несмотря на то, что сигналы, поступающие от этих предметов в органы чувств, непре­рывно меняются. Как известно, размер проекции предмета на сетчатке глаза зависит от расстояния между пред­метом и глазом и от угла зрения, но предметы нам кажутся неизменной величины вне зависимости от этого расстояния (разумеется, в известных пределах). Вос­приятие цвета зависит от многих факторов: освещенности, фона, интенсивности. В то же время цвет знакомых пред­метов всегда воспринимается одинаково, аналогично и форма знакомых объектов воспринимается как постоян­ная, независимо от условий наблюдения. Значение конс­тантности очень велико. Не будь этого свойства, при вся­ком нашем движении, при каждом изменении расстояния до предмета, при малейшем повороте головы или перемене освещения практически непрерывно изменялись бы все основные признаки, по которым человек узнает предмет. Он перестал бы воспринимать мир устойчивых вещей, и восприятие не могло бы служить средством познания объективной действительности.
Важной характеристикой восприятия является его предметность. Предметность восприятия проявляется в том, что объект воспринимается нами именно как обособ­ленное в пространстве и во времени отдельное физическое тело. Наиболее ярко данное свойство проявляется в фено-
27
мене выделения фигуры из фона. При этом вся наблюдае­мая человеком действительность разделяется на две неравные по значимости части: одна — предмет — воспринимается как конкретное, четко очерченное, рас­положенное на переднем плане замкнутое целое, а вторая — фон — как более аморфное, неопределенное, располо­женное позади предмета и неограниченное поле. Таким образом, воспринимаемая реальность всегда разделяется как бы на два слоя: на фигуру — образ предмета, и фон — образ окружающего предмет пространства.
Впервые попытку систематического исследования соот­ношения фигуры и фона предпринял Рубин [385]. Он обнаружил, что при прочих равных условиях поверхность с четкими границами, обладающая меньшей площадью, стремится приобрести статус фигуры, и тогда все, окру­жающее ее, воспринимается как фон; здесь возможность разделения на фигуру и фон определяется ограничен­ностью в пространстве. Большое значение имеет степень контрастности: если она мала, то фигура сливается с фо­ном и остается невоспринятой. Границу между фоном и фигурой обычно относят к фигуре, а не к фону, который в общем случае может не быть обозримым.
Любой образ целостен. Под этим понимается внутрен­няя органическая взаимосвязь частей и целого в образе. При анализе целостности восприятия можно выделить два взаимосвязанных аспекта: объединение разных эле­ментов в целое и независимость образованной целостности (в определенных границах) от качества элементов. При этом восприятие целого влияет и на восприятие частей. Несколько правил группировки частей в целое были впервые сформулированы Вертхеймером [399]. Правило подобия: чем больше части картины похожи друг на друга по какому-либо зрительно воспринимаемому качеству, с тем большей вероятностью они будут восприниматься как расположенные вместе. В качестве группирующих свойств может выступать сходство по размеру, форме, по расположению частей. В единую целостную струк­туру объединяются также элементы с так называемой хорошей формой, т. е. обладающие симметрией или пе­риодичностью. Правило общей судьбы: множество элемен­тов, движущихся с одинаковой скоростью и по одной траектории, воспринимается целостно — как единый дви­жущийся объект. Это правило применимо и тогда, когда
28
объекты неподвижны, но движется наблюдатель. Правило близости: в любом поле, содержащем несколько объектов, те из них, которые расположены наиболее близко друг к другу, визуально могут восприниматься целостно, как один объект.
Независимость целого от качества составляющих его элементов проявляется в доминировании целостной струк­туры над ее составляющими. Выделяют три формы такого доминирования. Первая выражается в том, что один и тот же элемент, будучи включенным в разные целост­ные структуры, воспринимается по-разному. Вторая проявляется в том, что при замене отдельных элементов, но сохранении соотношения между ними общая структура образа остается неизменной. Как известно, можно изо­бразить профиль и штрихами, и пунктиром, и с помощью других элементов, сохраняя портретное сходство. И, на­конец, третья форма получает свое выражение в хорошо известных фактах сохранения восприятия структуры как целого при выпадении отдельных ее частей. Так, для це­лостного восприятия человеческого лица достаточно лишь нескольких элементов его контура [76].
Еще одной важной характеристикой образа является его обобщенность. Она означает отнесенность каждого образа к некоторому классу объектов, имеющему назва­ние. В этом отражается влияние не только языка, но и опыта данного человека. По мере расширения опыта восприятия образ, сохраняя свою индивидуальность и от­несенность к конкретному предмету, причисляется ко все большей совокупности предметов определенной категории, т. е. классифицируется. Именно классификация обеспечи­вает надежность правильного узнавания объекта незави­симо от его индивидуальных особенностей и искажений, не выводящих объект за пределы класса. Значение обоб­щенности узнавания проявляется, например, в способности человека свободно читать текст независимо от шрифта или почерка, которым он написан. Следует отметить, что обобщенность восприятия позволяет не только класси­фицировать и узнавать предметы и явления, но и пред­сказывать некоторые свойства, непосредственно не вос­принимаемые. Коль скоро объект по отдельным своим качествам отнесен к данному классу, то с определенной вероятностью можно ожидать, что он обладает и дру­гими свойствами, характерными для этого класса.
29
Между всеми перечисленными характеристиками вос­приятия есть некоторое функциональное сходство. И конс­тантность, и предметность, и целостность, и обобщенность придают образу важную черту — независимость в некото­рых пределах от условий восприятия и искажений. В этом смысле константность — это независимость от физических условий восприятия, предметность — от того фона, на ко­тором объект воспринимается, целостность — независи­мость целого от искажения и замены компонентов, сос­тавляющих это целое, и, наконец, обобщенность — это независимость восприятия от таких искажений и измене­ний, которые не выводят объект за границы класса. Иными словами, обобщенность — это внутриклассовая константность, целостность — структурная, а предмет­ность — семантическая константность. Понятно, что если бы восприятие не обладало этими качествами, наша спо­собность адаптироваться к непрерывно меняющимся условиям существования была бы значительно слабее. Такая организация восприятия позволяет нам гибко и адекватно взаимодействовать со средой, а также в оп­ределенных пределах предсказывать непосредственно не воспринимаемые свойства объектов и явлений.
Все рассмотренные свойства восприятия не являются врожденными и развиваются в течение жизни человека. Приведем несколько примеров. Так, у 2—3-летнего ре­бенка константность восприятия еще очень несовер­шенна: воспринимаемая величина предметов уменьшает­ся с их удаленностью, но к 10-летнему возрасту она устанавливается на уровне взрослого [17]. Интересна по этому вопросу позиция Пиаже. Он считает, что конс­тантность восприятия величины и расстояния развивается и достигает высокого уровня уже в период младенчества, но только по отношению к ближнему пространству, в ко­тором ребенок непосредственно действует. Дальнее пространство в младенческом и детском возрасте воспри­нимается неконстантно вследствие недостатка собствен­ного опыта в этой среде [214].
Свойство обобщенности также изменяется в процессе идивидуального развития. Это хорошо иллюстрируется на примере слепых от рождения людей, обретающих зрение в зрелом возрасте. У них отсутствует собственный опыт обобщения зрительных объектов. По данным Грегори, че­ловеку, прозревшему в 52 года и читавшему с детства
30
по Брайлю, нетрудно было научиться читать стандартный печатный текст, но рукописный текст давался ему с боль­шим трудом. За три года практики чтения рукописного текста он научился узнавать только простые короткие слова [91].
АКТИВНОСТЬ ВОСПРИЯТИЯ И ЗНАЧЕНИЕ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ

Основой становления восприятия как высшей психи­ческой функции и восприятия как текущего процесса слу­жит активное движение. В разделе, посвященном разви­тию психических функций, мы уже останавливались на роли двигательной тренировки в формировании звуковысотного слуха. Однако не только развитие слуха, но и любого вида восприятия невозможно без активного дви­жения. Изящные эксперименты Хелда и Хейна [287] на котятах подтверждают роль активного движения в ста­новлении восприятия. Суть эксперимента такова. Ново­рожденные котята содержались в темноте, а на свету на­ходились только в специальном станке (см. рис. 1).

Рис 1 Влияние активного движения на формирование восприятия Аппарат Хелда и Хейна для исследования зависимости зрительного узнавания у котят от активного (слева) и пассивного (справа) обу­чения
(Из кн Проблемы бионики М , 1965 )
31
Этот станок представлял собой подобие карусели с двумя корзинами для котят, каждая из которых могла двигать­ся вокруг трех осей: главной оси карусели, вертикаль­ной и горизонтальной осей корзины. Активно двигался только один котенок, которому в корзине были сделаны отверстия для лап, другой не мог производить никаких движений и перемещался пассивно — его возил первый. При этом обе корзины совершали аналогичные движения, т. е. зрительные впечатления котята получали одновре­менно и одинаковые. Впоследствии у первого котенка, который двигался активно, не наблюдалось никаких де­фектов зрительного восприятия, в то время как у второ­го обнаружилась неспособность различать форму. Эти де­фекты восприятия, проявившиеся в поведении животных, отчетливо продемонстрировали, что зрительная стимуля­ция сама по себе недостаточна для развития восприя­тия. У первого котенка изменения в зрительной стиму­ляции связывались с его активными движениями, у вто­рого такой связи не возникало. Итак, заметим, что при обучении полезнее возить, чем кататься.
Аналогичные результаты получены в опытах Ризена и Ааронса [381], проведенных на котятах и детенышах шимпанзе. Новорожденных шимпанзе содержали в пол­ной темноте, но ежедневно воздействовали на них рас­сеянным светом в течение 90 минут, не давая им при этом двигаться. В таких условиях через 7 месяцев они не научились узнавать даже бутылку, из которой их корми­ли. Через 3,5 месяца после того как животных вы­пустили из темной комнаты, только одна обезьяна научи­лась отличать горизонтальные полосы от вертикальных, однако узнавать людей она стала гораздо позднее. Эти эксперименты еще раз показали абсолютную необходи­мость активного движения для правильного формирова­ния зрительного восприятия.
Важно отметить, что активность движения имеет зна­чение не только для формирования функции восприятия, но и для формирования каждого отдельного образа. Структура зрительного образа абстрагируется из постоян­ных (инвариантных) взаимосвязей между определенными движениями и тем изменением зрительных ощущений, которыми глаз отвечает на эти движения. Это можно хорошо продемонстрировать результатами исследований движений глаз при зрительном восприятии [318]. Выяв-
32
лено, что человек осматривает объект не по случайной траектории, а как бы последовательно ощупывает взгля­дом наиболее значимые элементы фигуры (рис.

Рис. 2. Закономерности в движениях глаз при осмотре объекта. Слева: тест-объект — фотография Нефертити; справа — траектории дви­жения глаз при ее осмотре.
(Из кн.: Демидов В, Е, Как мы видим то, что мы видим. М., 1979.)
2). Закономерные траектории осмотра формируются только при активном взаимодействии зрительных и двигательных компонентов в процессе обучения. В тех случаях, когда механизм активного осмотра объекта по каким-то причи­нам не сформирован, дефекты осмотра объекта проявля­ются наиболее отчетливо. Например, для слепорожденных детей, которые становятся зрячими после операции в 12—14 лет, видимый мир вначале лишен всякого смысла, знакомые предметы они узнают по-прежнему лишь на ощупь. Так, различие между квадратом и шестиугольни­ком эти дети определяют путем напряженного подсчета количества углов, которые они нащупывают рукой, а петуха они путают с лошадью по той причине, что у обоих имеется хвост. Только после долгой тренировки у них развивается способность зрительно узнавать предметы [388].
Исследования также подтвердили значимость актив­ного движения для развития осязательного восприятия.
33
Так, если предложить человеку определить форму невиди­мого предмета с помощью только пассивного осязания — водить предметом по коже испытуемого, то возникающий образ не будет соответствовать форме реального предме­та. Если же человек имеет возможность активно осязать предмет, т. е. брать его, поворачивать, прикасаться к нему с разных сторон, то создается правильное отраже­ние формы объекта [16].
Таким образом, движение присутствует при каж­дом акте восприятия. Еще И. М. Сеченов отмечал, что «перемещения чувствующих снарядов в пространстве… способствуют расчленению чувствования; затем движе­ния дробят непрерывное ощущение на ряд отдельных актов с определенным началом и концом; наконец, кос­венно служат соединительным звеном между качественно различными ощущениями» [239, с. 41], способствуя тем самым анализу и синтезу. Изначально процесс восприятия происходит путем последовательного двигательного ана­лиза объекта. Дальнейшие его этапы вплоть до полного погружения недоступны прямому экспериментальному наблюдению. Только модели механизма внутренних пре­образований, хорошо согласующие наблюдаемые особен­ности входа и выхода на разных этапах обучения, позво­ляют судить о развивающихся внутренних изменениях. Согласно одной из таких моделей, разработанных Р. М. Грановской [86], постепенное преобразование и свертывание двигательных компонент восприятия в про­цессе обучения можно представить следующим образом: последовательный анализ превращается в параллельный. Собственно двигательное перемещение воспринимающих систем относительно объекта замещается периодическим изменением их чувствительности, формируя структуру внутреннего эквивалента движения, которая и функцио­нирует в дальнейшем, заменив собой двигательный ана­лиз.
Обратная связь — существенное условие формирова­ния адекватного образа. Если ее нет, то даже при нали­чии активного движения воспринимающего органа взаимосвязи между сигналами двигательного и других анализаторов не устанавливаются. Это хорошо проде­монстрировал упомянутый эксперимент с котятами, но можно привести и более впечатляющие, например воз­действие на восприятие разнообразных искажающих оч-
34
ков. Такие очки могут менять местами правую и левую, верхнюю и нижнюю части сетчаточного образа, при этом одна из частей может сжиматься, а другая расширяться. У человека, который наденет такие очки, соответственно исказится и наблюдаемая им картина окружающего мира. Если испытуемому не представлялась возможность прак­тического взаимодействия с окружающей средой во время ношения очков, то его восприятие либо не перестраива­лось вообще (оставалось неадекватным), либо пере­стройка была лишь незначительной. Но если человек ак­тивно взаимодействовал с окружающими объектами, то, как показали эксперименты Стрэттона [255] и других исследователей [337, 366], даже при ношении таких очков неискаженное восприятие мира у него может восстано­виться. В том случае, когда испытуемые в искажающих очках лишались возможности совершать привычные дей­ствия по самообслуживанию, помещались в кресло, где не могли ни манипулировать с предметами, ни писать, ни читать, а при передвижении их всегда сопровождал экспе­риментатор, они продолжали видеть мир искаженным, например перевернутым.
Если же испытуемые, носившие такие очки, несмотря на трудности, продолжали заниматься обычной деятель­ностью, ходили по улицам, писали, то, хотя вначале их действия были крайне неудачны, постепенно они приспо­сабливались к искаженному восприятию и вслед за тем наступал момент, когда восприятие перестраивалось и они начинали правильно видеть мир. Например, когда Колер [366] поставил себя в положение испытуемого — четыре месяца носил очки с клиновидными линзами, то уже через шесть дней у него настолько восстановилась пра­вильная координация движений, что он был способен кататься на лыжах. Интересно, что если испытуемому позволяли дотронуться до объекта еще до полного приспо­собления, то немедленно происходило восстановление нор­мального восприятия. Другим фактором, облегчавшим пе­реход к правильному видению, являлось очевидное при­сутствие силы тяжести. Если испытуемому давали груз, подвешенный на нити, он правильно воспринимал поло­жение этого груза относительно нити, несмотря на то, что остальные предметы оставались перевернутыми. И, нако­нец, еще один фактор — знакомство с объектом в прош­лом — ускорял переход к правильному видению. Свеча,
35
которая выглядела перевернутой, пока не горела, воспри­нималась правильно, как только ее зажигали.
Легко видеть, что и эти три фактора свидетельствуют об огромной роли обратной связи в формировании адек­ватного образа. Роль обратной связи в перестройке вое приятия убедительно раскрывается также в опытах Кил Патрика [368], по восприятию пространственных взаимоотношений в деформированных комнатах. Эти опыты за­ключались в демонстрации перед испытуемыми различных деформированных комнат, сконструированных так что при определенном положении наблюдателя они воспринимались как нормальные: получаемая от них на сетчатке конфигурация тождественна получаемой от обыч­ных комнат. Чаще всего показывались комнаты, стены которых образуют острые и тупые углы. Наблюдатель, сидевший у смотрового отверстия, воспринимал тем не менее такую комнату как нормальную. На задней ее стене он видел маленькое и большое окна. В действитель­ности же окна имели равные размеры, но вследствие того, что одна стена была расположена значительно бли­же к наблюдателю, чем другая, ближнее окно казалось ему больше, чем дальнее. Если затем в обоих окнах появлялись знакомые лица, то наблюдатель бывал потря­сен необъяснимым для него различием в размерах лиц, чудовищной величиной лица в ближнем окне.
Человек может, однако, постепенно научиться адек­ватно воспринимать такую комнату, если она служит объектом его практической деятельности. Так, если испы­туемому предлагают бросать мяч в разные участки ком­наты или вручают палку с разрешением прикасаться ею к стенам и углам комнаты, то сначала он не может точно выполнить указанные действия: его палка то не­ожиданно наталкивается на, казалось бы, далеко распо­ложенную стену, то никак не может коснуться ближней стены, которая странным образом отступает. Постепенно действия становятся все более успешными, и человек обретает способность адекватно видеть действительную форму комнаты. Исследователей интересовала зависи­мость достижения адекватного восприятия от способа получения информации о деформациях, т. е. будет ли наблюдатель правильно воспринимать искаженную ком­нату, если ему предоставить возможность самому целе­сообразно действовать в ней, или наблюдать действия,
36
совершаемые другими, или, наконец, просто сообщить ему сведения об истинной форме комнаты. Выяснилось, что в последнем случае перехода к верному восприятию не происходит. Вариант аналогичного эксперимента пока­зан на рис. 3.

Рис . 3. «Волшебная комната» для создания иллюзий у наблюдателей. Иллюзии наблюдателя: а — мальчик крупнее собаки; б — собака круп­нее мальчика; в — истинное соотношение размеров мальчика и собаки; г — позиции наблюдателя, соответствующие иллюзиям а и б.
(Из кн.: Демидов В. Е. Как мы видим то, что мы видим. М., 1979.)
ОБЪЕМ И СТРУКТУРА ИНФОРМАЦИИ И АДЕКВАТНОЕ ВОСПРИЯТИЕ

Кроме активности и использования обратной связи обязательным для правильного восприятия является так­же выполнение следующих условий: поддержание опре­деленного минимума, информации, поступающей в мозг
37
из внешней и внутренней среды, и сохранение привыч­ной структурированности этой информации.
Значение первого условия демонстрируется в исследо­ваниях по изоляции испытуемых от раздражителей, по­ступающих из окружающей среды и из собственного организма (сенсорная и перцептивная депривации). Су­щество сенсорной депривации заключается в том, что испытуемых изолируют от внешних воздействий с по­мощью специальных приемов. Например, для снижения кожной чувствительности испытуемых помещают в теп­лую ванну, для уменьшения зрительной информации на­девают им светонепроницаемые очки, для исключения слуховой чувствительности помещают в звукоизолированное помещение.
Нормальный, физически здоровый человек, погружен­ный в такую ванну, где до него не доходят никакие акустические и световые раздражители и почти исключе­ны осязательные и обонятельные ощущения, а также ощущения температуры, испытывает большие трудности в управлении своими мыслями, представлениями, он теряет ориентировку в строении собственного тела, у него на­чинаются галлюцинации и кошмары. При обследовании испытуемых сразу после такой изоляции у них наблюдали нарушения восприятия, особенно зрительного: изменялось восприятие цвета, формы, размера и расстояния. В одних условиях цвет казался более ярким и насыщенным, а в других терялось различение цветов. Так, известный спелео­лог Сиффр [244] не различал зеленого и синего цветов еще целый месяц после двухмесячного дефицита ин­формации вследствие одиночного пребывания в пещере.
После пребывания в изоляции происходит также из­менение восприятия глубины и постоянства размеров, все вокруг может представляться испытуемому плоским, окружающие предметы кажутся находящимися в одной плоскости, как бы нарисованными, а стены помещения то «приближаются», то «отдаляются» от него. Иногда на­блюдалась утрата константности восприятия, при этом плоские поверхности воспринимались как изогнутые. У участников антарктических экспедиций, работавших в условиях крайне однородной в зрительном отношении сре­ды, отмечалась склонность переоценивать размеры пред­метов и недооценивать расстояния до них, а также из­менение восприятия скорости движения [290].
38
Сенсорная депривация приводила к изменениям вос­приятия и времени: короткая — к завышению, а длитель­ная — к занижению временных интервалов. Наблюдались изменения зрительной и слуховой бдительности. Общим же направлением изменений после изоляции для всех видов восприятия является увеличение чувствительности.
Как уже упоминалось, при сенсорной депривации про­исходит утрата константности восприятия, нарушение цветового зрения, искажение восприятия формы и т. д. Все это свидетельствует о том, что для нормального восприятия необходим определенный приток сигналов из внешней среды. Если бы восприятие сводилось лишь к пассивному приему информации, то можно было ожидать, что психические процессы не нарушались бы при времен­ных перерывах в поступлении информации. Однако опыты с сенсорной депривацией показали обратное. В условиях изоляции умственная деятельность человека приходит в упадок. В ходе эксперимента испытуемые, обнаружив в себе неспособность к обычному мышлению, пытались ком­пенсировать отсутствие внешних раздражителей воспоми­наниями или воображением, но вскоре вспоминаемые и воображаемые картины становились навязчивыми и не­контролируемыми, не зависящими от воли человека, как если бы они были навязаны ему извне. Такой процесс приводил даже к галлюцинациям. Если испытуемые име­ли возможность произвольно двигаться, то эти явления смягчались, но не устранялись полностью.
Замечено, что в условиях естественного «сенсорного голодания» люди стремятся к творческой деятельности: лепят, пишут стихи, рассказы [73]. Интересно, что в усло­виях одиночества внутренняя речь может снова стано­виться внешней, осуществляя функцию общения человека с самим собой. Привычные формы социального общения (советы, одобрения, порицания, утешения, напоминания) в этих условиях исключаются, и человек вынужден в процессе приспособления к одиночеству вырабатывать особые механизмы регулирования своего поведения. В по­ведении большинства людей после прекращения длитель­ного одиночества наблюдалась повышенная активность с оживленной мимикой, и многие из них навязчиво стре­мились вступить в речевой контакт с окружающими.
Приведенные данные касались резкого сокращения по­тока информации из внешней среды. Однако уменьшение
39
объема сигналов, поступающих из внутренней среды орга­низма, также оказывает неблагоприятное воздействие на восприятие. Поясним это на примерах. Проводились на­блюдения за восприятием людей, находящихся в состоя­нии невесомости, т. е. в условиях, когда резко сокра­щается поток импульсов от скелетной мускулатуры, вно­сящей значимый вклад в информацию, поступающую в мозг. Один испытуемый так описывал свои пережи­вания: «Я понял, что наступило состояние невесомости. У меня внезапно возникло ощущение стремительного па­дения вниз, что все кругом рушится, разваливается и разлетается в стороны. Меня охватило чувство ужаса, и я не понимал, что вокруг меня происходит» [243, с. 101]. Теперь известно, что изменение восприятия окру­жающего мира, наблюдаемое при разных вариантах пер­цептивной депривации, вызывается изменением работы мозга из-за рассогласования и извращения информации, поступающей к нему от мускулатуры и органов чувств.
Многие космонавты при наступлении невесомости пе­реживали иллюзию переворачивания, т. е. изменение вос­приятия положения своего тела в пространстве [309]. Одному казалось, что он находится в полусогнутом по­ложении лицом вниз, а другому — что он перевернут вниз головой. Иллюзия испытывалась как при открытых, так и при закрытых глазах и могла продолжаться многие часы. Почему это происходит? Известно, что мышцы составляют около 40% массы тела. В состоянии неве­сомости нагрузка на мышцы, постоянно работавшие в условиях гравитации, резко падает, что приводит к умень­шению потока нервных импульсов от мышц в определен­ные структуры мозга. Важно отметить, что указанные иллюзии исчезали, как только мышцы получали нагрузку.
В состоянии невесомости изменялось не только вос­приятие положения собственного тела в пространстве, но и зрительное восприятие, например, отмечались значи­тельные ошибки в визуальной оценке расстояния [309]. Космонавт Купер сообщал, что, пролетая над Тибетом, он видел невооруженным глазом дома и другие постройки на Земле. Однако, как показали расчеты, нормальная разрешающая способность человеческого глаза не позво­ляет различать подобные предметы с такой высоты. Это явление исследователи вначале расценили только как гал­люцинацию, возникшую вследствие одиночества и сенсор-
40
ного голода, но аналогичные сообщения поступили от мно­гих космонавтов. Например, В. И. Севостьянов обратил внимание, что в первые дни космического полета он разли­чал мало объектов на Земле. Потом стал различать суда в океане, затем суда у причала, затем поезда. В конце полета он различал приусадебные участки и постройки на них [236].
Для выяснения механизма подобного повышения чув­ствительности были проведены специальные эксперимен­ты. В сурдокамеру передавались звуки из соседней ком­наты (аппаратной) приглушенно, на подпороговом уров­не. Испытуемый должен был сообщать о воспринятых звуках в форме репортажа. В тех случаях, когда испы­туемый был осведомлен о происходящих вне камеры явлениях, он достаточно точно и адекватно воспринимал шумы и разговоры в аппаратной, что обеспечивалось повышением слуховой чувствительности. Когда он не был осведомлен (если он не мог догадаться о том, что там происходит), то все звуки воспринимал (интерпретиро­вал) ошибочно, однако и в этом случае был твердо убежден в реальности своих восприятий [243].
На основании этих экспериментов было сделано за­ключение, что повышение разрешающей способности зре­ния и слуха в условиях некоторого дефицита информа­ции (например, в невесомости) может быть объяснено не только повышением чувствительности, но и тем, что изменилась степень доступности различных гипотез из-за нарушения соотношения потока информации из центра и периферии в сторону центра. Итак, феномены, возни­кающие при невесомости, наглядно продемонстрировали значение постоянства притока информации из внутренней среды для правильной работы восприятия.
Важным условием нормального функционирования об­раза восприятия является организация и структуриро­ванность получаемой информации. Человек живет в мире вещей и явлений, отграниченных в пространстве и во времени и находящихся между собой в определенных связях. Попав в условия, где в поле восприятия нет привычной расчлененности и организованности, человек не может не только адекватно и длительно воспринимать такой окружающий мир, но и испытывает нарушения других психических функций. Такие нарушения наблю­даются у людей, находящихся в знойной пустыне или
41
арктическом безмолвии. Допускают, что возникающие миражи есть следствие попыток психики компен­сировать отсутствие структурированности внешней среды с помощью представлений, извлеченных из памяти, и тем самым достичь привычной организованности восприятия.
Другим примером может служить эксперимент, в про­цессе которого испытуемого в скафандре помещали в резервуар с водой. В таком положении испытуемые в первые полчаса засыпали, а когда просыпались, то у них возникали нарушения восприятия. Они не могли разли­чать верх и низ, левое и правое. Кроме того, в их сознании царила лишь одна какая-нибудь мысль, от кото­рой они не могли избавиться. Если через наушники пода­вали какую-то фразу, то эта навязчивая мысль заме­щалась новой, зависящей от этой фразы. И только когда через наушники подавался связный текст или музыка, то мышление испытуемых нормализовывалось [387].
Вот еще пример. Испытуемых просили долго смотреть на телеэкран, на котором были лишь беспорядочные соче­тания пятен (белый шум). Ничего, кроме экрана, в поле их зрения не было. В этом случае нарушалось восприятие, и это нарушение было аналогично возникавшему при сен­сорной изоляции [38, 394].
ПЕРЕСТРОЙКА ВОСПРИЯТИЯ ПРИ ОБУЧЕНИИ

До сих пор мы обсуждали условия, необходимые для полноценного развития восприятия. Действительно, и ак­тивное взаимодействие с объектом, и наличие обратной связи, и ряд других условий способствуют построению адекватных образов, позволяющих узнавать оригиналы и быстро, и точно, и надежно. Однако не сразу образы достигают такого совершенства. На этом пути выявлен ряд промежуточных этапов. Понимание механизмов этих последовательных этапов позволяет представлять воспри­нимаемый материал оптимальным способом и тем уско­рять и корректировать процесс формирования восприя­тия.
Зрительное наблюдение — целесообразно организо­ванное восприятие, подчиненное стоящей перед челове­ком задаче. Обычно основные задачи наблюдения фор­мулируют как обнаружение, опознавание (узнавание), идентификацию. При обнаружении наблюдатель фикси­рует только наличие объекта (есть он или нет), при опознании он относит его к классу объектов (по обоб­щенным характеристикам класса), а при идентификации производит сличение объекта с конкретным эталоном, хра­нящимся в памяти, и на основании этой информации определяет значимость объекта в данной ситуации и при­нимает соответствующее решение.
Для обнаружения объекта с максимальной скоростью человек должен использовать такие свойства образов, как константность, обобщенность, предметность. Например, только достаточно сформированная константность допус­кает точное определение пространственного положения и ориентации объекта независимо от его расстояния до наблюдателя, ракурса наблюдения, цвета и формы. Опо­знание объекта может быть реализовано достаточно быст­ро и надежно, если человек опирается на эффективную систему признаков.
На основании экспериментального и теоретического анализа механизмов восприятия и узнавания зрительных изображений нами была выдвинута гипотеза о иерархи­ческой структуре процессов восприятия и опознавания [87, 88]. Такая структура развития восприятия позво­ляет понять переход от подробного и последовательного обследования объекта, зависящего только от его конфи­гурации, к активному выдвижению гипотез о возмож­ной его форме на основе информации о классе близких фигур, накопленной в долговременной памяти, и проверке только критических точек этих гипотез.
Каждая зрительная задача содержит ограничения по скорости и точности решения. Они направляют поиск в различные поля долговременной памяти, определяя об­ращение к более или менее обобщенным признакам. Когда человек должен решить задачу достаточно точно, а время решения жестко не ограничено, он, по нашему мнению, прибегает к описанию объекта с помощью рекурсивно-вычисляемых признаков разного уровня обобщенности. Если задача решается в дефиците времени и некритична к точности решения, то используются описания другого типа — целостные представления объектов. Формирование таких представлений связано с разными видами прост­ранственных преобразований всей фигуры в мысленном поле. Предполагается, что признаки первого типа фор-
43
мируются механизмами левого полушария головного моз­га, а второго — механизмами правого полушария [90].
Процесс формирования «левополушарных» признаков любого уровня включает восприятие отдельных свойств объекта и логические операции, совершаемые над описа­ниями кодов этих свойств во внутреннем поле. Число и состав этих логических операций и определяют отли­чие каждого уровня в иерархии обобщенности призна­ков. Чем выше уровень, тем большая часть операций по вычислению признаков объекта при его анализе про­изводится мысленно, с разрывом во времени между вос­приятием и узнаванием объекта. Движение от низшего уровня иерархии признаков ко все более высоким соот­ветствует постепенному переходу при узнавании от дейст­вий только с объектом через сочетание действий с объ­ектом и информацией, хранящейся в памяти, к дейст­виям главным образом с информацией в памяти. Иными словами, этот процесс сопоставляется с погружением (интериоризацией)—переходом при узнавании от внешних двигательных операций с объектом к замене внешних действий на мыслительные операции обобщения и абстра­гирования. По мере продвижения по этой иерархии более медленные — двигательные — операции вносят все мень­ший вклад в формирование признаков, и, овладевая признаками более высоких уровней обобщенности, чело­век использует при восприятии все более обобщенные оперативные единицы. В связи с тем, что объем крат­ковременной памяти ограничен (об этом более подробно см. в разделе «Память»), при повышении степени обоб­щенности оперативных единиц, используемых в качестве признаков, растет информативный объем оперативного поля.
Первый, низший уровень иерархической системы приз­наков восприятия составляют локальные (первичные) признаки, характеризующие отдельные участки контура объекта, например выпуклость участка, излом, кривизну, длину. Число участков, на которые разбивается контур объекта при его описании с помощью первичных призна­ков (первичный код), сопоставимо со сложностью объек­та: оно тем больше, чем он сложнее. При опознании производится сличение кодов объекта, формируемого при восприятии и хранящегося в памяти. Сравнение первич­ных кодов адекватно наложению контуров объектов друг
44
на друга и их повороту до совмещения всех одинаковых участков.
Следующий уровень иерархии составляют обобщен­ные (вторичные) признаки, характеризующие не отдель­ные участки контура объекта, а весь объект в целом, например число углов (ранг), число вогнутостей, степень изрезанности всего контура и др. Логические операции фильтрации, компрессии и суммации, производимые в па­мяти, позволяют из первичного кода объекта получать его обобщенные признаки. Поскольку уже не вся об­работка объекта при его восприятии производится во внешнем поле, а часть операций выполняется мысленно, во внутреннем поле, постольку скорость восприятия по­вышается, но происходит некоторая потеря точности узна­вания объекта из-за обобщенности признаков.
Третий уровень составляют еще более обобщенные — третичные — признаки. Они характеризуют не сам контур воспринимаемого объекта, а его соотношение с контуром другого вспомогательного объекта, который целиком фор­мируется мысленно. К таким признакам можно отнести удлиненность объекта, его компактность, площадь, ориен­тацию. Операции, вычисляющие третичные признаки, соот­носят воспринимаемый объект со вспомогательным, и большая часть операций по обработке сведений об объекте выполняется мысленно, поэтому скорость узна­вания на их основе растет по сравнению с узнаванием при использовании вторичных признаков, но точность его понижается.
Высший уровень иерархии — признаки сходства. Они обозначаются словами: похож, напоминает, близок и со­держат сведения не об одном, а о нескольких объектах в их взаимных отношениях. Определение признаков сход­ства базируется на мысленных операциях — соотнесении отображений объектов с системой абстрактных осей коор­динат. Каждая ось в этой системе — признак, по кото­рому сравниваются объекты. Результаты сравнения поло­жения объектов относительно всех использованных осей (выбранного пространства признаков) и есть признаки сходства. Они хранятся в памяти как сведения о степени качественного и количественного сходства объектов. Та­ким образом, признаки сходства отражают уже инфор­мацию не о свойствах самих объектов, а только об отношениях их свойств.
45
Если человек владеет указанной левополушарной си­стемой признаков, то последовательность узнавания мо­жет быть представлена таким образом. Вначале устанав­ливается взаимное расположение и обобщенное сходство фигур, затем каждая из них категоризуется с помощью третичных, вторичных или первичных признаков в зави­симости от необходимой скорости и точности опо­знания.
Особенности правосторонних представлений являются следствием иного восприятия объекта и иных форм его мысленного преобразования. Как известно, каждый объект мы характеризуем прежде всего со стороны прак­тической — что мы можем делать с ним. Реализуя спе­цифические для данного объекта действия, мы постепенно формируем его образ, и в дальнейшем, воспроизводя в предельно сокращенном варианте начальные компоненты этой системы действий в виде лишь намека на действия, мы получаем образ объекта. Важно подчеркнуть, что, поскольку правое полушарие ответственно за восприятие пространственных отношений и направления движения, постольку оно и обеспечивает развитие так называемого геометрического мышления, позволяющего, например, вы­делять топологические инварианты еще до созревания логического мышления, классификации и истинных поня­тий. Такие свойства правосторонних преобразований вно­сят весомый вклад в функционирование практического интеллекта, который позволяет осуществить не только вербально-логическое, но и наглядно-действенное выделение признаков. Используя особую логику — пространственно-временную и логику действия, правое полушарие форми­рует те грани образа, в которых может быть отражено не только целостное восприятие объекта, но и синтезиро­вано видение его с нескольких ракурсов одновременно. Если представить себе левосторонний образ как проекцию объекта на плоскость в некоторый единственный момент восприятия, то правосторонний образ — это обобщенный портрет объекта.
Правое полушарие использует другие способы описа­ния конфигурации изображения. В отличие от иерархии левосторонних признаков, они уже на нижнем уровне своей иерархии характеризуют не отдельный участок фи­гуры, а всю ее одновременно, целостно. К таким це­лостным признакам можно отнести симметрию, особым об-
46
разом утоньшенную исходную фигуру, получившую назва­ние «скелет», и сложность. При этом сложность является весьма обобщенной характеристикой, так как включает в себя меру регулярности свойств объекта, число его элементов и их разнообразие, а также учитывает конк­ретную последовательность анализа данного объекта при его восприятии. Скелет, сохраняя связность, ориентацию и симметрию исходной фигуры, создает возможность не только воспринять пространственную организацию фигу­ры, но и упростить мысленные пространственные пре­образования с ней. Кроме уже упомянутых признаков к правополушарным можно отнести такое целостное пред­ставление, как цвет фигуры. Как известно, восприятие цвета оказывает на человека глубокое и многогранное влияние. В качестве правосторонней характеристики вос­приятие цвета тесно связано с первичными сенсорными процессами, неосознаваемыми душевными состояниями, оказывает мощное воздействие на работоспособность и настроение. В контексте обсуждаемых проблем необхо­димо подчеркнуть, что цвет влияет на восприятие челове­ком веса тела, температуры помещения, оценку удален­ности объекта и различимость предметов.
Важная роль сложности как более обобщенного опи­сания конфигурации изображения, чем сходство, прояви­лась в наших экспериментах, когда испытуемым предъяв­ляли наборы несмысловых фигур и их просили разложить эти фигуры на две группы по сложности или по сход­ству. В каждом наборе фигуры были либо одного цвета, либо пяти различных цветов. Эксперименты показали, что стратегия испытуемых при классификации по слож­ности не зависела от цвета (была стандартной при всех цветах), а опиралась только на форму фигур. Что касает­ся другого критерия — сходства, то действия испытуемых явно зависели от цвета. Таким образом, сложность, соот­носимая с иерархией правосторонних описаний конфигу­рации изображения, проявила себя как более обобщен­ное описание, чем признак сходства, соотносимый с выс­шим уровнем иерархии левосторонних описаний. Исполь­зование оптимальных композиций право- и левополушарных признаков позволяет моделировать процесс узнавания для таких сложных объектов, как рукописные буквы, разрушенные, дефокусированные изображения и фотогра­фические портреты [87, 88, 349].
47
Автоматическое распознавание рукописных знаков— букв и цифр — приобретает особую актуальность в связи с компьютеризацией. Этого требуют задачи обработки и редактирования рукописных текстов, обработки инфор­мации в банках и ряд других. Традиционные методы ре­шения этой задачи основаны на анализе всех точек кон­тура буквы, при этом каждый дискретный элемент ее конфигурации рассматривается несколько раз (минимум дважды), что приводит к большой затрате времени на перебор и замедляет узнавание. Разработанные нами алго­ритмы распознавания на основе сбалансированного ис­пользования право- и левополушарных признаков позво­ляют радикально сократить перебор информативных точек изображения буквы и тем самым ускорить и упростить процесс распознавания. Существо использованного подхо­да состоит в том, что процесс анализа начинается с формирования обобщенного правополушарного представ­ления буквы в виде ее каркаса — скелета. При построении каркаса используется менее десяти точек контура буквы, и многие буквы отличаются уже по каркасу. Для раз­личения знаков с тождественными каркасами требуется следующий этап — применение левополушарных призна­ков, характеризующих форму отдельных коротких участ­ков буквы. Программная реализация алгоритмов позволи­ла сократить в 2—3 раза перебор при распознавании букв различных алфавитов — русского, английского, гру­зинского, армянского, хинди, урду.
Идея начинать анализ с обобщенного представления изображения применялась также для автоматического распознавания многотоновых фигур, разрушенных (дефокусированных) в такой степени, что невозможно было выделить их контуры. В этом случае опознание тоже начиналось с построения каркаса. Однако если каркас буквы представлял собой ее внешнюю оболочку, то здесь он формировался как структура из двух или четырех зондирующих линий, пересекавших фигуру. В качестве левосторонних различительных признаков использовались соотношения следов фигуры на линиях каркаса. Алго­ритм оказался эффективным при распознавании несколь­ких десятков классов фигур, дефокусированных в разной степени, вплоть до такой, когда человек не различал уже никаких характерных особенностей фигур.
Аналогичный подход использовался и при обработке
48
реальных многотоновых фотопортретов. Для автомати­ческого выделения контуров на них формировался каркас как структура зондирующих линий, но теперь уже с учетом предынформации о типовом строении лица (нап­ример, о том, что оба глаза не могут находиться по одну сторону от носа). При решении этой задачи также удалось достичь существенного ускорения обработки за счет сокращения перебора точек на входном фотопортрете. Упомянутые исследования подтвердили перспективность последовательного всключения правосторонних и лево­сторонних признаков на разных этапах распознавания. Это и неудивительно. В главе «Психические процессы и асимметрия полушарий» будет показано, что такая стратегия является магистральной при решении человеком зрительной задачи, поскольку доминирование правого и левого полушарий, сменяя друг друга последовательно, включают разные способы обработки информации.
Итак, в процессе восприятия человек накапливает сведения о предметах и явлениях не как сумму отдель­ных ощущений, а усваивает отношения между предмета­ми и их свойствами. Восполнение наличных сведений следами прошлого опыта создает возможность предсказа­ния и тем самым не только существенно ускоряет про­цесс узнавания, но и более успешно адаптирует че­ловека к среде. Как психическая функция, восприя­тие обладает такими характеристиками, как констан­тность, предметность, целостность и обобщенность. Они делают его относительно независимым от постоянно из­меняющейся внешней среды.
Образ воспринимаемого объекта возникает, если чело­век так или иначе активен по отношению к объекту, т. е. если имеет место активная предметная деятель­ность. Система действий, посредством которой создавался образ, свертывается, погружается, и каждый раз, когда человек обращается к этому образу, он воспроизводит соответствующую, хотя и преобразованную, систему дей­ствий.
49
Адекватность образа поддерживается и корректирует­ся правильно функционирующей обратной связью при до­статочном объеме поступающей внешней и внутренней информации. Внешняя информация регулирует оптималь­ный уровень чувствительности восприятия, совокупность поступающей извне и изнутри информации создает воз­можность правильного восприятия своего положения во времени и пространстве, и, наконец, привычная структу­рированность внешней информации в сочетании с инди­видуальным опытом человека обеспечивает закономерную работу его психики.

ВНИМАНИЕ
Вот какой рассеянный С улицы Бассейной!
С. Маршак.

ВНИМАНИЕ КАК ОГРАНИЧЕНИЕ ПОЛЯ ВОСПРИЯТИЯ

Актуальные, личностно-значимые сигналы выделя­ются вниманием. Выбор осуществляется из мно­жества всех сигналов, доступных восприятию в данный момент. В отличие от восприятия, свя­занного с переработкой и синтезом информации, поступающей от входов разной модальности, внимание ограничивает лишь ту ее часть, которая будет реально обрабатываться.
Известно, что человек не может одновременно думать о разных вещах и выполнять разнообразные работы. Это ограничение приводит к необходимости дробить посту­пающую извне информацию на части, не превышающие возможности обрабатывающей системы. Центральные ме­ханизмы переработки информации у человека могут иметь дело в данный момент времени лишь с одним объектом. Если сигналы о втором объекте появляются во время реак­ции на предыдущий, то обработка новой информации не производится, пока эти механизмы не освободятся. Поэтому если некоторый сигнал появляется через короткое время после предыдущего, то время реакции человека на второй сигнал больше, чем время реакции на него при отсутствии первого. Так, В. Д. Глезер [82] обнаружил, что если в поле зрения человека находится несколько объектов, то опознание второго объекта начинается прак­тически лишь после того, как первый уже опознан.
Каналы центральных механизмов обработки могут быть заняты не только восприятием внешних сигналов, но и контролем за ответными действиями. Это также может являться сдерживающим моментом для реакции на новый сигнал. Попытка одновременно следить за одним сообщением и отвечать на другое понижает и точность восприятия, и точность ответа.
Упомянутые ограничения возможности одновременного восприятия нескольких независимых между собой сиг­налов, информация о которых поступает из внешней и внутренней среды, связаны с основной характеристикой
52
внимания — его фиксированным объемом. Важной и оп­ределяющей особенностью объема внимания является то, что он практически не поддается регулированию при обучении и тренировке. Например, пытались обучить лет­чиков вести самолет очень низко (на высоте 50—100 м над землей) и одновременно отыскивать на земле мелкоразмерные ориентиры. Исследование действий летчиков в этих условиях показало невозможность раздвоения вни­мания между двумя указанными независимыми действия­ми, поскольку каждое из них требовало максимального внимания. Затруднения летчика заключались в практичес­кой невозможности так переключать внимание и организо­вывать сбор информации, чтобы обеспечить выполнение обеих задач. Преодолеть это затруднение путем трениров­ки не удавалось [309].
Ограниченность объема воспринимаемого и перераба­тываемого материала заставляет непрерывно дробить на части поступающую информацию и определять после­довательность (очередность) анализа среды. Что же определяет избирательность внимания, его направление? Выделяют две группы факторов. К первой относят факто­ры, характеризующие структуру внешних раздражителей, доходящих до человека, т. е. структуру внешнего поля. К ним причисляют физические параметры сигнала, напри­мер интенсивность, его частоту и другие характеристики организации сигналов во внешнем поле. Ко второй группе относят факторы, характеризующие деятельность само­го человека, т. е. структуру внутреннего поля. Действи­тельно, каждый согласится, что если в поле восприятия появляется сигнал, обладающий либо большей интенсив­ностью, чем другие (например, звук выстрела или вспышка света), либо большей новизной (например, в комнату неожиданно входит тигр), то этот раздражитель авто­матически привлечет внимание.
Факт, что некоторые физические параметры сигнала явно обусловливают направленность внимания, был пер­вым включен в теоретические представления о структуре этого процесса. Так, Бродбент [44], [327] описывал вни­мание как фильтр, отбирающий информацию уже на вхо­дах. В его первой модели внимания селекция осуще­ствлялась на основе только физических параметров по принципу «все или ничего». Здесь человек понимался как пассивный приемник информации. Такая позиция
53
базировалась на обнаруженном им факте, что если чело­веку подавали одновременно информацию в оба уха и согласно инструкции он должен был воспринимать лишь информацию, поступающую в левое ухо, то подававшаяся при этом в правое ухо другая информация полностью им игнорировалась.
Дальнейшие исследования обратили взгляд ученых на факторы центрального (внутреннего) происхождения, влияющие на избирательность внимания: соответствие поступающей информации потребностям человека, его эмоциональному состоянию, актуальности для него данной информации. Кроме того, внимания к себе требуют дей­ствия, недостаточно автоматизированные, а также не до­веденные до конца.
В многочисленных экспериментах обнаружено, что слова, имеющие особый смысл для человека, например его имя, имена его близких и т. п., легче извлекаются из шума, поскольку на них всегда настроены центральные механизмы внимания. Ярким примером воздействия особо актуальной информации является факт, известный под названием «феномен вечеринки». Представьте себе, что вы находитесь на вечеринке и поглощены интересной беседой. Внезапно вы слышите свое имя, негромко произ­несенное кем-то в другой группе гостей. Вы быстро пере­ключаете внимание на разговор, происходящий между этими гостями, и можете услышать кое-что интересное о себе. Но в то же время вы перестаете слышать то, что говорят в той группе, где вы стоите, тем самым вы упускаете нить разговора, в котором участвовали раньше. Вы настроились на вторую группу и отключились от первой. Именно высокая значимость сигнала, а не его интенсивность, желание узнать, что о вас думают другие гости, определили изменения направления вашего вни­мания.
Эксперименты Трейсман [по 126], [398] уточнили и расширили первоначальные представления и показали, что избирательность внимания может осуществляться не только на основе физических параметров сигналов, но и по семантическим характеристикам текста. Если на оба уха одновременно подавали разную информацию с инст­рукцией слушать, например, только левым, а затем не­ожиданно для человека дали продолжение «левого» рас­сказа на правое ухо, то он переключался на инфор-
54
мацию справа и даже не сразу это замечал. Учитывая эти данные, предположили, что вся пропущенная на входах информация приходит в центры, после чего выделенная там часть сохраняется в памяти, а остальная очень быстро забывается. Таким образом, было введено представление еще об одном фильтре — центральном. В построенной с учетом этого модели входной фильтр уже не полностью блокирует неактуальную, не связанную с инструкцией информацию, а лишь несколько ослабляет ее. При этом ограничение потока перерабатываемой информации может происходить в двух ключевых позициях: периферический фильтр осуществляет отбор по физическим характерис­тикам, а центральный производит селекцию по катего­риальным и семантическим признакам. Это представление уточняет Найссер [194]. Периферическое внимание он на­зывает предвниманием и связывает его с относительно грубой и параллельной обработкой информации, допуская, что оно выполняет функции выделения фигуры из фона и слежения за внезапными изменениями во внешнем поле. Центральное внимание он называет фокальным и сопо­ставляет его с детальной последовательной и осознанной обработкой, в том числе и вербальной.
Следующим шагом на пути учета все более сложных механизмов в динамике организации внимания явилось представление о нем как об активном предвосхищении результатов восприятия с теми же двумя уровнями обработки информации: грубыми и быстрыми параллель­ными оценками — с помощью предвнимания, и медленны­ми детальными последовательными — с помощью фокаль­ного внимания. Отличительной особенностью модели стал циклический характер процесса. Он может быть про­иллюстрирован с помощью разработанного Найссером и Беклином визуального аналога методики избирательного слушания. Они записали на видеомагнитофон две разные спортивные игры с мячом и смогли осуществить с по­мощью зеркала полное наложение двух передач, как если бы на телевизионном экране они демонстрировались одновременно. Испытуемых просили наблюдать за одной игрой и игнорировать другую, нажимая на ключ при каждом ударе по мячу в наблюдаемой игре. При темпе до 40 ударов в минуту по мячу испытуемые легко следили за игрой независимо от того, демонстрировалась она вместе с другой или отдельно. Результаты ухудшались,
55
когда испытуемые должны были следить за обеими играми одновременно. Выполнение этого задания сопровождалось многочисленными жалобами на трудность его выполнения и приводило к большому числу ошибок. Циклическая мо­дель восприятия позволяет объяснить эти результаты. Только эпизод, на который обращено внимание, включен в цикл предвосхищения, обследований и сбора информа­ции, лишь он и воспринимается. Тогда внимание — это такая организация восприятия, при которой человек вы­бирает то, что он хочет видеть, предвосхищая структуру информации, которая будет при этом получена. Таким образом, здесь в структуре внимания учитываются не только центральные и периферические фильтры, но вклю­чается в рассмотрение и динамика их взаимовлияния.
Что же известно о механизмах, осуществляющих фильтрацию? Большую роль в организации предвнимания играет периферическая настройка органов чувств. При­слушиваясь к слабому звуку, человек поворачивает голову в сторону звука и одновременно соответствующая мышца натягивает барабанную перепонку, повышая ее чувстви­тельность. При очень сильном звуке натяжение барабан­ной перепонки изменяется, приводя к ослаблению передачи чрезмерных колебаний во внутреннее ухо, подобно тому, как сужение зрачка устраняет излишнее количество света. Остановка или задержка дыхания в моменты наивысшего внимания также облегчает прислушивание. Присматри­ваясь, человек производит целый ряд операций: конверген­цию (сведение осей) глаз, фокусировку хрусталика, изменение диаметра зрачка. Если необходимо видеть боль­шую часть сцены, то фокусное расстояние укорачивается, когда интересны детали, оно удлиняется, соответствующие части сцены выделяются и становятся свободными от влия­ния побочных деталей. Находясь в фокусе, выделенный участок лишается, таким образом, контекста, с которым первоначально был связан: он виден отчетливо, а его окружение (контекст) кажется размытым. Таким образом, один и тот же участок может приобретать разное зна­чение в зависимости от цели или установки наблю­дателя.
Однако в основе избирательности внимания лежат не только процессы периферической подстройки органов чувств, но и центральная настройка. Импульсы, идущие из центра к периферии по слуховому или зрительному
56
нерву, могут избирательно управлять чувствительностью воспринимающих входов. Так, например, Бродбент [328] считает, что для предвнимания характерно постоянное снижение чувствительности по отношению к часто встре­чающимся комбинациям признаков. П. Я. Гальперин [74] обобщил представления о центральных механизмах внима­ния. Моторные теории внимания он объединил в первую группу. В них внимание рассматривается как результат двигательного приспособления, улучшающего восприятие предмета. Основополагающим для этой точки зрения яв­ляется тот факт, что каждое восприятие связано с каким-либо движением и, воспроизведя это движение, человек сообщает восприятию дополнительную интенсивность.
Во вторую группу отнесены теории, делающие акцент на ограничении объема внимания, поэтому более «силь­ные» представления вытесняют из него более «слабые». С этой точки зрения более «сильными» будут те представ­ления, к которым добавляется воспоминание сходного опыта. Сила представления в конце концов определяется сложением интенсивности внешнего раздражения и актив­ности той части прошлого опыта, которая присоединяется к нему по ассоциации. Отсюда, в частности, берет свое происхождение известная педагогическая рекомендация: для лучшего усвоения нового материала, для его «усиле­ния» желательно призвать на помощь «сходные части» прошлого опыта.
Третью группу составляют теории, связывающие вни­мание с мотивацией: привлекает внимание то, что связано с интересами человека; это и сообщает объекту восприятия дополнительную интенсивность, а с ней повышается яс­ность и отчетливость восприятия. Так, ученый, изучающий данную конкретную проблему, сразу обратит внимание на, казалось бы, малую деталь, но связанную с этой про­блемой, которая ускользнет от другого человека, не прояв­ляющего интереса к этому вопросу.
Физиологический аспект перечисленных теорий связан с рассмотрением внимания как результата дополнительно­го нервного возбуждения, исходящего из высших нервных центров и ведущего к усилению образа или понятия. Его динамика представляется следующим образом: на­встречу возбуждению, поступающему от органов чувств, центральная нервная система посылает сигналы, которые избирательно усиливают некоторые стороны внешнего раз-
57
дражения, выделяя их и придавая им повышенную ясность и четкость. В частности, А. А. Ухтомский [272] считал, что возбуждение распространяется по нервной системе не­равномерно, и каждый вид деятельности при определенной частоте повторения и значимости может создавать очаги оптимального возбуждения, которые приобретают домини­рующий характер. Эти доминантные очаги отличаются особой способностью аккумулировать возбуждение и дли­тельно его удерживать. Отсюда проясняется механизм возникновения преобладающих интересов: доминантные очаги не только тормозят другие очаги возбуждения в коре мозга, но и приобретают способность усиливаться под влиянием возбуждений, посторонних для данного вида деятельности.
Во всех перечисленных группах представлений можно выделить общий и очень важный принцип — возникнове­ние в центральной нервной системе дополнительного воз­буждения, усиливающего восприятие конкретного объек­та — привлечение к нему внимания. В одном случае это дополнительное возбуждение порождается импульсами от мышц при повторении ряда движений, в другом — определяется воздействием сходного прошлого опыта, в третьем — связано с системой интересов личности и эмо­циональным настроением человека. Уделять внимание — значит воспринимать некоторую вещь с помощью вспомо­гательных механизмов. Внимание всегда предполагает не­сколько физиологических и психологических вставок (раз­личной природы и разного уровня), посредством которых выделяется и проясняется нечто конкретное.
Таким образом, внимание выполняет своеобразное «ощупывание», осмотр, анализ окружающей среды. По­скольку ощупывание сразу всей среды невозможно, выде­ляется ее часть— поле внимания. Это та часть среды, которая охватывается вниманием в данный момент. Аналитический эффект внимания можно рассматривать как следствие его усиливающего влияния. Интенсифици­руя восприятие части поля и последовательно перенося это усиление на другие части, человек может достичь полного анализа среды.
ХАРАКТЕРИСТИКИ ВНИМАНИЯ

Ограниченный объем внимания определяет основные его характеристики: устойчивость, концентрацию, распре­деление, переключаемость и предметность.
Устойчивость — это длительность привлечения вни­мания к одному и тому же объекту или к одной и той же задаче. Она может определяться периферическими и цент­ральными факторами. Устойчивость, определяемая пери­ферическими факторами, не превышает 2—3 секунд, после чего внимание начинает колебаться. Но устойчивость существенно повышается, если человек активно взаимо­действует с объектом, рассматривает его и изучает, а не просто смотрит на него. Устойчивость центрального вни­мания может составлять значительно больший интервал — до нескольких минут. Понятно, что колебания перифери­ческого внимания при этом не исключаются, но оно воз­вращается все время к одному и тому же объекту. При этом длительность привлечения центрального внимания, по мнению С. Л. Рубинштейна [230], зависит от воз­можности постоянно раскрывать в объекте новое содер­жание. Можно сказать, что, чем интереснее для нас объект, тем устойчивее будет наше внимание. Устойчи­вость внимания тесно связана с его концентрацией.
Концентрация определяется единством двух важных факторов — повышением интенсивности сигнала при огра­ниченности поля восприятия. А. А. Ухтомский [272] пола­гал, что избирательность и концентрация внимания связа­ны с особенностями функционирования доминантного оча­га, в частности, концентрация является следствием воз­буждения в доминантном очаге при одновременном тормо­жении остальных зон коры головного мозга.
Под распределением понимают субъективно пережи­ваемую способность человека удерживать в центре внима­ния определенное число разнородных объектов одновре­менно. Именно это качество дает возможность совершать сразу несколько действий, сохраняя их в поле внимания. Многие слышали о феноменальных способностях Юлия Цезаря, который мог, по преданию, делать одновременно семь несвязанных между собой дел. Известно также, что Наполеон мог одновременно диктовать своим секретарям семь ответственных дипломатических документов. Однако есть все основания предполагать, что одновременно про-
59
текает только один вид сознательной психической дея­тельности, а субъективное ощущение одновременности выполнения нескольких обязано быстрому последователь­ному переключению с одной на другую. Еще работами Вундта [67] показано, что человек не может сосредоточить внимание на двух одновременно предъявляемых раздра­жителях, распределение внимания фактически осу­ществляется быстрым его переносом. Иногда создается впечатление, что человек осуществляет два вида деятель­ности одновременно. На самом деле в таких случаях один из них настолько автоматизирован, что не требует к себе внимания. Но если этого нет, то совмещение невоз­можно. Например, нетренированного человека, иду­щего по гимнастическому бревну, бесполезно просить решить самую простую арифметическую задачу,— он не сможет это выполнить, в то время как опытный гимнаст легко справлялся с распределением внимания, необходимым для соответствующих мыслительных операций. Таким образом, распределение внимания, по существу, является обратной стороной его переключаемости.
Переключаемость определяется скоростью перехода от одного вида деятельности к другому. При этом перевод внимания с одного на другое всегда сопровождается некоторым нервным напряжением, которое реализуется волевым усилием. Иногда человек, глубоко сконцентриро­ванный на внутренней, особо важной для него задаче, подсознательно пытается избежать этих усилий и не пере­ключается с этой задачи на внешние раздражители. Важ­ную роль этой характеристики легко продемонстрировать при анализе такого известного и широко распространенно­го явления, как рассеянность, которая сводится по преиму­ществу к плохой переключаемости.
Множество анекдотов посвящено рассеянности ученых. Однако их рассеяность часто является оборотной сто­роной максимальной собранности и сосредоточенности на основном предмете интересов: они так погружены в свои мысли, что при столкновении с житейскими мело­чами не переключаются и могут оказаться в смешном положении. Вот несколько фактов такого рода. Немало рассказывали о рассеянности известного композитора и химика А. П. Бородина [190], Как-то раз, когда у него были гости, утомившись, он стал прощаться с ними, говоря, что ему пора домой, так как у него завтра лекция,
60
и пошел одеваться в переднюю. Или такой случай. Бородин поехал с женой за границу. При проверке паспор­тов на пограничном пункте чиновник спросил, как зовут его жену. Бородин по своей рассеянности никак не мог вспом­нить ее имя. Чиновник посмотрел на него подозрительно. В это время в комнату вошла его жена, Екатерина Сергеевна, и Бородин бросился к ней: «Катя! Ради бога, как тебя зовут?».
Известна и такая история. Приходит Н. Е. Жуковский к себе домой, звонит, из-за двери спрашивают: «Вам кого?». Он в ответ: «Скажите, дома ли хозяин?».— «Нет».— «А хозяйка?».— «Нет и хозяйки. А что пере­дать?».— «Скажите, что приходил Жуковский».
И еще один факт. Однажды у известного математика Гильберта был званый вечер. После прихода одного из гос­тей мадам Гильберт отвела мужа в сторону и сказала ему: «Давид, пойди и смени галстук». Гильберт ушел. Прошел час, а он все не появлялся. Встревоженная хозяйка дома отправилась на поиски супруга и, заглянув в спальню, об­наружила его в постели. Тот крепко спал. Проснувшись, он вспомнил, что, сняв галстук, автоматически стал раз­деваться дальше и, надев пижаму, лег в кровать [246]. Здесь мы опять сталкиваемся с глубинной взаимосвязан­ностью всех характеристик внимания.
В чем причина описанной рассеянности? Главным обра­зом в том, что, выработав бытовые стереотипы, ученые пользовались каждым случаем, чтобы вывести из сознания контроль за их исполнением или своевременным переклю­чением на другую программу и тем самым освободить поле внимания для решения основной научной задачи.
Теперь обратимся к следующей характеристике вни­мания — предметности. Как уже было упомянуто, цент­ральные механизмы внимания действуют путем изменения чувствительности (порогов) органов чувств разной мо­дальности. Но человек оперирует с конкретными объекта­ми, а не с обобщенной модальностью. Например, можно слушать оркестр, не замечая кашля соседа и шума венти­лятора, смотреть кинофильм, не замечая шляпы впереди сидящего зрителя, т. е. выделять определенные комплексы сигналов в соответствии с центральными установками, личной значимостью и актуальностью.
РАЗВИТИЕ ПРОИЗВОЛЬНОГО ВНИМАНИЯ.

Упомянутые харак­теристики внимания (устойчивость, концентрация и др.)
61
в какой-то мере свойственны не только человеку, но и жи­вотным. Но особое свойство внимания — произвольность является истинно человеческим. Животные обладают лишь непроизвольным вниманием.
Первоначально внимание у ребенка реализуется с по­мощью наследственных механизмов. До 10 месяцев он спо­собен лишь к непроизвольному вниманию, его глаза оста­навливаются на блестящих, ярких предметах и знакомых лицах. Внимание у ребенка проявляется внешне во времен­ной задержке дыхания и ограничении движений, в заторможенности, которая служит для подготовки к действию. После 10 месяцев развивается произвольное внимание, которое всю остальную жизнь сосуществует с непроиз­вольным. Когда мать называет предмет и указывает на него ребенку жестом, тем самым выделяя его из среды, происходит перестройка внимания ребенка. Оно перестает подчиняться только естественным ориентировочным реак­циям, которые управляются либо новизной, либо силой раздражителя, и начинает подчиняться речи или жес­ту [178].
Наблюдение показывает, что в самом начале форми­рования любого навыка производится большое число бес­полезных движений. Ребенок, который учится писать, двигает всей рукой, глазами, головой, частью туловища и языком. Обучение состоит в усилении только опреде­ленной части движений, координации их в группы и в ис­ключении ненужных движений. Произвольное внимание и направляется на торможение ненужных движений.
Развитие устойчивости произвольного внимания у де­тей изучают, определяя максимальное время, которое могут провести дети разного возраста, сосредоточившись на одной игре. Приведем данные. Так, если максимальная длительность одной игры у полугодовалого ребенка состав­ляет всего 14 минут, то к шести годам она возрастает до полутора часов. Аналогично развивается и концентра­ция внимания. Если в три года за 10 минут игры ребенок отвлекается в среднем 4 раза, то в шесть лет — всего один раз [230].
Важно отметить, что различные свойства внимания достигают своего расцвета не одновременно. Так, по данным Б. Г. Ананьева [15], оптимум объема внимания относится к 33 годам, наименьший объем наблюдается в период с 18 до 21 года. Наилучшая избирательность
62
внимания тоже достигается к 33 годам. Максимум пере­ключательной способности внимания приходится на 29 лет. Устойчивость внимания достигает оптимума в 34 года.
Как считает П. Я. Гальперин [75], непроизвольное внимание объединяет с произвольным то, что это тоже контроль за объектом восприятия или мышления, но в нем порядок обследования и критерии контроля определяются еще не произвольно, а тем, что «подсказывает» объект своими бросающимися в глаза признаками. Внимание становится произвольным, когда выбор содержания, поря­док обследования и способ контроля организуются челове­ком, исходя из объективных требований задачи. В отличие от непроизвольного, произвольное внимание по своему происхождению не биологическое, а социальное. Оно не продукт созревания организма, а формируется у ребен­ка только при его общении со взрослыми. Впервые на социальные корни высших форм внимания указал Л. С. Выготский [70]. Он обнаружил, что на ранних фазах развития функция произвольного внимания разде­лена между двумя людьми — взрослым и ребенком. Пер­вый выделяет объект из среды, указывая на него жестом или обозначая его словом, второй отвечает на этот сигнал, фиксируя взглядом названный предмет или схватывая его. Указание на предмет жестом или словом принуди­тельно организует внимание ребенка, меняя его направ­ление. Таким образом, данный предмет выделяется для ре­бенка из внешнего поля. Когда у ребенка развивается собственная речь, он может сам назвать предмет, таким образом произвольно выделить его из остальной среды. Функция анализа среды, которая раньше была разделена между взрослым и ребенком, становится для ребенка внутренней (погружается) и выполняется им самостоя­тельно. Развитие произвольного внимания у детей вначале обеспечивает реализацию только тех целей, которые ставят перед ними взрослые, а затем и тех, которые ставятся детьми самостоятельно.
Произвольное внимание самым тесным образом связа­но с речью. Развитие произвольного внимания у ребенка проявляется вначале в подчинении своего поведения рече­вой инструкции взрослых, а затем в подчинении своего поведения собственной речевой инструкции. Только в 2— 2,5 года простая речевая инструкция взрослого отчетливо направляет поведение ребенка. Изменения произвольного
63
лений. Примеры эффективности упреждающего контроля общеизвестны. Если предварительно дают прослушать ка­мертон, то соответствующий звук легко выделяется из сложного аккорда; если песня знакома, ее слова разли­чаются даже в плохой записи; если известно, о чем идет речь, то слова гораздо легче узнаются и в неразборчивом тексте. Когда мы слушаем радиопередачу на родном языке, то понимаем смысл текста даже при очень большой зашумленности, а понимание текста, произносимого на иностран­ном языке, требует уже высокого качества передачи. В последнем случае узнавание затруднено, поскольку на­ша память не поставляет нам с достаточной скоростью упреждающие гипотезы о возможном словесном составе воспринимаемой речи. Использование предварительного образца, извлекаемого из кратковременной или долговре­менной памяти, увеличивает различительную способность в отношении данного объекта и тем самым повышает контраст для него по отношению к другим объектам.
ЗАМЕЧАНИЯ ПО УПРАВЛЕНИЮ ВНИМАНИЕМ

Навыки управления вниманием аудитории очень важны для пропагандистов, руководителей и преподавателей. Как уже упоминалось, факторы, привлекающие внимание, раз­деляются на внешние и внутренние. К внешним относятся прежде всего интенсивность и физические характеристики сигналов, а к внутренним — их новизна, актуальность для данного человека, соответствие его потребностям и эмоциональному настрою. Кроме того, внимание сохра­няется, удерживается дольше на действиях, недостаточно автоматизированных и поэтому требующих текущего кон­троля и не законченных (прерванных внезапно) из-за необходимости удержания цели действия для его последующего завершения.
Монотонность, шаблонность, стереотипность выполняе­мых операций (даже мыслительных) понижают устойчи­вость внимания. В этом случае для его поддержания приходится прикладывать все большие усилия, что, в свою очередь, порождает утомление. Однообразие информации и ее малый приток, порождающие у человека состоя­ние монотонии, сопровождаются ощущением скуки и мед-
65
ленно текущего времени, вызывая торможение, сонли­вость. Однако в ряде профессий высокая ответственность за ошибку или запаздывание реакции при необходимости быстро и точно отвечать на отдельные (особенно аварий­ные) сигналы требует, чтобы специалист постоянно нахо­дился в состоянии готовности к действиям. Такие про­фессии, как браковщик, контролер, сборщик, оператор, диспетчер, требуют длительного внимания, устойчивого в течение всего рабочего дня. Так, во время дежурства у пульта диспетчеру нередко приходится за счет волевых усилий поддерживать высокий уровень произвольного внимания. Длительные усилия для поддержания бдитель­ности могут приводить к эмоциональной напряженности, способствующей развитию утомления, что в случае возник­новения острой ситуации может проявиться в резком сужении зоны внимания, нарушении его переключаемости и распределяемости. Это хорошо видно из таких наблю­дений: в нормальных условиях оператор, равномерно рас­пределяя внимание, уделяет вспомогательным приборам до 70% времени, а в аварийной ситуации концентрирует внимание на небольшом числе основных, уделяя вспомо­гательным всего 7% времени. Кроме понижения распределенности внимания его изменение выражается в пере­ходе от количественного к качественному чтению показа­ний приборов.
Влияние монотонии особенно ярко отмечается у води­телей грузовиков в дальних рейсах, у наблюдателей за раз­личными экранами, у пилотов в длительных полетах. Сни­жение работоспособности, преждевременное наступление утомления при монотонии усугубляется, если рабочее помещение заполнено гудением приборов, шумом работаю­щих установок или, наоборот, если в нем тихо и пустынно. Школьники, занимающиеся в классе с гладкими белыми стенами без рисунков и украшений, с матовыми стеклами в окнах, устают быстрее и усваивают предмет хуже, чем в нормальных классах. Утомление от монотонии может быть уменьшено и необходимый уровень внимания сохра­нен рядом приемов: переключениями — заменой слуховой информации на зрительную, изменением на короткое время темпа работы, но, главное, для поддержания бдитель­ности очень важно сохранить активное взаимодействие человека с автоматикой. В любой ситуации содержатель­ность задания, возможность творческого подхода к его ре-
66
шению, а также ответственное отношение к результату поддерживают устойчивое внимание.
Один из известных приемов организации внимания опи­рается на фактор новизны. Эффектный рассказ, изложение какого-либо парадоксального случая или спорного ут­верждения сразу ставит слушателей перед пробле­мой, интригует и заставляет сконцентрировать вни­мание.
Проиллюстрируем способы привлечения внимания. Замечательный русский юрист А. Ф. Кони был великолеп­ным оратором. Он приводил такой пример из своей практи­ки: «Надо говорить о Калигуле, римском императоре. Если лектор начнет с того, что Калигула был сыном Германика и Агриппины, что родился в таком-то году, унаследовал такие-то черты характера, так-то и там-то жил и воспитывался, то… внимание вряд ли будет зацепле­но. Почему? Потому, что в этих сведениях нет ничего необычного и, пожалуй, интересного для того, чтобы завоевать внимание. Давать этот материал все равно при­дется, но не сразу надо давать его, а только тогда, когда привлечено уже внимание присутствующих, когда оно из рассеянного станет сосредоточенным. Стоять нужно на подготовленной почве, а не на первой попавшейся случай­ной. Это — закон. Первые слова должны быть совершенно простыми… Можно начать так: В детстве я любил читать сказки. И из всех сказок на меня особенно сильно влияла одна: сказка о людоеде, пожирателе детей. Мне, малень­кому, было очень жалко тех ребят, которых великан резал как поросят огромным ножом и бросал в дымящийся котел. Когда я подрос и узнал… далее переходные слова к Калигуле. Вы спросите, причем тут людоед? А при том, что людоед в сказке и Калигула в жизни — братья по жес­токости» [137, с. 106].
Для привлечения внимания иногда используются и неожиданные приемы. Так, в конце 60-х годов преподава­тели биологии Калифорнийского университета США приш­ли к заключению, что классическая лекционная система терпит крах. Студенты перестали посещать многие лекции. И тогда профессору Ричарду Икину, читавшему курс по истории биологии, пришла в голову идея: для привлече­ния внимания студентов гримироваться под великих биоло­гов прошлого и рассказывать об их открытиях от первого лица в манере и стиле автора. Он подготовил и провел
67
подобным образом несколько лекций (рис. 4). Его высту­пления пользовались неизменным успехом, они привлекали не только множество студентов, но их посещало с удо­вольствием и большинство коллег Икина, поскольку этот прием позволял полнее раскрыть радости и трудности научного творчества [334].

Рис 4 Один из методов концентрации непроизвольного внимания студентов на лекции
Профессор Икин читает лекции по биологии в облике выдающихся биологов прошлого. Верхний ряд: в центре — сам Икин, слева — он в облике Уильяма Гарвея, справа — Чарльза Дарвина, нижний ряд слева направо Икин в облике Уильяма Бомона, Грегора Менделя, Луи Пастера
(Из кн Cakin R M Great scientists speak again London. 1975 )

Иногда внимание можно сконцентрировать, используя внешний фактор,— интенсивность сигнала. Выдающийся педагог, преподаватель теоретической механики А. П. Минаков [167, с. 29] рассказывал о том, как можно поступить, если при изложении надо сделать на чем-либо акцент, ударение, и приводил такой пример: «Прихо­дит студент на зачет. Вы его спрашиваете: «Что такое поступательное движение?»— «Поступательным движе­нием называется такое, при котором прямая перемещается параллельно самой себе»… Тогда вы рисуете окружность и говорите: «Это вал. Виден с торца. Прямая мелом начерчена вдоль вала. Вал вращается, прямая переме­щается параллельно самой себе. Что это движение — поступательное?» Мгновенная бледность покрывает лицо студента. «Нет, не поступательное».—»А какое?»—»Вра­щательное»… Кто виноват? Педагог. Не сделал ударение на слове «всякая». Одна прямая может перемещаться параллельно самой себе, а надо — всякая. Надо было, когда читал лекцию, закричать на слове «всякая». Надо сказать еще «подчеркните это слово». Еще лучше выпус­тить это слово совсем, а потом сказать, что виноват, забыл, впишите, пожалуйста. Тогда получится, что это сло­во написано сверху над строкой. Значит, оно нужно».
Неполное представление содержания также может использоваться для привлечения внимания. Все, что изо­бражено неполно, незаконченно, намеком, штрихом, про­буждает интерес людей, привыкших наблюдать предметы и явления в их нормальной целостности. В этом случае воспринимающий человек старается интерпрегировать не­досказанное в соответствии с определенными личными наклонностями. Возможность личной интерпретации неоп­ределенного содержания притягивает внимание и будит заинтересованность. Внимание получает толчок и тогда, когда говорящий неожиданно прерывает начатую мысль и временно переключается на другую.
Интересный способ привлечения внимания использовал известный математик А. Я. Хинчин. Рассказывают, что, когда он доходил в курсе лекций по математическому анализу до формулы Ньютона — Лейбница, он всегда начинал изложение этой темы в начале двухчасовой лек­ции и заканчивал его к концу первого часа. После этого он говорил слушателям, что у них сегодня большой празд­ник — они познакомились с одной из жемчужин матема­тической мысли, с основной теоремой интегрального и диф­ференциального исчисления, что он хочет, чтобы у них этот день остался в памяти на всю жизнь. Он не может
69
после доказательства этой замечательной теоремы гово­рить о менее значительных вещах, и поэтому продолжения лекции не будет, все могут идти домой. Такое выделение этой теоремы приводило к тому, что на экзаменах ее всегда хорошо знали.
Понимание потребностей личности и учет возрастных особенностей позволяют правильно предсказать, на чем будет концентрироваться внимание. В противном случае можно попасть впросак, что наглядно демонстрирует сле­дующий житейский пример. В одной семье родители были очень озабочены тем, что их сыновья семи и восьми лет смотрят вместе с ними вечером по телевизору фильмы «про любовь», где встречаются сексуальные сцены. И вот во время демонстрации такого фильма, в самый критичес­кий момент, когда герой целует героиню в шикарной маши­не, один из мальчиков, подтверждая опасения родителей, громко зовет брата к телевизору. На сердце у матери становится тяжело, она уже готова выключить телевизор, но тут она слышит: «Смотри, смотри, Петя! Видишь — это и есть „мерседес-бенц»!»… Представляется, что ро­дителям не стоило зря тревожиться: человек воспринимает лишь то, что отвечает его внутренним интересам.
Внимание снижается при утомлении. Одним из наибо­лее эффективных средств организации паузы и снятия утомления служит юмор. Вот как пользуется этим приемом профессор в рассказе А. П. Чехова «Скучная история»:
«Читаешь четверть, полчаса и вот замечаешь, что студенты начинают поглядывать на потолок, на Петра Игнатьевича, один полезет за платком, другой сядет поудобнее, третий улыбнется своим мыслям… Это значит, что внимание утомлено. Нужно принять меры. Пользуясь первым удоб­ным случаем, я говорю какой-нибудь каламбур. Все пол­тораста лиц широко улыбаются, глаза весело блес­тят, слышится ненадолго гул моря… Я тоже смеюсь. Внимание освежилось, и я могу продолжать» [292, с. 262].
Как сохранить внимание при изложении, например, длинных выкладок? Уже упоминавшийся А. П. Минаков использовал такие способы: первый — это честно преду­предить слушателей, что сейчас речь пойдет об очень трудных и скучных вещах. Какая будет реакция на такие слова? Слушатели заранее подготовятся к тому, что сейчас будет трудное место. Они внимательно вас выслушают,
70
а потом скажут: «Это действительно скучные вещи, но сов­сем не трудные». Второй способ — вы говорите: «Давайте просто запишем выкладки, а о результатах подумаем дома». Студент механически все запишет, а дома обдумает и проработает. В середине длинных выкладок желательно сделать отступление. Например, вы спрашиваете: «А что вы, между прочим, знаете о Лагранже?». И рассказываете пару эпизодов из его биографии. Затем: «Виноват, я от­влекся, мне нужно делать выкладки», а студенты между тем отдохнули, но не просто отдохнули, но и получили нужные знания: представления об истории науки раскры­вают развитие и эволюцию основных ее понятий, идей и законов, благодаря чему они могут быть поняты и освоены гораздо естественней, глубже и поэтому прочнее [167].
Процесс, с помощью которого формируется произ­вольное внимание, может быть облегчен, если искусственно сделать привлекательным то, что по природе неприв­лекательно, создать эмоциональную насыщенность и при­дать интерес вещам, которые сами по себе неинтересны. Необходимо иметь в виду закон Титчинера, который гла­сит: произвольное внимание, раз установленное, функцио­нирует далее как непроизвольное. Это позволяет понять, что не каждый раз необходимо усилие для восприятия данного материала, а только вначале. Следует учитывать, что постоянное поддержание внимания с помощью воле­вых усилий связано с большим напряжением и очень утомительно.
Важным моментом организации произвольного вни­мания, в соответствии с концепцией С. Л. Рубинштейна [231], является непрерывное раскрытие нового содер­жания в излагаемом материале, новых его сторон и свя­зей. Именно поэтому логически стройное изложение сос­тавляет существенную предпосылку для привлечения и поддержания внимания. Очень важно построить материал так, чтобы при ознакомлении с ним своевременно возни­кали те вопросы, на которые последующее изложение дает ответы. Если изложение не способствует внутреннему логическому развитию темы, то создаются предпосылки для легкой отвлекаемости и неизбежно наступают ко­лебания внимания. Всякая систематизация материала, вскрывая его внутренние отношения и взаимосвязи, рас­ширяет объем внимания и уменьшает перегрузку уча-
71
щихся. Кроме того, если подведен итог изложенному вопросу, то переключение на следующий происходит легче.
Управление вниманием связано с умением управлять движением. Кто не умеет управлять мускулатурой, не способен и к вниманию. Опыты доказывают антагонизм между большой подвижностью и концентрацией внимания. Способность сосредоточиться, сконцентрировать внимание предполагает активное торможение всех посторонних дви­жений, благодаря этому восприятие нужного объекта становится более ясным и отчетливым. Умение устранять лишние движения позволяет расширить поле внимания.
Формирование внимания по методу П. Я. Гальперина [75] ведет к полному исчезновению так называемых оши­бок на невнимание. Методика представляет собой воспро­изведение при обучении последовательных этапов, которые проходит действие в своем развитии. Эти этапы опреде­ляют процесс последовательного отображения одного и того же предметного содержания в различных планах: материальном, речевом и идеальном. При этом последний знаменует собой максимальное погружение внешних действий. Так создается возможность ускорить процесс обучения и не потерять ничего важного на этом пути.
Например, нужно обучить не делать грамматических ошибок по невниманию. На карточке выписываются грам­матические правила в той последовательности, в которой их следует применять к написанной фразе. Сначала тре­буется, чтобы обучаемый вслух читал первое правило и применял его к фразе, затем вслух читается второе пра­вило и так далее до конца карточки. На втором этапе, ког­да правила выучены наизусть, можно отложить карточку, но все еще следует произносить правила вслух. На сле­дующем этапе предполагается произнесение правил про себя при их применении. Наконец, на заключительном этапе человек способен применить правила, не произнося их ни вслух, ни про себя и даже не осознавая,— в свер­нутом и погруженном виде.
Известно, что наиболее пагубным образом сказы­ваются недостатки внимания при выполнении вычисли­тельных операций: достаточно одной такой ошибки и по­лучается неверный конечный результат. Эффективным методом формирования внимания в этом случае являются специальные упражнения, например, следующие: а) про­верка самостоятельно полученных решений и их оцени-
72
вание по данным образцам в зависимости от числа про­пущенных ошибок, б) проверка заведомо неправильно решенных задач с целью обнаружения и исправления ошибки, в) проверка решения задач своих соучеников с оценкой качества.
Мы обсудили некоторые способы привлечения вни­мания аудитории. Отметим, что не менее важно организовать внимание собеседника. Следует отчетливо представлять себе, что каждый человек может быть поглощен собственными проблемами и интересами в тот момент, когда начинается ваша встреча, а вам необхо­димо привлечь его внимание к вашим проблемам и вклю­чить его в решение интересующих вас задач. Если контакт начинать непосредственно с того, что волнует вас (вам кажется, что так можно сэкономить время), то ваш собеседник, благосклонно кивая головой и ав­томатически повторяя «гм-гм» или «так… так», может вовсе не переключить своего внимания на ваши пробле­мы. Поэтому не следует удивляться, что он забыл свои обещания (он их и не запоминал) еще до того, как покинул место встречи. Сэкономили ли вы время, взяв быка за рога? Для того чтобы избегать подобных ре­зультатов, нужно начинать встречу «на поле» собесед­ника — с учетом прежде всего его, а не ваших ин­тересов. Недаром на Востоке существовал обычай начи­нать разговор с расспроса о здоровье самого собеседника, его родителей и детей. Отвечая на эти вопросы, ваш собеседник активно включается в разговор, он не может автоматически твердить «так… так», его внимание посте­пенно переключается с себя и своих проблем на вас и ваши проблемы. Вот в этот момент целесообразно переходить к существу беседы, надеясь на эффективное ее разрешение.
Мы рассмотрели несколько различных приемов опе­ративной организации внимания — в данный момент и к данной теме. Экстренное управление вниманием человека «здесь и теперь» необходимо в том случае, если он не имеет к теме никакого личного интереса. Другое дело, когда человек внутренне всегда готов к восприятию любой информации, относящейся к определен­ной проблеме, если он ее ждет и активно вылавливает. Подобное возможно, когда человек имеет глубокий интерес к вопросу. Ученики спросили у И. П. Павлова, что
73
им делать, чтобы стать «таким же, как он»? Великий физиолог ответил, что необходима высшая концентрация внимания, надо «неотступно думать о предмете, уметь с этим ложиться и вставать… только думать, только долбить все время — и все трудное станет легким» [205, с. 142].
Обычно интерес рассматривают как склонность лич­ности, доминирующее направление ее избирательности. Каждый интерес — это отражение целостного отношения личности к миру, включающее не только понимание, но и переживание своего места в мире, смысла своего су­ществования и перспектив своего развития. Отсюда по­нятно, что глубинные интересы — долговременная струк­тура, организующая и подчиняющая себе эпизодическое поведение человека. Поэтому для обеспечения устойчивого внимания, длительной концентрации и стойкого преодо­ления отвлекающих моментов прежде всего надо оза­ботиться формированием у человека соответствующего интереса, т. е. надо так перестроить иерархию ценностей, чтобы она включала и эту проблему в структуру зна­чимых целей. Если это произойдет, то в дальнейшем внимание будет отсеивать и устранять все не имеющее к проблеме отношения автоматически, и человек не только не должен будет прилагать усилия, удерживая на ней внимание, но, напротив, ему будет все труднее не за­мечать всего того, что связано с этой целью.
Итак, все виды избирательности обеспечиваются вни­манием. Оно дает возможность человеку выделить из поля восприятия определенную часть для ее анализа в данный момент времени и управляет потоками информации, на­правленными в память и из нее. Аналитическая функция внимания — непременная составная часть любой позна­вательной деятельности: перенося внимание с одного объекта на другой, человек получает возможность дро­бить, расчленять непрерывную внешнюю среду. Меняя последовательность объектов, на которые направляется внимание — траекторию осмотра внешнего поля, человек черпает все новую информацию из того же поля, чем и обеспечивается один из путей углубленного проникно­вения в окружающую среду.
ПАМЯТЬ
Есть в жизни всех людей порядок некий,
Что прошлых дней природу раскрывает.
Поняв его, предсказывать возможно
С известной точностью грядущий ход
Событий, что еще не родились,
Но в недрах настоящего таятся,
Как семена, зародыши вещей…
Шекспир

Память — это процесс запечатления, сохранения, восроизведения следов прошлого опыта. Она и дает возможность сохранять постоянными тенденции к целесообразному поведению на длительные интервалы времени и в какой-то мере прог­нозировать поведение на будущее.
ВИДЫ ПАМЯТИ.

Различают два вида памяти: генети­ческую (наследственную) и прижизненную. Наследствен­ная память сохраняет информацию, которая определяет анатомическое и физиологическое строение организма в процессе развития и врожденные формы видового пове­дения (инстинкты). Она меньше зависит от условий жиз­недеятельности организма по сравнению с прижизненно накапливаемой долговременной памятью. Информация в наследственной памяти хранится в молекулах ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты), состоящих из длин­ных свернутых в спирали цепей. При этом в каждой клетке организма содержится вся наследственная ин­формация. Как носитель наследственной информации, ДНК имеет ряд особых свойств. Она устойчива к повреж­дающим факторам, способна к исправлению некоторых своих повреждений, что стабилизирует ее информацион­ный состав. Эти и ряд других свойств и обеспечивают надежность наследственной информации.
Прижизненная память — это хранилище информации, полученной с момента рождения до смерти. Она су­щественно больше зависит от внешних условий. Разли­чают несколько видов и форм прижизненной памяти. Один из видов памяти — запечатлевание (импринтинг) является промежуточным между генетической и прижиз­ненной памятью.
Запечатлевание — это форма памяти, наблюдаемая только в ранний период развития, сразу после рожде­ния. Запечатлевание заключается в одномоментном уста­новлении очень устойчивой специфической связи чело-
76
века или животного с конкретным объектом внешней среды. Эта связь может проявиться в следовании за любым движущимся объектом, впервые увиденным жи­вотным в первые часы жизни, в приближении к нему, прикосновении и т. п. Такие реакции сохраняются на длительное время, что рассматривается как пример обу­чения и долговременного запоминания с одного предъ­явления. Запечатлевание существенно отличается от обычного запоминания тем, что длительное неподкрепле­ние не ослабляет реакции, оно ограничено коротким, четко определенным периодом в жизненном цикле и необ­ратимо. При обычном обучении то, что показано послед­ним, оказывает (при прочих равных условиях значимости и вероятности) наибольшее влияние на поведение, тогда как при импринтинге объект, показанный первым, имеет большее значение. Здесь главное не новизна раздражи­теля, а его первенство.
Приведенные краткие сведения о свойствах импринтинга говорят в пользу существования специального ме­ханизма раннего целостного восприятия и прочного за­печатления. Ярким примером может служить эпизод, рас­сказанный этологом Лоренцом. Он водил на прогулку выводок утят, которые были импринтированы на его по­лосатые брюки и не соглашались отправляться к водоему, если экспериментатор был в другой одежде. Для того чтобы утята шли за ним и не потеряли его в густой траве, Лоренцу приходилось передвигаться на корточках и непрерывно крякать. «Когда я вдруг взглянул вверх,— пишет он,— то увидел над оградой сада ряд мертвенно-бледных лиц: группа туристов стояла за забором и со страхом таращила глаза в мою сторону. И неудиви­тельно! Они могли видеть толстого человека с бородой, который тащился, скорчившись в виде восьмерки, вдоль луга, то и дело оглядывался и крякал, а утята, которые могли хоть как-то объяснить подобное поведение, утята были скрыты от глаз изумленной толпы высокой ве­сенней травой» [171, с. 54].
Обнаружен критический интервал времени, когда им­принтинг максимально проявляется. Этот период различен для медленно и быстро развивающихся животных. У пер­вых импринтинг проявляется в более поздние сроки развития: у птенцов запечатлевание впервые обнаружи­вается к 12-му часу после вылупления, у обезьян —
77
на 20—40-й день жизни. У человека импринтинг наблю­дается до 6-месячного возраста [224]. Неразвитость мы­шечной системы к моменту рождения у млекопитающих не позволяет изучать импринтинг у них по реакции следования в первые часы после рождения, как, напри­мер, у птиц. Поэтому для млекопитающих использовали другую схему эксперимента [352]. В клетку каждого новорожденного детеныша обезьяны, изолированного от матери, ставили муляжи, представляющие собой цилиндр из проволоки («проволочная мама»), и такой же цилиндр, обтянутый мягкой тканью или мехом («матерчатая мама»). Половину детенышей кормили из первого муляжа, половину — из второго. Независимо от того, из какого муляжа детеныш получал пищу, обезьянки проводили вре­мя возле матерчатого. Возможность прижаться к ма­терчатой маме снижала их беспокойство (рис. 5). Очевидно, такого рода тактильный комфорт, обеспе­чиваемый «матерью», был для детенышей жизненно важ­ным.
В тех же экспериментах показано, что материнское поведение детенышей обезьяны, выращенных с искусствен­ными мамами, определяется собственным опытом в раннем возрасте, именно в период запечатлевания. Выращенные без материнского ухода обезьянки обнаружили в даль­нейшем тяжелые нарушения поведения, например, самка была равнодушна к своему детенышу, не знала, что с ним делать и не могла выходить, т. е. у этих обезьян не выработалось адекватного материнского поведения (ка­чать, кормить, носить). Создается впечатление, что био­логический смысл импринтинга связан с формированием психологической защиты (мамы), а при невозможности сформировать подобный механизм наступают необрати­мые изменения в поведении. Обобщив ряд исследований, английский психиатр Боулби [326] полагает, что искус­ственное отчуждение детей от матери как от человека теплого, ласкового и внимательного опасно по крайней мере до трех лет. Трех месяцев «лишения любви» в этом временном интервале достаточно, чтобы в психике ре­бенка произошли изменения, которые уже нельзя пол­ностью устранить впоследствии. Изоляция от матери или другого очень близкого человека в раннем детстве может привести к снижению интеллекта, аномалиям социального поведения, повышенной уязвимости, усилению агрессивности. Итак, легко заметить, что Запечатлевание как форма прижизненной памяти очень близка к наследствен­ной по прочности, неповреждаемости следа и по неотвра­тимому характеру своих проявлений.

78

Рис. 5. Запечатлевание как ранний механизм ослабления бес­покойства. Демонстрация предпочтения тепла и тактильного комфорта при контакте с тряпичной «мамой» у детеныша макаки-резуса несмотря на то, что кормит его проволочная «мама».
(Иэки ПонугаеваА Г Импринтииг Л , 1972 )

Выделяют следующие виды прижизненной памяти: дви­гательную, образную, эмоциональную и символическую (словесную и логическую).
Двигательная память обнаруживается очень рано. Это прежде всего память на позу, положение тела. Двига­тельная память лежит в основе профессиональных и спор­тивных навыков, танцевальных фигур и бесчисленных ав­томатических навыков вроде привычки, переходя улицу смотреть сначала налево, а потом направо. Достигая полного развития раньше иных форм, двигательная память
79
у некоторых людей остается ведущей на всю жизнь, у остальных ведущую роль играют другие виды па­мяти.
Одна из форм образной памяти — зрительная. Ее отличительная особенность в том, что в период удер­жания образа в памяти он претерпевает определенную трансформацию. Обнаружены следующие изменения, совершающиеся со зрительным образом в процессе сохра­нения: упрощение (опускание деталей), некоторое преуве­личение отдельных деталей, преобразование фигуры в бо­лее симметричную (более однообразную). Сохраняемая в памяти форма может округляться, расширяться, иногда меняется ее положение и ориентация. В процессе сохра­нения образ трансформируется и по цвету. Яснее и ярче всего зрительно воспроизводятся образы, редко встре­чающиеся, неожиданные. С одной стороны, указанные преобразования образа в памяти делают его менее точным по сравнению с образом в словесной памяти. С другой стороны, эти преобразования могут принести пользу — превратить образ в общую схему и до известной степени сделать его символом. Зрительная образная память плохо поддается произвольному управлению, а хорошо помнить только особенное, экстраординарное — еще не значит иметь хорошую память.
У А. П. Чехова в пьесе «Чайка» неудачливый пи­сатель так сравнивает себя с талантливым: «У него (талантливого) на плотине блестит горлышко от разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот лунная ночь и готова, а у меня и трепещущий свет луны, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе» [293, с. 53]. Последнее описание каждый воспринимал и читал мно­жество раз и поэтому оно не вызывает яркого образа. Наоборот, блеск горлышка разбитой бутылки — неожи­данный и потому запоминающийся образ.
Образная память обычно ярче проявляется и детей и подростков. У взрослых людей ведущая память, как правило, не образная, а логическая. Однако есть про­фессии, где полезно иметь развитую образную память. Выявили, что можно эффективно тренировать образную память, если воспроизводить заданные картины мысленно в расслабленном пассивном состоянии с закрытыми глазами перед сном.
80
Эмоциональная память определяет воспроизведение определенного чувственного состояния при повторном воздействии той ситуации, в которой данное эмоцио­нальное состояние возникло впервые. Важно подчеркнуть, что это состояние воспроизводится в комплексе с эле­ментами ситуации и субъективным отношением к ней. Особенности этой памяти — в быстроте формирования следов, особой их прочности и непроизвольности воспро­изведения. П. П. Блонский [33] полагал, что чувственная память, на основе которой развивается эмоциональная память, имеется уже у шестимесячного ребенка и дости­гает своего расцвета к трем — пяти годам. На ней основываются осторожность, симпатии и антипатии, а также первичное чувство узнавания («знакомое» и «чу­жое») .
Сильные, эмоционально окрашенные впечатления че­ловек хранит дольше всего. Исследуя устойчивость эмо­циональной памяти, В. Н. Мясищев [191] показал, что когда школьникам показывали картины, то точность их запоминания зависела от эмоционального отношения к ним — положительного, отрицательного или безраз­личного. При положительном отношении они запомнили все 50 картин, при отрицательном — только 28, а при безразличном — всего 7. Эмоциональная память отли­чается тем, что почти никогда не сопровождается отно­шением к ожившему чувству как к воспоминанию раньше пережитого чувства. Так, человек, напуганный или иску­санный в детстве собакой, пугается затем при каждой встрече с собакой, но не осознает, с чем связано это чувство. Произвольное воспроизведение чувств почти не­возможно. Наряду с запечатлением чувственного состоя­ния, сопутствовавшего восприятию той или иной инфор­мации, эмоциональная память обеспечивает быстрое и прочное запоминание и самой информации, вызвавшей данное эмоциональное состояние, однако не всегда можно полагаться на точность ее сохранения. Если у человека в обычных, спокойных условиях возрастание силы и яр­кости впечатления повышает четкость и прочность запо­минания, то в экстремальных состояниях (у потерпевшего или обвиняемого) сильное потрясение ослабляет или даже полностью глушит то, что было запечатлено.
Приведем пример. Был осуществлен такой эксперимент [376]: студенты сидели в аудитории, опустив головы
81
в экзаменационные листы. Внезапно дверь распахнулась, и молодая женщина ростом 150 см, одетая в джинсы, клетчатую ковбойку и тирольскую зеленую шляпу, вор­валась в комнату. Она быстро бросила в студента, си­девшего в первом ряду, морковку и крикнула: «Феде­ральная селедка! Ты украл мои отметки». При этом снаружи из коридора был слышен хлопающий звук. Сту­дент в первом ряду, одетый в униформу спортивного общества, вскрикнул и упал на пол. Когда нападавшая выскочила из комнаты, двое мужчин, одетых, как са­нитары, вбежали в аудиторию, поставили жертву на ноги и быстро вывели его. Вся сцена заняла минуту с того момента, когда вбежала нападавшая, до того, как вывели жертву. Влияние эмоционального шока и неожиданности ярко проявилось тогда, когда студентов попросили не­медленно описать полную картину событий, свидетелями которых они были, ответив на ряд вопросов. Результат оказался потрясающим. Вот некоторые вопросы и ответы. Кто был нападающий? Один студент писал: «…большой, германского типа… как голливудский спасатель». Как был одет нападавший? «…В униформу железнодорожного кондуктора». Каково было оружие? «… Убийца использо­вал нож с открытым лезвием». Кто был жертвой? «Мужчина, одетый в брюки цвета хаки и голубой свитер». Поскольку инцидент был в высшей степени неожиданным и имел вид драматического, большинство свидетелей не запомнили ни внешнего вида вошедшей, ни обстоятельств вторжения. В описанной экспериментальной ситуации де­формацию следов памяти можно объяснить только эмо­циональным воздействием, ибо фактор времени исклю­чен и отнести забывание за счет преобразования ин­формации во время длительного периода хранения нельзя.
Символическая память подразделяется на словесную и логическую. Словесная память формируется в про­цессе прижизненного развития вслед за образной и дости­гает наивысшей силы к 10—13 годам. Отличительной чертой ее является точность воспроизведения. Другой (и в этом ее преимущество перед образной памятью)— значительно большая зависимость от воли. Воспроизвести зрительный образ — не всегда в нашей власти, в то время как повторить фразу значительно проще. Однако и при словесном сохранении наблюдаются искажения. Так, при запоминании ряда слов точнее всего воспроиз-
82
водятся начальные и конечные, кроме того, деталь в рас­сказе, которая привлекла внимание человека, при переска­зе имеет тенденцию передвигаться к началу. Точность словесного воспроизведения обеспечивается не только пов­торением, но и сокращением. Текст можно сократить и тем самым облегчить работу памяти: чем он короче, тем меньше ошибок при воспроизведении. Краткость эф­фективна не только за счет простого урезывания, но и за счет выработки правил выделения самого су­щественного. Постепенно через обобщение развивается логическая память.
Отношения словесной памяти со зрительной — слож­ные. С одной стороны, словесная память сама по себе точнее зрительной, с другой — она может оказывать влияние на зрительные образы, сохраняющиеся в памяти, усиливая их трансформацию или подавляя их полностью. В этом случае зрительные образы в памяти могут так преобразовываться, чтобы точнее соответствовать своим словесным описаниям, особенно если названия пред­шествуют восприятию зрительных изображений. Иска­жение зрительных образов под давлением словесных на­званий проявилось отчетливо в следующих экспериментах [329]. Исследователи составили ряд из 12 многозначных фигур (рис. 6). Каждая из фигур получила два сло­весных обозначения. Всем испытуемым предъявлялись одни и те же фигуры, но одной группе перед предъяв­лением назывались первые (из двух возможных) обо­значения фигур, другой — вторые. От всех испытуемых требовалось после экспозиции как можно точнее нари­совать показанную фигуру. В результате 74% фигур, которые были обозначены словами из первого списка названий, в рисунках оказались похожими на предметы с этими названиями и 73% из второго списка — на соответствующие предметы второго списка. Например, показывали два кружочка, соединенных палочкой; одним людям сказали, что это очки, другим — что это ган­тели. На своих рисунках испытуемые из первой группы пририсовывали отсутствующие дужки и сделали изгиб в переносице, а из второй — изображали утолщение в ручке гантелей. Таким образом, наблюдалась тенден­ция воспроизводить рисунки так, чтобы они лучше соот­ветствовали их словесному описанию. Очевидно, легче хранить в памяти 12 слов и реконструировать образы в соответствии с этими описаниями, чем хранить в па­мяти 12 изображений.

Воспроизведенная фигура

1-й список названии

Очертания стипупа

2-й список названий

Воспроизведенная (ригура

Рис. 6. Искажающее влияние словесной памяти на зрительную. Средняя колонка: фигуры, показанные испытуемым двух групп: левая колонка—рисунки испытуемых 1-й группы в соответствии с предло­женными названиями; правая — рисунки испытуемых 2-й группы в соот­ветствии с предложенными названиями.
(Из кн Экспериментальная психология Т II М , 1963 )

Понятным становится, почему одним из факгоров, ко­торый может сильно влиять на воспоминание свидетеля, является подбор слов в вопросах, которые ему задают. Для демонстрации такого влияния Лофтус показала студентам короткий фильм о дорожном инциденте. Затем некоторых из них спросили: «С какой скоростью ехали автомобили, когда они ударились?» Для других свиде­телей глагол «ударились» был заменен на «разбились», «столкнулись» или «пришли в контакт». Выяснилось, что оценки свидетелей находились в полной зависимости от использованного глагола. Те, которых спрашивали со словами «пришли в контакт», давали самую низкую оценку скорости (30 миль в час), в то время как другие, которых спрашивали, используя глагол «разбились», дали самую высокую оценку (41 миля в час). Через неделю, после
84
того как студенты просмотрели фильм об инциденте, им было задано несколько вопросов. Критическим был вопрос: видел ли свидетель разбитые стекла, хотя фак­тически в фильме такого не было. Предполагалось, что если глагол «столкнулись» реально повлиял на свидетелей при воспоминании об инциденте как обозначающий более серьезные действия, чем это было на самом деле, то они также могут «запомнить» детали, которые могут соответствовать высокоскоростному инциденту, например разбитые стекла. Именно это и было обнаружено. Свыше 30% испытуемых, которых неделю назад спрашивали со словом «столкнулись», сообщили, что они видели не­существующие стекла; эти же стекла «видели» только 10% из тех, которых спрашивали со словом «ударились» [371].
Данные факты приведены для того, чтобы подчеркнуть важную роль, которую играет правильный выбор слов при формулировании вопроса. Именно этот фактор сам по себе влияет на содержание и точность ответа.
Особенности логической памяти проявляются прежде всего в запоминании только смысла текста. Это запо­минание может не иметь ни одного общего слова с ис­ходным текстом [33]. В процессе вычленения смысла происходит раскрытие понятий подлинника высшими по­нятиями, т. е. переработка текста в более обобщенных понятиях. Вспоминание в этом случае — это реконструк­ция текста — нисхождение от обобщенных понятий к кон­кретным. Логическая память самым тесным образом свя­зана с мышлением, поэтому в разделе о мышлении ей будет уделено дополнительное внимание.
Взаимодействие перечисленных видов памяти особенно ярко проявляется в узнавании. Узнавание ранжируется от еле заметного чувства чего-то знакомого до полной уверенности. Полезно заметить, что на степень этой уве­ренности существенно влияет самооценка узнающего. При прочих равных условиях человек с завышенной самооцен­кой всегда узнает наверняка, а с заниженной — наобо­рот, даже надежно узнанное принимает за сомнительное. Узнавание отличается от вспоминания тем, что требует меньших усилий. Человеку легче сказать, что он это уже видел, чем перечислить, что именно он видел. В экспе­риментах испытуемым предъявлялись последовательно друг за другом картинки. Если относительно некоторой
85
картинки просили ответить на вопрос: «Была ли уже такая?», то еще после 60 других картинок можно было получить правильный ответ. Если же просили воспроиз­вести некоторую картинку (достаточно простую, чтобы каждый мог ее нарисовать), то правильный рисунок мог быть получен не позднее, чем через 12 картинок. Таким образом, узнать проще, чем воспроизвести.
В связи с попыткой ответить на вопрос, почему узнать проще, чем припомнить, был сформулирован ряд гипотез. В гипотезе порога [374] утверждается, что эффективность узнавания и припоминания зависит от прочности следов в памяти. Для того чтобы объект можно было узнать, прочность следа может достигать меньшей, чем для при­поминания, величины, которая называется порогом узна­вания. Объекты, следы которых обладают очень высокой прочностью, будут и узнаваться и припоминаться, другие следы, обладающие меньшей прочностью,— только узна­ваться, и, наконец, следы с самой низкой прочностью не будут ни узнаваться, ни припоминаться. Эта гипотеза позволяет понять, почему проверка на узнавание имеет существенно лучшие результаты, чем на припоминание.
Гипотезу двух следов выдвинул Адамс [320], ут­верждая, что узнавание и припоминание зависят от разных комплексов информации, содержащихся в памяти,— сло­весных и образных. Узнавание больше опирается на зри­тельные образы, а воспроизведение, как правило, исполь­зует вербальные следы. Предполагается, что прочность следа в памяти представляет собой сумму его вербальной и образной прочности. Гипотеза двух видов следов позво­ляет понять, почему названия конкретных вещей запоми­наются лучше, чем слова, обозначающие абстрактные понятия: первые проще представить и в образной и в вер­бальной форме.
Интересной иллюстрацией особенностей припоминания и узнавания образной и словесной информации явились эксперименты Барика [по 376]. Он изучал долговременную память с помощью стандартного набора объектов, которые испытуемые хорошо изучили в некоторый момент своей жизни и с которыми не имели возможностей часто встречаться впоследствии. Этим требованиям удовлетво­рил набор имен и фотографий, взятых из альбомов вы­пускников института. Испытуемыми были 392 человека в возрасте от 20 до 74 лет, окончившие институты
86
от трех месяцев до 40 и более лет тому назад. Как вы думаете, сколько своих товарищей по студенческой группе вы можете вспомнить через 25 лет после окон­чания института? Исследования долговременной памяти показали, что больше, чем вы предполагаете.
Сначала был проведен тест свободного вспоминания. Испытуемых просили перечислить как можно больше своих товарищей по курсу, которых они могут припомнить за восемь минут. (В предварительных тестах было обнару­жено, что после восьми минут люди более или менее истощают свою память на имена при таком вспоминании без подсказки.) В тесте свободного вспоминания недав­ние выпускники могли вспомнить в среднем 47 имен. Результаты этого теста понижались с возрастом, так что выпускники, окончившие институты 40 и более лет тому назад, могли вспомнить в среднем только 19 имен.
Затем испытуемым был предложен тест по узнаванию фотографий, где им показывали десять карточек с пятью портретами на каждой. Одним из пяти лиц был това­рищ по институту, а другие четыре были взяты из аль­бомов других институтов того же времени. Процедура была похожей на криминалистическое опознание: испы­туемого просили посмотреть на пять фотографий и указать на своего сокурсника. Результаты опознания были очень хорошими. Недавние выпускники могли правильно иденти­фицировать 9 из 10 картинок и, что самое замечательное, так же хорошо справлялись с заданием окончившие институт 35 лет назад. Даже окончившие 40 и более лет назад могли правильно узнать в среднем три четверти своих товарищей.
Испытуемым предложили, кроме того, тест на узна­вание фамилий, в котором они должны были выбрать из пяти предложенных фамилию товарища. Вспоминание фамилий существенно улучшалось, если испытуемым «подсказывали», показывая фотографии их товарищей (серией из десяти портретов, сфотографированных в слу­чайном порядке из выпускного альбома). В этом тесте самая младшая группа выпускников вспомнила почти 70% фамилий своих товарищей. Результаты плавно пони­жались с возрастом: люди из самой старшей группы были в состоянии вспомнить меньше (две из десяти) фамилий. Однако для всех групп «подсказка» вела к вспо­минанию многих товарищей, которые иначе были бы
87
«забыты». Эти результаты подчеркивают большую лег­кость узнавания по сравнению с припоминанием особенно в сочетании со зрительной подсказкой.
ФОРМЫ ПАМЯТИ.

Формами прижизненной памяти яв­ляются мгновенная, кратковременная, промежуточная и долговременная. Основанием для такой классификации является различное место этих форм во временной после­довательности преобразования информации от поступле­ния ее на чувствительные входы до формирования не­повреждаемого и сохраняющегося всю жизнь следа. Сна­чала сделаем краткий обзор соотношений различных форм памяти, а затем подробнее остановимся на каждой из них.
Процесс переработки информации в памяти можно представить следующим образом. Объекты, воздействую­щие на человека, прежде всего изменяют состояние чувствительных входов, обладающих инерционностью, что и определяет сохранение элементарного следа в течение нескольких мгновений. Такая форма сохранения назы­вается мгновенной памятью. Одна из ее особенностей в модальной специфичности, которая проявляется прежде всего в том, что любой обращенный к тому же чувстви­тельному входу (той же модальности) сигнал взаимо­действует с хранящимся в мгновенной памяти и может необратимо его разрушить. В связи с раздельным хра­нением следов в мгновенной памяти разной модальности некоторые формы получили особые названия: иконическая (зрительная), экоическая (слуховая).
Спецификой мгновенной памяти является также и то, что след угасает через несколько секунд, и если инфор­мация не переводится в другую форму хранения, то теряется необратимо. Информация, сохраняющаяся в мгновенной памяти, не поддается произвольному управ­лению, т. е. ее нельзя задержать в памяти, воспроизвести и сделать более отчетливой. Она не перерабатывается и не соотносится с информацией, поступающей одновре­менно на другие чувствительные входы, поэтому образ в мгновенной памяти не обладает константностью. Время хранения следа в иконической памяти составляет всего 10—60 секунд, а для других модальностей еще меньше.
Часть информации из мгновенной памяти попадает в кратковременную. Особенностью этой формы памяти по сравнению с мгновенной является то, что она мо­дально не специфична. Объем кратковременной памяти
88
невелик и исчисляется в некоторых переменных обоб­щенных структурных единицах (7±2 ед.), а время хра­нения составляет несколько минут. В кратковременном хранении информация по сравнению с мгновенным следом уже существенно перерабатывается. Она представляет собой последовательность фрагментов кодов, посту­пающих из мгновенной памяти. Каждый находящийся в кратковременной памяти фрагмент постепенно вытес­няется вновь поступающей информацией, однако это вы­теснение можно предотвратить и удержать информацию с помощью повторения. Таким образом, для кратковре­менной памяти уже возможно произвольное управление с помощью повторения, а также символизации. Инфор­мация, хранящаяся в кратковременной памяти, может быть нарушена в меньшей степени, чем в мгновенной памяти, за счет большей длительности сохранения и вслед­ствие перевода первичной информации в символьную форму.
Поскольку объем кратковременной памяти ограничен, информация из нее после перекодирования выводится в промежуточную (буферную) память, в которой она сохра­няется до тех пор, пока не появится возможность перевести ее на долговременное хранение. Время хранения в проме­жуточной памяти исчисляется часами. Важной особен­ностью промежуточной памяти является следующее: если в течение нескольких суток она не очищается, то организм принудительно отключается от приема информации из внешней среды. Есть основания предполагать, что инфор­мация из промежуточной памяти переводится в долговре­менную не прямо, а через кратковременную память. Сначала фрагмент информации переводится из промежу­точной памяти в кратковременную, где он вторично оцени­вается и обобщается, и только затем адресуется в соот­ветствующую часть долговременной памяти. Процедура повторяется с новым фрагментом, извлекаемым из проме­жуточной памяти, и т. д. Процессы очищения промежу­точной памяти происходят в основном во сне и, вероятно, этим в значительной степени определяется его специфика и назначение [86].
Объем долговременной памяти практически неограни­чен, так же неограничено и время хранения информации в ней. При необходимости использовать информацию из долговременной памяти она должна вновь переводиться
89
в кратковременную. Доступность информации в долговре­менной памяти, возможность произвольного и непроиз­вольного припоминания определяются в значительной сте­пени уровнем ее организованности и личностной значи­мости для человека. Информация в долговременной па­мяти непрерывно преобразуется, и предполагается, что она не повреждается, а затруднения в воспроизведении связаны с нарушениями доступности. Человек, обучаясь в течение всей жизни различным способам организации информации, тем самым как бы повышает ее доступность и облегчает ее припоминание. Так кратко может быть описана последовательность процессов преобразования информации в памяти от чувствительных входов до долго­временного хранилища.
Заключая этот раздел, полезно подчеркнуть, что па­мять следует рассматривать «не только как продукт де­ятельности, но и как важнейший фактор ее организации и регуляции на всех этапах осуществления, где системо-образующим фактором является представление ожидаемо­го результата поставленной цели, а наличие обратной свя­зи обусловливает замкнутый контур ее регулирования» [42, с. 21].
Мгновенная и кратковременная память
Мгновенная память. Уже давно обнаружено, что сиг­нал, как зрительный, так и слуховой, субъективно воспри­нимается как воздействующий несколько мгновений после того, как он отзвучал или уже не демонстрируется. Инер­ционность входов, продлевающая для нас воздействие сигналов, получила специальное название — мгновенная память. Она обладает очень коротким временем полного сохранения—0,3—1,0 с. Мгновенная память—это пер­вый этап обработки поступающей извне информации, она формируется пассивно, с ее помощью организм на очень короткое время удерживает довольно точную и полную картину мира, воспринимаемую органами чувств. Оста­новимся лишь на мгновенной зрительной — иконической — памяти. Информация представлена в ней прак­тически в своей исходной форме и поэтому большое влия­ние на нее оказывают условия предъявления: освещение, предшествующие и следующие за данным сигналом воз­действия на данный вход и длительность предъявления.
90
Объем мгновенной памяти существенно больше, чем кратковременной. Эксперименты Сперлинга [251] пока­зали, что с помощью иконической памяти испытуемый по­лучает и удерживает короткое время (до 0,5 с.) значитель­но больше информации, чем может затем воспроизвести. Однако разрушение этого большого объема следов проис­ходит очень быстро. Иконическая память — это, по су­ществу, сохраняющаяся некоторое время зрительная кар­тина. Такой след угасает быстрее, чем человек успевает назвать все предъявленные ему стимулы.
Как было отмечено, полное сохранение зрительной кар­тины в иконической памяти ограничивается долями секун­ды, но встречаются люди, у которых этот период много длиннее (до 10 минут), их называют эйдетиками. Они об­ладают способностью видеть в буквальном смысле этого слова на пустом экране картину или предмет, который пе­ред тем находился перед их глазами, но уже не экспони­руется. Известны художники, которым было достаточно смотреть на модель лишь в течение нескольких минут, после чего они могли продолжать работать над картиной в отсутствие модели, сохраняя образ модели со всеми ее деталями. Среди прославленных художников эйдетиками были русский живописец Н. Н. Ге и французский — Гюстав Доре. Л. С. Выготский считал, что эйдетизм является совершенно закономерной и необходимой фа­зой в развитии памяти, представляя собой гипертро­фированное выражение иконической памяти, так ска­зать, элемент задержки развития памяти на этой ста­дии [69].
Обращаясь к биологической и психологической зна­чимости этой формы памяти, прежде всего следует отме­тить, что она обеспечивает слитное восприятие внешнего мира. Совершенно очевидно, что непрерывные движения глаз, моргание и ряд других факторов неизбежно привели бы к тому, что воспринимаемая картина мира непрерывно мелькала и прерывалась. Условия слияния сигналов до перерыва с пришедшими после перерыва создает некото­рая задержка сигналов на входах (инерционность), чем и обеспечивается сохранение для человека стабильного ми­ра. Так, при просмотре кинофильмов и телевизионных пе­редач именно она обеспечивает непрерывность восприятия, аналогично экоическая память обеспечивает непрерыв­ность восприятия музыкальных произведений.
91
История развития кинематографа хорошо демонстри­рует прогресс знаний по инерции зрения. Старое кино со скоростью протяжки 18 кадров в секунду недостаточно учитывало меру инерционности зрения, и поэтому теперь, когда мы смотрим старые фильмы, хорошо заметны мель­кание и неестественность движений, отсутствие плавности и слитности. Только когда увеличили скорость протяжки до 24 кадров в секунду, движение стало восприниматься адекватно. В этом случае кадры сменяют друг друга в та­ком темпе, что если один кадр в секунду вырезать и сде­лать пустым, то человек этого не заметит. Были проведены эксперименты, при которых в киноленту с некоторым фильмом каждым 25-м кадром вкрапливался другой фильм. Зрители совсем не замечали этого и не отдавали себе отчет в том, что лента имеет какие-либо особенности. Эти же эксперименты показали, что информация о втором вкрапленном фильме не осознается, но тем не менее она накапливается в подсознании и может проявиться в изме­нении поведения. Так, если сюжет второго фильма содер­жал рекламу мороженого на фоне знойной пустыни, то было отмечено резкое повышение числа купивших мороже­ное среди просмотревших комбинированную киноленту [323].
Мгновенная память обеспечивает задержку изменения состояния чувствительного входа под воздействием сигна­лов, что создает возможность локализовать объект в про­странстве, и тем самым возникает предметная отнесенность образа, но ни константность, ни обобщенность еще не формируются. В. П. Зинченко считает полезным раз­делять интервал мгновенной памяти на два подынтервала. Первый—длительностью 100 мс—он называет сенсор­ной памятью и оставляет за ней функцию локализации объекта в пространстве, а второй—до 800—1000 мс— соотносит с периодом организации предметной отнесенности как подготовкой к процессу символизации в кратко­временной памяти [1, 111-Кратковременная память. Информация о внешнем объекте попадает из мгновенной памяти в кратковремен­ную. Хранилищ мгновенных следов несколько — столько, сколько модальностей: иконическое, экоическое и т. д. Кратковременное хранилище — единственное и имеет ограниченный объем, поэтому оно не может вместить ин­формацию от всех входов одновременно. Приоритет опре-
92
деляется направленностью внимания в данный момент. Таким образом, если на данный вход перенесено внима­ние, то информация с него заполняет кратковременную память. Эта форма памяти по ряду свойств отличается от мгновенной: во-первых, другим механизмом сохране­ния, во-вторых, другими формами преобразования инфор­мации, в-третьих, другим объемом и, наконец, иными спо­собами продления срока сохранения. Поскольку храни­лище кратковременной памяти общее для всех входов, то информация в ней теряет разнообразие чувственной спе­цифичности (зрительную, слуховую и т. д.) и представлена абстрактным последовательным кодом. Сохранение в крат­ковременной памяти связано не столько с одновремен­ным состоянием некоторых структур (как в долговремен­ной памяти), сколько с быстротекущим последователь­ным процессом.
Обнаружили, что все известные воздействия, вызы­вающие забывание недавних событий, изменяли также электрическую активность центральной нервной системы, нарушая динамику циркуляции импульсов по нейронным путям. Установили, что, чем меньше времени проходит между обучением и вмешательством повреждающих или отвлекающих факторов, тем больше нарушается инфор­мация в кратковременной памяти. Для объяснения этих фактов была выдвинута гипотеза консолидации [377]. Существо гипотезы состоит в том, что динамический про­цесс в субстрате кратковременной памяти продолжается некоторое время (период консолидации), за которое на­капливаются структурные изменения в нейронах, обеспе­чивающие в дальнейшем сохранение следа в долговремен­ной памяти. Через некоторое время после поступления новой информации (обучения) вызванный динамический процесс естественным образом прекращается, и после это­го сохранение следа осуществляется структурными изме­нениями долговременной памяти, поэтому воздействия, на­рушающие сохранение следа по окончании консолидации, не способны его разрушить, коль скоро след переведен в долговременное хранение. Если искусственно прекратить динамический процесс в интервале консолидации, то вели­чина потерь будет зависеть от момента обрыва процесса. Период консолидации сильно варьирует в зависимости от сложности навыка и характера воздействия, но не превы­шает часа. Известно, что если через несколько минут после
93
обучения дать наркоз или подвергнуть человека кисло­родному голоданию, то запоминание ухудшается. Интерес­но отметить, что влияния подобных разрушающих фак­торов суммируются.
Таким образом, временной интервал кратковременной памяти определяется накоплением структурных изменений в субстрате долговременной памяти, достаточных для дальнейшего неограниченно длительного сохранения ин­формации.
Одним из воздействий, нарушающих сохранение ин­формации в кратковременной памяти, является травма. Обнаружено, что человек забывает события, непосред­ственно предшествовавшие травме. Это свойство получило название ретроградной амнезии. А. Р. Лурия приводил на лекциях следующее наблюдение. Из памяти мотоцик­листа, попавшего в аварию на 78-м километре дороги, вы­пали все события, начинавшиеся с 64-го километра пути. Поскольку он ехал со скоростью 60 км/ч, то травма при­вела к тому, что в его памяти не закрепились следы впе­чатлений, возникшие за 10—15 минут до травмы. Трав­матическое воздействие, случившееся в течение этого про­межутка времени, нарушило консолидацию.
Описанные факты были толчком для специальных экс­периментов, проведенных Ф. Д. Горбовым [84]. Испытуе­мый помещался перед окошечком, через которое последо­вательно проходили цифры с алгебраическими знаками (+4, — 1, — 8, +5 и т. п.), и должен был произвести соот­ветствующие арифметические операции, прибавляя данное число к результату ранее полученных операций или вы­читая из него соответствующее число. Естественно, что для выполнения этой задачи он должен был прочно удержи­вать в кратковременной памяти следы ранее полученного результата. Внезапно испытуемый подвергался действию «шока» в виде яркой световой вспышки. В этих случаях испытуемый, как правило, «забывал» только что получен­ный результат и начинал отсчет не с последнего, а с пред­шествующего числа. Этот опыт показывает, что даже незначительное, но внезапное воздействие «стирает» пред­шествующие следы, устраняя условия, необходимые для их консолидации.
Из памяти всегда стираются самые последние собы­тия, случившиеся в определенный промежуток времени, непосредственно предшествующий травме, т. е. ретроград-
94
ная амнезия является избирательной по отношению ко времени события и не избирательной по отношению к его содержанию: важно только, как близко событие к моменту травмы, и неважно, каково оно. В период выздоровления человека после травмы восстановление начинается с при­поминания более ранних событий и постепенно распростра­няется на более поздние, часто так и не достигая инфор­мации, связанной с самой травмой, а часть информации забывается необратимо.
Имеются данные об избирательном повреждении про­цессов кратковременной памяти при практической неуяз­вимости долговременной [152]. Например, у больных при корсаковском синдроме наблюдается полная сохранность немедленного (через несколько секунд) воспроизведения предъявленного материала (цифр, короткого рассказа, рисунков) и очень быстрое (через 3—5 минут) забывание этого материала. Через 5 минут человек еще может пере­дать основное содержание рассказа, через 10 минут он помнит лишь факт его предъявления, но при подсказке может кое-что воспроизвести, а через 20—30 минут не пом­нит даже факта предъявления рассказа, и подсказка не помогает воспроизведению. Поведение таких людей не­обычно: выйдя из палаты в больнице, они не могут вспом­нить дорогу назад и каждый день заново знакомятся с лечащим врачом. Предполагают, что в этих случаях на­рушается способность переводить новый материал из крат­ковременной памяти в долговременную, в результате чего большинство текущих событий не воспроизводится, но при этом могут без затруднений вспоминаться события и зна­ния из предшествовавших заболеванию периодов жизни.
Специалист по исследованию памяти Прибрам, желая подчеркнуть специфику повреждаемости кратковременной памяти, однажды привел в докладе такой шуточный при­мер. «Представьте себе,— сказал он,— что вы только что познакомились с девушкой, и она вам чрезвычайно понра­вилась. Вы делаете с ней несколько первых шагов, и вот неприятность! Она встречает какого-то другого мужчину и дает ему свой домашний телефон. Что нужно делать в этом случае? Немедленно дать ему пощечину! Конечно, вы будете иметь неприятности от дамы сердца, но зато смо­жете спать спокойно. Если вы исполните эту акцию сразу, то я вам ручаюсь, что телефона он не запомнит, а если за­мешкаетесь, то такой надежности уже нет».
95
Таким образом, предполагается, что в первой фазе пос­ле поступления информации след хранится в динами­ческой форме и очень легко поддается различным влия­ниям. За период консолидации след упрочивается и не поддается даже таким сильным влияниям, как глубокий наркоз, электрический шок, клиническая смерть.
Объем кратковременной памяти. Многие особенности поведения человека связаны с малой емкостью кратковре­менной памяти. Даже такая простая задача, как запоми­нание номера телефона, перенапрягает память большин­ства людей — они вынуждены, набирая номер, обращать­ся к записной книжке. Количество информации, которое человек может сохранить в кратковременной памяти, огра­ничено. Как установил Миллер, оно измеряется не в абсо­лютных, а в структурных единицах и равно 7±2. Миллер приводил по этому поводу такую отдаленную аналогию. «Это похоже на то, как если бы нам пришлось носить все наши деньги в кошельке, который может вместить только семь монет. Кошельку совершенно безразлично, будут ли эти монеты пенсами или серебряными долларами. Процесс организации и реорганизации представляет собой всепроникающую отличительную черту человека, и этот процесс мотивируется, по крайней мере отчасти, стрем­лением наилучшим образом использовать способности на­шей памяти» [187, с. 141]. Человек может увеличить ко­личество информации, которую он способен удержи­вать в кратковременной памяти, путем перекодирова­ния этой информации в новые структурные единицы (рис. 7).
Оперативные единицы зависят от способности человека организовать восприятие информации. Установлено, что отдельная буква воспроизводится лучше, чем две, а две — лучше, чем три. Если же сочетание букв образует знако­мое слово, то оно воспроизводится так же хорошо, как одна буква, независимо от числа входящих в него букв. Показано, что улучшает запоминание не только органи­зация букв в слова. Даже тогда, когда предъявляемые бессмысленные слоги произносятся как связная, ритми­чески организованная последовательность (псевдопредло­жение), среднее число запоминаемых испытуемым слогов увеличивается. Все формы организации материала по­зволяют сжать большой объем информации в меньшее число структурных, или оперативных, единиц.
96

Рис. 7. Изменение обобщенности оперативных единиц восприятия в процессе обучения при том же объеме кратковременной памяти (окно).
Многие люди замечают необычайную популярность числа семь, которое вошло во многие поговорки. В книге С. М. Иванова [113] приведена целая коллекция, напри­мер: «Семь раз примерь — один отрежь», «Семь бед — один ответ», «Семеро одного не ждут», «Семь пядей во лбу». Еще в Ветхом Завете говорилось о семи днях тво­рения, семи коровах тучных и семи тощих, семи смертных грехах. Еще раньше, по древним преданиям второго ты­сячелетия до нашей эры, судьбами древних шумеров тоже распоряжались семь богов и богинь, а когда шумер уми­рал, он входил в подземное царство через одно из семи врат, где его ожидал один из семи судей. Все эти примеры говорят, по-видимому, о глубинном отражении в языке и мышлении «магического» числа семь, соотносимого те­перь с ограничением объема кратковременной памяти.
На каждом шагу человек упирается в этот барьер. Так, начиная фразу, мы должны удерживать в памяти грам­матическую конструкцию и пользоваться ею до заверше­ния этой фразы, иначе высказывание получится грам­матически неправильным. Ингве [116] выдвинул гипотезу, согласно которой количество промежуточных сведений, хранимых при построении фразы в оперативной памяти,
97
также колеблется около семи. Количество таких правил, или запоминаемых единиц, каждая из которых отмечает определенный шаг развертывания фразы, названо «глуби­ной» фразы. Гипотеза базируется на наблюдении, что глубина реально употребляемых человеком фраз невысока и не превышает 7±2. Люди интуитивно избегают упот­реблять очень «глубокие» предложения, особенно в ответ­ственных ситуациях, когда правильный прием сообщения чрезвычайно важен. Так, при переговорах между летчиком и авиадиспетчером в критических ситуациях наблюдалось упрощение фраз. Запоминание фраз при большой их глу­бине заметно ухудшается. В работах Л. А. Чистович [295] было показано, что при восприятии фраз, превышающих семь слов, разборчивость резко снижается.
Ограничениями кратковременной памяти определяется не только средняя глубина фразы, но и средняя длина слов. Как установлено В. А. Москвичом [189], частота слов длиной от одного до четырех слогов составляет в разных языках от 90 до 99% суммарной частоты всех слов. Более длинные слова (от пяти до девяти сло­гов) встречаются значительно реже — начинает сказы­ваться ограниченность объема кратковременной памяти, а слова еще большей длины употребляются весьма редко. Изобретатель азбуки для слепых Брайль пришел к выводу, что нельзя использовать более шести базовых точек при конструировании этой азбуки. Таким образом, барьер кратковременной памяти направлял развитие не только естественных языков, но и искусственных знаковых систем [268].
Ограниченность объема кратковременной памяти под­тверждается резким изменением в легкости запоминания. Например, 400 испытуемым предложили посмотреть рек­ламный раздел журнала в течение 20 минут и тут же перечислить те заголовки, которые им запомнились. Большин­ство испытуемых — 64% — вспомнили заголовки, которые содержали менее шести слов, а заголовки, которые со­стояли из шести и более слов, запомнили лишь 13% испы­туемых.
Кратко затронув такие наиболее значимые стороны кратковременной памяти, как отсутствие модальной спе­цифики, динамический характер и ограниченный объем, уясним функциональные связи ее характеристик с позна­вательными процессами. Мы упоминали, что в мгновен-
98
ной памяти создаются первые условия для формирования одного из основных свойств образа — предметности. Свой­ства кратковременной памяти позволяют формировать и константность образа. Такая принципиальная возмож­ность возникновения константности обеспечивается синте­зом информации от разных чувственных входов с инфор­мацией от двигательного входа.
Кратковременная память позволяет произвольно управлять длительностью удержания в ней информации до завершения консолидации следов. Продление сохранения достигается рядом психологических приемов, наиболее известный из них — проговаривание (вербальное коди­рование), его преимущество—большая доступность для произвольного воспроизведения.
Обобщение, схематизация, наглядность — естествен­ные способы расширения оперативного поля кратковре­менной памяти, через нее поступает вся информация в долговременное хранение, в ней производятся первый отбор и обобщение. Роль кратковременной памяти этим не ограничивается. Именно ее свойства выявляются в мо­мент принятия решения, поскольку здесь происходит не­посредственное сличение информации, поступающей извне и из долговременной памяти, и выносится решение о пра­вильности гипотезы, выдвинутой на основе сведений, полу­ченных и накопленных при обучении. Ограниченный объем кратковременной памяти служит дополнительным стимулом обобщения информации. Чем более обобщенная информация поступает из долговременной памяти, тем больше ее может уместиться в кратковременной памяти и тем более сложное решение может приниматься чело­веком. Постоянное обобщение информации в самой крат­ковременной памяти и обобщенность понятий, поступаю­щих в нее из долговременной, приводят к тому, что уве­личивается емкость оперативных единиц и оперативное поле кратковременной памяти как бы раздвигается по ме­ре обучения. Однако важнейшее качество образа (его обобщенность) не может быть обеспечено на уровне пре­образования в кратковременной памяти. Оно достигается только с определяющим включением долговременной па­мяти.
ПРОМЕЖУТОЧНАЯ ПАМЯТЬ И МЕХАНИЗМЫ СНА

Как мы уже упоминали, после обработки в кратковременной памяти информация в конце концов попадает в долговременное хранилище,где время и объем хране­ния практически неограниченны. Однако при этом инфор­мация проходит через некоторую промежуточную инстанцию. Дело в том, что объем кратковременной памяти так мал, что для нормального взаимодействия человека с окру­жающей средой это хранилище необходимо каждые не­сколько минут освобождать для вновь поступающих све­дений. Кроме непрерывного потока сигналов из внешней среды кратковременная память загружается еще и сигна­лами из долговременной памяти для проверки выдвига­емых гипотез при узнавании.
Современные представления позволяют утверждать, что из кратковременной памяти информация вначале по­падает в промежуточную. Промежуточная память облада­ет существенно большей емкостью и длительностью хра­нения — информация может находиться в ней уже не­сколько часов. Вместе с тем временное накопление информации в промежуточной памяти не заменяет долго-временного хранения — ведь через несколько часов ин­формацию следует перевести в долговременную память, чтобы промежуточная не переполнялась. Рассматривая предыдущие этапы сохранения информации в мгновенной и кратковременной памяти, мы уже акцентировали вни­мание на том, что она все время преобразуется, тем не менее главные этапы категоризации еще впереди.
Создается впечатление, что время ночного сна отводится организмом для очищения промежуточной памяти и категоризации информации, накопленной за прошедший день в этой памяти [86, 353]. Создав себе максимально безопасные и спокойные условия, организм отключается от приема внешней информации (не контролирует внеш­нюю среду) и, погрузившись в сон, переходит к решению упомянутых неотложных задач. По окончании сна проме­жуточная память опять готова к приему новой информа­ции. Не противоречит ли такое представление накоплен­ным фактам о функциональной роли сна?
Давно известно, что сон совершенно необходим для поддержания жизни, если лишить человека сна, то через несколько дней наступит смерть. Для человека жизнь без
100
сна может продолжаться значительно меньше, чем без воды и пищи,—не более 12 суток [378]. Лишение сна вызывает отчетливые изменения в поведении. У человека, который спит менее трех часов в сутки, понижается уро­вень бдительности, нарушается выполнение вычислитель­ных операций и ухудшается кратковременная память. Существенно изменяется внимание: человек временами как бы отключается. Так, например, в процессе длитель­ного экспериментального бодрствования наблюдалось пе­риодическое исчезновение альфа-ритма в электроэнцефа­лограмме испытуемых, что всегда является показателем снижения уровня внимания и бдительности [153]. Одно­временно с его исчезновением наблюдались галлюцинации, которые отличались такой яркостью и отчетливостью, что могли изменить поведение испытуемых, например, неко­торые испытуемые спотыкались о несуществующие пред­меты [56]. При недосыпании нарушается мышление и речь становится бормочущей, смазанной, с повторениями и ошибками. Изменения наступают и в эмоциональной сфере: наблюдаются экспансивность, эпизодические припадки ярости.
Необходимость сна не вызывает сомнений. Каковы функции сна, зачем мы тратим на сон одну треть каждых суток? Предложен ряд гипотез, каждая из которых акцен­тирует внимание на одной из сторон сложного феномена сна.
Согласно гипотезе И. П. Павлова [206], сон — это раз­литое активное корковое торможение, отдых нейронов коры. В последнее время установлено, что во время сна мозговой кровоток не только не ослабляется, но даже уси­ливается, а потребление кислорода поддерживается на том же уровне, что и во время бодрствования. Актив­ность нейронов в условиях сна остается в целом мало изме­ненной, а в зрительной коре даже усиливается. Таким образом, сон необходимо рассматривать как активное достояние мозга.
Согласно другой гипотезе — гуморальной, сон — это состояние без мышечной активности. Он нужен для того, чтобы вывести из организма химические вещества, кото­рые, накапливаясь в крови во время бодрствования вслед­ствие мышечной активности, отравляют мозг [369]. Пол­нота такого представления о сне была поставлена под сом­нение, когда выяснилось, что имеются такие заболевания,
101
при которых больные малоподвижны (инфаркт миокар­да, паралич и т. п.), но по-прежнему нуждаются во сне.
В настоящее время считается, что расслабление мышц способствует сну, так как при этом уменьшается возбуж­дение двигательных центров мозга вследствие сокращения притока сигналов от мышц. Предполагалось также, что сон необходим для выведения из организма токсинов, возникающих вследствие активности не мышц, а самой нервной системы. Однако наблюдения, проведенные П. К. Анохиным [20] над двумя парами сросшихся близ­нецов, доказали преобладание у человека нервного меха­низма сна над гуморальным. Несмотря на общую крове­носную систему, когда один из близнецов спал, другой мог бодрствовать.
Еще одна гипотеза, которая кажется нам наиболее правдоподобной состоит в том, что отключение человека от внешней среды во время сна необходимо для содержа­тельной обработки накопленной за день информации [353]. В период ночного сна информация малыми порциями в соответствии с ограниченным объемом кратковремен­ной памяти поступает из промежуточной в кратковремен­ную память, которая отключается для этого от внешней среды. Каждая порция обрабатывается последовательно в две фазы. Первая фаза — это логическая обработка порции информации, сопоставляемая с обнаруженной фа­зой «медленного» сна. Здесь информация обобщается и оценивается. Вторая фаза — обработанная информация пересылается в определенные участки структуры долго­временной памяти, где связывается с хранящимся там материалом. Здесь новая информация включается в струк­туры двигательной, чувственной и словесной долговремен­ной памяти, что сопоставляется с обнаруженной фазой «быстрого» сна. За время ночного сна основные фазы — медленный и быстрый сон — повторяются периодически 4—5 раз. Чередование указанных фаз и нормальная про­должительность сна (6—8 часов) — обязательные усло­вия здоровья человека.
Однако известны существенные отклонения от обычной длительности сна как в сторону его уменьшения, так и в сторону увеличения. Есть люди которые вообще не спят. Так. известен югославский крестьянин, который по­лучив в детстве черепно-мозговую травму перестал спать. Сообщалось и об одной женщине из Одессы, которая пе-
102
ренесла грипп и после этого перестала спать. Что же это такое? Пьерон писал о людях, которые не спят: «Не спит никогда тот, кто спит всегда» [369]. Действительно, по­казано, что те, кто не спит, фактически имеют очень дроб­ный сон, продолжающийся всего несколько секунд в тече­ние каждой минуты. Подобный дробный сон, как было экспериментально обнаружено, исключает определенные виды обработки информации во сне. Поэтому это не шаг вперед, в то «лучезарное» будущее, когда мы сможем не тратить треть жизни на сон, а эволюционный регресс (известно, что такой дробный сон, например, является обычным для волков).
Если разбудить испытуемых в фазе медленного сна и спросить, видели ли они сон, то в 80% случаев ответ будет отрицательным. Остальные 20% испытуемых сообщали о переживании психической активности, которая в боль­шей мере носила характер логических построений и в меньшей содержала эмоциональную окраску и зрительные элементы. Такие переживания не имели характера непо­средственного чувственного восприятия. Их содержание было непосредственно связано с реальными событиями прошедшего дня и скорее напоминало продумывание ситу­ации. В медленной фазе нет глазодвигательной активности, но наблюдается двигательная активность другого рода: именно с этой фазой связаны периоды снохождения (лунатизм) и сноговорения. Интересно обратить вни­мание на то, что фармакологическое подавление фазы медленного сна ведет к нарушению и быстрого сна, т. е. эти фазы глубинно связаны. Было обнаружено, что при высокой нагрузке на зрительный анализатор у человека удлиняется медленный сон; это подтверждает участие медленного сна в процессах переработки информации, по­ступившей в период бодрствования.
Идея о том, что во сне происходит обдумывание про­шедшего в предыдущий день, высказывалась еще в древ­ности. Так, Лукреций Кар [172] в трактате «О природе вещей» писал: «Если же кто-нибудь занят каким-либо де­лом прилежно или отдавался чему-нибудь долгое время и увлекало наш ум постоянно занятие это, то и во сне пред­ставляется нам, что делаем то же». По мнению Демокрита [24], сущностью сна является продолжающаяся деятель­ность ума при отсутствии восприятия. Более поздние дан­ные, почерпнутые преимущественно из анализа биогра-
103
фий, не противоречат этой гипотезе (открытие Кеккуле структуры бензольного кольца, создание Тартини сонаты «Трель дьявола», завершение Г. Р. Державиным оды «Бог», создание Д. И. Менделеевым Периодической систе­мы элементов и др.).
В многочисленных современных исследованиях также установлено, что после сна улучшается свободное воспро­изведение менее осмысленных элементов заученного ма­териала, требующих, по-видимому, для успешного усвое­ния и извлечения некоторой дополнительной переработки информации. В экспериментальных работах Л. П. Латаша [154], например, показано, что во время естествен­ного ночного сна происходит такое преобразование моз­гом полученной информации, которое способствует лучшей организации и использованию следов памяти.
После фазы медленного снаследует быстрый сон, кото­рый связан со сновидениями. В этой фазе чувствитель­ность к внешним воздействиям продолжает понижаться, т. е. сон становится еще более глубоким. Однако по харак­теру преобразования информации быстрый сон оказался более похожим на бодрствование, чем на сон, и поэтому получил еще одно название — парадоксальный сон. В чем парадоксальность? С одной стороны,— это глубокий сон, поскольку пороги чувствительности к внешним стиму­лам при быстром сне выше, чем при медленном. Кроме то­го, в быстрой фазе сна наблюдается резкое угнетение мы­шечного тонуса. Это показатели пассивного состояния. С другой стороны,— это активная деятельность, поскольку наблюдается усиление электрической активности мозга, учащение пульса и дыхания, подъем давления и выражен­ная глазодвигательная активность. Если разбудить испы­туемых сразу после завершения фазы быстрого сна, они в 80% случаев утверждают, что видели эмоционально окрашенные сны. Организованный характер сновидений с отражением их в сознании, разнообразие сюжетов и иногда их повторяемость свидетельствуют о содержа­тельности соответствующих процессов переработки инфор­мации мозгом в фазе быстрого сна.
Исследования сна подтверждают, что быстрый сон осо­бенно значим для адаптации к необычной, эмоционально значимой ситуации. Если количество таких ситуаций ве­лико, то продолжительность фаз быстрого сна увеличивается. Исключение фазы быстрого сна нарушает адап-
104
тацию человека, а также ухудшает запоминание личностно значимых фактов, вызывающих эмоциональное напря­жение.
Особенно таинственным кажется человеку не сам акт сна, а содержание сновидений. С глубокой древности люди пытались понять смысл сновидений. Несмотря на седую древность интереса к сновидениям, первый существенный шаг в направлении их понимания сделал Фрейд. Согласно его гипотезе [277], сновидения обеспечивают психологи­ческий комфорт, уменьшая возникшую в течение дня эмо­циональную напряженность и вызывая этим чувство удовлетворенности. С этой точки зрения, сновидение служит для символической реализации нереализованных желаний человека (рис. 8). В этом смысле сновидения охраняют наш сон.

Рис. 8. Пример реализации в сновидениях желания, не исполнимого
наяву.
(Эликсир для волос — Из кн.: Херлуф Бидструп Львов, 1960.)
105

Они до некоторой степени разряжают очаги воз­буждения, возникающие из-за неоконченных дел и тревожных мыслей. Приведем пример. 18 участникам эксперимента в Нью-Йоркском университете в течение восьми часов не давали ни пить, ни есть. Когда они после этого явились в лабораторию, им предложили ужин из острых блюд. В результате в последующую ночь по меньшей мере одно сновидение у каждого было связано с темой жажды. На протяжении следующей ночи магнитофон мучил их беско­нечно повторяемой фразой: «Ни с чем не сравнимый освежающий глоток холодной воды». Это соблазнительное предложение отразилось в сновидениях, и число снов, в ко­торых фигурировала жидкость, возросло. Некоторые испы­туемые «утоляли» жажду в своих снах, другие — нет. Важно подчеркнуть, что тот, кто достаточно «пил» во сне и, следовательно, «утолил» свою жажду, утром пил меньше, чем остальные, которые во сне не смогли «удовлетворить» своего желания.
Таким образом, cновидение не нарушает сон, а оберегает его, включая в фабулу сна то, что мешает нам спать, хотя нам кажется, что мы спали бы лучше, если бы неко­торых сновидений не было. При этом сновидение не просто отражает какое-нибудь определенное желание, а устраняняет, уничтожает его при помощи особого рода переживания. Это представление созвучно древней позиции Пла­тона, который писал, что хорошие люди довольствуются сновидениями о том, что дурные совершают на самом деле [219].
Сновидения возникают как бы в результате конфликта антагонистических тенденций: вытесненных переживаний, с одной стороны, и бдительного контроля сознания, приоб­ретающего характер «цензуры»,— с другой. В период ночного сна контроль ослабевает, хотя и не настолько, чтобы неприемлемые мотивы могли осознаваться в их ис­тинном виде. Для того чтобы иметь возможность проник­нуть в сознание, такие мотивы и представления трансфор­мируются, маскируются в непонятные для сознания образы сновидений, и таким путем обходят цензуру. Проникнове­ние преобразованных мотивов в сознание ведет к частич­ному снятию эмоционального напряжения. Функция сновидeния c этoй точки зpeния сocтоит в псиxичecком уравновешивании человека: при сновидении он отчасти, в сим­волической форме удовлетворяет желания, реализация
106
которых наталкивается на этические или физические пре­пятствия [353].
Причудливость сновидений, их алогичность различные исследователи объясняют по-разному. Фрейд считал, что особый и непонятный язык сновидений связан с тем, что побуждение, вытесненное в подсознание, извращает спо­соб своего выражения во сне для преодоления цензуры моральных и социальных табу. Согласно представлениям Ф. Б. Бассина, причудливость снов связана с тем, что во сне происходит возврат к форме мышления, свойственной детям на ранних этапах развития, к оперированию кон­кретными зрительными представлениями. В этом смысле сновидение носит характер символических подстановок, где зрительные образы заменяют собой абстрактные по­нятия, логические и языковые формы, которыми обычно пользуются взрослые [28]. С этой позиции в сновидениях совершается как бы обратный, регрессивный переход от абстрактных символов к наглядным формам. Например, трудные жизненные решения у взрослых могут реализо­ваться сном о школьном экзамене. При неврозе, когда, человек испытывает особые трудности в принятии реше­ния, типичным является сон о длинном гостиничном коридоре с бесконечным рядом одинаковых дверей, среди ко­торых он никак не может отыскать свои двери.
По концепции «фрагментарности» И. Е. Вольперта [66], сновидение — это осколок переживаний, который приобретает характер символа только потому, что в нем в силу закономерностей физиологического порядка ока­залась воспроизведенной та или другая черта или деталь, относящая человека к сложному переживанию. Такой при­мер показан на рис. 9.
Необходимо отметить, что изложенные гипотезы о язы­ке сновидений не имеют пока прямых и однозначных экспериментальных доказательств, они опираются глав­ным образом на наблюдения и аналогии.
Новые сведения о свойствах и состояниях нервной си­стемы в период сна породили гипотезы его механизмов, учитывающие и другие грани этого сложного явления. Интересен подход, согласно которому предполагается, что человеку, необходима определенная информационная на­грузка, а дефицит ее восполняется сновидениями, постав­ляющими недостающую информацию [312]. Эта гипотеза основана на экспериментах, выявивших специфику восприятия и преобразования информации в условиях различ­ных форм сенсорной изоляции, показавших, как мы уже упоминали, что недостаток информации порождает яркие сны и зрительные галлюцинации.

Рис. 9. Пример включения в сновидения различных воздействий реальных физических раздражителей.
(На лоне природы.— Из кн : Херяуф Бидструп. Львов, 1960 )
Известный спелеолог Сиффр пробыл в одиночестве в глубинах земли (в пещере)
108
более двух месяцев. С течением времени он все хуже пере­носил одиночество и стал замечать, что просыпается с трудом и ему снятся особо яркие и необычайно приятные сны [244].
Допускают, что во время быстрого сна, при сновидениях происходит синтезирование текущей информации и прошлого опыта и функционируют характерные для дан­ного человека формы психологической защиты. Коль скоро конфликтная или трудная ситуация вновь переживается после сновидений, то человек относится к ней спокойнее и разумнее, испытывая меньшую тревогу. К представле­ниям Ф. Б. Бассина близка гипотеза Френча и Фром­ма [341], согласно которой в сновидениях используются механизмы так называемого первичного (образного) мышления для решения мотивационных конфликтов, которые не удается разрешить с помощью логического анализа во время бодрствования. Конфликт устраня­ется в сновидении с помощью языка образов, а не на основе логического анализа и не путем трансформации или псевдообъяснения человеком своего поведения, что характерно для психологической защиты (о послед­ней мы будем говорить подробно в разделе о сознании). Сновидения, согласно упомянутой гипотезе, представляют собой самостоятельный механизм пси­хологической защиты, и ухудшение самочувствия в связи с лишением быстрого сна можно объяснить тем, что вы­ключается один из важных механизмов защиты, нарушая баланс психологической стабилизации человека [350].
Все люди видят сны, но не все помнят о них. Коли­чество запоминающихся сновидений увеличивается при возрастании психологической нагрузки. Само содержание сновидений, особенно если оно повторяется неоднократно, может указывать на начальные этапы функциональных нарушений. Так, например, для начинающихся сердечных заболеваний характерны специфические сны. Человеку снится, что его преследуют, догоняют, убивают и т. д. Он просыпается в холодном поту, с сильным сердцебиением обычно около трех часов ночи. Чем обусловлено такое содержание сна? Дело в том, что сновидения — охрани­тели сна. Травмирующее воздействие трансформируется таким образом, что входит в сюжет сновидения, утрачи­вая иногда свое пробуждающее значение [362].
109
Поскольку сон защищает нас от перенапряжения и перевозбуждения, то лучший способ избавиться от тяжелого беспокойства или значительно уменьшить его — это выспаться. Винер называл сон «непатологическим очище­нием». Наблюдения показали, что если введено правило, по которому жалобы можно подавать только на второй день после происшествия, то количество поданных жалоб уменьшается на 60%. Такой эффект, возможно, объясняет­ся тем, что после ночного сна человек меньше возбужден и способен более разумно отнестись к возникшему кон­фликту.
В последние годы много писали о способе обучения во время естественного сна — гипнопедии [234, 392]. Как представить себе механизм этого способа обучения и про­никновения новой информации в мозг спящего человека? Мы уже отмечали, что обработка информации во сне носит фазный, периодический характер и медленный сон связан с переводом информации из промежуточной памяти в кратковременную. Поскольку эта фаза сопровождается отклю­чением памяти от приема информации извне, то обучение в этой фазе маловероятно. Быстрый сон сопоставляется с переводом информации в структуры долговременной памяти. В этой фазе кратковременная память освобожда­ется, и в нее может быть введена информация либо из промежуточной памяти, либо из внешней среды. В послед­нем случае может происходить обучение, при этом на дол­говременное хранение будут передаваться не накоплен­ные в предыдущий день сведения из промежуточной па­мяти, а только что введенные. Перевод процессов обра­ботки информации на новые рельсы может приводить к тому, что обычной продолжительности ночного сна не хватит на обработку всей информации, накопленной за предыдущий день. Обучение во сне при большой инфор­мативной нагрузке днем может приводить к накоплению усталости и таким тяжелым последствиям, как невроз. Таким образом, с одной стороны, действительно можно ввести в память информацию и во сне. Мало того, она вводится практически без помех, фона, смешения с други­ми событиями дня и без личностных, не всегда положи­тельных оценок, т. е. при весьма благоприятных условиях. С другой стороны, нежелательно прибегать к этому виду обучения без особой необходимости, поскольку, как было показано, во время ночного сна происходит очень важная
110
и совершенно необходимая для нормального самочувствия человека обработка информации. Поэтому не следует рассматривать обучение во сне как перспективный метод, а только как возможность обучения в особых обстоя­тельствах.
Оперативная промежуточная память страдает при не­досыпании —человек помнит старую информацию, но с трудом вспоминает содержание новых сообщений. Сон — очень чувствительный процесс, он связан с механизмами психологической защиты, поэтому потребность во сне у людей с повышенной чувствительностью большая.
Существенна непрерывность сна, многократно преры­ваемый сон не приносит должного чувства отдыха, по­скольку нарушается нормальная структура фаз сна (соот­ношение фаз). Хроническое утомление хорошо знакомо матерям с грудными детьми и всем, кто по роду профес­сиональной деятельности имеет дробный сон, хотя общая продолжительность сна у них может даже превосходить норму. Полезно согласовывать распорядок сна и бодрство­вания с динамикой своих физиологических ритмов. С этой позиции всех людей можно грубо разделить на две группы: сов и жаворонков. Жаворонками называют тех, кто рано и легко встает поутру, имеет большую работоспособность утром и в первую половину дня, а совами — тех, кто просы­пается и встает утром с трудом, имеет лучшую работо­способность вечером и даже ночью. Учет индивидуальной динамики сна позволяет эффективнее распределять на­грузку в течение рабочего дня и уменьшить психологическую напряженность.
Обычно при нормальном сне, как уже говорилось, про­исходит общее расслабление, расслабляются мышцы, сер­дечный ритм замедляется, а дыхание становится глубже. У страдающих бессонницей не наблюдается релаксации, и поскольку они не могут расслабиться, они ближе к со­стоянию бодрствования. Как следует из рассмотренного, засыпанию способствует уменьшение потока поступающих в мозг импульсов, что может быть достигнуто и с помощью полноценного мышечного расслабления — релаксации. Она позволяет научиться быстро засыпать и полноценно спать, а также оказалась полезной не только людям с нарушениями сна, но и лицам, которые в связи с особенностями профессии вынуждены спать короткими интервалами и в промежутках интенсивно работать [395].
111
ДОЛГОВРЕМЕННАЯ ПАМЯТЬ

Информация, накопленная в течение дня в промежу­точной памяти, поступает в долговременную память после преобразования в кратковременной памяти. Долговремен­ная память, в отличие от других видов памяти, практи­чески не ограничена по объему и времени сохранения. Несмотря на эти ценные качества долговременного хра­нилища, человек часто не получает доступа к хранящимся там знаниям, когда в них возникает необходимость. Доступность информации определяется в значительной ме­ре организацией хранения. Память — не стационарное хранилище информации. Она включает управляющие про­цессы, влияющие на восприятие. Непрерывность восприя­тия обеспечивается схемами предвосхищения, которые формируются и хранятся в памяти. Каждый цикл восприя­тия включает в себя гипотезу, предвосхищение с помощью памяти некоторой конкретной информации, обследование реальной картины, выделение в ней значимых компонен­тов и, наконец, корректировку исходной схемы.
Здесь следует провести разграничение между двумя типами долговременного хранения. К первому хранилищу человек имеет произвольный доступ, там информация непрерывно преобразуется (обобщается, группируется, классифицируется) в соответствии с целями и решаемыми задачами. По мере обучения и накопления жизненного опыта человек овладевает разнообразными способами организации воспринимаемого материала и тем самым облегчает себе запоминание информации и ускоряет про­извольный доступ к ней при решении задач. Ко второму хранилищу произвольного доступа нет, и информация хра­нится в нем непреобразованная — в исходном виде.
Вначале рассмотрим способы организации хранения, способствующие произвольному вспоминанию, а затем кратко остановимся на свойствах второго типа хранения.
Исследование факторов, влияющих на скорость реак­ции, может дать косвенные данные о структуре связей в долговременной памяти. Обратимся к анализу экспери­ментов по времени реакции.
При исследованиях скорости реакции испытуемому известны и объекты, на которые он должен реагировать (класс альтернатив), и действие, сопоставляемое каждому объекту. Задача состоит в том, чтобы как можно быстрее
112
отреагировать на предъявленный объект. Это, в свою очередь, зависит от того, как скоро человек вспомнит, что надо сделать, т. е. произведет выбор из класса альтерна­тив, хранящихся в долговременной памяти. Для человека значима не информация сама по себе, а эффективность действий и поступков, реализуемых на ее основе. Чем быст­рее человек отыщет в памяти нужную информацию, тем быстрее он сможет реагировать на жизненную ситуацию, поэтому скорость реакции может служить индикатором организованности материала в памяти. Перечислим факто­ры, от которых зависит скорость реакции.
Величина класса. Показано, что по мере увеличения числа альтернатив, из которых производится выбор, время реакции и число ошибок монотонно растут до некоторого предела при условии равновероятности альтернатив [354]. Вопрос о характере связи между временем реакции и чис­лом альтернатив эквивалентен вопросу о том, как идет сопоставление предъявленного объекта со следами, нахо­дящимися в памяти: последовательно с каждым следом или параллельно со всеми. В первом случае связь должна быть линейной, во втором — нелинейной: время реакции не должно расти с увеличением числа альтернатив. В экс­периментах наблюдаются отклонения от линейной функ­ции. Там, где испытуемый мог установить связи между объектами, соотносимыми с одинаковой ответной реакци­ей, или найти их общие признаки, время выбора зависело не от числа альтернатив, а от числа категорий, объединен­ных общими признаками. Например, разные альтернативы выступают для человека одинаковыми в случае, когда они названы одним и тем же именем. Время выбора воз­растает с увеличением числа альтернатив только тогда, когда эти альтернативы не рассматриваются испытуемым как входящие в одну категорию.
Сформулирована математическая зависимость времени реакции от числа возможных альтернатив (закон Хика):
Т == a log N, где Т — среднее время реакции на один объект, а N — число альтернатив. Линейное возраста­ние времени реакции наблюдается до определенного числа категориально различных альтернатив (6—10), затем рост существенно замедляется или прекращает­ся [354].
В процессе обучения в памяти человека фиксируются вероятности отдельных альтернатив, определяя поведение
113
в сходных ситуациях. Следующая формула учитывает влияние вероятности отдельных альтернатив:
Т = а + b log N,
где а учитывает условную (временную) вероятность, b — вероятность данного объекта [357].
Влияние вероятностной структуры сигналов видно из экспериментов Брунера [46]. Шести испытуемым предъяв­лялись в дефиците времени для распознавания одновре­менно два бессмысленных слова, образованных как стати­стические приближения к английскому языку первого и четвертого порядков. Испытуемые правильно определяли 43% букв первого слова и 93% второго (с учетом их места в слове). Несмотря на то, что возможности предсказания отдельных букв в обеих последовательностях равноценны, различие в результатах распознавания зависело от того, что испытуемые «знали» вероятность следования букв друг за другом в родном для них английском языке.
Человек нередко допускает ошибки, пытаясь оценить частоту событий, причем те из них, которые легче воспро­изводятся его памятью (вспоминаются), кажутся ему бо­лее частыми. Испытуемым прочитали список из одинако­вого числа мужских и женских фамилий и спросили, каких больше? Большинство испытуемых ответило, что женских, поскольку женские фамилии принадлежали толь­ко знаменитостям, а среди мужских фамилий таких не бы­ло.
Таким образом, использование все более разнообраз­ных видов предынформации об объекте позволяет сделать предсказание более глубоким и эффективным. Осущест­вляя преднастройку к действиям, человек принимает во внимание только те ситуации, которые прогнозируются с вероятностью, большей некоторого порога. Смысл такой стратегии очевиден: при практически необозримом числе возможностей человек упрощает сложную картину среды, учитывая лишь малое число высоко вероятных событий. Можно было бы предположить, что уменьшение времени реакции, связанное с уменьшением числа альтернатив, опосредовано сопутствующим увеличением вероятности появления каждого объекта. Однако, как показывают исследования [328], время реакции на объект, имевший место в 75% всех предъявлении, было большим, когда он
114
предъявлялся в опыте с четырьмя альтернативами, чем когда с двумя. Этот факт говорит о том, что число альтер­натив влияет на время реакции независимо от вероятности появления стимула.
Стратегия случайного перебора человеком обычно не используется. Многие поступки, которые кажутся человеку случайными, далеко не таковы. Например, если предло­жить раскрасить клетки на бумаге в произвольной после­довательности пятью цветными карандашами, то окажет­ся, что раскрашенные одинаково клетки будут соседство­вать друг с другом значительно реже, чем это диктует слу­чай. Такое поведение становится понятным, если обратить внимание на то, что, изучив вероятностную природу окру­жающего мира и пользуясь этой информацией, человек может выходить за пределы непосредственно восприни­маемых свойств предметов и предсказывать свойства, не­доступные восприятию.
Ценность информации. Возможна ситуация, когда наи­большее значение в решении конкретной задачи имеет не самый вероятный стимул. Тогда на первый план выдви­гается его информативность (ценность).
Ценность сигналов для человека может определяться различными факторами: характером получаемого подкреп­ления, возможностями сигнала способствовать выбору и предсказанию, ролью сигнала в достижении цели дея­тельности. А. А. Харкевич [284] определил понятие цен­ности информации в сообщении через увеличение вероят­ности достижения цели. Он предложил меру ценности, являющуюся функцией отношения вероятностей достиже­ния цели до получения этого дополнительного сообщения и после его получения. М. М. Бонгард [40] характеризо­вал понятие полезной информации в сообщении измене­нием трудности некоторой задачи, решаемой человеком. В качестве меры трудности использовались логарифмы среднего числа проб, сделанных в процессе решения за­дачи до и после поступления этого сообщения. А. Н. Кол­могоров [130] вообще исключил использование вероят­ности при определении ценности информации. Им предло­жен подход, согласно которому ценность информации оп­ределяется через длину программы, потребной для ее извлечения. Информативностью обладают сигналы, сни­жающие неопределенность и трудность задачи и повышаю­щие вероятность достижения цели. Если найден способ
115
отыскания таких ценных стимулов, то можно упорядочить их по этому новому критерию, вновь сократить исходный класс объектов и ускорить время выбора. Выяснилось, на­пример, что придание одному из альтернативных сигналов «аварийного» значения ускоряет реакцию на этот сигнал относительно других, равновероятных с ним сигналов [164].
Установка. Избирательность памяти в значительной мере определяется субъективной ценностью события — установкой. Скорость реакции зависит не только от объек­тивной вероятности события, но и от установки человека на ожидание именно этого события. Роль непосредствен­ной установки и априорного знания в распознавании про­демонстрировали исследования, в которых испытуемым предлагали прослушать сильно зашумленную запись бесе­ды двух лиц [342]. После первого проигрывания записи слушатели ничего не поняли, тогда им сообщили, что собе­седники обсуждают вопрос о заказе нового костюма, о портных, ценах на одежду и фасонах. Затем запись была проиграна вторично, и большинство слушателей ока­залось в состоянии проследить за всем разговором. Слова как бы сразу «всплыли наружу». Полученный результат можно объяснить тем, что, не имея никаких предваритель­ных сведений относительно обсуждаемого предмета, слу­шатели выдвигали гипотезы относительно любых тем. По­лучив установку «о портном», они смогли сузить диапа­зон гипотез, сконцентрировать свое внимание только на них и правильно распознать содержание беседы.
У человека формируется особая система, ожидания на основании знакомства с ситуацией. Если эта система не оправдывает себя на практике, то производится ее за­мена. Впечатления от повторяющихся ситуаций форми­руют состояние внутренней готовности, которая проявля­ется как тенденция воспринимать вновь встречающийся предмет определенным образом, обусловленным особен­ностями предшествующих восприятии. Установка облег­чает восприятие и опознание, повышая их скорость и точ­ность, но иногда может привести и к ошибкам. Например, если рассматривать изображения в верхнем ряду рис. 10, двигаясь слева направо, то последнее воспринимается как фигура сидящей женщины. Если рассматривать изо­бражение второго ряда в том же порядке, то последнее воспринимается как лицо мужчины. Так под влиянием
116
разных установок одно изображение соотносится с различ­ными категориями.
Экспериментально исследовалось влияние непосред­ственной установки на выдвигаемую гипотезу. С помощью интрукции у испытуемых двух групп создавали установку на появление слов, относящихся к определенным кате­гориям: животных или кораблей [391]. Затем испытуемым предъявлялось бессмысленное слово «sael» в дефиците времени. При установке на животных это слово воспри­нималось как «seal»— тюлень, если на корабли, то как «sail» — парус. Затем испытуемым обеих групп предла­галась другая задача — заполнить пробелы в словах с пропущенными буквами. Оказалось, что все испытуемые заполнили пробелы в соответствии с выработанной уста­новкой. Следовательно, установка продолжала существо­вать и после выполнения задания, при котором она была сформирована, влияя на последующее решение сходной задачи.
Ожидание определенного контекста обусловливает предварительное повышение активности определенного на­бора категорий в памяти. Избирательное приспособление к будущим событиям сохраняется у человека в виде уста­новки. Оно обусловливается стоящей перед человеком задачей, направленностью его интересов, представлениями о вероятностных характеристиках и признаках объектов [275]. Установка определяет и изменяет даже характери­стики зрительного восприятия (см. рис. 10).
В одном из экспериментов [393] детей просили нари­совать Деда Мороза в разные дни декабря: 5, 21 и 31. Чем ближе был праздник, тем больше места занимал Дед Мороз на листе бумаги и тем больше набухал его мешок с подарками. Таким образом, не только вероятность появ­ления события переоценивалась ребенком, но и образ, из­влекаемый из памяти, трансформировался под влиянием напряженного ожидания.
Склонность человека воспринимать сигналы от внеш­него мира в наиболее доступных и желательных для него категориях блокирует его способность использовать иные, менее доступные категории и может породить ошибки не­правильного восприятия. Оценка вероятности события всегда завышается в случае его желательности. Так, на­пример, экспериментально выявлено, что размер монет (социально ценного объекта) оценивался выше, чем размер равных им по диаметру серых кружков. С увеличением достоинства монет росло отклонение кажущегося размера от действительности [46].

Рис. 10. Влияние установки на восприятие и узнавание.
(Из кн.: Kagan I., Havemann E. Psychology, an introduction. New York, 1972.)

Можно сказать, что установка во многом определяет наши взгляды. Биографы Эйнштейна приводят такой по­учительный разговор. Когда молодой физик Вернер фон Гейзенберг поделился с Эйнштейном планами создания физической теории, которая целиком будет основываться на наблюдаемых фактах и не будет содержать никаких вымыслов, Эйнштейн с сомнением покачал головой: «Смо­жете ли вы наблюдать данное явление, зависит от того, какой теорией вы пользуетесь. Теория определяет, что именно можно наблюдать» [по 142].
Логическая категоризация. Мы уже упоминали, что если человек может объединить одним названием несколь-
118
ко альтернатив в группу, то время реакции определяется не числом альтернатив, а числом групп. По-видимому, классификация и обобщение информации существенно облегчают работу памяти в процессе запоминания. Раз­витие у детей способности группировать, классифициро­вать объекты резко увеличивает объем непроизвольно за­поминаемого материала. Многочисленные данные говорят о том, что в процессе запоминания информации происхо­дит укрупнение и обобщение сведений по некоторым логи­ческим принципам. В качестве правил группировки исполь­зуются различные ассоциации. В дальнейшем последо­вательность и характер воспоминаний определяют в зна­чительной мере эти ассоциации.
Различают ассоциации по сходству, по смежности (по времени и месту) и причинно-следственные. Предполага­ют, что поступающие сигналы о свойствах объекта всту­пают в связь именно с теми следами памяти, которые с ни­ми сходны (ассоциация по сходству). Допускают, что между стимулами, часто появляющимися вместе, также образуется какая-то связь (ассоциация по месту). На важ­ность таких ассоциаций указывал еще Спиноза: «…всякий переходит от одной мысли к другой, смотря по тому, как привычка расположила в его теле образы вещей. Солдат, например, при виде следов коня на песке тотчас переходит от мысли о коне к мысли о всаднике, а отсюда — к мысли о войне и т. д. Крестьянин же от мысли о коне — к мысли о плуге, поле и т. д., точно так же всякий от одной мысли переходит к той или другой сообразно с тем, привык ли он соединять и связывать образы вещей таким или иным способом» [252, с. 424].
Значимость ассоциаций отмечали и другие исследова­тели. Видроу [62] вошел в аудиторию и произнес: «Вчера я видел кита с сигарой и цилиндром». Затем исследова­тель попросил слушателей рассказать, какое представле­ние возникло у них. Свыше 80% испытуемых описывали зрительные образы, сходные в деталях: сигара обычно находилась во рту кита, а цилиндр — на его голове. По-видимому, отмеченные сочетания считались более вероят­ными, чем любые другие, вследствие сильной ассоциации по месту между ртами и сигарами и между шляпами и го­ловами, хотя эта ассоциация и не относится к ртам и голо­вам китов. Однако приведенное выше устное высказыва­ние само по себе не содержит ни одной из этих деталей.
119
Такое влияние высоковероятных сочетаний на представ­ление уже рассматривалось нами при обсуждении влияния на время реакции объективной и субъективной вероятнос­ти и значимости событий.
Сведения, хранящиеся в памяти, связаны между собой невидимыми нитями — ассоциациями, поэтому быстрее опознается и лучше всего запоминается информация, со­держание которой позволяет установить наибольшее число различных ассоциаций с информацией, хранящейся в структуре памяти. Любое понятие, поступающее в долго­временное хранилище, обязательно активизирует целую систему других понятий, близких к первому в том или ином отношении (смежности, сходства, причинности). Привычные ассоциации могут ввести человека в заблуж­дение. Отвечая на вопрос, насколько часто совпадают два события, он ориентируется на силу их ассоциативной свя­зи в своей памяти. Но эта сила определяется не только час­тотой совпадения событий, но и их эмоциональной значи­мостью и актуальностью. В романе Богомолова «Момент истины» ярко описано подобного рода заблуждение. Пред­ставление о том, что матерый враг должен иметь непри­влекательное лицо с тяжелым подбородком и бегающими глазами подвело одного из действующих лиц. Он заплатил жизнью за стереотипную ассоциацию: в эпизоде «засада на живца с подстраховкой», увидев перед собой человека с добрым, располагающим лицом, не поверил, что это враг [35].
Следы в памяти не сохраняются в исходной форме: под влиянием вновь поступающей информации они посто­янно вступают во все новые и новые отношения и приобре­тают тем самым новые значения. Для того чтобы добрать­ся до конкретной информации в своей памяти, надо осу­ществить выбор. Естественно, чем меньше нужно переби­рать, тем скорее найдется искомое. Поэтому главная пе­ременная в скорости поиска — это величина класса, из ко­торого приходится осуществлять выбор. Можно упростить процедуру поиска за счет сокращения перебора, отсекая те альтернативы, которые либо редко встречались ранее, либо малоценные с позиции решаемой задачи, либо не ак­туальные, т. е. не поддерживаемые непосредственной уста­новкой. Далее остается проблема организации перебора в уже усеченном тем или иным способом пространстве поиска. В качестве путеводной нити могут быть использо-
120
ваны ассоциации. Они образуют специфические связи в полях памяти. Это ассоциации либо по месту («…это слу­чилось рядом с нашей школой…»), либо по времени («…это произошло еще до переезда в новый дом…»), либо по сходству («…собака у него точь-в-точь как у меня в дет­стве…»), либо причинно-следственные («…если машины сильно столкнулись—должны быть битые стекла…»).
В долговременной памяти обнаружена такая форма сохранения, где информация хранится в исходном, непе­реработанном состоянии и недоступна произвольному вспоминанию. Однако при некоторых исключительных условиях механизмы памяти вновь «проигрывают» эту информацию, например при диагностическом раздражении электрическим током коры больших полушарий головного мозга. В этих условиях воспоминания появляются в со­знании человека принудительно, независимо от его же­лания и независимо от того, куда в данный момент направ­лено его внимание, и прекращаются сразу же после сня­тия раздражения. Вызванные таким способом воспоми­нания более реальны, чем обычные воспоминания и сны, отличаются большей красочностью и необычной деталь­ностью. У человека создается иллюзия, будто он вновь присутствует в знакомых местах и видит угол улицы, реку, фургоны бродячего цирка, конторки в учреждении и т. д.
Следует отметить, что при неоднократном раздраже­нии одной и той же точки в коре возникает одно и то же или непосредственно за ним следующее во времени воспо­минание, т. е. раздражение всегда вызывает отдельные воспоминания, а не их смесь или обобщение. Два различ­ных отрезка времени никогда не воспроизводятся вместе. При таком принудительном воспоминании происходило как бы раздвоение сознания, человек находился как бы в двух состояниях одновременно: в настоящем и где-то в прошлом. Воспоминание о каждом состоянии сохраня­лось и после прекращения раздражения. Воспроизведение событий при раздражении проходило в реальном масшта­бе времени. Отличие вызванных воспоминаний от произ­вольных было тем больше, чем больше времени прошло после события: как известно, произвольные воспоминания со временем тускнеют и преобразуются, а вызванные при­нудительно были свежи, как будто сразу после восприятия. Особенностью этой формы долговременного сохранения, по мнению Пенфилда [209], является отсутствие обобще-
121
ний, характерных для произвольной памяти. Иными сло­вами, это не реконструкция по правилам, а как бы повтор­ное восприятие, «вспышка» прошлого.
Принудительное выведение информации из хранения в долговременной памяти обнаружено и в других особых ситуациях — в отдельных случаях лихорадочных состоя­ний и в состоянии гипноза. Известна история неграмот­ной женщины, жившей в XVIII в., которая заболела лихорадкой и в бреду заговорила на греческом, латинском и древнееврейском языках. Врач, лечивший ее, был очень удивлен и произвел расследование. Он установил, что еще девочкой эта женщина жила у пастора, который любил читать вслух книги на этих языках. Разыскали даже те места в его книгах, которые в бреду цитировала больная, они были там специально помечены [ИЗ].
Некоторые гипнотические эксперименты заключаются во внушении испытуемому более раннего возраста, как бы возвращая его на уже пройденный этап жизни. При этом наблюдаются соответствующие внушенному возрасту из­менения интонации голоса, характера речи, почерка и ри­сунка. Можно внушить даже состояние младенческого и грудного возраста, когда вновь проявляются рефлексы новорожденных — сгибательный, подошвенный и хвата­тельный (225).
Итак, главной особенностью данного типа долговре­менной памяти является недоступность произвольному считыванию хранящейся в ней информации. Вместе с тем следует отметить, что обнаружены, хотя и весьма редкие, случаи, когда у отдельных личностей произвольная память обладает похожими чертами: необычным объемом и дли­тельностью хранения. Что это? Шаг вперед в развитии психических способностей человека или шаг назад? При­ведем несколько примеров.
Исключительная память была у Наполеона. Однажды, еще будучи поручиком, он был посажен на гауптвахту и нашел в помещении книгу по римскому праву, которую прочитал. Спустя два десятилетия еще мог цитировать выдержки из нее. Он знал многих солдат своей армии не только в лицо, но и помнил, кто храбр, кто стоек, кто пья­ница, кто сообразителен. Математик Леонард Эйлер пом­нил шесть первых степеней всех чисел от 2 до 100. Акаде­мик А. Ф. Иоффе пользовался таблицей логарифмов по памяти, а великий русский шахматист А. А. Алехин мог
122
играть по памяти «вслепую» с 30—40 партнерами одновре­менно. Несколько лет назад во Франции в Лилле в при­сутствии авторитетного жюри математик Морис Дабер соревновался с ЭВМ. Он заявил, что признает себя побеж­денным, если машина решит 7 арифметических задач раньше, чем он 10. Дабер решил 10 задач за 3 минуты 43 секунды, а ЭВМ 7 задач — за 5 минут 18 секунд. Наш современник — феноменальный счетчик Чикашвили легко вычисляет, например, сколько слов и букв произнесут за определенный промежуток времени. Был поставлен спе­циальный эксперимент: диктор комментировал футболь­ный матч. Требовалось посчитать число слов и букв, про­изнесенных им. Ответ последовал, как только диктор за­кончил: 17427 букв, 1835 слов, а на проверку по магни­тофонной записи ушло 5 часов. Ответ был правильный.
Несколько подробнее остановимся на случае, описан­ном А. Р. Лурия,— феномене Шеришевского. Как пока­зали эксперименты, он мог повторить без ошибок после­довательность из 400 слов через 20 лет. Один из секретов его памяти состоял в том, что у него восприятие было комплексным, синестетическим. Образы — зрительные, слуховые, вкусовые, тактильные — сливались для него в единое целое. Шеришевский слышал свет и видел звук, он воспринимал на вкус слово и цвет. «У вас такой желтый и рассыпчатый голос»,— говорил он. Композитор А. Н. Скрябин также обладал синестезией: звук порождал у него переживание цвета, света, вкуса и даже прикосно­вения. У. Диамонд, обладавшая уникальными способно­стями к счету, также считала, что запоминать цифры и оперировать ими ей помогает их цвет. Процесс вычисле­ния представлялся ей в виде бесконечных симфоний цвета.
В многолетнем исследовании А. Р. Лурия [174] выя­вил как силу, так и слабость интеллектуальной деятель­ности Шеришевского, вытекающие из особенностей орга­низации его памяти. С одной стороны, Шеришевский мог произвольно и точно вспомнить все, что ему предъявлялось для запоминания много лет назад. Помогало ему в этом умение ярко, зрительно представить себе каждое запоми­наемое слово (например, цифру 7 он воспринимал как че­ловека с усами), но это же создавало и особые затруднения для него при чтении, поскольку каждое слово порождало яркий образ, а это мешало пониманию читаемого. Кроме того, его восприятие было очень конкретным, слова, выра-
123
жавшие абстрактные понятия, например «вечность», «ни­что», представляли для него особые трудности, так как их сложно сопоставлять со зрительным образом. Вместе с тем у него было сильно затруднено обобщение. Вот при­мер, демонстрирующий слабые стороны его феноменаль­ной памяти. Шеришевскому в большой аудитории прочи­тали длинный ряд слов и попросили воспроизвести их. С этим он справился безукоризненно. Затем его спросили, было ли в ряду слово, обозначающее инфекционное забо­левание. Все присутствующие в аудитории зрители с обык­новенной памятью мгновенно вспомнили это слово (тиф), а Шеришевскому потребовалось целых две минуты, чтобы выполнить задание. Оказывается, в течение этого времени он перебирал в уме по порядку все заданные списком слова, что свидетельствовало о слабости обобщения в его памяти [по 166].
А. Р. Лурия обнаружил, что запоминание у Шеришевского подчинялось скорее законам восприятия и вни­мания, чем законам памяти: он не воспроизводил слово, если плохо видел его, припоминание зависело от освещен­ности и размера образа, от его расположения, от того, не затемнился ли образ пятном, возникшим от постороннего голоса. Чтение было пыткой для Шеришевского. Он с тру­дом пробирался через зрительные образы, которые помимо его воли вырастали вокруг каждого слова, что очень утом­ляло его. Необходимо также отметить, что у Шеришевско­го были большие трудности с забыванием. Ему приходи­лось изобретать специальные приемы, чтобы забывать!. Понимание сложных и отвлеченных логико-граммати­ческих структур часто протекало у него не легче, а значительно труднее, чем у людей, не обладавших столь сильной наглядно-образной памятью [166].
Мы затронули очень любопытную и мало изученную проблему свойств той формы долговременной памяти, к которой, как правило, нет произвольного доступа. Созда­ется впечатление, что известные случаи феноменальной памяти и уникальных счетных способностей связаны как раз с осуществлением доступа к этому типу памяти. Гипо­теза основана отчасти на сходстве некоторых характерис­тик указанной памяти и особенностей запоминания и удер­жания информации у людей с феноменальными способ­ностями. В чем это сходство? Информация восстанавли­вается после продолжительного хранения (десятилетия)
124
в том же виде и с теми же подробностями, как в тот день, когда она была воспринята. Это свидетельствует об от­сутствии в такой памяти процессов преобразования и обоб­щения. Неподверженность следов трансформации при хра­нении, видимо, связана и с неспособностью к забыванию. Ярко выраженная синестезия у лиц с феноменальной па­мятью позволяет допустить существование у них и морфо­логических особенностей структуры и памяти. Возникает вопрос, как же использует эту особую форму памяти подавляющее большинство людей, не обладающее опи­санными феноменальными способностями? Пока опреде­ленного ответа нет. Можно лишь предположить, что долго­временная память без произвольного доступа служит ба­зой нашей интуиции.
Соотношение произвольной и непроизвольной (опосре­дованной и непосредственной) памяти.
Не вызывает сом­нений, что память проявляется через включение накоплен­ной прошлым опытом информации в организацию после­дующего поведения. В процессе любого поведения проис­ходит вторичное разворачивание (экстериоризация) свер­нутой и погруженной ранее (интериоризированной) внеш­ней деятельности, сохранявшей способы объединения элементов последней. Отсюда понятно, почему и на этапе запоминания и на этапе вспоминания организация работы памяти подчинена задачам будущей деятельности. Мост между непроизвольной и опосредованной произвольной памятью перекинул Л. С. Выготский [69]. Он показал, что формирование произвольной памяти из непроизволь­ной происходит у ребенка с помощью опосредующей функции речи в процессе взаимодействия со взрослыми. Произвольная память формируется сначала как внешнее действие с использованием предметов, затем действие ста-новится внутренним и подчиняется самоинструкции, тогда память превращается в опосредованную логическую. Исторически ранние формы произвольной памяти связаны, как показал А. Н. Леонтьев [159], с запоминанием одних предметов через другие. Например, человек мог положить в карман камешек, который впоследствии, попадая ему в руку, выполнял функцию напоминателя, т. е. исполь-зовался как своеобразное средство запоминания. Так, Л. С. Выготский [71, с. 73] ссылается на рассказ иссле­дователя Уссурийского края В. Г. Арсеньева о таком пособии для памяти. В одном удэгейском селении жители
125
просили его передать властям во Владивостоке, что мест­ный купец их притесняет и, провожая его, дали ему коготь рыси и велели положить в карман, чтобы он не забыл их просьбу. В качестве таких мнемотехнических средств ис­пользовались не только мелкие предметы, но и особые действия — зарубки, нарезки, завязывание «узелков на память».
Все это: и предметы, и действия — вспомогательные средства памяти — посредники. Запоминание и вспоми­нание, производимое с помощью этих посредников, назы­вается опосредованным. Человек, обучаясь управлять сво­ей памятью, желал не только произвольно запоминать, но и произвольно забывать. С этой целью он должен был избегать тех посредников, которые могли бы вызвать не­желательные воспоминания. Поэтому он менял обстанов­ку, круг знакомых, место жительства и уничтожал особо памятные вещи.
Развитие опосредованного запоминания в истории че­ловечества шло двумя путями. Первый — совершенство­вание памяти с помощью внешних предметных посредни­ков (амулеты, камешки и т. п.) — привел к построению памятников, развитию письменности, фотографии, кинема­тографии и т. д. Второй — проходивший через включение специальных действий (завязывание «узелка на память», зарубки), привел к умению так проинструктировать себя при запоминании, чтобы потом, когда возникнет необхо­димость, суметь точно вспомнить. В произвольной памяти функции, которые в непроизвольной выполняли внешние раздражители, стали замещаться внутренними сигналами, и тем самым сформировалась независимость вспоминания от внешних условий. Главным орудием развития произ­вольной памяти явилась речь, ибо когда человек овладе­вает внутренней речью, он может использовать слово в качестве внутреннего сигнала — посредника и с по­мощью самоинструкции направлять и регулировать как активность запоминания, так и процесс припоминания.
Рассматривая запоминание как деятельность, преодо­левающую отсутствие, Жане выделил такие последова­тельно обнаруживающиеся у ребенка проявления форми­рующейся памяти, как ожидание, отсроченное действие и сохранение поручения (сначала с помощью предметов, затем с помощью знаков). Высший уровень развития про­извольной памяти связан с возможностью пересказа. Для
126
развернутого повествования уже необходима дифферен­циация временной перспективы событий и осознание отно­шений. Из указанной последовательности видно, что в ин­дивидуальном становлении произвольной памяти можно усмотреть отголоски исторического пути — овладение при­поминанием сначала через предметы, потом через слово, затем через структуру слов.
В дошкольном возрасте запоминание происходит глав­ным образом непроизвольно, что обусловлено еще недо­статочно развитой способностью к осмыслению материала, меньшей возможностью использования ассоциаций и не­достаточным опытом и знакомством с приемами запоми­нания. В школьные годы развивается произвольное запо­минание, преимущества которого были подтверждены мно­гочисленными исследованиями. Большую эффективность произвольного запоминания (уменьшение числа ошибок при воспроизведении) объясняют созданием у человека с помощью инструкции установки на заучивание, т. е. изме­нением мотивации этой деятельности, что и ставит его в более благоприятное положение по сравнению с непроиз­вольным запоминанием.
У подростка наблюдается переход от внешнего к внут­реннему опосредованию запоминания. Вместо внешних опор он использует внутренние операции для установления связи между новым, запоминаемым материалом и старым опытом. В этом случае он может вспомнить нечто важное для себя не только тогда, когда внешняя ситуация на­помнит ему это событие каким-либо сходством, а тогда, когда это ему нужно. Переход от употребления внешних средств запоминания к употреблению средств внутренних, как показал А. Н. Леонтьев [159], есть линия развития речевой самоинструкции. На этом пути человек переходит от формулы «Я должен вспомнить это, когда возьму в руки такой камешек» через формулу «Я должен вспом­нить это, когда буду совершать такое действие» к формуле «Я должен вспомнить об этом, когда мне придет мысль о том-то».
Развитие произвольной логической памяти требует для своего возникновения не только накопления большого ин­формативного багажа, но и овладения определенной си­стемой мыслительных операций, с помощью которых мож­но многоступенчато обобщать входной материал и перейти к использованию символьных языков высших уровней.
127
Для произвольного логического запоминания надо на­учиться классификации, т е. уметь выявлять характер отношений между предметами и явлениями.
В процессе интериоризации внешних стимулов во внут­ренние и увеличения разнообразия мыслительных опера­ций развивается высшая произвольная логическая память человека. Она позволяет быстро образовывать разно­образные смысловые связи и с их помощью прочно запо­минать впечатления. Однако и непроизвольная память тоже имеет свои достоинства. Как показал П. И. Зинченко [110], она всегда есть следствие определенной практи­ческой деятельности человека, и поэтому ее результатив­ность определяется и способом организации этой деятель­ности, и структурой целей человека. Важно подчеркнуть, что непроизвольное запоминание не может рассматри­ваться как пассивное механическое, а является продуктом целенаправленной деятельности, но устремленной не на запоминание (как произвольная), а на другую цель, на­пример понимание. Такая конечная цель порождает уста­новку на удержание результата предыдущего действия как необходимого условия для осуществления последую­щего. Эта особенность непосредственной памяти с успе­хом используется практически во всех методах активного обучения, повышая его продуктивность.
СПОСОБЫ УПРАВЛЕНИЯ ПАМЯТЬЮ

Не подлежит сомнению, что продуктивность челове­ческой деятельности тесно связана с возможностями па­мяти. Хотя долговременное хранилище практически без­гранично по объему и времени сохранения информации, многие люди недовольны работой своей памяти, посколь­ку не могут в нужный момент вспомнить нужные сведения. О наличии конкретного материала в своей долговремен­ной памяти человек судит по следующим моментам. Может ли он вспомнить и воспроизвести информацию, которую предварительно усвоил? Если нет, то, возможно, он все же узнает знакомые ранее объекты среди других? Если он не может ни того ни другого, то насколько быстрее он усвоит материал при повторном заучивании? Как уже упомина­лось, произвольность доступа и время поиска в памяти зависят от организации информации в момент запомина­ния. Умение организовать материал, знание разнообраз-
128
ных приемов запоминания делают человека сознательным властелином безграничных резервов своей памяти.
Приемы произвольного запоминания можно разделить на две группы: основанные на выявлении внутренних связей, существующих в самом запоминаемом материале, и на привнесении извне искусственных связей в запоми­наемый материал. Последние называются мнемонически­ми, и применяются они в тех случаях, когда нет содержа­тельных знаний о внутренней структуре материала или трудно ее выявить.
Здесь мы рассмотрим несколько мнемонических прие­мов: локальной привязки, словесных посредников, разбие­ния на группы [220]. Метод локальной привязки, или метод мест, состоит в построении для запоминания ряда объектов другого ряда — опорного, состоящего из хорошо знакомых или легко заучиваемых объектов. Последова­тельность объектов в опорном ряду организована так, что жестко предопределен порядок их перечисления. На прак­тике таким опорным рядом может служить последователь­ность комнат в своей квартире, домов на своей улице и т. д. Человек сначала заучивает опорный ряд, затем использует его элементы, чтобы сопоставить с ними эле­менты запоминаемого ряда. Такой способ облегчения за­поминания очень стар — ему более двух тысяч лет, и су­ществует даже предание о том, как он возник. Однажды греческий поэт Симонид был в гостях. Внезапно его вы­звали по неотложному делу. Едва он вышел за порог дома, как раздался сильный подземный толчок, дом, где он только что пировал, рухнул, и все гости оказались погре­бенными под обломками. Родственники не могли опознать никого из погибших. Тогда Симонид мысленно представил себе план помещения, где проходил пир, тотчас в его па­мяти ожила картина, он вспомнил, кто где сидел, и указал, какие останки кому принадлежали. С тех пор все, что ему следовало запомнить, Симонид помещал в комнаты пред­ставляемых знакомых домов и по мере надобности извле­кал оттуда запоминаемые объекты. Известно, что систему локальной привязки использовали Цицерон, Квинтиллиан, Джордано Бруно и многие другие выдающиеся люди [ИЗ].
Метод словесных посредников по существу близок к ме­тоду мест. Он также основан на соотнесении двух рядов объектов — предназначенного для запоминания и опор-
129
ного ряда слов, организованных в осмысленную фразу. Этот метод тоже давно используется. Так, для запомина­ния очередности следования различных цветов в солнеч­ном спектре заучивалось предложение «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», в котором первые буквы слов совпадают с первыми буквами названия цветов сол­нечного спектра, расположенных в порядке убывания дли­ны волны. Еще одна фраза используется ленинградцами для запоминания последовательности параллельных улиц, выходящих на Загородный проспект: «Разве можно верить пустым словам балерины?» Это соответствует названиям улиц Рузовской, Можайской, Верейской, Подольской, Сер­пуховской и Бронницкой. Запоминание величины «пи» (3,1416) связывают с предложением «Что я знаю о кру­гах», где количество букв в каждом слове равно соот­ветствующей цифре числа «пи». Аналогичный прием ис­пользуется преподавателями астрономии для облегчения запоминания последовательности спектральных классов звезд: о,b, a, f, g, k, т, r, n, s.
1. Один бритый англичанин финики жевал, как мор­ковь.
2. Оба фазана желтой краской мазаны рядком наду­тые сидят.
3. О, Борис Александрович, физики ждут конца муче­ний.
Подобные средства мнемотехники применяют и при обучении азбуке Морзе.
Посредником может служить и ритмический ряд. Ма­териал, изложенный в стихотворной форме, запоминается быстрее и вспоминается легче, поскольку ритм и рифма придают словесному материалу структурную организацию. Во всех случаях облегчает запоминание группировка — разбиение ряда объектов на части и объединение частей в ритмическую структуру при произнесении названий объектов, например при запоминании номера телефона 6695668 он разбивается на группы: 669-5-668.
Удобным приемом является и запоминание опорных слов, дат, с которыми увязывается вновь заучиваемое. Этот прием иногда называют «вешалкой». Например, даты исторических событий легче запомнить, если заучивать не каждую в отдельности, а в начале твердо усвоить одну дату и, отталкиваясь от нее, запоминать последующие со­бытия как бывшие за два, три, пять лет до или после нее.
130
Вообще говоря, припоминание слова зависит от того, на­сколько часто встречалось оно в прошлом опыте человека, и от того, входит ли это слово в значимую для человека категорию. Фамилии потому трудно и припоминаются, что они не входят ни в одну из категорий.
Метод ассоциаций предполагает создание связей меж­ду каждым элементом запоминаемого ряда и зрительным образом. При этом установлено, что, чем необычнее ас­социация, тем прочнее запоминание. Желательно при обучении и самообучении максимально использовать эле­менты мнемотехники, активно включать стихотворные и ритмические компоненты, поскольку разнообразие прие­мов не только повышает эффективность запоминания, но и создает положительный эмоциональный настрой.
Особо важная и необычная информация может запо­минаться с одного предъявления, поскольку в этом случае число повторений в структурах памяти обменивается не­которым образом на продление времени циркуляции ин­формации по нейронным цепям [86, 322, 347]. Если же необходимо запомнить обычный материал, то для этого есть три возможности: повторение, обобщение и искус­ственное повышение его личностной ценности. Следует отметить, что правильно организованное повторение нель­зя приравнивать к механическому заучиванию и противо­поставлять пониманию, наоборот, оно способствует про­никновению в суть материала. Если надо помочь человеку что-то вспомнить, целесообразно побудить его начать со свободного рассказа о событии. Такая форма активизи­рует сопутствующие ассоциации, облегчая тем самым вспоминание деталей.
Обратимся теперь к приемам запоминания, которые опираются либо на выявление или усиление внутренних связей в самом запоминаемом материале, либо на связи этого материала с интересами человека. Один из наиболее эффективных способов облегчения произвольного запоминания основан на создании нужной установки. Установка на запоминание создается с помощью самоинструкции, направленной на достижение требуемой полноты, точности или прочности запоминания. Установка влияет не только на сам факт и полноту запоминания, но и на длительность сохранения, так как в соответствии с инструкцией включает запоминаемый материал в различные контексты, закрепляет его в разных временных системах. Одно дело ска-
131
зать себе, что помнить следует до определенного дня (экза­мена), другое — выучить навсегда. В первом случае, после того как экзамен пройдет, выученное быстро начинает за­бываться. Вот характерный пример: в эксперименте груп­пе участников прочли два отрывка текста одинаковой труд­ности, причем сказали, что первый спросят завтра, а вто­рой — через неделю. В действительности предложили рас­сказать оба отрывка через две недели. Оказалось, что первый отрывок испытуемые почти полностью забыли, а второй значительно лучше сохранился у них в памяти благодаря другой установке при запоминании. Для эффек­тивного использования установки следует тщательно фор­мулировать самоинструкцию для запоминания: в ней должны быть максимально точно отражены требования к полноте материала при вспоминании, его точности и к длительности его сохранения. Нужно четко дифферен­цировать материал, указывая, что следует запомнить на время, что — навсегда, что — дословно, а что лишь при­нять к сведению или уяснить себе общий смысл запоми­наемого.
Запоминание непроизвольно и существенно улучшает­ся, если объем запоминания включен в активную деятель­ность. Например, в опытах П. И. Зинченко [110] предла­галось классифицировать предметы, изображенные на кар­точках. На каждой карточке кроме предмета было изобра­жено число. После опыта участников просили вспомнить, что они видели на карточках. Оказалось, что испытуемые хорошо запомнили предметы, с которыми они опериро­вали, что же касается чисел, то некоторые испытуемые утверждали, что их вообще «не видели». В другом опыте надо было разложить эти же карточки по порядку в соот­ветствии с изображенными на них числами. В этом случае все было иначе: хорошо запоминались числа и почти не замечались картинки: таким образом, хорошо запомни­лось то, с чем действовали. Вот еще один пример. В работе детского авиакружка необходимо было привлечь внимание и создать интерес к теории конструирования. Агитация не помогала и тогда по рекомендации А. Н. Леонтьева [162] изменили цель деятельности. Вместо задачи постро­ить лучшую модель поставили задачу скорее налетать с по­мощью построенной модели определенное расстояние. Но­вая задача требовала активного использования теорети­ческих знаний, и дети стали с интересом к ним относиться.
132
Материал легче запомнить, если четко сформулиро­вана цель деятельности. Человек, решивший арифмети­ческую задачу, часто не помнит исходных чисел, хотя они были объектами его деятельности, но они входили не в цель, а в способы достижения цели. Попросите его са­мого придумать исходные числа для задачи, и, решив ее, он назовет их, не задумываясь. Запоминается лучше тот материал, который вызывает активную умственную ра­боту. Это может быть, например, достигнуто и такой орга­низацией системы учебных задач, при которой каждый полученный результат необходим для решения следующей задачи. Активная умственная работа с материалом помо­гает развитию способности укрупнять и оптимально ор­ганизовывать запоминаемые единицы. Умение многих хо­роших шахматистов быстро запоминать шахматные пози­ции объясняется профессиональным умением их струк­турировать информацию, воспринимаемую с доски, они вмещают в одну структурную единицу больше фигур. Именно поэтому эта способность тесно связана с мастер­ством шахматистов.
Пересказ текста своими словами приводит к лучшему его запоминанию, чем многократное чтение, потому что пересказ — это активная, организованная целью, умствен­ная работа. В одном эксперименте студенты были разде­лены на четыре группы. В первой — отрывок текста читали 4 раза, во второй — читали 3 раза и 1 раз пересказывали, в третьей — читали 2 раза и 2 раза пересказывали, в четвертой — 1 раз читали и 3 раза пересказывали. Содержание текста лучше всего запоми­нали студенты четвертой группы и хуже всего — первой.
Цель положительно влияет не только на эффектив­ность запоминания, она обеспечивает определенную напряженность, которая удерживает внимание к мате­риалу вплоть до достижения результатов. Б. В. Зейгарник [402] проводила изучение запоминания прерванных и законченных действий. Выяснилось, что прерванные действия запоминаются в два раза лучше, чем закон­ченные. Предполагают, что этот эффект связан с отсут­ствием сигнала достижения цели из-за прерывания действия.
Если при обучении учащиеся получают задание на группировку исходного материала или его классифика­цию, то существенно улучшается последующее припоми-
133.
нание материала. Выявилась корреляция между числом классов, на которое испытуемые разбивали элементы ряда, подаваемого для запоминания, и эффективность припоми­нания. Обычно легко вспоминались примерно пять пред­ставителей каждого класса, поэтому, чем больше классов создают испытуемые, тем больше элементов они запо­минают.
Понимание логической связанности материала способ­ствует его запоминанию. Было установлено, что из 100 бессмысленных слов, предложенных испытуемым, запо­миналось в среднем 43 слова, из 100 известных слов, не связанных по смыслу,— 58, а из 100 слов с ло­гической смысловой связью — 68. Поэтому слабо связан­ный, логически не обработанный текст забывается зна­чительно быстрее [155].
Приведенные способы облегчения запоминания были направлены на выявление внутренних связей в запоми­наемом материале: смысла, логики, т. е. главного, цен­трального элемента, составлявшего цель деятельности, взаимоотношений отдельных элементов и групп.
Еще один способ, при котором для облегчения за­поминания большого и сложного материала составляют его план, содержит в явном виде все упомянутые приемы. Составление плана или блок-схемы заучиваемого мате­риала включает в себя разбивку материала на части, придумывание заглавий для них, определение связей. При чтении лекций полезно записать в верхнем углу доски план или схему лекции и обращаться к нему по ходу изложения темы. После окончания чтения лек­ций по курсу целесообразно попросить слушателей са­мостоятельно нарисовать схему курса, выделив на ней основные блоки и связи между ними. Наш опыт по­казывает, что после такого мероприятия быстрее фор­мируется целостное представление о предмете.
Следует иметь в виду, что положительный опыт запоминается лучше, чем отрицательный, а отрицательный опыт — лучше, чем нейтральный. Запоминание зависит от самой эмоциональной окрашенности материала и не­зависимо от знака эмоций способствует запоминанию большего числа фактов. Излагая трудный для запоми­нания материал, полезно сопроводить его своей эмо­циональной оценкой, например поругать его или выразить
134
удивление, удовольствие. Рассматривая целесообразность придания запоминаемому материалу личной, эмоциональ­ной значимости, необходимо учитывать и обратную сто­рону влияния эмоций.
В работах А. Р. Лурия показано, что сильные эмоции препятствуют полноте запоминания, сужая поле внимания. Сильные эмоции и повышенная тревожность нередко служат причинами того, что на экзамене студент не может припомнить хорошо выученный материал. Когда он успокаивается, то обретает способность управлять своей памятью, однако любой дополнительный вопрос может снова спровоцировать затруднения. Все это вызы­вает у преподавателя ложное впечатление о плохих зна­ниях, тем более, что излагаемый материал под влиянием волнения может существенно трансформироваться. Тран­сформация проявляется в сглаживании, заострении и адаптации. Сглаживание приводит к сокращению текста за счет тех его деталей, которые в данный момент представляются несущественными, заострение — к уве­личению масштаба тех элементов, которые теперь рас­сматриваются как наиболее существенные, а адаптация — к тому, что под влиянием изменившихся установок су­щественными становятся другие детали и поэтому весь текст может приобрести иное смысловое звучание.
То, что неудобные для нас факты легко забывают­ся, произвело на Дарвина такое сильное впечатление, что он особенно тщательно записывал те наблюдения, которые шли вразрез с его теорией. Так как неприят­ные вещи забываются быстрее, целесообразно неприятную работу выполнять в первую очередь, пока память о ней не улетучилась.
Под влиянием эмоций может происходить и фаль­сификация воспоминаний. Человек стремится освобо­диться от неприятных воспоминаний. Неприятные, не­лестные для данного лица события легко забываются и искажаются. Еще Фрейд [278) обратил внимание на активное забывание, связывая его с вытеснением события в подсознание, в связи с конфликтностью.
Мы рассмотрели ряд способов, повышающих эффек­тивность долговременной памяти. Теперь обратимся к приемам, облегчающим работу кратковременной памяти. Повторение — основной метод удержания информации в кратковременном хранилище на время консолидации.
135
Исследование кривых забывания показало, что забы­вание происходит наиболее интенсивно в первые 6 часов после запоминания. Поэтому если информацию требуется запечатлеть надолго, то ее целесообразно повторять с такими интервалами: через 15—20 минут, затем через 8—9 часов и через 24 часа [155]. Раннее повторение возмещает быстрое первоначальное забывание, в то время как непрерывное повторение до полного запоминания неэкономично. Однако без надлежащего мотива даже многократное повторение не обеспечивает эффекта запо­минания. Вот пример из жизни известного французского психолога Бинэ. Будучи неверующим, но женатым на очень религиозной женщине, он, не желая обижать ее, повторял за ней слова вечерней молитвы в течение многих лет, однако не мог воспроизвести их самостоятельно в отсутствие жены [259].
Для повышения успешности и точности запоминания необходимо учитывать темп введения новых сведений и фон, на котором происходит восприятие. Слишком быстрый темп приводит к наложению одних сведений на другие и искажению информации, поступающей на хранение. Аналогичная ситуация возникает и тогда, когда материал вводится на фоне помех (радиопередач, работающего телевизора или магнитофона) — это ухуд­шает качество запоминания и существенно замедляет скорость обучения. Побочная деятельность сразу после введения важной для запоминания информации неже­лательна по той же причине. В этом случае уместно вспомнить старинную рекомендацию — в особо ответствен­ных ситуациях повторять материал перед сном, тогда ничто не сможет помешать консолидации.
В течение дня продуктивность памяти изменяется: между 8 и 12 часами утра она максимальна, после обеда заметно снижается, а затем вновь несколько возрастает. Поскольку в зависимости от индивидуаль­ных особенностей эти общие тенденции сильно разли­чаются, постольку полезно выяснить, какие временные интервалы наиболее благоприятны для вашей памяти, и учесть это.
Эффективная работа памяти обеспечивается меха­низмом забывания. С его помощью человек поднимается над бесчисленным количеством конкретных деталей и об­легчает себе возможность обобщения. Мы записываем,
136
чтобы забыть, а не для того, чтобы запомнить, с тем, чтобы разгрузить свою память от мелочей и оставить за ней только привычку заглядывать в записную книжку. Забывание — вовсе не признак плохой памяти или при­чина ее низкой продуктивности, а, напротив, один из важнейших компонентов хорошо работающего механизма. Приспособительная роль забывания отчетливо видна на таком факте: чаще жалуются на забывание люди, про­фессия которых связана с быстрой сменой используемой информации: репортеры, радио- и теледикторы.
Забыванием очень трудно управлять. Не удается произвольно забыть обиду, поражение, несчастную лю­бовь. Это происходит потому, что, приказывая себе за­быть, человек непроизвольно припоминает то, что хочет забыть, и тем самым укрепляет воспоминание. Поэтому сознательная заинтересованность в забывании только ме­шает делу. В жизни случаи забывания иногда связаны и с частичным выполнением намерения, когда именно запись ведет к забыванию. В этой ситуации запись дей­ствует почти как выполнение намерения, как разряжение напряжения. Человек надеется на то, что запись своевре­менно напомнит и этим ослабляет внутреннюю потреб­ность не забыть.
Эффект запоминания повышается, если предлагаемый материал не перегружен аргументами. Излишнее уточ­нение может вызвать защитную реакцию и даже сопро­тивление. Напротив, вывод, сделанный самостоятельно, способствует удержанию сообщения в памяти. Чем больше уже известных фактов приводится, тем более предска­зуемо продолжение, что вызывает у слушателя ощущение банальности. Вместе с тем, вводя в беседу элементы нового, нужно использовать оптимальную их дозу, так как абсолютная новизна озадачивает человека и не укла­дывается в его памяти.
Традиционное мнение, что запоминание — трудная работа, и обусловливало малую эффективность обучения. Разумное использование приемов запоминания помогает создавать новые методы обучения, включающие уста­новку, мотивацию и снятие внутренних барьеров. Одним из таких методов является метод погружения, существо которого состоит в преодолении установки на трудность обучения (об этом подробнее будет сказано в разделе об активных методах обучения).
*
Итак, память представляет собой систему процессов и состояний, где информация организуется, обобщается и сохраняется определенное время. Важно подчеркнуть, что хранение неразрывно связано с преобразованием ин­формации — ее упорядочиванием и классификацией по различным основаниям. Поэтому, обращаясь к своей па­мяти, нельзя рассчитывать найти в ней нечто в том же состоянии, в каком оно было в момент запоминания. Сохранение — процесс активный: новые сведения, взаи­модействуя со всем остальным багажом памяти, при­водят к изменению установок и мотивов и тем самым перестраивают все последующее поведение человека.
МЫШЛЕНИЕ
О смертной мысли водомет,
О водомет неистощимый.
Какой закон непостижимый
Тебя стремит, тебя метет?
Ф. Тютчев

ДОПОНЯТИЙНОЕ И ПОНЯТИЙНОЕ МЫШЛЕНИЕ

Каждый из уже рассмотренных психических про­цессов по-своему способствует независимости восприятия от изменяющихся условий внешней среды. Как уже было показано, при восприятии сформируется образ объекта, который обладает существенной независимостью (константностью) от ус­ловий восприятия. Это свойство позволяет не только локализовать нечто в пространстве, но и ответить на вопрос: что локализовано и где локализовано, т. е. вычле­нить информацию о метрических характеристиках объекта и фона.
Активное движение — непременное условие формиро­вания адекватного образа восприятия. С его помощью объект расчленяется, и информация о последовательности элементов поступает в память для анализа. По мере развития восприятия относительное движение восприни­мающего органа (например, глаза) и воспринимаемого объекта постепенно замещается другим механизмом, ко­торый обеспечивает относительное изменение воспри­нимающего органа и объекта восприятия, но не с по­мощью механического перемещения, а посредством пе­риодического изменения чувствительности воспринимаю­щей системы [86, 88]. При этом адекватное восприятие становится возможным не только при неподвижном объекте, но и при неподвижном органе восприятия. Та­ким образом, снимается еще одно ограничение условий восприятия — необходимость взаимного перемещения субъекта и объекта. Замена механического перемещения эквивалентным изменением чувствительности существенно повышает скорость восприятия.
Следующий шаг в снятии ограничений определяется использованием информации о преобразованном в па­мяти образе восприятия, вызываемом из нее для при­нятия решения — вторичном образе или представлении.
140
С развитием вторичных образов появляется возможность устанавливать между объектами уже более сложные отношения, чем в восприятии. Формирование вторичных образов и сохранение их в памяти снимают следующий пласт ограничений, позволяя человеку представлять себе не только «лица» вещей, но и их «спины», не только во время их предъявления, но и тогда, когда их здесь нет, и не только те, которые человек когда-то видел, но и те, которые входят в обобщенный портрет класса объектов, синтезированных в представлении. Кроме того, становится доступным прошлое и будущее, можно вспом­нить прошедшие и экстраполировать будущие события, т. е. свободно перемещаться по временной шкале в оп­ределенных пределах. В этом смысле представления соз­дают принципиальную возможность существенно раздви­нуть пространственные, временные и связанные с личным опытом границы в отражении мира.
Однако лишь при развитии мышления психика чело­века совершает такой качественный скачок, который поз­воляет вообще снять границы воспринимаемого, представ­ляемого и вспоминаемого. Только с помощью развитого мышления человек преодолевает пространственную огра­ниченность восприятия, он может устремляться мыслью в необозримые дали и микромир. Снимается и временная ограниченность восприятия — возникает свободное мыс­ленное перемещение вдоль временной оси от седой древ­ности к неопределенному будущему.
Мышление радикально расширяет возможности че­ловека в его стремлении к познанию всего окружающего мира вплоть до невидимого и непредставляемого, по­скольку оно оперирует не только первичными и вторич­ными образами, но и понятиями.
В своем становлении мышление проходит две стадии: допонятийную и понятийную. Допонятийное мышление — это начальная стадия, когда формируются свойства, поз­воляющие преодолеть ряд временных и пространственных ограничений. На этом этапе мышление у детей имеет другую, чем у взрослых, логику и организацию. Логика не является врожденной изначально, а развивается посте­пенно в процессе оперирования с предметами.
Суждения детей — единичные, о данном конкретном предмете, поэтому они категоричны и обычно отно­сятся к наглядной действительности, лишь немного от-
141
ходя от нее. При объяснении чего-либо все сводится ими к частному, знакомому и известному. Большинство суждений — суждения по сходству, отсутствует цепь суждений — умозаключения. Очень широко используется суждение по аналогии, поскольку в этот период в мышле­нии главную роль играет память. Самая ранняя форма доказательства — пример. Учитывая эту особенность мышления, убеждая или что-либо объясняя ребенку, необходимо подкреплять свою речь наглядным примером.
Центральной особенностью допонятийного мышления является эгоцентризм (не путать с эгоизмом). Вследствие эгоцентризма ребенок не попадает в сферу своего соб­ственного отражения, не может посмотреть на себя со стороны, поскольку он не способен свободно производить преобразования системы отсчета, начало которой жестко связано с ним самим, с его «я». Это не позволяет детям до пяти лет правильно понять ситуации, требующие некоторого отрешения от собственной точки зрения и при­нятия чужой позиции. Для примера рассмотрим экспери­мент с макетом из трех гор, описанный Пиаже и Инельдер (216). Он состоял в следующем: ребенку показывали макет, содержащий три горы разной высоты, причем каждая из них обладала каким-либо отличительным признаком: домиком, рекой, текущей по склону, снежной вершиной. Экспериментатор давал ребенку несколько фо­тографий макета, на которых все три горы были изобра­жены с различных сторон. Домик, река и снежная вер­шина были хорошо заметны на всех снимках. Испы­туемого просили выбрать фотографию, где горы изобра­жены так, как он видит их в данный момент на ма­кете, т. е. в том же ракурсе. Обычно ребенок выбирал правильный снимок. После этого ему показывали куклу с головой в виде гладкого шара, без лица, чтобы он не мог следить за направлением ее взгляда. Куклу по­мещали по другую сторону макета. Теперь на просьбу выбрать фотографию, где горы изображены так, как видит их кукла, ребенок не мог дать правильного ответа и выбирал те фотографии, где макет был изображен так, как видит его он сам. Если ребенка и куклу меняли местами, то снова и снова он выбирал снимок, где горы имели такой вид, как он воспринимал их со своего места. Так поступало большинство испытуемых дошкольного возраста.
142
Еще более яркими примерами эгоцентризма детского мышления являются всем известные факты, когда дети при перечислении членов своей семьи себя в их число не включают. Так, если попросить ребенка пяти лет нарисовать всю его семью, он не нарисует себя, а если попросить накрыть на стол, то он не поставит прибор для себя. Пока эгоцентризм не преодолен, у ребенка не возникает понимания обратимости. Вот характерный пример. Испытуемый — Толя пяти лет. «Сколько у тебя братьев?» — «Два — Миша и Коля». — «А сестер?» — «Одна сестра — Валя».— «Сколько братьев у Коли?» — «Один — Миша».— «А сестер?» — «Одна — Валя».— «Сколько братьев у Миши?».— «Один — Коля».— «А сестер?» — «Одна — Валя».— «Сколько братьев у Вали?» — «Два — Миша и Коля». Из этого примера видно, что у ребенка нет еще понимания обратимости и симметричности отношений — если я тебе брат, то и ты мне брат.
Усвоение обратимых операций предполагает преодо­ление начального эгоцентризма. В дальнейшем, при по­нятийном мышлении, когда такое ограничение снимается за счет свободного переноса начала координат — децентрации, происходит расширение мыслительного поля, что и позволяет построить систему отношений и классов, не зависимых и децентрированных по отношению к собственному «я». На допонятийном же уровне пря­мые и обратные операции не объединяются еще в пол­ностью обратимые композиции, поэтому усмотрение инвариантности отношений имеет границы, которые и предопределяют дефекты понимания. Основной из них — нечувствительность к противоречию.
Эгоцентризм обусловливает не только такую особен­ность детской логики, как нечувствительность к проти­воречию, но и ряд других: синкретизм (тенденция свя­зывать все со всем), трансдукцию (переход от частного к частному, минуя общее), несогласованность объема и содержания. Все это неизбежно влечет за собой непра­вильное формирование логических классов [214, 215]. Обычно феномен несогласованности объема и содержания демонстрируется следующим экспериментом Пиаже. Пяти­летним детям показывали рисунки цветов, каждый цве­ток — на отдельной карточке (7 примул, 2 розы и 1 гвозди­ка), и задавали вопрос: «Все ли примулы — цветы?» Следовал правильный ответ: «Да». Тогда другой вопрос:
143
«Все ли эти цветы — примулы?» Получали ответ: «Нет, здесь есть розы и одна гвоздика».— «Так в букете больше примул или цветов?»— «Больше примул, потому что всего три цветка».— «Но если убрать цветы, останутся примулы?»— «Нет, это тоже цветы».— «Ну, так как же, здесь больше цветов или примул?»— «Больше примул, потому что у нас только три цветка» [213, с. 45].
Интересно, что аналогичный феномен наблюдается и у взрослых в условиях дефицита времени. Так, например, взрослым испытуемым (студентам, научным работникам) предлагается следующий набор рисунков на карточках:
2 камня, 3 ведра, 7 собак и 2 лошади. Задавали вопрос: чего здесь больше — живых существ или физических тел? Ответ: живых существ больше. Взрослые так же, как и дети, не чувствовали в вопросе противоречия: живые существа — это тоже физические тела [59].
Специфика допонятийного мышления проявляется и в такой характерной черте, как отсутствие представ­ления о сохранении количества. Пиаже показал, что дети пятилетнего возраста судят о количестве вещества только по одному параметру — по высоте жидкости в сосуде, а длина и диаметр сосуда ими при этом не учитываются. Например, в опытах ребенку давали два сосуда оди­наковой формы и размера, наполненные красными и си­ними бусинками и просили вынимать их одновременно обеими руками и класть в другие два сосуда: синюю бусинку — в один сосуд правой рукой, красную — в другой сосуд левой рукой. Когда ребенок наполнял сосуды, его просили их сравнить. Ребенок был уверен, что в обоих сосудах одинаковое число бусинок. Тогда его просили высыпать синие бусы в сосуд другой формы и размера. Теперь выступали различия в понимании соответственно возрасту. Младшие дети отвечали, что ко­личество бусинок в новом сосуде изменилось: если, например, они наполняли этот сосуд до более высокого уровня, ребенок утверждал, что теперь в нем больше бусинок, чем было в прежнем; если наполняли новый сосуд до более низкого уровня, то ребенок предполагал, что теперь их меньше. И только начиная с семи лет дети понимали, что перемещение никак не изменяет ко­личества бусинок.
Другой пример: детям семи лет показывали два оди­наковых по объему шарика из теста и задавали вопрос:
«Равны ли они?»— «Равны». Затем на их глазах один
144
из шариков сплющивали и превращали в лепешку. Дети видели, что к этому расплющенному шарику не при­бавили ни кусочка теста, а просто изменили его форму. Следовал вопрос: «Где больше теста?» И дети отвечали:
«В лепешке». Они видели, что лепешка занимает на столе больше места, чем шарик. Их мышление, следуя за наглядным восприятием, приводило их к выводу, что в лепешке теперь больше теста, чем в шарике. При изменении формы шарика происходит одновременно два изменения, взаимно компенсирующие друг друга. Ребенок сначала учитывает только одно из них, затем внезапно открывает другой параметр, но тут же забывает о первом. Ребенок постарше колеблется, перенося внимание с одного изменения на другое, и, наконец, начинает связывать их. В этот момент наступает понимание, что оба параметра связаны обратными отношениями и что они уравнове­шивают друг друга. С момента, когда ребенок открывает компенсацию отношений, у него формируется понятие сохранения количества вещества при изменении формы [215].
Подобные эксперименты показывают, что способность осознания тождественности изменяющегося объекта, воспринимаемого в различных проявлениях, приобре­тается постепенно и является результатом длительного обучения. Дети уверены, что равенство нарушено, если два события различаются какими-либо заметными и легко воспринимаемыми свойствами. Например, объекты пред­ставляются тяжелыми или легкими в соответствии с не­посредственным восприятием: большие вещи ребенок счи­тает всегда тяжелыми, маленькие — легкими. Когда форма предмета, например шарика, изменяется, ребенок не может понять, что шарику можно придать прежнюю форму, поэтому ребенку недоступны такие фундамен­тальные понятия, лежащие в основании математики и фи­зики, как, например, сохранение массы.
Другая особенность допонятийного мышления связана с оперированием единичными случаями и называется трансдукцией. Она осуществляется ребенком и вместо индукции и вместо дедукции и приводит к смешению существенных свойств объектов с их случайными осо­бенностями. Например, ребенка семи лет спрашивают:
«Живое ли солнце?» — «Да».— «Почему?» — «Оно двигается». Здесь хорошо заметно, что ребенок не поль-
145
зуется ни индуктивным, ни дедуктивным выводами, а производит трансдукцию [212].
Существенной особенностью допонятийного мышления является и синкретизм — связывание всего со всем. Эта операция используется детьми и для анализа и для синтеза. Вместо того чтобы классифицировать объекты, дети уподобляют их более или менее грубо и, пере­ходя от одного объекта к другому, последнему припи­сывают все свойства прежнего. Вследствие синкретизма два явления, воспринятые одновременно, сразу включают­ся в общую схему, а причинно-следственные связи под­меняются субъективными связями, навязываемыми вос­приятием. (Почему луна не падает? — Потому что боль­шая или потому что светит и т. д.)
Уточняя логические способности детей, эксперимен­таторы предлагали им заканчивать фразы, включающие слова «потому что». Например: «Мальчик упал, потому что…». Пятилетний ребенок отвечал: «…его отвезли в боль­ницу». «Дождь идет, потому что… все деревья мокрые. Лодка не тонет, потому что… она маленькая, или… она большая, или… она красная». Дети пяти-шести лет на вопрос: «Почему листочки в воде плавают?» отве­чают: «Потому что они маленькие и легкие». На вопрос: «Почему плавает пароход?» — «Потому что он большой и тяжелый». Таким образом, для объяснения некоторого свойства объекта дети используют другие свойства этого же объекта.
Синкретизм приводит к тому, что ребенок воспри­нимает сложную композицию как целое, он не способен систематически исследовать объект, произвести анализ частей и усвоить их отношения. Когда в одном из эк­спериментов испытуемым предъявили картинку, на ко­торой на изображение лица человека было наложено изображение ножниц, взрослые испытуемые видели обе фигуры попеременно, а дети воспринимали картинку как целое и отвечали, что это человек, но кто-то положил ножницы на его лицо. Анализ приведенных примеров показывает, что нельзя отказать детям в логике, но она отличается от логики взрослых. Полезно подчеркнуть, что особенности допонятийного мышления не являются жестко предопределенными возрастом, их преодоление может быть ускорено специально организованным обучением.
При нормальном развитии наблюдается закономерная
146
замена мышления допонятийного, где компонентами служат конкретные образы, мышлением понятийным (абстрактным), где компонентами служат уже понятия и применяются формальные операции. Вторая стадия приходит на смену первой не сразу, а постепенно, через ряд промежуточных этапов. Так, Л. С. Выготский [70] выделял пять этапов в переходе к формированию понятий. Первый — ребенку 2—3 года — проявляется в том, что при просьбе положить вместе похожие, подходящие друг к другу предметы ребенок складывает вместе лю­бые, считая, что те, которые положены рядом, и есть подходящие — это синкретизм раннего детского мыш­ления. На втором этапе — 4—6 лет — дети используют элементы объективного сходства двух предметов, но уже третий предмет может быть похож только на один из первой пары — возникает цепочка попарного сходства. Третий этап проявляется в школьном возрасте (7—10 лет): дети могут объединить группу предметов по сходству, но не могут осознать и назвать признаки, характери­зующие эту группу. И наконец, у подростков 11—14 лет появляется понятийное мышление, однако еще несовер­шенное, поскольку первичные понятия сформированы на базе житейского опыта и не подкреплены научными дан­ными. Совершенные понятия формируются лишь на пятом этапе, в юношеском возрасте, когда использование тео­ретических положений позволяет выйти за пределы соб­ственного опыта и объективно определить границы клас­са — понятия.
У подростков уже проявляется способность объеди­нить группу предметов по сходству, осознать признак, положенный в основу объединения, и использовать слово для наименования этой группы — с этого момента они используют понятия. Оперируя понятиями, подросток по­рождает суждения и постепенно овладевает более слож­ными формальными операциями, например выделением общего и противопоставлением его частному. Вступление в этап формальных операций вызывает у подростка ги­пертрофированное тяготение к общим теориям. Как по­казал Пиаже, склонность к теоретизированию становится в известном смысле возрастной особенностью подростков. Поскольку для них общее всегда существенно важнее частностей, постольку они тяготеют к созданию своих собственных теорий в политике или философии.
147
Движущей силой формирования понятий и понятий­ного мышления является практическая деятельность, включающая не только разнообразные формы взаимо­действия с внешней средой, но и контролируемый экспе­римент. Поскольку мышление нацелено на выяснение природы отношений и связей между предметами, а лучший способ понять ее — это возможность их изменять и наблюдать результаты, то направленные изменения, производимые во внешней среде в процессе труда,— необходимая предпосылка развития мышления.
Управляемый эксперимент, доступный ребенку,— это игра. Она позволяет развивать мышление, вскрывая от­ношения между целями и средствами их достижения, и тем самым расширять опыт ребенка. Дети каждого возраста играют по-разному. До полутора лет ребенок, потерпев неудачу в игровой задаче, обычно не пытается решить ее иначе, не ищет новых средств, ведущих к достижению прежней цели, а меняет саму задачу, рас­пространяя ранее приобретенные навыки на новые об­ласти. Назначение такой игры, по мнению Брунера, заклю­чается в исследовании соотношения целей и средств без совершения потенциально опасных действий [46]. У де­тей постарше игра способствует преодолению эгоцентриз­ма, поскольку она выступает как реальная практика смены позиций, как практика отношений к партнеру по игре с точки зрения той роли, которую ребенок выполняет. В этом смысле не только игра, но и любое общение со сверстниками способствует децентрации, т. е. соотне­сению своей точки зрения с позициями других людей.
Когда снимается ограничение, связанное с неспособ­ностью посмотреть на себя со стороны, происходит рас­ширение мыслительного поля, позволяющее построить систему отношений и классов, децентрированных по от­ношению к собственному «я». Именно это изменение и открывает путь для перехода мышления на новый уровень, к формированию новых интеллектуальных опе­раций. Попутно отметим, что разнообразные и конструк­тивные игры маленького ребенка с кубиками, мозаикой и т. п., ролевые игры детей постарше (дочки-матери, больница и др.) способствуют ускоренному преодолению эгоцентризма.
Следует помнить, что ребенок не способен глубоко усвоить теоретические знания, преподнесенные ему в го­товом виде, но может прийти к ним через собственную практическую деятельность. Для того чтобы изучить раз­нообразные объекты, ребенок должен действовать с ними самостоятельно, трансформировать их: перемещать, свя­зывать, комбинировать. Кроме того, ребенок должен научиться группировать — объединять действия и объекты по их сходству и различию. Например, когда ребенок сам наливает воду из двух стаканов равного диаметра в два стакана разного диаметра, сначала он думает, что при этом количество воды зависит от диаметра ста­кана. Если дать ребенку возможность снова перелить воду в два равных стакана, то у него постепенно ме­няется понимание происходящего. Появляются объяс­нения, связанные с идеей тождества, со ссылкой на исход­ное состояние. Ребенок концентрирует внимание на ис­ходной операции уравнивания: «Но сначала там было налито одинаково».
Итак, мышление развивается от конкретных образов к совершенным понятиям, обозначенным словом. Образы и представления у разных людей в высшей степени ин­дивидуальны и, сильно различаясь, не обеспечивают на­дежного взаимопонимания. Этим объясняется, почему взрослые не могут достигнуть высокого уровня взаимо­понимания при общении с детьми, находящимися на уровне допонятийного мышления. Понятия уже в сущест­венно большей мере совпадают по содержанию у раз­личных людей, что ведет к облегчению взаимопонимания. При этом понятие первоначально отражает сходное, не­изменное в явлениях и предметах. Постепенно оно стано­вится относительным и представляет действительность уже не только в связях и отношениях, но и в про­тиворечиях. Понятийная мысль получает возможность выхода за пределы непосредственно связанной с человеком системы координат путем их преобразования. Кроме дви­жения от частного к частному, благодаря присущей по­нятийному мышлению обратимости логических операций, становится доступным движение от частного к общему и обратно с помощью индукции и дедукции.
Одновременно со становлением понятий идет развитие другого взаимосвязанного с ним компонента мышления — операций, которые формируются в процессе преодоления ребенком ограничений допонятийного мышления. Процесс их развития, согласно Пиаже, включает три периода.
149
Сначала формируются структуры внешних материальных действий, затем — конкретных операций, т. е. системы действий, выполняемых уже в уме, но еще с опорой на непосредственное восприятие, после этого — структуры формальных операций, логики и понятийного мышления. Ребенок владеет определенными операциями в рамках достигнутого им этапа развития. Применяемые им опе­рации ограничивают, в свою очередь, уровень доступных ему представлений о пространстве и времени, причинности и случайности, количестве и движении.
Развитие операций ведет к появлению такого важного элемента понятийного мышления, как умозаключение. Умозаключение — вывод нового суждения (заключения) из одного или нескольких исходных суждений (посылок). Известны два основных вида умозаключений: индукция и дедукция. Индукция — такое умозаключение, в ко­тором посылки — конкретные частные случаи, а заклю­чение — общее положение, выводимое из наблюдения над этими случаями; дедукция — умозаключение, на основании общих положений делающее выводы о част­ных случаях.
Наименьшую единицу логического мышления — суж­дение — выделил Платон [219]. Классифицировав сужде­ния на общие и частные, Аристотель [22] показал, что законы природы и общества могут быть выражены только в форме общих суждений, истинных для всех объектов дан­ного класса. Он доказал, что если обе посылки частные, то из них нельзя сделать логического вывода, и предло­жил правила формирования умозаключения — силло­гизма. Например, два суждения: «драгоценные металлы не ржавеют» (большая посылка) и «золото — драго­ценный металл» (малая посылка) взрослый человек, обла­дающий развитым мышлением, воспринимает не как два изолированных, стоящих рядом предложения, а как го­товое логическое отношение, из которого делает вывод: «Следовательно, золото не ржавеет». Этот вывод не требует непременно личного опыта, он может быть сделан при помощи силлогизма, созданного в историческом про­цессе развития мышления.
Что необходимо, чтобы силлогизм стал основной опе­рацией логического мышления? Во-первых, человек дол­жен согласиться с большой посылкой и принять ее с пол­ным доверием, не сопоставляя с личным опытом, от-
150
давая себе отчет в том, что она представляет из себя общее правило, не допускающее исключений. Во-вторых, он должен понять, что малая посылка указывает ему на то, что определенный объект относится именно к тому классу, относительно которого сформулировано общее правило — большая посылка, и, следовательно, этот объект обладает всеми теми качествами, о которых го­ворилось в общем правиле. Таким образом, вывод — это включение конкретного объекта в категорию, ука­занную в большой посылке. Эта операция возможна только в том случае, если обе посылки рассматриваются не изолированно друг от друга, а в едином контексте.
Формирование логического, так же как и развитие понятийного мышления, невозможно без определенного практического опыта или обучения. На ранних этапах исторического развития доминирующую роль играет лич­ный опыт; еще нет доверия к системе словесно-логических отношений и только определенные формы трудовой деятельности способствуют их возникновению. Это убеди­тельно показано А. Р. Лурия, проводившим исследо­вания в начале 30-х годов в отдаленных кишлаках. Он просил неграмотных крестьян сделать вывод из предла­гавшихся им посылок: «На далеком Севере, где снег, все медведи белые». «Новая Земля — на далеком Севере, и там всегда снег». «Какого цвета там медведи?» Часто следовал ответ: «Я не знаю, какие там медведи, я на Севере не был» или «Мы всегда говорим только то, что видим, того, чего мы не видели, мы не говорим». Таким образом, операция логического вывода из посылок не име­ла для испытуемых универсального значения, основная роль в умозаключении отводилась собственному практи­ческому опыту. Этим же испытуемым показывали различ­ные фигуры (рис. 11) и просили сказать, что они видят. Полученные ответы ярко иллюстрируют обращение лишь к непосредственному опыту [177]. Сходным образом, т. е. изолированно, рассматривают обе посылки маленькие дети, они воспринимают их независимо друг от друга и поэтому не могут сделать логический вывод.
Благодаря силлогизмам и другим логическим формам, мышление становится доказательным, убедительным, не­противоречивым. В логических формулах (например, в силлогизме) воплощены как бы застывшие, законченные, четко и до конца сформулированные мысли, т. е. готовые продукты мышления. Они сохраняются в памяти как запас накопленных людьми знаний в форме общих ут­верждений (правил).

Рис. 11. Пример ограниченности восприятия наглядной практиче­ской ситуацией. Вверху: зрительные фигуры, предъявлявшиеся в ис­следованиях А. Р. Лурия неграмотным крестьянам, жившим в начале 30-х годов XX в. в отдаленных кишлаках Узбекистана; внизу: названия данные этим фигурам.
(Из кн Лурия А Р Об историческом развитии познавательных процессов М , 1974 )

Несмотря на то, что формулировка общего правила ничего не добавляет к нашим знаниям, она полезна, поскольку правило легче хранить в памяти и передать другим людям, чем набор примеров. Нали­чие правила побуждает проверять новые случаи на соот­ветствие ему, при этом исключения становятся вдвойне заметными.
Однако возможности индукции, заложенные в правиле, ограничены. Вот как это проиллюстрировал в своей книге Пойа прекрасным примером, названным им «Логик, ма­тематик, физик и инженер». «Взгляни на этого мате­матика,— сказал логик.— Он замечает, что первые 99 чи­сел меньше сотни и отсюда с помощью того, что он называет индукцией, заключает, что все числа меньше сотни». «Физик верит,— сказал математик,— что 60 де­лится на все числа. Он замечает, что 60 делится на 1, 2, 3, 4, 5 и 6. Он проверяет несколько других чисел, например 10, 20 и 30, взятых, как он говорит, наугад. Так как 60 делится также и на них, то он считает экспериментальные данные достаточными». «Да, но взгля­ни на инженера,— возразил физик.— Инженер подозре­вает, что все нечетные числа — простые. Во всяком случае, 1 можно рассматривать как простое число. Затем идут 3, 5, 7— все, несомненно, простые. Затем идет 9— досадный случай, оно, по-видимому, не простое. Но и 11 и 13, конечно, простые. Возвратимся к 9,— говорит он,— я заключаю, что 9 должно быть ошибкой эксперимента»
152
[223, с. 29]. Мы видим, что все специалисты ожидали, что наблюдаемая закономерность продолжается за пре­делами их наблюдений, разница между ними состояла лишь в числе проведенных наблюдений (99, 9 и 6) до формулирования вывода. Совершенно очевидно, что ин­дукция может приводить к ошибкам, но тем не менее она служит одним из основных средств получения знаний.
Итак, элементы, с которыми оперирует мысль,— это образы, представления, понятия, суждения и умозаклю­чения, а к основным операциям мышления относят анализ, синтез, сравнение, обобщение, классификацию, абстраги­рование, конкретизацию. Полезно отметить, что основные операции можно представить как обратимые пары: ана­лиз — синтез, выявление сходства — выявление раз­личий, абстрагирование — конкретизация. Теперь рас­смотрим, как протекает сам процесс мышления.
ЭТАПЫ МЫСЛИТЕЛЬНОГО ПРОЦЕССА

Мышление проявляется при решении любой задачи, возникшей перед человеком, коль скоро она актуальна, не имеет готового решения и мощный мотив побуждает человека искать выход. Непосредственным толчком к раз­вертыванию мыслительного процесса служит возникно­вение задачи, которая, в свою очередь, появляется как следствие осознания рассогласованности между известны­ми человеку принципами и способами выполнения действий и новыми условиями, исключающими их при­менение. Первый этап, непосредственно следующий за осознанием задачи, обычно связан с задержкой импуль­сивно возникающих реакций. Такая задержка создает паузу, необходимую для ориентировки в ее условиях, анализа компонентов, выделения наиболее существенных и соотнесения их друг с другом. Предварительная ориен­тировка в условиях задачи является обязательным на­чальным этапом всякого процесса мышления.
Следующий ключевой этап связан с выбором одной из альтернатив и формированием общей схемы решения. Выбор гипотезы направляется ощущением близости ис­тины, сходным с чувством, которое руководит человеком в попытках нащупать в своей памяти забытое имя. Если мы знаем, что ищем, то перебор гипотез в памяти будет не случайным, а целенаправленным. В процессе такого выбора некоторые возможные ходы в решении обнару-
153
живают себя как более вероятные и оттесняют неаде­кватные альтернативы. При этом из памяти извлекаются не только общие черты данной и аналогичных ситуаций из прошлого опыта человека, но и сведения о резуль­татах, которые получались ранее при подобных моти­вациях и эмоциональных состояниях. Происходит непре­рывное сканирование информации в памяти, а наличная доминирующая мотивация направляет этот поиск. Ха­рактер мотивации (ее сила и длительность) определяет извлекаемую из памяти информацию. Постепенное по­вышение эмоциональной напряженности ведет к расши­рению диапазона извлекаемых из памяти гипотез, но чрезмерное напряжение может сузить этот диапазон, что и определяет известную тенденцию к стереотипным реше­ниям в стрессовых ситуациях. Однако и при максимальном доступе к информации полный перебор гипотез нера­ционален из-за больших затрат времени.
Для ограничения поля гипотез и управления очеред­ностью перебора используется специальный механизм, тесно связанный с системой установок человека и его эмоциональным настроем. Прежде чем перебирать и оце­нивать возможные подходы к решению задачи, ее нужно понять. А что такое «понять»? Понимание обычно опре­деляется наличием промежуточных понятий, связывающих условия задачи и требуемый результат, и транспонируемостью решения. Решение будет транспонируемым, если выделен общий принцип решения для класса задач, т. е. выделен инвариант, который может быть использован для решения задач других классов. Научиться выделять такой общий принцип — значит получить универсальный инструмент для решения задач. Этому помогает трени­ровка в переформулировании задачи. Поясним значи­мость переформулирования несколькими примерами.
Задача 1. Пустая комната. На подоконнике лежат плоскогубцы, а с потолка свисают две веревки, требуется связать их концы. Но длина каждой из них меньше расстояния между точками их прикрепления к потолку. Решение: к концу одной из веревок нужно привязать плоскогубцы, устроить маятник и с его помощью поймать конец второй веревки. Решению этой задачи способствует переформулирование, при котором плоскогубцы перестают рассматриваться как инструмент и начинают восприни­маться как груз для маятника [351].
154
Задача 2. Испытуемому предлагается закрепить на двери три свечи. В числе предметов, которыми можно манипулировать,— молоток, гвозди в коробочках, плоско­губцы и т. д. Решение: прибить коробочки к двери и уста­новить в них свечи, как в подсвечники. Задача пред­лагалась в двух вариантах: а) коробочки пустые, б) ко­робочки наполнены гвоздями. В первом случае все исполь­зовали коробочки в качестве подставок, во втором — только половина испытуемых догадалась высыпать из коробок гвозди и использовать их как подставки, а остальные фиксировали для коробочек функцию тары, и эта установка мешала им переформулировать условие задачи [237].
Задача 3. Темная комната, освещенная свечой. В ком­нате весы. От испытуемого требуется уравновесить чаши весов, но так, чтобы по прошествии некоторого времени это равновесие нарушилось само собой, без вмешательства человека. Решение: на одной чаше надо установить заж­женную свечу. Основная трудность поиска решения со­стояла в том, что, поскольку эксперимент проводился в темной комнате, свечу воспринимали через призму ее наиболее привычных, закрепленных повседневной прак­тикой свойств — давать свет, а не уменьшаться в весе [237].
Переформулирование, таким образом, способствует выявлению скрытых свойств объектов, существенных для данной задачи. Этого можно достичь, если включить объект в другую систему связей, как бы посмотреть на него с другой, стороны: например, если поместить его на другой фон с иной организацией, то можно обна­ружить в объекте ранее не исследованные аспекты. При таком переформулировании важнейшее звено — вариа­тивность фона, контекста. Применение разнообразных речевых формулировок задачи также способствует ее пониманию. Если в первом случае вариативность фонов позволяет менять направление и последовательность ана­лиза, то во втором — речевом варианте — она позво­ляет менять логические и грамматические конструкции и тем самым подойти к выделению инварианта всех формулировок, выражающего и определяющего отно­шения, искомые в данной задаче. Выделяемый при пе­реформулировании принцип решения задачи отражает глубину ее понимания. Если выделенный принцип может
155
быть использован лишь в очень похожих задачах, то мы говорим о малой глубине понимания, если на за­дачах из очень далеких областей знания, то предпола­гается большая глубина понимания. Таким образом, и ка­чественным и количественным критерием является мера переноса или транспонируемость инвариантного отно­шения, выраженного данной мыслью.
В процессе уяснения условий и поиска решения задачи у человека возникают вопросы, что свидетель­ствует о том, что он продвигается в понимании су­щества рассогласования между целями и средствами. Именно постановка определенных вопросов выявляет понимание задачи. Вопрос — отправной пункт мысли­тельного процесса и ответ на возникший вопрос выража­ется суждением — универсальным элементом мысли. Зря говорят, что один дурак может задать столько вопросов, что на них не ответят и сто мудрецов. Это глубокое заблуждение: задающий вопросы — уже не глуп, поскольку способность задавать вопросы являет­ся верным признаком активной мыслительной деятель­ности. Правильно поставленный вопрос определяет поиск недостающих связей в задаче и ограничивает поле перебора гипотез в памяти.
Разнообразие поставленных вопросов позволяет по­смотреть на задачу с неожиданных сторон, поэтому после прояснения задачи наступает этап выдвижения и перебора гипотез. Этот этап в значительной мере опре­деляет эффективность мышления, поскольку переход от одной гипотезы к другой знаменует собой переход от одного видения задачи к другому. При этом, как считает Брунер [46], возможны различные варианты выдвижения и проверки гипотез. Первый: человек с самого начала формулирует все возможные гипотезы, последовательно их проверяет и исключает ложные. Второй: формулируется лишь одна гипотеза и затем она проверяется. Третий: гипотеза вообще не форму­лируется, а предпринимаются попытки случайно на­толкнуться на верное решение. Четвертый характери­зуется бессистемностью действий: выдвинув одну ги­потезу и не проверив ее до конца, человек берется за проверку другой или одновременно начинает про­верять различные, подчас взаимоисключающие гипоте­зы. Очевидно, что первые два варианта перебора ги-
156
потез, как правило, более перспективные, чем осталь­ные.
Мышление включает произвольные и непроизволь­ные компоненты. В качестве непроизвольных могут выступать ассоциации, приводящие к возникновению неуправляемых связей. Их роль в мыслительном про­цессе двойственная. Во-первых, они определяют некото­рую стереотипность и с этой стороны не способствуют получению оригинального решения. Вероятность воз­никновения тех или иных ассоциаций (как уже было отмечено в разделе «Память») зависит прежде всего от того, насколько часто встречались вместе объекты в практике данного человека, и от их объективного и субъективного сходства. Отсюда становится понятным, что в индивидуальном опыте человека могут порож­даться персональные ассоциативные штампы, а наибо­лее вероятные ассоциации могут быть общими у многих людей и приводить к возникновению общих интеллек­туальных штампов. Во-вторых, поскольку организация таких связей слабо управляема, среди потока разнооб­разных ассоциаций могут возникнуть и плодотворные в свете решаемой задачи, особенно если в поле вни­мания включаются связи маловероятные, приводящие к малоисследованным гипотезам.
Кроме непроизвольных мышление включает компонен­ты, сознательно и произвольно регулируемые и непосред­ственно направляемые доминирующей мотивацией и во­просами. Произвольность мыслительного процесса прежде всего обеспечивается мыслительными операциями. Они, как и всякое другое действие, совершаются под посто­янным контролем самого человека и поэтому могут в большей мере подвергаться произвольному управлению, чем ассоциации. Кроме того, произвольность мышления жестко связана с перекодированием условий задачи и ре­шения в речевую форму. Речевые элементы, в отличие от образных и двигательных, включают одновременно и ин­формационные и речедвигательные составляющие. В каче­стве речевого действия они чувственно доступны зритель­ному, слуховому и кинестетическому восприятию говоря­щего человека. Эта их чувственная доступность и прев­ращает речь в произвольно регулируемый процесс.
Простейшими элементами мышления могут выступать образы, представления и понятия. Включение образов в
157
качестве преобладающих компонентов вносит некоторую специфику в мыслительный процесс. С одной стороны, в образной структуре возможна особая широта охвата си­туации, что способствует одновременной представимости условий задачи и поля гипотез, облегчая мыслительный процесс. С другой стороны, поскольку, в отличие от понятий, образы сохраняют модальностную специфич­ность, постольку наблюдается повышенная яркость и де­тальность возникающих представлений, что может затруд­нять динамику мыслительного процесса, делать его вяз­ким, препятствуя абстрагированию и переходу к более высоким уровням обобщенности. Весьма вероятно, что именно эти ограничения образного мышления способство­вали историческому переходу к мышлению понятиями. Переход от образного мышления к понятийному идет через формирование образных схем как переходного звена от представлений к понятиям.
По мнению Л. М. Веккера [59], специфика мышле­ния заключается в самом процессе обратимого перевода информации с языка образов на символический речевой язык. Если задача воплощает в себе рассогласованность искомых отношений как на языке образов, так и на речевом, что исключает возможность взаимоперевода, то решение содержит в себе согласование обеих форм и допускает обратимость перевода. Если при оперирова­нии образами не вычленяются отношения или они выде­ляются, но не переводятся на язык символов, или если не сохраняется инвариантность отношений в процессе пере­вода, то это оперирование не есть мышление. По мере совершенствования мыслительного процесса в нем в ка­честве компонентов используются не только понятия, но и такие производные от них более сложные образования, как суждения и умозаключения, и, кроме того, возрастает длина цепи, которую человек может строить из этих элементов. Однако уровень развития связан не только с составом компонентов и длиной формируемой из них цепи, но и с динамической структурой мышления, т. е. су­щественное значение имеет скорость, с которой человек может приспосабливать элементы и операции к конкрет­ным задачам. Способность гибко пользоваться освоенны­ми операциями и операторами и быстро переключаться с одного объекта познания на другой, устанавливая связи между различными объектами мысли, называют сообразительностью.
158
Кроме того, скорость мыслительного процес­са тем больше, чем в большей мере он свернут, т. е. чем в большей мере человек оперирует уже сложившимися обобщениями, исключающими необходимость анализа в некоторых звеньях. Таким образом, продуктивность мыш­ления зависит от автоматизированности процессов сверты­вания, а не только от достигнутого уровня элементов и
операций.
Итак, существо динамики мыслительного процесса мо­жет быть представлено следующим образом. Вначале воз­никает мотив как результат рассогласования имеющихся средств решения задачи и необходимых результатов. За­тем ориентировка, которая заканчивается постановкой вопросов, они — результат известного понимания задачи и начало ее решения. Отвечая на вопросы, человек на­чинает взвешивать и перебирать возможные альтернатив­ные решения. Найдя наиболее подходящее, он времен­но допускает, что оно найдено, и производит его сличе­ние с исходно требуемым. Если совпадение удовлетво­рительно, то процесс заканчивается, если нет — иссле­дуется другая альтернатива.
ХАРАКТЕРИСТИКИ МЫСЛИТЕЛЬНОГО ПРОЦЕССА

Для правильного понимания аргументации и мотивов поведения людей полезно представлять себе роль и зна­чение определенных характеристик мышления. В качестве основных мы выделяем для анализа следующие.
Взаимосвязь мотива, цели и результата. Мотив, как было отмечено в предыдущем разделе, служит пусковым механизмом мыслительного процесса. Способ­ность формировать и длительно удерживать цель позво­ляет организовать и поддерживать сосредоточенность вни­мания на задаче и тем самым создает условия для доведения решения до конца. Постоянный контроль соот­ношения цели и результата определяет дальнейшую стра­тегию — процесс поиска решения либо прекращается, ли­бо продолжается.
Скорость мыслительных операций. Динамические характеристики определяют изменение ско­рости мыслительных операций. Они связаны с мерой обоб­щенности отдельных элементов в крупных блоках, взаи­модействующих в процессе мышления при обучении и реа­лизации навыков.
159
Характер вероятностного прогнозирования событий, извлекаемых как из памяти, так и из внешней среды. Эта характеристика выявляется в специфике накопления статистик, при организации информации в памяти, как неравномерность весов для следов различных событий, за­висящих от опыта и личной значимости этих событий.
Выделение перечисленных характеристик мышления может показаться несколько искусственным, поскольку, казалось бы, невозможно расчленить единый, целостный процесс на компоненты. Однако все эти характеристики независимы, и их значение обнаруживается, когда они изменены, нарушены или вообще выпадают из процесса. Тогда отчетливо проявляется роль каждой не только в организации мышления, но и в целостном поведении, построенном на базе измененного мышления.
Каждая из выделенных характеристик может варьиро­вать в широком диапазоне выраженности — от малоза­метных и часто встречающихся отклонений, возникающих, например, под влиянием эмоциональных перегрузок через стабильные заострения (акцентуации) личности в преде­лах нормы [156], до серьезных нарушений, приводящих к распаду всей системы мышления при различных психи­ческих заболеваниях. Понимание причин и особенностей мыслительного процесса и поведения может быть углубле­но при анализе крайних точек на шкале изменения этих характеристик.
Соотношение цели и результата проявляется особенно отчетливо при нарушении удержания цели в процессе решения задачи (например, в связи с поражением лоб­ных долей мозга). Поскольку при этом каждый из полу­ченных промежуточных результатов не сопоставляется с конечной целью, постольку все они кажутся приемлемыми. Человек, не соотносящий результат с целью, становится безмятежным, он спокоен вне зависимости от эффектив­ности своего мышления и поведения, у него практи­чески исчезают причины для недовольства своими дей­ствиями и переживания с депрессивным оттенком. От­сюда понятно и повреждение долгосрочного плана дей­ствий, при последовательной реализации которого от­дельно контролируется каждый этап приближения к це­ли.
Как уже отмечалось, процесс порождения мысли тре­бует личной заинтересованности в решении проблемы,
160
тогда рассогласование между мотивом и возможностями осознается как собственная, субъективно значимая зада­ча. При этом формируется установка на решение, на­правляющая и поддерживающая ориентировку в условиях задачи, и сравнение ожидаемых результатов с достигаемы­ми — так организуются условия, необходимые для крити­ческого отношения к результату при недостаточном сов­падении желаемого и полученного.
Влияние способности концентрировать внимание на за­даче проясняется при анализе мышления у лиц, не спо­собных удерживать конечную цель, осуществлять система­тические мыслительные усилия. Поставив перед собой во­прос, они ни на мгновение не задумываются, не делают попыток целенаправленно извлечь подходящую информа­цию из памяти, а моментально заполняют паузу любыми, сколь угодно фантастическими конструкциями. Подобные особенности помогают понять, что в норме разнообра­зие вопросов, возникающих в связи с решением зада­чи, позволяющее уяснить ее разные стороны, непременно предполагает наличие установки как механизма возврата к исходной точке анализа после очередного отвлечения. Так реализуется непрерывный текущий контроль качества получаемого результата, и если его нет (например, при некоторых поражениях лобных долей мозга), то каждый ответ равно пригоден.
В этих условиях мышление определяется любым гос­подствующим в данный момент представлением. Больные этого не замечают и могут настаивать на противоре­чивых, взаимно исключающих друг друга представлениях, обнаруживая нарушение критической оценки совпадения цели и результата. Возникает специфическая нечувстви­тельность к противоречиям, как следствие отсутствия сомнений: первая, случайно всплывающая мысль кажется неопровержимой, ее не удается корригировать, а если и появляется возражение, то оно кажется слабым по срав­нению с этой первой мыслью. Коррекция делается воз­можной только тогда, когда мысли принимают другое направление. Все это следствия невозможности длитель­ного удержания цели, являющейся как бы эталоном для сравнения. В ситуации выбора у человека с описанными особенностями вообще не создается конфликта, поскольку каждая отдельная задача не представляется для него частью цепи задач.
161
Подзадачи не связаны некоторой общей целью и желанием ее конкретного достижения, и поэтому конфликт не может быть осознан.
Необходимый элемент познания — страстность, эмо­ционально окрашенное отношение к задаче, оно опреде­ляет устойчивость и глубину установки. Только устой­чивая мотивация допускает длительные усилия в одном направлении при временном отвлечении, переключении, отдыхе и позволяет вновь вернуться к задаче, сохра­нить устойчивость самоуправления. Неспособность соот­нести мотив, цель и результат проявляется не только в мышлении, но и в поведении при отсутствии само­управления.
В обстановке строгой регламентации (пооперацион­ного внешнего управления) люди с нарушениями соот­несения цели и результата остаются упорядоченными в своих мыслях и поступках, т. е. могут выполнять опе­рацию за операцией в правильной очередности для до­стижения разумной цели. Там, где обстоятельства требуют от них проявления собственной инициативы, они пассив­ны, безвольны, внушаемы, быстро поддаются случайным влияниям, т. е. обнаруживают легкость перевода на внеш­нее управление, так как, по существу, их активность направляется не глубинными установками, а обусловлена внешними факторами.
Нельзя сказать, что в этом случае у человека вообще отсутствуют побуждения и мотивы, ведущие к достижению осознанно поставленных целей. Однако сами эти цели являются всегда ближайшими и, что особо важно, не формируются самостоятельно, а задаются извне — внеш­ними обстоятельствами, окружающими людьми. Отсутст­вие постоянных внутренних побуждений дает о себе знать исключительным слабоволием, внушаемостью.
Нарушение соотношения цели и результата мышле­ния как неспособность концентрировать и удерживать внимание на цели до момента соотнесения с результа­том, утрата гибкости мышления, повреждение механизма возврата к прерванному действию после отвлечения, поте­ря ощущения противоречивости утверждений вследствие выполнения каждого звена на пути к решению общей задачи, как если бы это звено представлялось бы от­дельным и независимым,— все это в конечном счете при­водит к непредсказуемости в мышлении и поведении.
162
Картина отклонений в мышлении при алкоголизме также характеризуется заметным снижением критики, сла­боволием. Использование наркотиков в качестве средства понижения психоэмоционального напряжения и активиза­ции положительных эмоций приводит к противоречивым по своим психологическим свойствам состояниям. С по­мощью наркотиков можно усилить и возбуждение и тор­можение. И в том и другом случае алкоголь огрубляет восприятие, повышает его пороги и тем понижает субъ­ективную сложность ситуации, позволяя расслабиться и снять контроль за своим поведением. Подобное пониже­ние внутренней напряженности в ситуации общения вна­чале создает субъективную иллюзию эмоциональной бли­зости с окружающими людьми, тем самым порождая ощущение облегчения общения, внутренней свободы, но потом наступает похмелье и отчужденность осознается еще острее.
Одновременно наблюдается нарушение самооценки. Реальные возможности человека вследствие хронического отравления алкоголем снижаются (хотя он сам это не всег­да ощущает), а оценка своих возможностей за счет ил­люзии упрощения ситуаций и облегчения общения с людь­ми резко возрастает, поэтому возникает значительное рассогласование между фактическими возможностями и их оценкой самим человеком. Неоправданное завышение своих возможностей при этом ведет к хронической недо­оценке сложности возникающих задач — шапкозакида­тельству. На фоне нарушения самокритики (критики к себе) возникают разнообразные расстройства мышления, выражающиеся в легковесности суждений, неустойчивости внимания, беспечности. Скорость и глубина деградации личности при алкоголизме наступают тем быстрее, чем менее выраженной является иерархическая организация мотивов у конкретного человека. Если у него нет доста­точно выраженных интересов, четко очерченных целей жизни, а все цели как бы одинаково слабые, то (при прочих равных условиях) для него алкоголь значительно быстрее становится ведущим мотивом и легко деформи­рует мышление и деятельность, делая их более упро­щенными, стереотипными. Процесс идет по пути роста инерционности в мыслях, распада тонких профессиональ­ных навыков и, как следствие, приводит к дисквалифи­кации.
163
В мышлении алкоголиков обнаруживается ряд откло­нений от нормы в сторону примитивных форм: недо­статочное отграничение существенных элементов от вто­ростепенных, нарушение процесса обобщения, конкретно-ситуационный характер мышления, затруднения при словесном обозначении понятий.
Мы коснулись роли соотношения мотива, цели и конт­роля за результатом в мышлении. На примере анализа специфики мыслительных процессов у больных с повреж­дением лобных долей и алкоголизмом рассмотрели мно­жество отрицательных следствий субъективно равной приемлемости всех решений.
В качестве примера другой крайности по этому па­раметру (равной неприемлемости решений) можно обра­титься к специфике соотнесения цели и результата при депрессии. Депрессии могут быть результатом неудач и бед у психически здоровых людей, возрастными явления­ми и следствием заболевания — маниакально-депрессив­ного психоза. Человек в состоянии депрессии видит все события неоправданно часто в черном цвете. Поэтому любой результат кажется ему недостаточным. Повышен­ная критичность приводит к оценке любого промежуточ­ного решения как неудовлетворительного. Тогда контроль препятствует движению к цели. Человек не переходит к осуществлению следующих звеньев в цепи действий, не делает никаких попыток найти выход из положения. От­сутствие усилий, естественно, порождает неудачу, а это, в свою очередь, подкрепляет неуверенность в себе — обра­зуется порочный круг.
Описанные примеры приведены здесь, чтобы акценти­ровать чрезвычайно важную роль адекватного соотноше­ния цели и результата в мышлении.
Теперь обратимся к динамическим характеристикам мыслительных операций. Скорость мыслительных опера­ций — один из важнейших параметров мышления, ею определяются широта охвата анализируемой ситуации, умение рассматривать признаки объектов и ситуаций как бы одновременно, способность оперировать не единичны­ми, а крупными блоками информации, т. е. в конце концов скорость оперирования связана с возможностью формирования понятийного мышления — главного инст­румента познания.
164
Особенно отчетливо роль скорости мыслительных опе­раций выявляется при анализе мышления больных эпи­лепсией. В связи с уменьшением скорости операций мыш­ление у них становится более инерционным, что посте­пенно ведет за собой деавтоматизацию навыков. Как уже подчеркивалось, формирование навыков автоматических умственных действий связано с обобщением отдельных мыслительных операций в блоки. Оперирование со все более обобщенными блоками определяет нарастание ско­рости выполнения мыслительных задач. Под влиянием убывающей (в связи с болезнью) скорости операций все сформированные при обучении мыслительные блоки раз­укрупняются и вновь становятся самостоятельными едини­цами. Каждый из элементов вновь, как и в начале обу­чения, требует к себе особого внимания и усилий для удержания в памяти, чтобы прийти к логически непро­тиворечивому заключению или правильно выполнить дей­ствие. Скорость мышления прогрессивно понижается. И как компенсация нарастают целеустремленность, точ­ность и педантичность. При этом определенные характе­ристики мышления изменяются в направлении, противо­положном тому, которое наблюдается у ребенка в период формирования понятийного мышления. Обнаруживается как бы возврат к элементам детской логики. Например, выявляется нечувствительность к противоречию, посколь­ку прямые и обратные операции не объединяются в пол­ностью обратимые композиции.
Мы уже упоминали, что в норме эгоцентризм ребенка преодолевается при овладении операцией свободного пере­носа начала системы координат. Именно это умение рас­ширяет мыслительное поле человека и позволяет по­смотреть на себя со стороны. Вследствие развиваю­щейся под влиянием болезни инерционности (так же, как при задержках развития децентрации у ребенка) наблю­дается использование вместо индукции и дедукции трансдукции, т. е. вместо переходов от частного к общему, и наоборот, человек в рассуждениях все чаще перехо­дит от частного к частному, что порождает несогла­сованность объема и содержания.
В норме возрастное развитие мыслительной операции обратимости делает доступным для человека свободное движение от частного к общему и от общего к част­ному — индукцию и дедукцию. Так, ребенок сначала при-
165
нимает во внимание только один признак предмета, затем переносит внимание, на другой, забывая о первом. Со временем, по мере автоматизации мыслительных операций, их укрупнения и овладения операциями с блоками, он осуществляет этот перенос все быстрее, и тогда возни­кает возможность объединить признаки, связать их. Имен­но высокая скорость переноса и малое число обобщен­ных элементов, позволяя удерживать их как бы одно­временно, способствуют уяснению и пониманию существа их отношений. Расширение поля восприятия в значитель­ной мере обеспечивается соответствующей скоростью связи признаков. Процесс прогрессирующей инерционно­сти нарушает эти связи и тем самым замедляет операцию синтеза в мышлении.
Как уже отмечалось, развитие мыслительных опера­ций в норме идет поэтапно, образуя иерархическую систему. Сначала мышление осуществляется как деятель­ность с реальными предметами, которые фигурируют как знаки — так организуются структуры внешних конкрет­ных операций. Понятно, что это процесс медленный, по­скольку он опосредован инерционными внешними опера­циями. Затем формируются системы действий в уме с представлениями и образами, но с опорой на непосред­ственное восприятие. В этом случае мышление протекает быстрее, чем при опоре на реальные действия с пред­метами. И только затем возникают логические операции, не связанные непосредственно с внешними опорами, и поэтому они реализуются еще быстрее. Деятельность осу­ществляется уже полностью во внутреннем плане с от­сутствующими объектами и опирается на знаковые, язы­ковые средства. Использование в качестве блоков авто­матизированных операций, целостных цепочек умозаклю­чений, знаменует следующий этап — дальнейшее ускоре­ние мышления. Высокая скорость базируется здесь на восприятии большой и малой посылок не изолированно, а симультанно, в единстве. В противном случае правиль­ный вывод принципиально невозможен.
Значение подобной иерархии в функционировании мышления выявляется с особой отчетливостью, когда она претерпевает обратное развитие в связи с заболеванием. Здесь очень наглядно видна значимость скорости процес­сов в динамике организации мыслительного акта. Как результат все нарастающей инерционности сужается
166
поле оперативного восприятия. Анализируя окружающую среду узким окном и не одновременно, а последователь­но, эти больные сохраняют способность справляться с за­дачами, но поневоле производят этот анализ медленнее, обнаруживая недостаточную интеллектуальную и эмоцио­нальную гибкость. Такие качества, как педантичность, аккуратность и настойчивость, развиваются у них как способ компенсировать тугоподвижность мыслительных процессов, поскольку только при помощи тщательного, последовательного выполнения всех элементов стоящего перед ними задания они могут обдумать и правильно выполнить задание. Сугубо последовательный, замедлен­ный анализ среды порождает в мышлении конкретность, стремление к детализации, возврат к эгоцентриче­ским тенденциям, что ведет к трудностям отделения глав­ного от второстепенного, гипертрофированной обстоятель­ности, неспособности к коротким формулировкам и быстро­му переключению [109].
Формирование любого навыка и мыслительного в том числе освобождает человека от активного контроля за исполнением всех составляющих действия и тем самым дает возможность перенесения внимания и ориентировки в более широкое поле деятельности. Вследствие нараста­ния инерционности мыслительных процессов эти опера­ции не только не становятся свернутыми и автомати­зированными по мере обучения, как это происходит у здоровых, а, наоборот, разукрупняются ранее свернутые, поэтому больной не только работает с каждой опера­цией отдельно, но вынужден и контролировать их порознь. Все это создает впечатление, что он как бы застревает на мелочах, мотив и цель деятельности все более смещается из широкой сферы на выполнение узкой.
Вместе со смещением мотива деятельности соответ­ственно смещается и ее смысл. Последовательное выпол­нение отдельных элементов задания всегда требует от­влечения хотя бы на время от конечной цели всей деятель­ности. Чем труднее для человека выполнение данного элемента, тем больше отвлечение от конечной цели, пока, наконец, она совсем не упускается из виду, и тогда само выполнение промежуточного действия становится само­целью. Поэтому говорят о сужении в ходе болезни поля ориентировки у больных. Вследствие малой скорости про­цессов это нарушение не позволяет им сразу охватить
167
все существенные элементы ситуации — они вынуждены переходить от одномоментного восприятия к замедленно­му, последовательному, а затем как бы возвращаться к началу для синтеза всего воспринимаемого.
Происходит деавтоматизация, «засоряющая» сознание больного переключением его внимания на выполнение того, что в норме является неосознанной вспомогатель­ной операцией. Так каждая подробность, каждая опера­ция может стать сама по себе сознательной целью, а затем и сознательным мотивом деятельности больного. Описанное превращение некогда вспомогательных дейст­вий в самостоятельные неизбежно меняет смысловое отно­шение к миру. То, что для здорового является пустяком, а иногда и вовсе незаметной деталью, для подобного боль­ного имеет эмоционально насыщенный смысл.
Нарушение динамики мышления проявляется в том, что этим больным трудно менять способ решения задачи, изменять ход своих суждений, переключаться с одного вида деятельности на другой. При классификации они оказываются не в состоянии переключаться с одного выделенного ими признака на другой. Из стремления к уточнению, из желания исчерпать при решении все мно­гообразие фактических отношений возникает своеобраз­ное резонерство, проявляющееся в обстоятельности, из­лишней детализации, которая и обозначается как «вяз­кость мышления», сопровождающаяся бедностью ассоциа­ций и их излишней конкретностью.
Чтобы довести действия до желаемого результата, несмотря на прогрессирующее дробление мыслительных операций, из-за чего ведущая к цели цепь действий становится все длиннее, необходимо все время укреплять мотивацию. Она должна быть столь сильной, чтобы обеспечить поддержание усилий на весь период поэтап­ного приближения к цели. Тем самым определяется осо­бая сила чувств этих больных, а повышенная эмоцио­нальность способствует насыщению любой операции не­адекватно глубоким смыслом [209]. Поскольку каждый элемент мыслительного процесса в этом случае оказывает­ся субъективно очень важным, то малейшее изменение стиля действия или переключение на другие обстоятель­ства при принятии решения даются с большим трудом. Установки носят инертный характер. Все это обедняет мышление, обращая его к избыточной конкретизации в
168
операциях классификации и ситуативным решениям в ущерб обобщенным, абстрактным оценкам.
Резюмируя отдаленные последствия замедления мы­слительных операций, можно сказать, что они приводят к специфической нечувствительности к противоречиям, пе­реходу от индукции к трансдукции — движению мысли от частного к частному, сужению оперативного поля восприя­тия, понижению интеллектуальной гибкости, повышению педантичности, последовательному восприятию и избыточ­ной конкретности мышления с затруднениями в отделе­нии главного от второстепенного.
Противоположное положение по скорости мыслитель­ных операций занимают случаи, когда она повышена по сравнению с нормой. Такое состояние может возникнуть у здоровых людей при сильном возбуждении, у больных — в маниакальной фазе маниакально-депрессивного психоза, а также при некоторых неврозах. Преобразование ди­намики мышления в связи с повышением скорости опе­рирования не гарантирует увеличения его продуктивности. Ускорение нередко приводит к характерной для этих больных поверхностности суждений, поскольку, оперируя слишком быстро, они не успевают учитывать всю со­вокупность фактов и пропускают промежуточные звенья в рассуждениях, что и ведет к ложным выводам [109].
Повышение скорости мышления может приводить не только к его поверхностности, но и к отвлекаемости: каждое новое впечатление, сказанное кем-то слово, лю­бой случайный раздражитель — все направляет мысли в новое русло. И эти мысли так быстро сменяют друг друга, что человек не может фиксировать их в сознании, поэтому не закончив одну мысль, он уже пере­ходит к другой [32]. Иными словами, мысли не успе­вают выстраиваться в логические последовательности, и человек теряет управление ими. Однако недостатки, свя­занные с поверхностностью суждений и отвлекаемостью, не всегда сопутствуют повышению скорости операций. Иногда в подобных состояниях люди могут обнаружи­вать большую сообразительность и поражать тонкостью и точностью аргументации.
Важность удачной организации информации в памя­ти и ее динамики интуитивно понятна — от организации и компоновки информации в памяти зависит возмож­ность нахождения решения задачи. При перегруппировке
169
материала мы как бы меняем веса тех или иных воз­можных решений, оцениваем их вероятность и правдо­подобность, соотносим их с целью, что и приводит в конце концов к решению. Следствия нарушения этого процесса особенно хорошо заметны в мышлении больных шизофренией, одна из сторон заболевания которых как раз и проявляется в нарушении процесса накопления инфор­мации в памяти и формирования статистик.
Если для здоровых прочность сохранения событий в памяти зависит от их значимости, частоты встречаемости в прошлом и поэтому легкость их вспоминания в про­цессе мышления различна, то для больных все события становятся приблизительно равнозначимыми и равнове­роятными, т. е. в памяти не формируется выраженный рельеф статистик событий. Иначе проявляется у них и влияние структуры жизненных ценностей и мотивов, так как по сравнению с нормой они более равновероятны и равнозначны. Тогда нет авторитетов, отсутствует давление на процесс мышления своего и чужого опыта, исклю­чается использование шаблонов и стереотипов, что очень облегчает поиск оригинальных, творческих решений. Ведь именно подобное давление прошлого опыта и пониженной самооценки (как опыта сравнения себя с другими) и огра­ничивает доверие к собственным гипотезам, а тем самым и полет фантазии человека в процессе творчества. Надо, однако, подчеркнуть существенное различие в творчестве здорового и подобного больного. Быть может, здоровый выдвинет меньше оригинальных идей, но он удерживает значимую для него конечную цель интеллектуальных уси­лий и потому с большей вероятностью придет к реше­нию. Больному трудно удержать цель, поскольку для него не существует особо значимых задач, все они примерно равнозначны.
Изменение характера взаимодействия с информацией в памяти многосторонне влияет на мышление. Остановим­ся только на нарушении коммуникации и непоследователь­ности суждений. У больных шизофренией патологический процесс еще в начальной стадии болезни вызывает сни­жение возможности получать положительные эмоции от контактов с внешними стимулами. Не имея возможности прочувствовать эмоционально значение окружающих со­бытий, они восполняют этот пробел за счет логики, пы­таясь к незначительным, обыденным явлениям подходить
170
с «теоретических позиций» [109]. Обеднение эмоциональ­ной чувствительности приводит к доминированию в их мышлении словесно-логических связей, которые не сопо­ставляются с непосредственным опытом и недостаточно опираются на чувственные представления и, следователь­но, не корректируют индивидуальные значимости отдель­ных событий в памяти.
Как уже отмечалось, в норме мера проникновения в существо проблемы определяется мерой переноса — транспонирования, чему обычно мешают различные пси­хологические барьеры, накапливающиеся в практике и сохраняемые в памяти. В ситуации равнозначности и равновероятности барьеров нет — сглажен исходный рельеф значимостей в памяти и нарушена динамика эмоционального управления ее полями. В норме гене­ральное направление перебора гипотез в памяти опре­деляется кроме рельефа значимостей отдельных событий эмоциональным «подогревом» определенных зон памя­ти в соответствии с иерархией ценностей личности. А когда в связи со сниженной мотивацией нет нерав­номерного подогрева? Тогда все равнозначимо, т. е. мо­тивы в равной мере утрачивают свои побудительные функции.
В норме при решении любой задачи человек пере­бирает в поисках ответа информацию в памяти и взве­шивает пригодность вариантов, переходя от более ве­роятных к менее вероятным, от менее значимых к бо­лее значимым. А если варианты примерно равновероятны и равнозначимы, то каково будет решение? Скорее всего оно будет направляться случайными ассоциациями. И дей­ствительно, для больных шизофренией характерна акти­визация маловероятных связей, которые они используют с такой же частотой, как и высоковероятные [32, 109]. Этим обстоятельством в значительной мере определяются своеобразие и богатство генерируемых ими ассоциаций. Однако эти ассоциации не всегда ориентированы систе­мой значимостей и прошлым опытом, зачастую они слу­чайные, отражающие лишь самые общие связи. Поэтому, несмотря на то, что больным не надо преодолевать каких-либо психологических барьеров и ничто не препятствует выявлению сколь угодно далеких аналогий при транспо­нировании идей, мало шансов, что найденное ими реше­ние будет не только оригинально, но и продуктивно, понятно, достаточно приемлемо. Ведь надо не только уметь летать, но и видеть цель полета.
171
В случае очень сильной эмоциональной мобилизации, необходимой для преодоления нарастающей инерцион­ности при медленном поэлементном движении к цели (на­пример, при эпилепсии), решение не транспонируется, по­скольку в полях памяти формируется рельеф с резкими перепадами, которые при завышенной значимости каждого результата образуют много барьеров, препятствуя перено­су принципа решения в далекие области. Тогда весьма затруднен процесс обобщения — все уникально. Ситуа­ция обратная при равной значимости опыта и устано­вок: эмоциональный рельеф следов событий в памяти сгла­жен и ничего не мешает свободному полету мысли — все можно сопоставить со всем — возникают условия для схоластического мудрствования (например, при шизофре­нии). В этом случае выбор информации в процессе мыш­ления характеризуется расширением круга признаков предметов и явлений, привлекаемых для решения мысли­тельных задач, наблюдается сверхобобщение, которое представляется как невозможность удержаться в опре­деленных, заданных смыслом задачи границах, как рас­ширение условий решаемых задач. Отмеченные особен­ности мышления обнаруживаются при спонтанном разго­воре и в ответах на вопросы. Больные не отвечают по сути вопроса, их ответы оказываются непонятными и не­ожиданными для обычного мышления, и в разговоре с ними трудно следить за ходом их мысли и понимать смысл выражений.
Суждения больных шизофренией в большинстве слу­чаев характеризуются не столько формальной «непра­вильностью», сколько парадоксальностью, странностью. Те значения смыслового содержания слова, которые у здо­рового человека находятся где-то далеко, в хвостовой части функции распределения, у больных возникают в сознании с такой же вероятностью, как и главные зна­чения слова. Например, пациенту задают вопрос: «Что общего между рекой и часами?» Он отвечает: «И в реке и в часах есть камни».
Больные с таким нарушением мышления не восприни­мают юмора. Считается, что шутка заключается в неожи­данном переводе маловероятных ассоциаций в домини­рующие или в необычном использовании значения слова.
172
Здоровые люди, не понимающие шутки, скорее всего используют только те значения смыслового поля слова, которые ассоциируются с данным словом с большой ве­роятностью. Иная причина непонимания юмора у больных шизофренией. Для них даже при знакомстве с ред­кими значениями слова все события равновероятны, поэ­тому неожиданности просто не может быть. Эти же при­чины мешают пониманию ими переносного смысла посло­виц.
Наиболее сохранены у них те виды умственной дея­тельности, которые характеризуются четкой, однозначно детерминированной схемой операций, жесткой, полностью «формализуемой» программой реализации, например вы­числения, грамматический строй. Существенное изменение эмоциональной сферы больных вплоть до эмоциональной сухости нередко приводит к катастрофическому снижению волевой активности вплоть до полного исчезновения же­ланий и способности к волевому усилию, что нарушает ключевое звено мышления — его пристрастность, мотивы и установки. Поэтому эти больные не могут эффективно использовать свои знания, нередко очень большие.
На другом полюсе по этому параметру находятся те больные, у которых возникает особая, доминирующая идея — идея «фикс» или даже бред. Внутри зоны бреда все события имеют столь повышенную значимость, что уже не соотносятся с критикой. Подобные представле­ния не могут быть корригированы ни самим больным, ни со стороны. Крайний пример влияния доминирующих идей наблюдается при паранойе, когда больные могут по­ражать силой логического мышления, которое при этом заболевании не нарушается. Аномалия состоит в том, что человек находится под влиянием доминирующей идеи, которая его преследует. Все, что происходит, сколь угодно тривиальные и отдаленные события интерпретируются как направленные на него. Любую информацию больной трак­тует неблагоприятным для себя образом. Отсюда понятно, что сколь угодно мощный интеллект, но направляемый по ложному пути, искривляемый и отклоняемый очагом до­минанты, не продуктивен.
Таким образом, нарушение организации информации в памяти, зависящее от недостаточности или избыточ­ности эмоциональной, личностной ее значимости, приво­дит, как было показано, к многообразным нарушениям
173
мыслительного процесса, к отрыву его от реальной дейст­вительности, гипертрофии формальных и логических опе­раций, и все это не позволяет адекватно решать мысли­тельные задачи.
Анализ подобного рода отклонений от нормы ясно показывает — только гармоничное сочетание всех значи­мых характеристик мышления делает его продуктивным инструментом познания.
СПОСОБЫ АКТИВИЗАЦИИ МЫШЛЕНИЯ

Результатом мышления является выделение посредст­вом мыслительных операций в окружающей нас действи­тельности отношений различного уровня сложности. Пе­ренос выделенного отношения на новые ситуации опре­деляет понимание, а широта этого переноса характери­зует глубину понимания. Скорость синтеза композиции операторов и операций, адекватной данной задаче, опре­деляет сообразительность.
Теперь обратимся к вопросу, как можно способство­вать развитию мышления. В первую очередь необходимо отметить особую роль самоорганизации, осознания прие­мов и правил умственной деятельности. Человек должен с достаточной ясностью понимать сущность умственного труда, осознавать хотя бы основные его приемы. Если у не­го нет желания и умения организовать свою умственную деятельность, он обычно не достигает высокого уровня развития мышления даже при самых благоприятных за­датках и хороших условиях. Для повышения продуктив­ности мыслительной деятельности можно использовать умение управлять такими этапами мышления, как поста­новка задачи, создание оптимальной мотивации, регули­рование направленности непроизвольных ассоциаций, мак­симальное включение как образных, так и символических компонентов, использование преимуществ понятийного мышления, а также снижение излишней критичности при оценке результата,— все это позволяет активизировать мыслительный процесс, сделать его более эффективным.
Важным моментом стимуляции мышления является создание и укрепление мотивации. При этом содержание мотива может быть весьма разнообразным, начиная от жизненной необходимости и кончая желанием получить интеллектуальное удовольствие. Причем практика показа-
174
ла, что если задача определена собственными интересами, она значительно сильнее и длительнее побуждает к преодо­лению трудностей решения, чем навязанная извне. В ка­честве примера сошлемся на Резерфорда, который высоко ценил в учениках самостоятельность мышления, инициати­ву и делал все возможное для того, чтобы выявить у че­ловека его индивидуальность. П. Л. Капица так описывал положение дел в лаборатории Резерфорда: «Тут часто делают работы, которые так нелепы по своему замыслу… Когда я узнавал, почему они затеяны, то оказывалось, что это просто замыслы молодых людей, а Крокодил так ценит, чтобы человек проявлял себя, что не только позво­ляет работать на свои темы, но еще и подбадривает и ста­рается вложить смысл в эти, подчас нелепые затеи». Однажды Резерфорду сказали, что один из его учеников работает над безнадежной задачей и напрасно тратит время и деньги на приборы. «Я знаю,— ответил Резерфорд,— что он работает над безнадежной проблемой, но зато эта проблема его собственная, и если работа у него не выйдет, то она научит его самостоятельно мыслить и приведет к другой задаче, которая уже будет иметь ре­шение». Именно такое отношение к ученикам способство­вало тому, что Резерфорд создал мощную научную шко­лу [118].
Устойчивая мотивация создает неоценимые преиму­щества, ибо позволяет человеку, столкнувшемуся при ре­шении задачи с трудностями, время от времени переклю­чать свою деятельность на другие задачи, не упуская из виду и первую. Такое переключение выступает как профи­лактическая мера, предохраняющая человека от переутом­ления, и как способ временной концентрации внимания на побочные (относительно первой задачи) свойства си­туации, среди которых подчас скрывается выход из тупика.
Вместе с тем следует отметить, что значительную роль играет сила мотива. Так, слабая мотивация не обеспечи­вает достаточной развернутости мыслительного процесса, и, наоборот, если она слишком сильна, то нарушает ис­пользование полученных результатов при решении других задач: решение не транспонируется. Можно сказать, что коль скоро путь к цели усвоен при слишком высокой мотивации, он усвоен лишь как данный путь к данной цели, но отнюдь не как один из примеров некоторой более общей схемы решения — как такой-то путь к цели такого-то рода.
175
Отсюда следует практический вывод: состояние повышен­ного напряжения снижает способность человека приме­нять твердо усвоенные ранее методы к новому материалу. Завышенная значимость результата препятствует пере­носу принципов решения на новые задачи, что характерно для поведения человека в экстремальных условиях, на­пример на экзамене.
Иллюстрируем это примером. Исследовались две груп­пы испытуемых — студентов. Вначале всем предлагалось распознать короткие предложения, предъявляемые в дефи­ците времени. Затем одной из групп — «стрессовой» — давалась непосильная задача: требовалось сообщить о де­талях сложного изображения, экспонировавшегося очень короткое время. Одновременно с целью создания повы­шенной напряженности испытуемых подвергали безжа­лостным насмешкам за неспособность справиться с этой, практически неразрешимой задачей. Другой группе — контрольной — предлагалась простая задача, и они рабо­тали, не подвергаясь отрицательным оценкам. Далее обеим группам снова предъявлялись одинаковые задания. У кон­трольной группы отмечалось некоторое увеличение вре­мени его выполнения, но испытуемые работали планомерно и с небольшим числом ошибок. У «стрессовой» группы не наблюдалось задержки в выполнении задания, но испы­туемые работали бессистемно и часто высказывали совер­шенно невероятные суждения, а иногда оказывались пол­ностью неспособными решать поставленную перед ними задачу [380]. Поддержанию оптимальной мотивации спо­собствует постепенное наращивание сложности задач, по­сильных для данного человека. Двигаясь от успеха к успе­ху, он укрепляет уверенность в себе и способность преодо­левать все большие препятствия. Это обстоятельство учи­тывал Резерфорд в своих взаимоотношениях с учениками. Он очень боялся, когда человек работал без результатов, зная, что это может убить в нем желание работать. По­этому Резерфорд не предлагал слишком сложных задач.
Эмоциональное перевозбуждение может приводить к появлению другого отрицательного момента в мысли­тельном процессе — тенденции к стереотипизации. Хотя решение простых задач может и улучшиться, но выпол­нение сложных всегда ухудшается. В этом смысле ситуа­ция конкуренции не способствует решению сложных мыс­лительных задач [400]. Существуют различные способы
176
создания оптимальной мотивации. Иногда целесообразно бросить человеку вызов — побудить его к преодолению трудностей. Для этого можно предложить трудную задачу и раззадорить его с тем, чтобы он испытал в ней свои силы, использовал свои возможности полностью, открыл для себя радость успешного совершения трудной работы. Впервые испытав удивительное чувство полной поглощен­ности работой и преодоления интеллектуальных труднос­тей, многие пытаются возродить это положительное эмо­циональное состояние и впоследствии. Когда человек долго предпринимает попытки решить задачу, он неизбежно расширяет привлекаемую для ее решения информацию, далеко выходя за пределы содержания задачи. При этом иногда он начинает продуцировать фантастические или примитивные варианты, искажающие смысл решаемой задачи. Как это ни странно, нередко такие неверные ходы помогают продвинуться в решении задачи и по существу, так как они создают пусть ложное, но необходимое ощу­щение продвижения и вместе с тем положительное эмоцио­нальное отношение, на фоне которого облегчается после­дующее достижение истинного прогресса в решении.
Ярким примером того, как повышение личной значи­мости предложенной задачи, меняя мотивацию, повышает творческий потенциал человека, являются эксперименты О. К. Тихомирова. Он предложил двум группам испы­туемых решить геометрическую задачу, допускающую не­сколько разных решений. Первую группу просто просили решить эту задачу, а второй дополнительно сообщали, что задача является тестом на умственные способности. Пер­вая группа быстро закончила работу, найдя первое под­вернувшееся решение, а вторая долго продолжала рабо­тать, находя все новые варианты решения, хотя инструк­ция этого специально не поощряла.
Экспериментально установлено, что субъективное вос­приятие задачи как интересной существенно повышает вероятность ее решения. Вместе с тем если задачу решить не удалось, то отношение к ней может ухудшиться: теперь, играя на понижение, человек склонен оценивать ее как неинтересную и даже несодержательную. Отсюда, чтобы сделать задачу привлекательной для человека, целесоо­бразно очертить сферу его преимущественных интересов, где он максимально реализует свои способности, и с учетом этого формулировать задачу.
177
Теперь обратимся к стимулированию мыслительной деятельности посредством различных задач. Так, для раз­вития способности к абстрагированию главного от второ­степенного используются задачи с избыточными данными, уводящими от правильного ответа. Вот пример такой задачи. В темной комнате стоит шкаф, в ящике которого лежат 24 красных и 24 синих носка. Каково наименьшее число носков, которые следует взять из ящика, чтобы из них заведомо можно было составить по крайней мере пару одного цвета? Обычно дают неправильный ответ: «25 нос­ков», что следует из неосознанной тенденции не столько выделить цели задачи, сколько использовать непремен­но все исходные данные. Вот если бы в задаче требовалось взять носки так, чтобы среди них было по крайней мере два носка разного цвета, то действительно правильным был бы ответ: «25 носков». Однако речь идет о том, чтобы среди взятых носков по крайней мере два носка были од­ного цвета, поэтому правильный ответ иной: три носка.
Второй пример — более сложная задача. Два поезда, находившиеся на расстоянии 200 км друг от друга, сбли­жаются, двигаясь по одной колее, причем каждый разви­вает скорость 50 км/ч. В начальный момент движения с ветрового стекла одного локомотива слетает муха, она летает со скоростью 75 км/ч, вперед и назад между локо­мотивами, пока те, столкнувшись, не раздавят ее. Какое расстояние успевает пролететь муха до столкновения? Муха успевает повстречаться с каждым поездом беско­нечно много раз. Чтобы найти расстояние, которое она преодолела в полете, можно просуммировать бесконечный ряд расстояний (эти расстояния убывают достаточно быст­ро, и ряд сходится). Это—«трудное решение». Чтобы получить его, вам понадобится карандаш и бумага. «Лег­кое» решение: поскольку в начальный момент расстояние между поездами 200 километров, а каждый поезд разви­вает скорость 50 км/ч, то от начала движения до столкно­вения проходит два часа. Поскольку муха развивает ско­рость 75 км/ч, то она успеет пролететь 150 километров до момента, как столкнувшиеся локомотивы раздавят ее. Трудное решение — это следствие концентрации внимания на траектории полета мухи, в то время как этот фактор не имеет значения для решения задачи. Один из выдаю­щихся математиков современности Джон фон Нейман, когда ему задали эту задачу, задумался лишь на миг и ска-
178
зал: «Ну, конечно 150 км!». Приятель спросил его: «Как Вам удалось так быстро получить ответ?» «Я просумми­ровал ряд»,—пошутил математик [246, с. 186].
Потребность переформулировать проблему для более глубокого ее понимания развивают задачи с частично не­верными данными. Они предполагают умение скорректиро­вать постановку задачи.
Кроме того, важно отличать задачи, допускающие только вероятностное решение. Вот пример. Имеются 20 денежных купюр: 10 десятирублевого достоинства и 10 по двадцать пять рублей (купюры новые и одинако­вого размера). Их надо разложить в две одинаковые шляпы так, чтобы произвольно вытащенная затем из лю­бой шляпы купюра оказалась 25-рублевого достоинства. Вопрос: как надо разложить эти деньги в шляпы, чтобы вероятность вытащить купюру в 25 рублей была макси­мальной? Обычно отвечают: в каждую шляпу положить по пять 10-рублевых и 25-рублевых купюр. Оптимальное ли это решение? Нет. Правильный ответ: следует положить в одну шляпу одну купюру достоинством в 25 рублей, а в другую — все остальные купюры. Заметим, что неправильный ответ — проявление неосознанной тенденции рас­сматривать задачу как имеющую детерминированное ре­шение (в разделе о памяти мы уже говорили, что человек, как правило, не использует вероятностные гипотезы). Лишь переформулирование задачи в других терминах по­зволяет высветить ее вероятностный характер.

Рис. 12. Пример задачи, стимулирующей зрительное усмотрение решения. Требуется разделить фигуры 1—8 прямой или ломаной лини­ей на две фигуры, одинаковые по форме и площади, без дополнительных построений и вычислений.
(Из кн.: Вопо Е. de. The use o[ lateral thinking. New York, 1972.)
179

Задача, данная на рис 12, развивает способности к мысленному зрительному трансформированию геометри­ческих фигур, разбиению их на части и мысленному мани­пулированию ими, поскольку условия задачи, не позволяя использовать измерения и вычисления с помощью линейки и карандаша, заставляют заменить эти «ручные», внеш­ние двигательные операции внутренними мыслительными операциями [324]. Решение показано на рис. 13.
Если раньше мы рассматривали разнообразие форму­лировок задачи как показатель глубины понимания, то, обсуждая способы активизации мышления, целесообразно сделать акцент на переформулировании как пути к реше­нию задачи. Изменение формулировки означает, по су­ществу, взгляд на проблему с новой точки зрения, что, оче­видно, является следствием достигнутой в понятийном мышлении децентрации — способности отделить себя от своей системы отсчета. Несмотря на то, что в принципе это доступно каждому взрослому человеку, сознательное манипулирование системой отсчета требует специальных усилий и умений.

Рис. 13. Решение задачи, приведенной на рис. 12.

Каковы общие подходы к развитию тако­го умения? Это и конкретизация задачи, и попытка решить сложную задачу частично, и превращение исходной задачи в более простую из той же области, и переход к более абстрактной постановке, и применение отдаленных ана­логий. Полезна и визуализация — включение наглядных образов. Знание о том, что мышление представляет собой перевод с языка символов на язык образов и обратно, слу­жит еще одним резервом развития продуктивного мыш­ления. В этом контексте полезно заметить, что для акти­визации способности выделять принцип решения и пере­носить его с определенной задачи на широкий класс полезнее решать одну и ту же задачу несколькими спосо­бами, чем несколько разных задач.
Мыслительные процессы содержат осознаваемые и не­осознаваемые компоненты. Знание о том, что процесс ре­шения задачи не прекращается, когда человек перестает осознанно работать над ней, позволяет эффективнее рас­пределять усилия и внимание между задачами. Так, если с решением данной задачи ничего не выходит, хотя чело­век очень настойчиво работает над ней, то полезно ее на время отложить и переключиться на другую. Такое пере­ключение, вводя в фокус внимания побочную для первой задачи информацию, может способствовать концентрации на новых аспектах проблемы и тем продвинуть ее реше­ние. Поэтому, когда он возвращается к первой задаче после перерыва, задача может легко решиться, благодаря продолжавшейся подсознательной мыслительной деятель­ности. Вовремя отложенные попытки решить трудную за­дачу предотвращают падение уровня мотивации и возни­кновение стойкого отрицательного отношения к ней.
Активизирует мыслительный процесс и умение пра­вильно ставить вопросы, поскольку они концентрируют внимание, ограничивая перебор гипотез в памяти. Однако сам факт порождения вопросов определяется мотивацией. С глубокой древности учителя искали способ побуждать вопросы и поддерживать усилия ученика, продвигающего­ся в решении задачи. Свое искусство проведения беседы Сократ называл искусством повивальной бабки, поскольку не только увлекал собеседника, но и создавал у него иллюзию самостоятельного отыскания решения. Для этого он использовал следующее построение беседы. После того как ученик ответил на поставленный ему вопрос. Сократ
180
задавал ему следующие, дополнительные вопросы с таким расчетом, чтобы ответы собеседника оказались в логичес­ком противоречии с ответом на первый вопрос. Заметив противоречие, собеседник вносил поправку в ответ, однако эта поправка подвергалась Сократом, в свою очередь, но­вому испытанию или, как он его называл, «обличению», выявляя противоречия между предыдущим и новым отве­том; собеседник вновь корректировал ответ и т. д.— так и вырабатывалось у него убеждение, что он самостоятель­но нашел решение и так он обучался искусству постановки вопросов [по 219]. Отсюда понятно, почему желательно подвести человека к некоторому решению, но сделать так, чтобы последний шаг он совершил самостоятельно. Ведь в этом случае он получает уверенность в своей способ­ности самостоятельно решать многие задачи.
Вопрос, поставленный в привычной форме, безусловно, облегчает ответ, однако лишь в привычных условиях: он не способствует транспонированию решения на новые ус­ловия, поскольку форма вопроса накладывает неявные ограничения на направление мыслительного процесса при отыскании ответа. Известный психиатр Кречмер подчерк­нул влияние формулировки вопроса на характер ответа и выделил четыре типа вопросов, градуированных по сте­пени внушения определенного ответа. Вопрос, лишенный внушающего подтекста: «Пожалуйста, расскажите, что вас сюда привело?», вопрос с альтернативной постанов­кой: «Испытываете ли вы какие-нибудь боли или нет?», вопрос с пассивным внушением: «Испытываете ли вы бо­ли?» и, наконец, вопрос с активным внушением: «Не правда ли, вы испытываете боли?»
Имеет значение не только грамматическая структура вопроса, но и его словарный состав. Давно известно, что использование специальных терминов способствует одно­значному пониманию вопроса и тем самым резко сокра­щает поле анализа при переборе различных гипотез. Раз­работан даже специальный метод решения творческих задач, при котором человек держит перед собой список правильно организованных вопросов. Ответы на эти вопро­сы обеспечивают всесторонний анализ проблемы и пред­отвращают преждевременное ограничение поиска решения среди наиболее вероятных альтернатив.
Роль вопроса и тем более цепочки взаимосвязанных вопросов является решающей в направлении мыслитель-
182
ного процесса в нужное русло, они не дают мысли «рас­текаться по древу». Например, на развитие способности ставить нужные вопросы направлен метод проблемного обучения. Он ставит участника в положение первооткры­вателя. Описывается несколько разных точек зрения на рассматриваемую проблему и затем предлагается каждо­му самостоятельно определить правильную, т. е. участники подводятся к противоречию в рассуждениях и должны, проанализировав обсуждаемые факты, разрешить это про­тиворечие путем последовательного формулирования воп­росов и ответов на них. Изложив знания о системе фактов (например, планетарную модель атома, периодическую систему элементов Д. И. Менделеева), можно постановкой вопросов побудить изучающих эти системы самостоятель­но заполнить недостающие элементы в них.
Если человек получает ответ на вопрос, который еще у него не созрел, то заключенные в ответе знания усваива­ются плохо. В этом смысле предварять интерес готовыми ответами нецелесообразно. В проблемном обучении инте­рес не предваряется, участникам предоставляется воз­можность как бы самостоятельно пройти мысленный путь, которым шел исследователь к своему открытию. Каждый этап обучения содержит незначительное количество новой информации с акцентом на самостоятельные поиски путей выхода за ее пределы. Важно подчеркнуть, что в рамках метода проблемного обучения постижение нового материа­ла начинается не со знакомства с известным способом ре­шения некоторой задачи, а с создания условий, форми­рующих потребность получить решение именно этой зада­чи. Тогда человек усваивает знания не потому, что ему их сообщили, а потому, что у него возникла потребность в этих конкретных знаниях. Отвечая на возникающие, те­перь уже личностно значимые вопросы, человек быстрее и глубже постигает новый материал. Можно отметить, что при решении нестандартных задач и в процессе практи­ческого применения полученных знаний преимущество неизменно оказывается за проблемным методом.
Как уже было показано, вопросы дают толчок мыш­лению, ограничивая и разнообразие непроизвольных ассо­циаций, и поле осознанного перебора гипотез. Поскольку ассоциации очень подвержены индивидуальным и социаль­ным штампам и стереотипам, необходимо осознанно выс­вобождать их из-под жесткого контроля шаблонного
183
мышления, добиваясь снятия так называемых психологи­ческих барьеров. (Трудность этой задачи усугубляется тем, что любое преодоление, ломка мыслительных стерео­типов связаны для человека с отрицательными эмоциями.) Сущность психологического барьера заключается в тен­денции использовать штампы. Незаметно для себя человек попадает на «традиционный» путь мышления, начинает думать в общепринятом, обычном направлении и, есте­ственно, ничего нового, оригинального придумать не мо­жет. Влияние барьера выражается в том, что решающий ту или иную задачу не только чрезмерно сужает зону поиска гипотез, но и направление этого сужения уже предопределено штампом. Естественно, что тогда ориги­нальное решение становится недоступным.
Обнаружено несколько видов барьеров — специфи­ческих препятствий в мышлении, своеобразных табу. Это и самоограничения, связанные с инертностью и трафарет­ностью нашего мышления, и преклонение перед живыми авторитетами («сам Н. Н. скептически отозвался о пер­спективности работ в этом направлении») и мертвыми («еще Пуанкаре указывал на неразрешимость аналогич­ной проблемы»), и запреты, основанные на ложной ана­логии («это похоже на создание вечного двигателя»). Один из наиболее действенных способов подавления но­вых идей — это представление, согласно которому никто не имеет права сомневаться в каком-либо решении, если сам не предлагает лучшего или более доказательного.
Для преодоления перечисленных барьеров полезно в начале решения задачи подвергнуть анализу все поле гипотез независимо от их ожидаемой продуктивности. И только по мере того как анализ продвигается, он должен сосредоточиваться на все более узкой сфере, имеющей более близкое отношение к решаемой задаче.
Для облегчения преодоления указанных трудностей и чтобы не упустить важных гипотез при случайном пере­боре, разработан специальный метод — «Морфологичес­кий анализ» [12]. Он состоит в расчленении задачи на функциональные элементы и последовательном исследо­вании всех возможных композиций этих элементов во всем разнообразии их параметров. Другим способом на­править ассоциации в нужную сторону является метод «фокальных объектов» [12]. В рамках этого подхода про­изводится анализ сочетания свойств изучаемого объекта
184
и нескольких случайных, но принудительным образом вы­бранных.
Еще одним способом ухода от стереотипов в решении является умение целенаправленно видоизменять, «пока­чать» условия задачи. С этой целью можно изменять размеры объекта как в сторону уменьшения — до нуля, так и в сторону увеличения — до бесконечности, можно варьировать и время существования объекта от микроин­тервалов до бесконечности. Тот же эффект достигается и при дроблении объекта на части и при поиске решения для отдельных частей раздробленного объекта. Целесоо­бразно использовать и перенос решения в другое простран­ство или введение неравномерности в пространственные особенности среды или объекта [12].
В мышлении понятиями заложена еще одна возмож­ность оптимизации решения задачи. Использование поня­тий разного уровня позволяет, переходя от менее обобщен­ных понятий к более обобщенным и обратно, уйти от про­торенных путей решения.
Одним из действенных способов активизации мышле­ния считают подсказку. Ее можно предлагать или на разных (раннем и позднем) этапах решения задачи, или на одном и том же этапе применять подсказки различного уровня — более или менее конкретные. В качестве под­сказки для решения основной задачи можно использовать вспомогательную задачу, менее трудную, но содержащую принцип решения основной, который может быть перене­сен. Рассмотрим пример из книги А. В. Брушлинского [47]. Задача: будет ли гореть свеча в космическом корабле в условиях невесомости? Решение: невесомость исключает конвекцию, и горение невозможно, так как продукты го­рения не удаляются из пламени и оно гаснет из-за отсут­ствия кислорода. На первых стадиях решения этой задачи могут быть предложены две более легкие вспомогательные задачи-подсказки, решение которых тоже основано на принципах конвекции и диффузии. Почему батареи водя­ного отопления располагаются в комнате внизу, а не на­верху? (Конвекция.) Почему сливки на молоке быстрее отстаиваются в холодном помещении? (Диффузия.)
Используют разнообразные подсказки: сообщение оче­редного хода решения, дополнительных данных, приведе­ние аналогии. Однако надо иметь в виду, что подсказка, совпадающая по времени с формированием собственного
185
решения, может резко затормозить его или вовсе со­рвать — так называемый эффект запирания [83]. Эффект запирания нередко проявляется на экзамене, если под­сказка экзаменатора, предложенная в момент, когда экза­менующийся почти достиг результата, разрушает мысли­тельную схему собственного решения и он даже не может понять, что ему подсказывают, настолько он поглощен реализацией своего решения.
В последнее время быстрыми темпами стали разви­ваться разнообразные батареи аналитических методик измерения интеллекта. Они включают много хорошо по­добранных и детально описанных задач. Давайте посмот­рим на совокупность тестов с другой позиции: все это богатство может быть использовано для иной цели — не для измерения, а для развития мышления. Обратимся к некоторым из широко известных тестов [181 и будем их рассматривать в качестве пособий для гармонического развития всех сторон мыслительного процесса.
В тесте Векслера шесть субтестов оценивают словесно-логический и пять — практический интеллект, каждый из них соотнесен с определенной гранью мысли­тельного процесса. Общий объем знаний может быть расширен и уровень развития памяти и мышления поднят при тренировке на задачах субтеста «Общая осведом­ленность». Умение строить умозаключения и понимать переносный смысл пословиц можно тренировать с по­мощью заданий субтеста «Общая понятливость». Скорость мыслительных операций повышается при тренировке на задачах субтеста «Арифметический». Развить способность к логическим обобщениям и поднять уровень абстракт­ности мыслительных процессов помогут задачи на отыс­кание общих и существенных признаков из субтеста «Сходство».
Конструктивное мышление хорошо отрабатывать на задачах субтеста «Кубики Косса», так как для их решения необходимо свободно владеть навыками переноса зри­тельного образа с карточки-образца на определенную конструкцию, которая строится при этом из цветных куби­ков. Освоение материалов субтеста «Недостающие детали» способствует установлению тесных связей логического мышления с вниманием. Умение уловить суть истории, изображенной на картинках, и упорядочить ее фрагменты в логической последовательности в единое смысловое
186
целое совершенствует задание «Последовательные картин­ки». Навык точного соотнесения части и целого раз­вивают задания субтеста «Сложение фигур»: здесь человек расширяет свои представления о единстве смыслового содержания.
Способности к систематизации материала и методич­ности умственной деятельности могут углубляться зада­ниями теста Равена, где требуется выявить характер закономерности в предъявленной матрице или обнаружить недостающий в ней фрагмент. Усиление способности к обнаружению логической последовательности может быть осуществлено с помощью серии картинок аналитического теста Хейли: в каждом из шести его субтестов необ­ходимо либо вскрыть закономерность путем продления числового ряда по установленной зависимости, либо обна­ружить аналогию, либо заполнить логические пробелы в предлагаемом материале.
Предложенный здесь нетрадиционный подход к исполь­зованию аналитических тестов для интеллектуального раз­вития таит в себе большие перспективы и может явиться сокровищницей методов развития мыслительных процес­сов для широчайшего круга людей, поскольку задания в стандартных тестах ранжированы по сложности, адап­тированы к определенным возрастам, приурочены к кон­кретным уровням образования и культурного развития.
Все перечисленные способы преодоления мыслитель­ных барьеров весьма эффективны при необходимости най­ти новый оригинальный подход к анализу теоретических и технических проблем. Однако в жизни человек вынужден ежедневно решать задачи межличностного общения, и тогда обнаруживается, что здесь ему еще труднее высво­бождаться из-под жесткого контроля традиционных и стереотипных подходов. В последние годы стало быстро развиваться даже отдельное направление в психологии — теория атрибуции,— изучающее способы повседневного, обыденного мышления. Поле приложения усилий иссле­дователей в этой области — изучение влияний социаль­ной среды на то, как человек, вынужденный действовать в условиях информационной неопределенности, выдвигает гипотезы о причинах наблюдаемого поведения других людей — на базе каких логических заключений он форму­лирует свои выводы?
Обнаружено, что некоторые стереотипы обыденного
187
мышления препятствуют адекватному пониманию поведе­ния окружающих людей. Обычно используются три стан­дартных подхода (ошибки атрибуции). Чаще всего чело­век убежден, что большинство людей в аналогичных ситуациях будет поступать так же, как он, и на этом строит свои прогнозы. Кроме того, он допускает, что если обстоя­тельства не меняются, поведение людей тоже не должно меняться. И наконец, человек склонен свое поведение объяснять больше внешними, ситуационными факторами, в то время как поведение других он чаще объясняет внут­ренними, личностными факторами. Совершенно очевидно, что причинные заключения, сделанные на основе анализа столь ограниченного разнообразия жестких стратегий, мо­гут порождать ошибки в понимании поступков окружаю­щих людей.
* * *
Таким образом, мышление служит мощным средством преодоления границ восприятия с помощью понятий, кото­рые отличаются от представлений утратой модальной специфичности и большей обобщенностью. Преодолевая ограниченность представлений личным опытом, понятие создает человеку возможность включить (присвоить) об­щественный опыт, выйти за пределы длительности своей жизни в объеме используемых знаний. Осознание призна­ков класса объектов, его отличительных особенностей позволяет оперировать в высшей мере обобщенными, аб­страктными понятиями (истинными), объем которых лишь частично пересекается с его жизненным конкретным опы­том.

ЭМОЦИИ
Когда ты злобен или болен,
Тоской иль страстию палим,
Поверь тогда еще ты волен
Гордиться счастием своим. А Блок

БИОЛОГИЧЕСКОЕ И ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЭМОЦИЙ

Под эмоциями, или эмоциональными переживаниями, обычно подразумевают самые разнообразные реакции человека — от бурных взрывов страсти до тонких оттенков настроения. В психологии эмоциями называют процессы, отражающие в форме переживаний личную значимость и оценку внешних и внутренних ситуаций для жизнедеятельности человека. Наиболее существенной чертой эмоций является их субъ­ективность. Если такие психические процессы, как воспри­ятие и мышление, позволяют человеку более или менее объективно отражать окружающий и не зависящий от него мир, то эмоции служат для отражения субъективного от­ношения человека к самому себе и к окружающему его миру. Именно эмоции отражают личную значимость по­знания через вдохновение, одержимость, пристрастность и интерес. Об их влиянии на психическую жизнь В. И. Ле­нин сказал так: «Без человеческих эмоций никогда не бы­вало, нет и быть не может человеческого искания исти­ны» [1, с. 112].
Структура эмоциональных процессов существенно от­личается от структуры познавательных. Многообразные проявления эмоциональной жизни человека делятся на аффекты, собственно эмоции, чувства, настроения и стресс [158]. Наиболее мощная эмоциональная реакция—аф­фект. Он полностью захватывает психику человека, как бы сплавляя главный воздействующий раздражитель со все­ми смежными и тем самым образуя обобщенный аффек­тивный комплекс, предопределяющий единую реакцию на ситуацию в целом, включая сопутствующие ассоциации и движения.
Отличительными чертами аффекта являются его ситуативность, обобщенность, большая интенсивность и ма­лая продолжительность. В аффекте резко изменяется внимание, снижается его переключаемость, и в поле вос­приятия удерживаются только те объекты, которые в связи
190
с переживанием вошли в комплекс. Все остальные раздра­жители, не вошедшие в комплекс, осознаются недоста­точно, и это одна из причин практической неуправляемости этим состоянием. Кроме того, нарушается концентрация внимания (человеку трудно сосредоточиться и предвидеть результаты своих поступков), меняется мышление, ухуд­шаются операции прогнозирования и становится невоз­можным целесообразное поведение. Вместе с тем может иметь место и облегчение перехода к неуправляемым дей­ствиям, и полное оцепенение. Поскольку аффект захваты­вает человека целиком, то, если он получает выход в ка­кой-нибудь деятельности, даже не относящейся непосред­ственно к объекту аффекта, он ослабляется иногда до та­кой степени, что наступает упадок сил, безразличие. Ре­гулирующая, приспособительная функция аффектов состо­ит в формировании специфического ответа и соответ­ствующего следа в памяти, определяющего в дальнейшем избирательность по отношению к ситуациям, которые прежде вызывали аффект.
Собственно эмоции, в отличие от аффектов,— более длительные состояния. Они — реакция не только на собы­тия свершившиеся, но и на вероятные или вспоминаемые. Если аффекты возникают к концу действия и отражают суммарную итоговую оценку ситуации, то эмоции смеща­ются к началу действия и предвосхищают результат. Они носят опережающий характер, отражая события в форме обобщенной субъективной оценки.
Чувства — еще более, чем эмоции, устойчивые психи­ческие состояния, имеющие четко выраженный предмет­ный характер. Они выражают устойчивое отношение к ка­ким-либо конкретным объектам (реальным или вообража­емым). Конкретная отнесенность чувства проявляется в том, что человек не может переживать чувство вообще, безотносительно, а только к кому-нибудь или чему-нибудь. Например, человек не в состоянии испытывать чувство любви, если у него нет объекта привязанности или поклонения.
Настроение — самое длительное или «хроническое» эмоциональное состояние, окрашивающее все поведение человека. Известно, например, что одна и та же работа при разных настроениях может казаться то легкой и прият­ной, то тяжелой и удручающей. Настроение тесно свя­зано с соотношением между самооценкой человека и уров-
191
нем его притязаний. Более того, источник, опреде­ляющий то или иное настроение, далеко не всегда осо­знается.
И наконец, стресс. Картину этого состояния мы дадим отдельно. Здесь же лишь отметим, что это такое эмоцио­нальное состояние, которое вызывается неожиданной и на­пряженной обстановкой.
Все эмоциональные проявления характеризуются на­правленностью (положительной или отрицательной), сте­пенью напряжения и уровнем обобщенности. Направлен­ность эмоции связана не столько с результатом деятель­ности, сколько с тем, насколько полученный результат соответствует мотиву деятельности, например, в какой мере достигнуто желаемое. Важно подчеркнуть: эмоции не только осознаются и осмысливаются, но и пережива­ются. В отличие от мышления, отражающего свойства и отношения внешних объектов, переживание — это непо­средственное отражение человеком своих собственных состояний, так как раздражитель, вызывающий соответ­ствующую эмоцию через изменение состояния рецепторного аппарата, находится внутри организма. Поскольку эмоция отражает отношение человека к объекту, по­стольку она обязательно включает некоторую информацию о самом объекте, в чем и состоит предметность эмоций. В этом смысле отражение объекта — познавательный компонент эмоции, а отражение состояния человека в этот момент — ее субъективный компонент. Отсюда следует двойная обусловленность эмоций: с одной стороны, по­требностями человека, которые определяют его отношение к объекту эмоций, а с другой — его способностью отра­зить и понять определенные свойства этого объекта. Орга­ническая взаимосвязь двух основных компонентов эмо­ции — объективного и субъективного — позволяет реали­зовать их вероятностно-прогностические функции в регу­ляции поведения человека. Человек всегда занимает по отношению к событию определенную позицию, он не про­изводит чисто рациональной оценки, его позиция всегда пристрастна, включая эмоциональное переживание. Отра­жая вероятностные события, эмоция определяет предвос­хищение, являющееся значимым звеном всякого обучения. Например, эмоция страха заставляет ребенка избегать огня, которым он когда-то обжегся. Эмоция может пред­восхищать также благоприятные события.
192
Тревожность можно рассматривать как реакцию на неопределенную ситуацию, потенциально несущую в себе угрозу, опасность. Иногда слабая тревога играет роль мо­билизующего фактора, проявляясь беспокойством за исход дела, она усиливает чувство ответственности, т. е. высту­пает дополнительным мотивирующим фактором, в других случаях может дезорганизовать поведение. Поскольку причины тревоги часто неизвестны, интенсивность эмо­циональной реакции может быть непропорционально вы­сокой по сравнению с реальной опасностью. Если тревож­ность — это эмоциональное проявление неуверенности в будущем, то беспечность — проявление избыточной уве­ренности. Она возникает в ситуации, когда успех еще не достигнут, но субъективно представляется гарантирован­ным. Отчаяние — эмоциональное проявление уверенности в неуспехе действия, которое необходимо совершить. На­дежда на этой шкале ожиданий занимает промежуточное положение между тревожностью и беспечностью, а страх — между беспечностью и отчаянием.
Когда человек эмоционально возбужден, его состояние сопровождается определенными физиологическими реак­циями: изменяется давление крови, содержание в ней са­хара, частота пульса и дыхания, напряженность мышц. Джемс [97] и Г. Н. Ланге [151] предполагали, что именно эти изменения и исчерпывают существо эмоций. Однако в дальнейшем было экспериментально показано, что глу­бокие органические изменения, происходящие при эмоцио­нальных реакциях, не исчерпывают существа эмоций: когда в опыте исключили все их физиологические прояв­ления, субъективное переживание сохранялось. Следова­тельно, необходимые биологические компоненты не исчер­пывают эмоции. Оставалось неясным, для чего нужны физиологические изменения. Впоследствии выяснили, что указанные реакции существенны не для переживания эмо­ций, а для активизации всех сил организма для усиленной мышечной деятельности (при борьбе или бегстве), насту­пающей обычно вслед за сильной эмоциональной реакцией. На основании этого пришли к заключению, что эмоции осуществляют энергетическую мобилизацию организма [78, 281]. Такое представление позволяет понять биоло­гическую ценность врожденных эмоций. В одной из своих лекций И. П. Павлов пояснял причину тесных связей между эмоциями и мышечными движениями следующим
193
образом: «Если мы обратимся к нашим отдаленным пра­родителям, то увидим, что там все было основано на мус­кулах… Нельзя себе представить какого-нибудь зверя, лежащего часами и гневающегося без всяких мышечных проявлений своего гнева. У наших предков каждое чув­ствование переходило в работу мышц. Когда гневается, например, лев, то это выливается у него в форму драки, испуг зайца сейчас же переходит в бег и т. д. И у наших зоологических предков все выливалось так же непосред­ственно в какую-либо деятельность скелетной мускула­туры: то они в страхе убегали от опасности, то в гневе сами набрасывались на врага, то защищали жизнь своего ре­бенка» [205, с. 71].
Весьма выразительное описание физиологических и по­веденческих компонентов радости, печали и гнева приве­дено в книге Г. Н. Ланге [151]. Радость сопровождается усилением иннервации в мышцах внешних движений, при этом мелкие артерии расширяются, усиливается приток крови к коже, она краснеет и делается теплее, ускоренное кровообращение облегчает питание тканей, и все физио­логические отправления начинают совершаться лучше. Радующийся человек жестикулирует, дети прыгают и хло­пают в ладоши, поют и смеются. Радость молодит, пото­му что человек довольный, находящийся в хорошем наст­роении, создает оптимальные условия для питания всех тканей тела. Напротив, характерным признаком физиоло­гических проявлений печали является ее парализующее действие на мышцы произвольного движения, возникает чувство усталости и, как это бывает при всякой усталости, наблюдаются медленные и слабые движения. Глаза ка­жутся большими, так как расслабляются мышцы глазной впадины. В то время как мышцы расслабляются, сосудодвигатели сжимаются и ткани обескровливаются. Человек постоянно ощущает холод и озноб, с большим трудом со­гревается и очень чувствителен к холоду, мелкие сосуды легких при этом сокращаются и вследствие этого легкие опорожняются от крови. В таком положении человек ощу­щает недостаток воздуха, стеснение и тяжесть в груди и старается облегчить свое состояние продолжительными и глубокими вздохами. Печального человека можно узнать и по его внешнему виду: он ходит медленно, руки его бол­таются, голос слабый, беззвучный. Такой человек охотно остается неподвижным. Огорчения очень старят, поскольку они сопровождаются изменениями кожи, волос, ногтей, зубов.
194
Известно, например, что в армиях, терпящих пора­жение, наблюдается гораздо большая подверженность болезням, чем в армиях победоносных.
Итак, если вы хотите подольше сохранить молодость, то не выходите из душевного равновесия по пустякам, ча­ще радуйтесь и стремитесь удержать хорошее настроение.
Однако биологический компонент приспособительной функции такого сложного психического процесса, как эмоция, — способствовать своевременной и полноценной энергетической мобилизации организма в экстремальных условиях — не ограничивает роль эмоций в жизни чело­века. Теоретические положения П. К. Анохина [19] под­черкивают стабилизирующую функцию эмоций и ее глу­бинную связь с процессами предсказания ситуации на базе следов памяти. Он считал, что эмоциональные пережи­вания закрепились в эволюции как механизм, удерживаю­щий жизненные процессы в оптимальных границах и пред­упреждающий разрушительный характер недостатка или избытка жизненно значимых факторов. Положительные эмоции появляются тогда, когда представления о будущем полезном результате, извлеченные из памяти, совпадают с результатом совершенного поведенческого акта. Не­совпадение ведет к отрицательным эмоциональным состояниям. Положительные эмоции, возникающие при дости­жении цели, запоминаются и при соответствующей обста­новке могут извлекаться из памяти для получения такого же полезного результата.
П. В. Симонов [242] предложил концепцию, согласно которой эмоции представляют собой аппарат, включаю­щийся при рассогласовании между жизненной потреб­ностью и возможностью ее удовлетворения, т. е. при не­достатке или существенном избытке актуальных сведений, необходимых для достижения цели. При этом степень эмоционального напряжения определяется потребностью и дефицитом информации, необходимой для удовлетворе­ния этой потребности. В нормальных ситуациях человек ориентирует поведение на сигналы высоковероятных со­бытий, и благодаря такой стратегии оно оказывается адекватным реальной действительности и ведет к дости­жению приспособительного эффекта. Однако в особых случаях, в неясных ситуациях, когда человек не распо­лагает точными сведениями для того, чтобы организовать
195
свои действия по удовлетворению существующей потреб­ности, нужна иная тактика реагирования, включающая побуждение к действиям в ответ на сигналы при малой вероятности их подкрепления.
Хорошо известна притча о двух лягушках, попавших в банку со сметаной. Одна, убедившись, что выбраться невозможно, прекратила сопротивление и погибла. Другая продолжала прыгать и биться, хотя все ее движения и казались бессмысленными. Но в конце концов сметана под ударами лягушечьих лап загустела, превратилась в комок масла, лягушка влезла на него и выпрыгнула из банки. Эта притча иллюстрирует роль эмоций с указан­ной позиции: даже бесполезные на первый взгляд действия могут оказаться спасительными.
Эмоциональный тон аккумулирует в себе отражение наиболее общих и часто встречающихся признаков полез­ных и вредных факторов внешней среды, устойчиво сохра­няющихся на протяжении длительного времени. Благо­даря этому организм получает выигрыш во времени и уве­личивает скорость реакций, поскольку за счет своей обобщенности эмоциональный тон помогает принять пусть предварительное, но зато быстрое решение о значении но­вого сигнала вместо сопоставления нового сигнала со все­ми известными и хранимыми в памяти. Эмоциональный тон позволяет человеку быстро реагировать на новые сигналы, сведя их к общему биологическому знамена­телю: полезно — вредно.
Приведем в качестве примера данные эксперимента Лазаруса [150], которые свидетельствуют, что эмоция может рассматриваться как обобщенная оценка ситуации. Целью эксперимента было выяснение, от чего зависит мнение зрителей — от содержания, т. е. от того, что происходит на экране, или от субъективной оценки того, что показывают. Четырем группам здоровых взрослых испытуемых показали кинофильм о ритуальном обычае австралийских аборигенов — инициации — посвящении мальчиков в мужчины, при этом создали три разных версии музыкального сопровождения. Первая (с тревож­ной музыкой) подсказывала трактовку: нанесение риту­альных ран — опасное и вредное действие, и мальчики могут погибнуть. Вторая — (с мажорной музыкой) на­страивала на восприятие происходящего как долгождан­ного и радостного события: подростки с нетерпением
196
ждут посвящения в мужчины; это день радости и ликова­ния. Третье сопровождение было нейтрально-повествова­тельным, как если бы ученый-антрополог беспристрастно рассказывал о незнакомых зрителю обычаях австра­лийских племен. И, наконец, еще один вариант — конт­рольная группа смотрела фильм без музыки — немой. Во время демонстрации фильма велось наблюдение за всеми испытуемыми. В минуты тяжелых сцен, изображавших саму ритуальную операцию, у испытуемых всех групп были зарегистрированы признаки стресса: изменение пуль­са, электропроводимости кожи, гормональные сдвиги. Зри­тели были спокойнее, когда воспринимали немой вариант, а тяжелее всего им было при первой (тревожной) версии музыкального сопровождения. Эксперименты показали, что один и тот же кинофильм может вызывать, а может и не вызывать стрессовую реакцию: все зависит от того, как зритель оценивает происходящую на экране ситуацию В данном эксперименте оценка навязывалась стилем му­зыкального сопровождения.
Как возникает обобщенная оценка? В. К. Вилюнас [63] считает, что стабильные отношения к предметам, имеющим жизненную значимость, формируются вследствие пере­ключения фокуса переживания с главного свойства пред­мета потребности на весь целостный его образ, т. е. при своеобразном распространении субъективных отношений в пространстве и времени. Именно качествами генерали­зации объясняется свойство эмоций изменять восприятие человеком причинных связей, что обычно называют «ло­гикой чувств». Так, ребенок при виде человека в белом халате настораживается, воспринимая его белый халат как признак, с которым связана эмоция боли. Он рас­пространил свое отношение к врачу на все, что с ним свя­зано и его окружает. Воздействие эмоции генерализовано не только в пространстве, но и во времени, что проявля­ется в консервативности эмоций. Эмоциональный тон мо­жет рассматриваться как обобщенная познавательная оценка.
Почему возникли эмоции, почему природа «не могла обойтись» мышлением? Есть предположение, что когда-то эмоции и были предформой мышления, выполнявшей самые простые и самые жизненно необходимые функции (55, 262). Действительно, необходимым условием для вы­членения отношений между объектами в чистом виде, как
197
это происходит в процессе развитого мышления, является децентрация — способность свободно перемещаться в мысленном поле и смотреть на предмет с разных точек зре­ния. В эмоции человек еще сохраняет пуповину связи своей позиции только с самим собой, он еще неспособен вычле­нять объективные отношения между предметами, но уже способен вычленить субъективное отношение к какому-либо предмету. Именно с этих позиций и можно говорить, что эмоция — важнейший шаг на пути развития мышле­ния.
Переживательный компонент эмоции обеспечивает че­ловеку возможность приспособиться к существованию в информационно неопределенной среде. В условиях пол­ной определенности цель может быть достигнута и без по­мощи эмоций; у человека не будет ни радости, ни тор­жества, если в заранее определенное время, совершив не­сколько строго определенных действий, он окажется у це­ли, достижение которой заведомо не вызывало сомнений.
Эмоции возникают при недостатке сведений, необходи­мых для достижения цели, они способствуют поиску новой информации и тем самым повышают вероятность дости­жения цели [60, 242]. Обычно люди вынуждены удовлет­ворять свои потребности в условиях хронического дефи­цита информации. Это обстоятельство способствовало раз­витию особых форм приспособления, связанных с эмо­циями, которые обеспечивают приток дополнительной ин­формации, изменяя чувствительность сенсорных входов. Повышая чувствительность, эмоции способствуют реаги­рованию на расширенный диапазон внешних сигналов. Одновременно возрастает разрешающая способность вос­приятия сигналов внутренней среды, и, следовательно, больше гипотез извлекается из хранилищ памяти. Это, в свою очередь, приводит к тому, что при решении задачи могут быть использованы маловероятные или случайные ассоциации, которые в спокойном состоянии не рассмат­ривались бы.
В условиях дефицита информации, необходимой для организации действий, возникают отрицательные эмоции. Как считает П. В. Симонов [242], эмоция страха разви­вается при недостатке сведений, необходимых для защиты. Именно в этом случае становится целесообразным реаги­рование на расширенный круг сигналов, полезность которых еще не известна. Подобно энергетической мобили-
198
зации такое реагирование избыточно и незакономерно, но зато оно предотвращает пропуск действительно важ­ного сигнала, игнорирование которого может стоить
жизни.
Самой сильной отрицательной эмоцией является страх, который определяется как ожидание и предсказание не­удачи при совершении действия, которое должно быть вы­полнено в данных условиях [361]. Повторные неудачи в сочетании с необходимостью вновь и вновь повторять безуспешное действие приводят к страху перед этим дей­ствием. Информированность способствует преодолению страха. Так, в соревнованиях равных по силе спортивных команд, как известно, чаще побеждают хозяева поля, т. е. спортсмены, выступающие в своем спортивном зале, в своей стране. Предварительная информированность спортсменов об условиях соревнований, о соперниках, о стране, ее нравах, обычаях способствует тому, чтобы в со­знании спортсменов не оставалось места неосведомлен­ности, а вместе с тем тревоге, сомнению и страху.
Очень часто страх, возникающий в ситуациях неожи­данных и неизвестных, достигает такой силы, что человек погибает. Понимание того, что страх может быть след­ствием недостатка информации, позволяет его преодо­леть. Известна старинная притча о страхе. «Куда ты идешь?»,— спросил странник, повстречавшись с Чумой. «Иду в Багдад. Мне нужно уморить там пять тысяч чело­век». Через несколько дней тот же человек снова встретил Чуму. «Ты сказала, что уморишь пять тысяч, а уморила пятьдесят»,— упрекнул он ее. «Нет,— возразила она,— я погубила только пять тысяч, остальные умерли от стра­ха». Мужественный французский врач Ален Бомбар, взяв­ший на себя труд разобраться в причинах гибели тер­пящих бедствие в открытом море и доказавший личным примером, что можно переплыть океан в резиновой спаса­тельной шлюпке, пришел к выводу, что главной причиной гибели людей в море является чувство обреченности, ужас перед стихией. Он писал: «Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, я знаю, вас погубила не жажда. Раскачиваясь на волнах под жалоб­ные крики чаек, вы умерли от страха!» [39, с. 14].
Предполагают, что чувство удивления связано с теми же условиями, при которых иногда возникает страх. Реак­цию удивления рассматривают как своеобразную форму
199
страха, которая пропорциональна разнице между пред­видимой и фактически полученной дозой информации, только при удивлении внимание сосредоточивается на причинах необычного, а при страхе — на предвосхищении угрозы. Понимание родства удивления и страха позволяет преодолеть страх, если перенести акцент с результатов события на анализ его причин.
Удовольствие, радость, счастье — положительные эмо­ции. Удовольствие обычно возникает как результат уже происходящего действия, в то время как радость чаще связана с ожиданием удовольствия при растущей вероят­ности удовлетворения какой-либо потребности. Эмоция удовольствия присуща и животным, а радость и счастье возникают только в ситуации человеческих межличност­ных отношений. Самая мощная положительная эмоция— счастье. Человек обычно стремится выбрать для себя по возможности такую деятельность, которая дала бы ему достижимый при данных обстоятельствах максимум счастья в том смысле, как он его понимает. К. Маркс, на­пример, считал, что самым счастливым человеком являет­ся тот, кто борется [6, с. 492].
Когда человек испытывает счастье? Тогда, когда на­ступает совпадение задуманного и достигнутого или когда этот момент приближается. Следовательно, путь к счастью—в замыслах, идеалах, целях и мечтах. Они являются предвосхищенными результатами, еще отсутст­вующими в действительности. Не было бы их, не было бы и приятных чувств. Чем ближе и доступнее была постав­ленная цель, тем скромнее положительная эмоция. Таким образом, человек, желающий испытать сильные положи­тельные эмоции, полностью понять, на что он способен, должен ставить перед собой трудные и далекие цели — именно их достижение приносит ощущение счастья.
Великие силы рождаются для великой цели: человек, поставивший перед собой очень трудную задачу, стано­вится физически здоровее и психически устойчивее. По­чему? Представьте себе, что вы идете, глядя на далекую, но манящую вас звезду, высоко подняв голову. Тогда мелкие препятствия на вашем пути не будут привлекать внимания и мелкие трудности не только не будут огорчать, но вы их просто не заметите. Никогда не поздно поста­вить перед собой значимую цель. Так, выдающийся немец­кий ученый Альберт Швейцер в 30 лет был уже профес-
200
сором философии Страсбургского университета и, кроме того, известным в Европе органистом. Тем не менее он ре­шает стать врачом и поступает на медицинский факуль­тет того же университета. На этом новом поприще Швей­цер завоевал всемирное признание.
Многочисленные факты иллюстрируют влияние зна­чимости цели на повышение устойчивости к травмирую­щим факторам. Например, особая невосприимчивость к бо­лезням и усталости у матери, ребенок которой в опас­ности. Если поставленная человеком цель чрезвычайно значима в общечеловеческом масштабе, а не только в лич­ном плане, не может быть осуществлена даже в течение всей жизни человека, то это не уменьшает ее стимули­рующего влияния. История человечества полна примерами полного раскрытия творческих способностей и возникно­вения психической неуязвимости у людей, которые шли к благородной и далекой цели. И наоборот, если человек ставит перед собой только близкие, легко достижимые цели, то это может быстро привести его к разочарованию в жизни и моральному опустошению. Самый большой вклад в будущую счастливую жизнь своего ребенка сде­лают те родители, которые помогут сыну или дочери сформировать далекую и значимую жизненную перспекти­ву.
РАЗВИТИЕ ЭМОЦИЙ

Эмоции проходят общий для высших психических функций путь развития — от внешних социально детерми­нированных форм к внутренним психическим процессам. На базе врожденных реакций у ребенка развивается восприятие эмоционального состояния окружающих его близких людей, которое со временем, под влиянием услож­няющихся социальных контактов, превращается в выс­шие эмоциональные процессы — интеллектуальные и эсте­тические, составляющие эмоциональное богатство лич­ности. Новорожденный ребенок способен испытывать страх, обнаруживающийся при сильном звуке или вне­запной потере равновесия, неудовольствие, проявляю­щееся при ограничении движений, и удовольствие, возни­кающее в ответ на покачивание, поглаживание. Если рас­смотреть эмоциональные реакции в качестве индикаторов
201
обусловивших их потребностей, то можно заключить, что врожденной способностью вызывать эмоции обладают следующие потребности: самосохранения (страх), в свобо­де движений (гнев) и в получении особого рода раздра­жении, вызывающих состояние явного удовольствия. Именно эти потребности определяют фундамент эмоцио­нальной жизни человека [78]. Если у младенцев страх вызывается только громким звуком или потерей опоры, то уже в 3—5 лет формируется стыд, который надстраи­вается над врожденным страхом, являясь социальной фор­мой этой эмоции — страхом осуждения. Он определяется уже не физическими характеристиками ситуации, а их социальным значением. Гнев вызывается в раннем детстве лишь ограничением свободы движений. В 2—3 года у ре­бенка развиваются ревность и зависть — социальные фор­мы гнева. Удовольствие побуждается прежде всего кон­тактным взаимодействием — убаюкиванием, поглажива­нием. В дальнейшем развивается радость как ожидание удовольствия в связи с растущей вероятностью удовлет­ворения какой-либо потребности. Радость и счастье воз­никают только при социальных контактах.
Положительные эмоции развиваются у ребенка в игре и в исследовательском поведении. Бюлер [50] показал, что момент переживания удовольствия в детских играх сдвигается по мере роста и развития ребенка: у малыша удовольствие возникает в момент получения желаемого результата. В этом случае эмоции удовольствия при­надлежит завершающая роль, поощряющая доведение де­ятельности до конца. Следующая ступень — функциональ­ное удовольствие: играющему ребенку доставляет удо­вольствие не только результат, но и сам процесс деятель­ности. Удовольствие теперь связано не с окончанием про­цесса, а с его содержанием. На третьей ступени, у детей постарше появляется предвосхищение удовольствия. Эмо­ция в этом случае возникает в начале игровой деятель­ности, и ни результат действия, ни само выполнение не являются центральными в переживании ребенка.
Здесь хотелось бы сделать отступление и обратить вни­мание на сходство механизмов развития высших форм внимания и предвосхищающего удовольствия. Опережаю­щий действие контроль, из которого развивается произ­вольное внимание, и опережающее действие удовольст­вие — разные формы развития предвосхищения, в основе
202
и того и другого явления лежит воображение, т. е. особые формы преобразования информации при записи ее в па­мять.
Развитие отрицательных эмоций тесно связано с фрустрацией — эмоциональной реакцией на помеху к дости­жению осознанной цели [384]. Фрустрация протекает по-разному в зависимости от того, преодолено ли препятствие, сделан его обход или найдена замещающая цель. Привыч­ные способы разрешения фрустрирующей ситуации опре­деляют формирующиеся при этом эмоции. Часто повторяю­щееся в раннем детстве состояние фрустрации может у одних закрепить вялость, безразличие, безынициатив­ность, у других — агрессивность, завистливость и озлоб­ленность. Нежелательно при воспитании ребенка слишком часто добиваться выполнения своих требований прямым нажимом. Настаивая на том, чтобы ребенок немедленно выполнял требования взрослого и не давая ему возмож­ности достигнуть поставленной им самим цели, взрослые создают фрустрирующие условия, способствующие зак­реплению упрямства и агрессивности у одних и безынициа­тивности у других. Чтобы добиться желаемого поведения у ребенка, можно использовать его возрастную особен­ность — неустойчивость внимания, отвлечь его и изменить формулировку указания. В этом случае для ребенка созда­ется новая ситуация, он выполнит требование с удоволь­ствием и у него не будут накапливаться отрицательные последствия фрустрации. На развитие агрессивности влияет мера наказания. Оказалось, что дети, которых дома строго наказывали за агрессивные поступки, про­являли во время игры с куклами большую агрессивность, чем дети, которых наказывали не слишком строго. В то же время дети, которых наказывали за агрессивные поступки по отношению к куклам, были менее агрессивны и вне игры, чем те, которых совсем не наказывали [331].
Ребенок, которому не хватает любви и ласки, выраста­ет холодным и неотзывчивым. Но кроме любви для возни­кновения эмоциональной чуткости необходима и ответ­ственность за другого, забота о младших братьях и сест­рах, а если таковых нет, то о домашних животных. Нужно, чтобы ребенок сам о ком-то заботился, за кого-то отвечал, и тут неоценимую пользу может принести щенок, котенок или другое животное, за которым ребенок ухаживает и по отношению к которому он является «старшим».
203
Важно не только не создавать условия для развития отрицательных эмоций, не менее важно не задавить поло­жительные, ведь именно положительные эмоции лежат в основе нравственности и творческих способностей че­ловека. Некоторые родители задаривают детей большим количеством дорогих и красивых игрушек. И когда их много, дети теряют радость обладания ими, перестают их ценить и беречь — все можно бросить, сломать. Из такого безразличного и безответственного отношения к иг­рушкам формируется пренебрежительное отношение к ве­щам как предметам человеческого труда: впоследствии не будут цениться ни свои, ни чужие, ни государственные вещи.
Родители, и особенно бабушки и дедушки, часто не­вольно тормозят развитие детей, лишая их радости само­стоятельных открытий в играх. Они забывают, что дети предпочитают маленькие и невыразительные игрушки — их проще приспособить к разным играм. Большие, выпол­ненные натуралистически игрушки очень мало способст­вуют развитию воображения. Дети интенсивнее развива­ются и получают значительно больше удовольствия, если одна и та же палочка выполняет в различных играх и роль ружья, и роль лошадки, и еще много других функций. В книге Л. Кассиля «Кондуит и Швамбрания» дано яркое описание отношения детей к игрушкам: «Точеные лаки­рованные фигурки представляли неограниченные возмож­ности использования их для самых разнообразных и за­манчивых игр… Особенно же были удобны обе королевы: блондинка и брюнетка. Каждая королева могла работать за елку, извозчика, китайскую пагоду, за цветочный гор­шок на подставке и за архиерея». [123, с. б].
Ребенок более эмоционален, чем взрослый. Последний умеет предвидеть и может адаптироваться, кроме того, он умеет ослабить и скрыть проявление эмоций, коль скоро это зависит от волевого контроля. Беззащитность, недо­статочный для предусмотрительности опыт, неразвитая воля способствуют эмоциональной неустойчивости у детей. Попутно отметим, что у детей воля может проявляться в виде негативизма — непослушания, неповиновения, от­рицания. Лишь при более высоком развитии она выступает как стремление к цели. Понимание этого требует от роди­телей быть более терпимыми к негативизму детей. Круг факторов, вызывающих у человека эмоциональное воз-
204
буждение, с возрастом расширяется. Более разнообразны­ми становятся способы выражения эмоций, увеличивается продолжительность эмоциональных реакций, вызванных кратковременным раздражением.
Человек судит об эмоциональном состоянии другого по особым выразительным движениям, мимике, изменению голоса и т. п. Выразительные движения частично врождены, частично развиваются социально — путем подра­жания. Получены доказательства врожденности некото­рых проявлений эмоций. Установлено, что у маленьких детей — слепых и зрячих — мимика одинакова. Например, поднятие бровей при удивлении представляет собой ин­стинктивный акт и встречается и у слепорожденных. Од­нако с возрастом мимика зрячих становится более выра­зительной, в то время как у слепорожденных она не только не совершенствуется, а сглаживается, что свидетельствует о ее социальной регуляции. В каждом обществе сущест­вуют нормы выражения эмоций, отвечающие представле­ниям о приличии, скромности, воспитанности. Избыток мимической, жестикулятивной или речевой выразитель­ности может оказаться свидетельством недостатка воспи­тания и как бы поставить человека вне его круга. Воспи­тание учит, как проявлять эмоции и когда их подавлять. Оно вырабатывает в человеке такое поведение, которое понимается окружающими как мужество, сдержанность, скромность, холодность, чопорность, невозмутимость.
СТРЕСС И ЕГО ОСОБЕННОСТИ

Наиболее мощное проявление эмоций вызывает ком­плексную физиологическую реакцию — стресс. Оказалось, что на неблагоприятные воздействия разного рода — хо­лод, усталость, страх, унижение, боль и многое другое — организм отвечает не только защитной реакцией на дан­ное воздействие, но и общим, однотипным комплексным процессом вне зависимости от того, какой именно раздра­житель действует на него в данный момент. Важно под­черкнуть, что интенсивность развивающейся адаптацион­ной активности зависит не от физической силы воздейст­вия, а от личностной значимости действующего фактора. Стресс — комплексный процесс, он включает непременно и физиологические и психологические компоненты. С по­мощью стресса организм как бы мобилизует себя целиком
205
на самозащиту, на приспособление к новой ситуации приводит в действие неспецифические защитные механизмы, обеспечивающие сопротивление воздействию стресса или адаптацию к нему. Положительное влияние стрессе умеренной силы проявляется в ряде психологических и физиологических свойств — улучшении внимания (объема и устойчивости), в повышении заинтересованности чело­века в достижении поставленной цели, в положительной эмоциональной окраске процесса работы, в сдвиге сома­тических показателей в сторону интенсификации.
Автор теории стресса Селье [238] определяет его как совокупность стереотипных, филогенетически запрограм­мированных неспецифических реакций организма, пер­вично подготавливающих к физической активности, т. е. к сопротивлению, борьбе или бегству. Это, в свою очередь, обеспечивает условия наибольшего благоприят­ствования в борьбе с опасностью. Слабые воздействия не приводят к стрессу, он возникает только тогда, когда влияние стрессора превосходит приспособительные воз­можности человека. При стрессовых воздействиях в кровь начинают выделяться определенные гормоны. Под их воз­действием изменяется режим работы многих органов и си­стем организма, например учащается ритм сердца, повы­шается свертываемость крови, изменяются защитные свой­ства организма. Организм подготовлен к борьбе, готов справиться с опасностью, тем или иным путем приспосо­биться к ней — в этом и состоит основное биологическое значение стресса.
Стрессорами могут быть и физические раздражители и психические, как реально действующие, так и вероят­ные. Человек реагирует не только на действительную фи­зическую опасность, но и на угрозу или напоминание о ней. Психическими стрессорами являются необходи­мость принятия особо ответственных решений, быстрой перестройки при резкой перемене стратегии поведения, неудовлетворяющие темпы продвижения по службе, кон­фликты. Индивидуальная выраженность стресса опреде­ляется в значительной мере осознанием человеком своей ответственности за себя, за окружающих, его установкой на свою роль в создавшейся ситуации. На фоне стресса возникает перераспределение резервов организма. Реше­ние главной задачи обеспечивается за счет второстепен­ных задач. Нередко в тяжелой стрессовой ситуации чело-
206
век ведет себя сдержанно, полностью контролирует свое психическое состояние, принимает точные и ответст­венные решения, однако при этом его адаптационный ре­зерв снижается и вместе с тем повышается риск подвер­гнуться различным заболеваниям.
Установлена прямая зависимость силы эмоциональ­ного напряжения и частоты пульса как следствия измене­ния степени ответственности человека [242]. Интересно в этом плане, что перед выходом корабля на лунную ор­биту сердце у американского астронавта Бормана билось с частотой 130 ударов в минуту, а в момент посадки на Луну пульс у другого астронавта — Армстронга — до­стиг 156 ударов в минуту вместо обычных 77, а при обна­ружении неисправности энергосистемы пульс у Эрвина составлял 180 ударов в минуту [241]. Можно было пред­положить, что это опасность вызывает такую реакцию. Но это не так, поскольку во время спуска советского луно­хода с посадочной площадки частота пульса у членов на­земного экипажа также резко повысилась и достигла 130—135 ударов в минуту, хотя никакой опасности для их жизни не было [241]. Скорее всего такую реакцию вы­зывала ответственность. У переводчиков-синхронистов при работе в особо ответственных условиях частота сер­дечных сокращений подчас достигает 160 ударов в минуту, здесь уже не приходится говорить о личной опасности (было установлено, что даже значительная физическая нагрузка не приводит у них к учащению пульса выше 145 ударов в минуту [51]). Можно привести много анало­гичных примеров. Так, учащение пульса у финансовых контролеров находится в прямой зависимости от степени их ответственности — при счете банкнот малого или большого достоинства. При посадке самолета в неблагоприят­ных условиях частота пульса нарастает у того пилота, ко­торый принимает решение о посадке, хотя степень опас­ности и осознание этой опасности одинаковы для всех членов экипажа. Еще один пример — менее острая си­туация. Измеряли пульс у 30 тренеров футбольных ко­манд (24—50 лет) при помощи телеметрического контроля за пять минут до соревнования и во время игры их команд. За пять минут сердцебиение у них повышалось в среднем на 42 удара в минуту, а во время игры — на 63 удара. Частота пульса тренера всегда превышала частоту пульса любого игрока на поле
207
Разработав теорию стресса, Селье выделил в нем три фазы. Первая — реакция тревоги — это фаза мобилиза­ции защитных сил организма, повышающая устойчивость по отношению к конкретному травмирующему воздей­ствию. При этом организм функционирует с большим напряжением. Однако на первой фазе стресса он справ­ляется с нагрузкой еще с помощью функциональной мо­билизации без структурных перестроек. У большинства людей к концу первой фазы отмечается повышение работо­способности. Физиологически она проявляется, как пра­вило, в следующем: кровь сгущается, содержание ионов хлора в ней падает, происходит повышенное выделение азота, фосфатов, калия, отмечается увеличение печени или селезенки и т. д. Вслед за первой наступает вторая фаза — сбалансированного расходования адаптационных резервов организма — стабилизация. Все параметры, вы­веденные из равновесия в первой фазе, закрепляются на новом уровне. При этом обеспечивается мало отличаю­щееся от нормы реагирование, все как будто бы налажи­вается, однако если стресс продолжается долго, то в связи с ограниченностью резервов организма неизбежно насту­пает третья стадия — истощение [238]. На второй и треть­ей фазах организм, исчерпав свои функциональные ре­зервы, включает структурные перестройки. Когда их уже недостает, возникает истощение.
Стресс является составной частью жизни каждого человека, и его нельзя избежать так же, как еды и питья. Стресс, по мнению Селье, создает «вкус к жизни». Весьма важно и его стимулирующее, созидательное, формирующее влияние в сложных процессах воспитания и обучения. Но стрессовые воздействия не должны превышать приспособительные возможности человека, ибо в этих случаях могут возникнуть ухудшение самочувствия и даже забо­левания — соматические или невротические. Остановимся немного подробнее на том, почему это происходит. Раз­личные люди реагируют на одинаковые нагрузки по-раз­ному. У одних людей реакция активная — при стрессе эффективность их деятельности продолжает расти до не­которого предела («стресс льва»), а у других реакция пас­сивная, эффективность их деятельности падает сразу («стресс кролика») [53].
Характер реакции тесно связан с возникающими вслед­ствие стресса заболеваниями. Обобщение клинических
208
материалов привело врачей к выводу о том, что широкий круг воздействий, приводящих к стрессу, вызывает у людей по преимуществу гипертоническую и язвенную болезни и некоторые другие формы сосудистой патологии с гло­бальными или локальными проявлениями, такими, как инфаркт, инсульт, стенокардия, сердечная аритмия, нефросклероз, спастический колит и т. д. Получены доказа­тельства того, что у человека, постоянно подавляющего вспышки гнева, развиваются различные психосоматичес­кие симптомы. Хотя подавленный гнев и не единственная причина этих заболеваний, показано, что он участвует в развитии ревматического артрита, крапивницы, псори­аза, язвы желудка, мигрени, гипертонии [114]. Как писал академик К. М. Быков, «печаль, которая не проявляется в слезах, заставляет плакать другие органы» [49, с. II]. По данным Института терапии АН СССР, в 80% случаях инфаркта миокарда ему предшествовала либо острая психическая травма, либо длительное психическое напря­жение.
Почему стресс вызывает соматические заболевания? Как уже было сказано, физиологические изменения при сильных эмоциях нередко связаны с избыточным энерге­тическим обеспечением — на непредвиденные обстоятель­ства. Не столько физиологические перестройки при моби­лизации резервов могут оказаться чрезмерными и исто­щающими, сколько психологические установки и личност­ная позиция человека существенно влияют на его состоя­ние. Врачи давно обратили внимание на связь преобла­дания конкретных эмоций с предрасположенностью к опре­деленным заболеваниям. Так, М. И. Аствацатуров [25] считал, что сердце чаще поражается страхом, печень — гневом и яростью, желудок — апатией и подавленным состоянием, а рвоты нарастают при беспокойстве.
Психологи и психиатры установили зависимость между соматическими заболеваниями человека и его личностны­ми особенностями, а также психологическим климатом, в котором он живет и работает [241, 256]. Если человек стремится занять в коллективе место, не соответствующее его реальным возможностям, т. е. обладает повышенным уровнем притязаний, то он в большей мере подвержен раз­витию сердечно-сосудистой патологии. Хронические коро­нарные заболевания гораздо чаще встречаются у лиц с выраженной целеустремленностью, честолюбием и не-
209
терпимостью к своему ближайшему окружению. Вместе с тем обнаружено, что к гипертонии могут приводить ситуации, которые не дают человеку возможности успешно бороться за признание собственной личности окружаю­щими, исключая чувство удовлетворения в процессе само­утверждения. Если человека подавляют, игнорируют, то у него развивается чувство постоянного недовольства собой, не находящее выхода и заставляющее его еже­дневно «проглатывать обиду». Эти данные позволяют, например, понять, почему среди негров США количество гипертоников в три раза больше, чем среди белого насе­ления.
Для больных сердечно-сосудистыми заболеваниями ти­пична завышенная самооценка, приводящая к таким особенностям личности, как индивидуализм, неудовлет­воренность своим положением в жизни (профессией, долж­ностью), конфликтность, пристрастие к «выяснению от­ношений». Это, как правило, люди сдержанные, скрытные, обидчивые, тянущиеся к другим, но трудно с ними сходя­щиеся. При неблагоприятной ситуации или заболев, они нередко порывают свои социальные связи, замыкаются на анализе своих субъективных ощущений, уменьшая не только количество контактов, но и делая их более поверх­ностными, поскольку для них характерны повышенная чувствительность к словесным раздражителям, особенно к порицаниям, уход от острых конфликтных ситуаций и от таких эмоциональных факторов, как дефицит времени, элементы соревнования.
Для больных язвенной болезнью характерны тревож­ность, раздражительность, повышенная исполнительность и обостренное чувство долга. Им свойственна понижен­ная самооценка, сопровождающаяся чрезмерной рани­мостью, стеснительностью, обидчивостью, неуверенностью в себе, и в то же время повышенная к себе требователь­ность, мнительность [30]. Замечено, что эти люди стре­мятся сделать значительно больше, чем реально могут. Для них типична тенденция к активному преодолению трудностей в сочетании с сильной внутренней тревогой. По теории Бергмана, предполагается, что указанная тре­вога порождает состояние напряжения, которое может сопровождаться спазмами гладких мышц стенки пище­варительных органов и их сосудов, наступающее ухудше­ние их кровоснабжения (ишемия) приводит к снижению
210
сопротивляемости этих тканей, перевариванию желудоч­ным соком и к последующему образованию язвы. Важно обратить внимание на то, что вероятность возникновения повторных обострении заболевания тем больше, чем мень­ше скорректирована самооценка, связанная с указанными психологическими особенностями.
Мощность органических изменений при стрессе опре­деляется обобщенной оценкой ситуации, а она, в свою очередь, тесно связана с мерой ответственности человека за порученное ему дело. Признаки эмоционального напря­жения, обнаруживающиеся в ответственных ситуациях, особо усиливаются в тех случаях, когда отсутствует физи­ческая нагрузка.
Селье наблюдал авиационных диспетчеров, работа ко­торых связана с большой ответственностью: ведь секунд­ная растерянность диспетчера аэропорта может привести к катастрофе. Возникающий в этих условиях хронический стресс сопровождался у 35% из них язвенными заболе­ваниями. Накапливающиеся сходные наблюдения привели к тому, что язвенную болезнь стали рассматривать как профессиональную для диспетчеров. Обнаружены и другие профессиональные болезни. С. И. Ашбель с сотрудниками [26], изучая состояние сердца у хирургов, пришел к выво­ду, что у последних болезненные изменения сердца обна­руживаются в четыре раза чаще, чем у рабочих литейных цехов. 50% хирургов США умирают от инфаркта миокарда или других сосудистых поражений в возрасте до 50 лет. Не исключено, что в дальнейшем будут рассматривать инфаркт миокарда у хирургов как профессиональное забо­левание [311, 390].
Для изучения условий возникновения травмирующих ситуаций были разработаны экспериментальные модели развития ряда заболеваний у животных. Возникающие при этом болезни у животных хотя и не полностью экви­валентны человеческим, тем не менее способствуют изуче­нию механизмов и способов профилактики у людей. С их помощью выявлен ряд причин, приводящих к гипертонии и другим заболеваниям. Приведем несколько примеров подобных исследований. Если поместить клетку с кошкой вблизи от клетки с собакой и содержать их в непосред­ственной близости некоторое время, у кошки возникает гипертония. Если вожака стада обезьян, который по свое­му статусу обычно ест раньше стада, отделить и у него на
211
глазах кормить стадо раньше, то и у него возникает гипер­тония. В экспериментах Портера и Брэди двух взрослых обезьян помещали рядом на специальных стульях, огра­ничивающих движение. Перед каждой находился рычаг. Обе обезьяны одновременно получали короткий удар электрического тока в ноги регулярно через 20 секунд. Они могли избежать удара, если первая (ответственная) на­жимала на рычаг (у второй рычаг не подключался к це­пи). Ответственная обезьяна научилась нажимать рычаг, а вторая не обращала на него внимания. Уже через час после начала эксперимента в желудке обезьян начиналось усиленное выделение соляной кислоты. Через 23 дня в ре­жиме «шесть часов токового воздействия — шесть часов перерыва» ответственная обезьяна умерла от язвы 12-перстной кишки. К этому времени у второй (безответст­венной) отчетливых признаков нездоровья не обнаружили, хотя она получила такое же количество ударов, что и пер­вая [228].
Проводился и такой эксперимент: животные (крысы) испытывали голод и жажду, хотя в клетке находились и пища и вода, но, чтобы их достичь, нужно было пре­одолеть решетку, через которую пропускали электри­ческий ток. Вид пищи и воды и невозможность их получить являлись источником постоянного стресса. Через 30 дней обнаружили язвы у 76% животных экспериментальной группы, в то время как у животных контрольной группы, страдавших от голода и жажды в течение такого же периода, но не имевших в клетке пищи и воды и поэтому не испытывавших «танталовых мук», эти явления наблю­дались только в 20% случаев [386].
Психическое напряжение, неудачи, страх, срывы, чув­ство опасности являются наиболее разрушительными стрессорами для человека. Они порождают кроме физио­логических изменений, приводящих к соматическим забо­леваниям, психические следствия эмоционального пере­напряжения — неврозы. Невроз возникает при острейшем информационном дефиците, недостатке сведений о воз­можности выхода из ситуации, мучительной для человека. Если создается конфликт между необходимостью разре­шить жизненную ситуацию и невозможностью это сделать, поскольку неизвестно как, то в этих условиях может разви­ться невроз — такое функциональное состояние нервной системы, при котором резко возрастает чувствительность
212
к сигналам от внешней и внутренней среды [125]. Повы­шенная чувствительность выступает, с одной стороны, как приспособительный механизм к недостатку информации, обеспечивая приток дополнительных сигналов, с помощью которых можно разрешить ситуацию. С другой стороны, повышенная чувствительность делает человека более вос­приимчивым к любым раздражителям и проявляется как излишняя плаксивость, нетерпеливость, взрывчатость, а также в виде болевых ощущений в ответ на сигналы из внутренней среды, которые ранее не воспринимались [229]. Невозможность внешнего проявления активности в целенаправленном действии и перенесение силы актив­ности на внутреннее движение составляют один из основных факторов, определяющих вегетативные наруше­ния при неврозах. Поэтому существенным моментом снятия напряженности и облегчения состояния является обращение событий — изменение внутреннего движения на внешнее, и достижению этой цели могут способствовать все разновидности двигательной нагрузки.
Свойственная страдающему неврозом подчеркнутая эмоциональность может привести к «бегству в болезнь», заменяющему разрешение конфликта. Уход в болезнь удобен в том смысле, что избавляет человека от необхо­димости принимать решения, переключая внимание на заботу о своем здоровье и снижая тем самым на время актуальность травмирующей ситуации. Человек не отдает себе отчета в том, что после выздоровления он вновь ока­жется перед необходимостью включиться в тягостную ситуацию и справиться с ней. Неудивительно поэтому, что больные неврозом могут подсознательно препятствовать собственному выздоровлению. В этом плане важно отме­тить, что самое трудное для человека — принять реше­ние, но пока это не сделано, у него сохраняется стойкое эмоциональное напряжение. Поэтому одним из важней­ших средств помощи становится доведение до сознания человека реальной связи между его физическими страда­ниями и разрешением конфликта [119].
Сложность общения с окружающими у таких людей вызвана тем, что их поведение практически не отличается от поведения здоровых, поэтому здорового человека раз­дражает эгоцентризм и подчеркивание больным тяжести своего состояния. Отсюда и проистекают типичные советы, вроде: «нужно взять себя в руки», «каждый человек пере-
213
живает свои неудачи», «не нужно думать только о себе». Советы такого рода не приносят пользы. Эгоцентризм больного неврозом — защитная стратегия, поскольку по его субъективным ощущениям он так болен, что может заниматься только самим собой, и у него нет сил зани­маться сверх этого еще кем-либо или чем-либо. Каждый его контакт с внешним миром кажется ему настолько бо­лезненным, как если бы с него сняли кожу. Так как такие люди легко ранимы, крайне чувствительны к обидам, не выдерживают сколько-нибудь горячих споров, у них часто возникают бурные вспышки гнева, чувство досады, огорче­ния по самым незначительным поводам. Все это соответ­ствует поведению здорового человека, но с плохим харак­тером, что провоцирует и назидательный стиль советов окружающих. Полезно иметь в виду, что человек легче переносит неудачи, потери, огорчения, когда причины представляются ему чисто внешними, не зависящими от его собственных поступков. Напротив, в основе большин­ства неврозов обнаруживается внутренний конфликт, ощу­щение своей вины, своего упущения, вследствие которого и возникла травмирующая человека ситуация. Пережи­вания становятся источником невроза лишь в том случае, если они особо значимы, занимая центральное место в системе отношений личности к действительности.
Эмоциональный конфликт при заболевании неврозом по своей природе социален. Человек заболевает не потому, что он стал жертвой несправедливости, а потому, что про­явленная по отношению к нему несправедливость (дейс­твительная или кажущаяся) нарушила его представления о справедливости, его веру в добро и зло, в смысл чело­веческого существования. Лечение неврозов заключается прежде всего в попытке помочь человеку разобраться в возникшей ситуации. Необходимо пересмотреть те ком­поненты этой ситуации, которые представляются ему не­разрешимыми, и переориентировать его в направлении развития у него активной и адекватной жизненной по­зиции.
Громадное значение для психического и физического здоровья имеет эмоциональный климат на работе и дома. Настроение каждого во многом зависит от настроения окружающих, от их отношения, проявляющегося в словах, в мимике, в поступках. Общаясь с людьми, невольно «заражаешься» их оптимизмом или унынием. Наиболее
214
очевидными проявлениями благоприятной атмосферы, спо­собствующими продуктивности совместной деятельности людей, являются внимание, доброжелательность, симпа­тия человека к человеку.
Покажем роль эмоционального климата на примере из книги космонавтов А. А. Леонова и В. И. Лебеде­ва [157]. «Экипаж транспортного самолета состоял из четырех человек: командира, летчика, штурмана и ра­диста. При выполнении трудных и ответственных опера­ций часто наблюдалась несогласованность действий штур­мана и командира корабля. На этой почве возникали предпосылки к летным происшествиям. Профессиональная деятельность экипажа стала протекать при повышенном эмоциональном напряжении, а между командиром и штур­маном возникали конфликты и личная неприязнь. Вследствие этого у штурмана развилась неврастения, и он был отстранен на некоторое время от летной работы, а у командира экипажа была выявлена язва двенадцати­перстной кишки. После излечения, попав в состав двух разных экипажей, оба успешно продолжали летную дея­тельность».
Одной из причин напряжения может явиться и слишком тесное принудительное общение людей. Травмирующее воздействие определяется в этом случае тем, что сужение круга и углубление общения быстрее исчерпывает инфор­мативную ценность каждого из членов группы, что в конеч­ном счете приводит к напряженности и стремлению к изоляции [253]. Стрессовые факторы могут действо­вать двояко: усиливать и ослаблять сплоченность группы, что проявляется в характере поведения ее в конфликтной ситуации. Взаимопомощь, забота о других в стрессовой ситуации способствует возникновению взаимной симпатии и росту сплоченности и солидарности группы. При усиле­нии сплоченности группы даже возникший конфликт «замыкается на какой-нибудь внешний объект», например на любое лицо, не входящее в состав группы, а при ослаб­лении возникает конфликт между ее членами. В тех случаях, когда такой конфликт открыто не реализуется, повышается стремление к уединению любыми способами, в том числе принятием позы, позволяющей не встречаться взглядом. Эффективным средством снятия нагрузки в этом случае служит некоторая относительная изоляция, физи­ческая или социальная.
215
Определенный уровень эмоционального возбуждения обеспечивает повышение эффективности деятельности че­ловека. В то же время эмоциональное перенапряжение может привести к снижению трудоспособности человека. Йеркс и Додсон [401] установили, что зависимость про­дуктивности деятельности от уровня связанной с ней акти­вации может быть описана инвертированной U-образной кривой. Из этого следует, что по мере увеличения эмо­ционального возбуждения продуктивность вначале растет быстро, а затем ее рост замедляется и начиная с некоторо­го критического уровня эмоциональное возбуждение уже ведет к падению уровня продуктивности — вначале медленному, затем резкому.
Указанная зависимость неоднократно подтверждалась в психологических исследованиях, и при этом было заме­чено, что, чем сложнее и труднее деятельность, тем раньше наступает критическая точка спада продуктивности. В этом случае снижение работоспособности проявляется в постоянном чувстве усталости, вялости, несвежести, иногда и сонливости. Одновременно снижается способ­ность к концентрации внимания, появляются рассеянность и затруднения запоминания. Если в этих условиях человек должен читать, то чтение может стать механическим, без усвоения содержания прочитанного. Эмоциональная реакция перестает быть адекватной силе раздражителя: она слишком повышается при незначительной удаче и рез­ко ухудшается при малейшей неудаче. Человек стано­вится нетерпеливым и плохо переносит ожидание. Когда растет субъективная значимость какой-то деятельности и соответственно повышается эмоциональная напряжен­ность, результаты деятельности в течение длительного периода могут не ухудшаться за счет мобилизации, но ресурсы организма постепенно истощаются, и это приводит к прогрессивному удлинению периодов восстановления работоспособности. Если возможности восстановления отсутствуют, возникает потенциальная опасность забо­левания.
Показано, что для одних людей более характерна активная реакция на стресс, а для других — тормозная. При активной реакции мыслительные процессы могут измениться в сторону схематизации, обобщения ситуа­ции с выделением главных аспектов приложения усилий. Гиперактивная, импульсная реакция, порождая суетли-
216
вость и неоправданную спешку, приводит к увеличению количества ошибок при сохранении или даже возрастании темпа деятельности [181]. Тормозная реакция ведет к замедленному выполнению мыслительных операций, по­вышению инерционности при выработке новых навыков или при переучивании.
Эмоциональное перенапряжение приводит к сужению объема внимания и ухудшению способности его пере­ключения и распределения, тем самым оно изменяет доступность сознанию полного объема значимой информа­ции. Так, например, если в спокойной обстановке опера­тор может различать 5—7 сигналов, отличающихся по одному признаку, то в аварийной — только 2—3 сиг­нала. Наблюдаются сдвиги световой чувствительности: при чрезмерном возбуждении повышается чувствитель­ность к красному цвету и понижается к синему.
Не только недостаток информации ведет к эмоцио­нальному перенапряжению, которое неблагоприятно сказывается на эффективности труда и состоянии здо­ровья человека, но и полная информированность, стерео­типность ситуации, порождая чрезмерный автоматизм, привычность, монотонность, устраняя эмоции вообще, приводит к состоянию безразличия, скуки — тогда труд становится утомительным, и его продуктивность падает. Следует иметь в виду, что любимая работа не вызывает быстрого утомления и реже приводит к переутомлению.
УПРАВЛЕНИЕ ЭМОЦИЯМИ

Ключевую роль в эффективном самоуправлении играет осознание своих жизненных целей и соотнесение с ними конкретных ценностей. Человек, сделавший главный жиз­ненный выбор, в значительной мере предрешил все даль­нейшие решения и тем самым избавил себя от коле­баний и страхов. Его жизнь свободнее, проще, он эко­номит душевные силы. Попадая в трудную ситуацию, он соотносит ее значение с главными жизненными ценнос­тями, и своевременность подобного взвешивания норма­лизует его состояние. В этом случае критическая ситуация рассматривается не в сравнении с другим событием, а оценивается на фоне общей перспективы, например всей жизни человека или всего человечества.
217
Волнение перед действием, т. е. эмоционально окра­шенное отношение к делу способствует его результатив­ности. По закону Иоркса — Додсона, деятельность не достигает успеха, когда человек чего-то совсем не хочет, либо когда он хочет этого чрезмерно. Не испытывая «предстартового» волнения перед важным делом, нельзя полностью реализовать свои возможности, поскольку именно оно способствует общему подъему настроения и боевому духу. Однако избыточная мотивация вызывает волнение. При слишком сильной заинтересованности в ре­зультатах человеку трудно отвлечься и думать о чем-либо другом. От этого он испытывает волнение и тревогу, кото­рые могут выражаться в излишнем возбуждении и не­приятных вегетативных реакциях.
Для достижения оптимального эффекта в деятельности и для исключения физиологических и психических не­благоприятных последствий перевозбуждения желательно несколько ослабить мотивацию. С этой целью можно поступать по-разному. Например, снять эмоциональную напряженность помогают произвольное перенесение вни­мания, концентрация его не на значимости результата, а на анализе причин, технических деталях задачи и так­тических приемах. Активная и осознанная деятельность человека по переработке информации препятствует фикса­ции его внимания на собственных переживаниях. Так, если человек не уверен в себе и, чрезмерно волнуясь, не может включиться в работу продуктивно, полезно посоветоваться с ним по важному для вас вопросу и попросить его помощи. Пытаясь помочь вам, он забудет о собственной неуверенности и преодолеет свои труд­ности.
Для создания оптимального эмоционального состояния прежде всего нужна правильная оценка значимости со­бытия, поскольку на человека воздействует не столько интенсивность и длительность реальных событий, сколько их индивидуальная ценность. Если событие рассматри­вается как чрезвычайное, то даже фактор малой интен­сивности может вызвать дезадаптацию организма в весьма короткий срок. Необходимо иметь в виду, что при сильном эмоциональном возбуждении человек неадекватно оцени­вает ситуацию: хороший прогноз становится еще более оптимистичным (головокружение от успехов), а плохой — еще более мрачным.
218
Только достаточная информированность позволяет правильно определить личную значимость события, поэто­му эффективным средством сдержанности является пред­видение. Чем большим объемом информации по волнующе­му вас вопросу вы владеете, тем меньше вероятность эмоционального срыва. Отсюда следует, что всеми силами надо увеличивать объем сведений о волнующей вас проблеме. Информированность должна быть разноплановой. Полезно заранее подготовить отступные стра­тегии — это снижает излишнее возбуждение и делает бо­лее вероятным успех решения задачи на генеральном на­правлении. Запасные стратегии уменьшают страх получить неблагоприятное решение и тем способствуют созданию оптимального фона для решения задачи. При некоторых обстоятельствах, когда продолжение усилий превращается в бессмысленные попытки «прошибить стену лбом», чело­веку полезно временно отказаться от усилий по немед­ленному достижению цели, смириться с неизбежным, осо­знать реальную ситуацию и свое поражение. Тогда он сможет сберечь силы для новой попытки при более благо­приятной обстановке.
В случае поражения можно произвести общую пере­оценку значимости ситуации по типу «не очень-то и хотелось». Понижение субъективной значимости события помогает отойти на заранее подготовленные позиции и го­товиться к следующему штурму без значительных потерь здоровья. Не случайно в глубокой древности на Востоке люди просили в своей молитве: «Господи, дай мне силы, чтобы справиться с тем, что я могу сделать, дай мне мужество, чтобы смириться с тем, чего я не могу сде­лать, и дай мне мудрость, чтобы отличить одно от дру­гого» [311].
Попытки повлиять на очень взволнованного человека при помощи уговоров, как правило, оказываются безус­пешными. Их тщетность обусловлена тем, что из всей информации, сообщаемой волнующемуся собеседнику, он выбирает, воспринимает, запоминает и учитывает только то, что соответствует его доминирующему эмоциональному состоянию. Поэтому стремление успокоить человека, убеждая его, что не стоит огорчаться, что обида не столь уж велика, что предмет любви не заслуживает испытываемых к нему чувств, могут вызвать у него лишь обиду и представление, что его не понимают. Когда
219
человек находится в состоянии сильного возбуждения, следует помочь ему разрядить эмоцию. Не надо пере­бивать раздраженного человека, лучше дать ему выговориться до конца, иначе он повысит голос, станет грубить, «сорвется». Когда человек выговорится, его воз­буждение снижается, и в этот момент появляется воз­можность управлять им, разъяснять ему что-либо. Он становится доступным, уже слышит не только себя, мо­жет осознать свои ошибки и принять правильное ре­шение. Физиологическую основу временной невосприимчи­вости к контраргументации при перевозбуждении состав­ляет доминантный очаг возбуждения в коре мозга, кото­рый обладает способностью тормозить все остальные очаги и тем самым делает человека глухим ко всему, что не соответствует его настроению.
Никто не застрахован от несчастных случаев, невос­полнимых потерь, трудно разрешимых ситуаций. И здесь целесообразно не ограничиваться переживанием, не кон­центрироваться на нем, не уступать депрессии и без­различию, а действовать, искать выход, пробовать все новые и новые варианты. Человек, живущий с надеждой на будущее, легче переносит страдания в настоящем. Любое изменение направления мыслей отвлекает человека от причины душевного потрясения и тем способствует выходу из прострации и поиску путей к новым целям. Перенести горе помогает исполнение соответствующих обычаев и ритуалов, стереотипные формы поведения также уменьшают эмоциональную нагрузку. Человека в несча­стье, потерявшего стимулы к жизни, следует побуждать к любой деятельности, пусть даже не очень целесооб­разной.
Неблагоприятное воздействие моральных перегрузок усиливается при физических «недогрузках». Чем более напряженным был день, тем большую нагрузку желатель­но дать себе по его окончании. Если уменьшение нервных нагрузок не всегда зависит от нас (хотя во многом и это дело управляемое), то физические нагрузки регу­лируются нами всецело, поэтому полезно, как учил И. П. Павлов, «страсть вогнать в мышцы» [205].
Потребность разрядить эмоциональную напряженность в движении иногда проявляется в том, что человек мечется по комнате, рвет что-либо. Для того чтобы быстрее норма­лизовать свое состояние после неприятностей, полезно
220
дать себе усиленную физическую нагрузку: наколоть дров, пойти домой пешком и т. д. Например, при ожидании экзамена или очень важной встречи легче переносить внутреннее напряжение, если просто прохаживаться туда и обратно, чем сидя в полной неподвижности. Непроиз­вольное сокращение отдельных мышц (тик), возникающее у многих в момент волнения, является рефлекторно укре­пившейся формой разрядки эмоционального напряжения. Как только человек начинает двигаться, волнение умень­шается.
Тяжелую утрату ничем нельзя восполнить. Для того чтобы помочь человеку пережить ее, следует способство­вать формированию у него новой доминанты. Новый доминантный центр возбуждения в коре головного мозга может подавить или хотя бы ослабить очаг возбуждения, связанный с психической травмой. Одна из важных особенностей доминантных процессов состоит в том, что при одновременном существовании двух доминантных оча­гов происходит взаимное ослабление их силы. Известны случаи, когда человек, у которого был невроз вследствие внутреннего конфликта, внезапно выздоравливал, оказав­шись перед лицом реальной физической угрозы или узнав, что угроза нависла над близким ему человеком. Для управления своими чувствами и чувствами других людей целесообразно пользоваться обходными маневрами, само­отвлечением и переключением на другие цели. Так, пере­живание неудачи в личной жизни может быть ослаблено общественной работой, художественной или научной дея­тельностью. В основе переключения лежит активное созда­ние новой доминанты, в результате ее усиления создается субъективная возможность отвлечения внимания.
Кроме физического движения, переключения есть и другие способы понизить напряжение, например посове­товаться, просто выговориться другу, послушать музыку или даже выплакаться. Какими бы горькими ни были слезы, они способствуют разрядке отрицательных эмо­ций — после них на душе светлее. «Слеза всегда смы­вает что-то и утешение несет»,— писал В. Гюго. У героя рассказа А. П. Чехова «Тоска» — извозчика — умер сын. Старик хочет отвести душу, рассказать кому-нибудь о своем горе. Но никто не хочет его слушать. Вечером он кормит лошадь и наконец-то изливает ей исстрадав­шуюся душу. Как только старик поделился своим горем,
221
ему сразу стало легче [294]. «Сказал и тем душу облег­чил»,— гласит латинское изречение. Способ разрядки эмо­ционального напряжения может быть связан и с напи­санием писем, стихов, рассказов. Такая форма снятия напряжения особенно удобна для людей замкнутых и скрытных. «Эмоциональным клапаном» может служить и музыка. Она же может быть и «допингом», восполняю­щим эмоциональную недостаточность. Именно эти особен­ности позволяют рассматривать воздействие музыки как одно из полезных профилактических средств оптимизации эмоционального фона. Музыкальной терапией занимались врачи древности, в том числе Гиппократ. В ряде стран созданы общества музыкальной терапии и лечебной му­зыки [311]. Полезно послушать музыку в тяжелую ми­нуту, она просветляет печаль, снимает усталость.
Тот, кто может заставить себя улыбнуться в тяжелый момент, получит некоторое облегчение. Удерживаемая на лице улыбка улучшает настроение в связи с глубокой связью между мимическими и телесными реакциями и пе­реживаемыми эмоциями. Действительно, улыбка способ­ствует повышению количества артериальной крови, проте­кающей через мозг, т. е. снабжению мозга кислородом. Смех также может служить средством разрядки эмо­ционального напряжения. Общий эффект умеренного сме­ха в том, что мозг более интенсивно освобождается от продуктов обмена и поэтому возникает ощущение освеженности.
Для экстренного снятия напряжения может быть также использовано общее расслабление мускулатуры. При бес­покойстве, волнении, раздражении мышечный тонус по­вышен, тогда как в состоянии душевного покоя мышцы расслаблены. Мышечное расслабление несовместимо с ощущением беспокойства. Известно, что многие испы­тывают скованность в незнакомой обстановке и сжимают кулаки при гневе. При страхе повышается тонус мышц, связанных с артикуляцией (у человека может измениться голос), а также затылочных мышц, гнев и враждебность приводят к увеличению напряжения мышц головы и шеи. Этим часто объясняются приступы головной боли у лиц, испытывающих бурные, но внешне не выраженные чувства злости, обиды. Методы релаксации полезны, когда нужно быстро, за 5—10 минут, привести себя в спокойное состоя­ние. Расслабление составляет элемент аутогенной трени­ровки, которая рекомендуется для устранения эмоциональ­ной напряженности, чувства тревоги.
Эмоциями можно управлять и путем регуляции внеш­него их проявления. Вот характерный пример. 45 студенток подвергались в эксперименте несильному электрошоку. Половину девушек просили при этом изображать спокойс­твие, а другую половину — страх. Болевая чувствитель­ность у всех измерялась объективными методами и по самоотчетам. Выяснилось, что девушки, изображавшие спокойствие, объективно значительно легче перенесли электрошок, чем те, кто изображал страх, и чем кон­трольная группа — те, которые ничего не изобража­ли [367]. Если хотите легче переносить боль, старайтесь ее не демонстрировать.
Призыв «беречь здоровье», избегая отрицательных эмоций, не только неприемлем этически, как призыв к равнодушию и социальной пассивности, но не имеет оснований и с чисто медицинской точки зрения. Важно иметь в виду, что особо вредоносными оказываются не активные реакции, направленные на удаление или ослаб­ление воздействия, с характерными для них симптомати­ческими сдвигами, а пассивно-оборонительные, направ­ленные на пережидание трудностей и порождающие напряженность, чувство тревоги. Они усиливают патоло­гические проявления, такие, как инфаркт, повышение дав­ления, язву желудка, злокачественную опухоль. Пассив­ность проявляется в чувстве безнадежности, беспер­спективности. Активные реакции, напротив, замещают развитие патологических состояний и уменьшают их вы­раженность. Активность может проявиться и в виде реаль­ных поступков, и в форме построения планов, и даже в фантазиях.
Снятие ощущения безысходности путем прояснения травмирующей ситуации, появление сведений о способах преодоления трудностей облегчают переход человека к ак­тивному реагированию. Кроме того, полезно иметь в виду, что воздействия малой интенсивности, не способные вы­звать стрессового состояния, повышают устойчивость ор­ганизма к действию аналогичных, но более мощных воз­действий. Когда человек в прошлом благополучно справ­лялся с напряженными ситуациями, то у него вырабаты­ваются оптимистические оценки возможности преодоления и вновь возникшей трудности. Бесстрашие и эффективное поведение даже в ситуации тяжелого стресса может быть обусловлено прецедентами успешного овладения своими эмоциональными реакциями в подобных обстоятельствах. Когда исходы предыдущих стрессов имели неблагоприят­ный характер, накапливается негативный опыт, что приво­дит к повышенной тревожности в новой ситуации напря­женности. В таком случае имеет место широкая генерали­зация, не связанное с реальной ситуацией включение нейтральных факторов в множество тех, которые человек рассматривает как стрессовые. Вследствие этого количест­во травмирующих обстоятельств неоправданно рас­ширяется.
Как усилить эмоции? (Это необходимо в тех случаях, когда теряется работоспособность и ослабляются творчес­кие возможности.) Усилить эмоции можно либо путем уяс­нения дефицита информации, необходимой для достиже­ния поставленной цели при фиксированном уровне потреб­ности, либо путем усиления потребности. Слишком близкая и доступная цель по достижении ее делает даль­нейшие усилия ненужными и может привести к разоча­рованию и пассивности. Ничто так не способствует воз­буждению эмоции, как значительная цель, достижение ко­торой стало органической потребностью человека. Именно значительная, а не любая цель делает устойчивым и пси­хическое и физическое здоровье человека. Еще Н. А. Ре­рих писал: «Не стройте маленьких планов, они не обладают волшебным свойством волновать кровь». Важно, поставив манящую цель и преодолев трудности, не только достичь ее, но и отметить этот успех яркими положительными эмоциями. Переживания успешности и полезности своих усилий делают человека устойчивее по отношению к по­следующим нагрузкам. Цель организует деятельность, а цель значительная создает повышенный эмоциональный фон и способствует высокой работоспособности и сопро­тивляемости организма до момента ее достижения. Но снятие защитного поля цели может привести к падению сопротивляемости и к заболеванию при любых, даже ма­лых нагрузках и огорчениях. Поэтому, если после дости­жения очередной цели человек своевременно переключает­ся на другую, вероятность спада работоспособности снижается.
Коллективное сопереживание также усиливает эмоции. Эмоции заразительны. Улыбка одного человека всегда
224
служит сильным психическим стимулом для того, кому она адресована.
Необходимо остановиться на таком важном способе снятия психического напряжения и эмоциональной разряд­ки, как активизация чувства юмора. Как считал С. Л. Ру­бинштейн [231], суть чувства юмора не в том, чтобы видеть и чувствовать комическое там, где оно есть, а в том, чтобы воспринимать как комическое то, что претендует быть серьезным. При этом подразумевается способность отнестись к чему-то волнующему как к малозначащему и недостойному серьезного внимания. В этом контексте полезно подчеркнуть, что юмор отражает переоценку собы­тий. Почему возможность улыбнуться или даже рассмеять­ся в трудной ситуации разряжает напряженность? Дело в том, что смех несовместим с повышенной чувстви­тельностью и тревожностью и обычно сопровождается быстрым их падением; именно поэтому смех — хорошее лекарство прежде всего для уменьшения действия стресса. Смех способствует налаживанию контактов. По своей функциональной значимости он так могуществен, что Фрай называет его даже «стационарным бегом трусцой». Смех имеет не только сиюминутное, но и отдаленное влияние. Когда человек отсмеялся, то его мышцы менее напряжены (релаксация) и сердцебиение нормализовано. Таким образом, благодаря своевременной переоценке значимости события ирония, юмор и даже смех могут брать на себя работу, способствующую благоприятно­му переживанию неприятностей. Однако всякая пере­оценка — это соотнесение, взвешивание некоторых цен­ностей.
Необходимую переоценку можно реализовать, если пе­ренести акценты с рассмотрения ситуации как очень значи­мой на восприятие ее как менее существенной и травми­рующей, что достигается при соотнесении ее с главными жизненными ценностями. Коль скоро человек уже опреде­лил для себя когда-то, что для него самое главное, т. е. уже выбрал свой путь, то тем самым он определил, что другие события и ценности для него менее значимы и поэтому не стоит относиться к ним как к катастрофе. Осознание своих главных ценностей в напряженной обстановке облегчает переоценку ситуативно-травмирую­щих обстоятельств, тогда и возникает возможность отнес­тись к ним с юмором.
225
Работа, выполняемая вопреки желанию, с чувством ее бессмысленности, всегда скучна и тяжела, ощущение усталости наступает очень быстро, поскольку наряду с физическим усилием возникает излишняя эмоциональная мобилизация организма, связанная с понижением настро­ения. В такой ситуации даже отдых малоэффективен, так как мобилизация продолжается, поддерживая негативные чувства. У людей, которым работа не нравится, произ­водительность труда низка, даже если они стараются. Безразличие и тем более активное нерасположение к своей работе вызывает у человека отрицательные эмоции, напряжение и даже вспышки агрессивности. После нее человек не может расслабиться, позабыть пережитые неп­риятности, усталость сохраняется до утра, и усталый он снова идет на работу.
Совсем иная ситуация для того, кто любит свою работу. Он меньше устает, чаще находится в хорошем настроении, легче преодолевает трудности. Его положи­тельные эмоции заражают окружающих, распространяя жизнеутверждающую атмосферу. Любовь к своему делу у преподавателя определяется в значительной мере рас­положением к ученикам, к аудитории. Особенно важна доброжелательность к учащимся и любовь к ним для молодого, малоопытного преподавателя, который к тому же еще подсознательно побаивается аудитории. Он излиш­не напрягается, суетится, боится сделать ошибку, а чем сильнее он старается избежать ошибки, тем чаще их допускает: боязнь порождает напряженность, сковывает мышцы, что неизбежно выливается в целую гамму отри­цательных эмоций. В итоге преждевременная усталость, раздражение, которые, в свою очередь, ухудшают отно­шение к делу. В этом случае страх перед аудито­рией может сопровождаться ступором, оцепенением, кото­рое не только сковывает мышцы, но и парализует мыш­ление, волю. Нередко такое состояние сменяется излишне активным движением, лихорадочными попытками выхода из затруднительной ситуации. Экстремальное состояние проявляется в застывшей мимике, нервной дрожи, стес­ненном дыхании.
Как бы ни были тяжелы и неприятны внешние прояв­ления и субъективные ощущения, их можно преодолеть, только кардинально изменив отношение к своим ученикам на доброжелательное и уважительное. Если преподаватель
226
любит свою аудиторию, то еще готовясь к встрече с ней, он радуется ей, раскрепощается физически и духовно, его творческий потенциал повышается, и тем самым об­легчается контакт с аудиторией, которой передается его положительный настрой. При этом даже в случае нелов­кости и ошибок вместо усталости и агрессии у него появляется чувство юмора, что, в свою очередь, облег­чает переживание неудач.
Не вызывает сомнения важность поддержания здоро­вого, делового, доброжелательного климата в трудовых коллективах, так как это имеет существенное значение для эмоционального комфорта. Когда такой благоприят­ный климат изменяется при возникновении новых обстоя­тельств, могут ухудшаться взаимоотношения и возник­нуть напряженность. При этом повышается вероятность резких, нетактичных высказываний, эмоциональных взры­вов и скандалов, а это, в свою очередь, провоцирует возникновение затяжных конфликтных ситуаций. И поскольку эмоции заразительны, дурные отношения рас­пространяются как лавина. В обстановке ухудшения отношений одним из наиболее травмирующих моментов являются несправедливые оценки со стороны окружаю­щих. Здесь важно вспомнить, что растущее эмоциональ­ное напряжение сопровождается переходом к другим, чем в спокойном состоянии, способам поведения и иным принципам оценки внешних событий. Преодолевать огор­чения по поводу неблагоприятных оценок можно активно и пассивно. Если человек перестает отождествлять себя с группой, сформировавшей оценку,— это пассивный способ. Когда он ставит под сомнение и те ценности, которыми руководствовались люди, высказавшие в его адрес неблагоприятное суждение, например путем иро­нического отношения к обидчикам,— это активный способ.
Заканчивая этот раздел, еще раз обратимся к днев­никам Н. А. Рериха, который писал: «Каждая радость уже есть новый путь, новая возможность. А каждое уны­ние уже будет потерею даже того малого, чем в данный час мы располагаем. Каждое взаимное ожесточение, каж­дое прощение обиды уже будет прямым самоубийством или явною попыткою к нему. Окриком не спасешь, прика­зом не убедишь, но светлое „радуйся», истинное, как светильник во тьме, рассеет все сердечные стеснения и затмения».
227
РЕЧЬ И ЯЗЫК
Мы рассмотрели эмоции как высший психический процесс, который, как и мышление, отражает отношение человека к внешней и внутренней среде, но, в отличие от мышления, это отношение — субъективное. Эмоции уси­ливаются при информационном дефиците и способствуют его преодолению, повышая чувствительность системы восприятия. При этом открываются шлюзы для приема дополнительной информации, которая, в свою очередь, расширяет возможности мышления. Однако чрезмерное повышение чувствительности при неблагоприятных усло­виях может способствовать развитию соматических и нерв­ных заболеваний. Важно уметь осознанно регулировать уровень своей эмоциональной возбудимости, чтобы эффек­тивно решать задачи на фоне физического и психиче­ского здоровья.

Словом можно убить, словом можно спасти,
Словом можно полки за собой повести,
Словом можно продать и предать и купить,
Слово можно в разящий свинец перелить.
В. Шефнер

РАЗВИТИЕ РЕЧИ

Речь — главное приобретение человечества, катали­затор его совершенствования. Действительно, она всемогуща, она делает доступными познанию не только те объекты, которые человек восприни­мает непосредственно, т. е. с которыми достижимо реальное взаимодействие. Язык позволяет оперировать и с объектами, которые человек вообще не встречал ранее, т. е. не входившими в его индивидуальный опыт, а присвоенными им из общечеловеческого опыта. Поэтому и говорят, что язык знаменует собой появление особой формы отражения действительности. Возникновение уст­ной и письменной речи определило специфику развития мышления.
Известно, что существуют понятия разной степени обобщенности и каждому понятию сопоставлено назва­ние — слово (символ). Участие речи в этом аспекте мыш­ления несомненно. Значительно труднее представить себе образы, прошедшие несколько этапов обобщения. Разви­тие письменности позволяет нам проследить постепенный переход от конкретных образов к обобщенным символам. У истоков письменной речи в древности находились кар­тинки, реалистично изображавшие предметы, но отно­шения между предметами в них не изображались. В со­временном языке слово потеряло всякое зрительное сход­ство с обозначаемым им объектом, а отношения между объектами представляются грамматической структурой предложения. Письменное слово — результат многих этапов обобщения исходного конкретного зрительного образа.
Воздействие речи на другие высшие психические про­цессы не менее значимо и проявляется многогранно как фактор, организующий структуру восприятия, формирую­щий архитектонику памяти и определяющий избиратель­ность внимания. Обобщенный образ восприятия сопостав­ляется с названием, и тем самым предопределяется об­ратное влияние слова на последующее восприятие. Каждая зрительная картина воспринимается человеком
230
в соответствии с тем, к какому понятию он относит конфигурацию [363].
Не менее отчетливо проявляется влияние речи на па­мять. В разделе о памяти приведен пример о том, что название, сопоставленное с экспонируемым рисунком, из­меняет сохранение его в памяти таким образом, что при восстановлении рисунка по памяти испытуемые ре­конструируют его не по зрительному следу, а в соот­ветствии с задаваемым названием (рис. 6). В качестве другого примера можно вспомнить, что предъявляемые человеку для запоминания цвета смещаются в памяти к названиям основных цветов спектра. Однако как только человека ставят в условия, когда он должен использовать иные категории для обозначения цвета, данного смещения не наблюдается. Так, если просить запомнить цвет, назвав его вишневым, апельсиновым или фиалковым, и тем самым соотнести с цветом конкретного, хорошо знакомого предмета, т. е. использовать иные понятия, чем в первом случае, то наблюдается смещение иного рода — в направ­лении к свойствам названного предмета. Одним словом, выдвинутая на основе прежнего опыта (памяти) гипотеза делает восприятие тенденциозным.
Еще один пример — обозначение в разных языках цветка, именуемого в русском языке «подснежником», в немецком — «Schneeglockchen», в английском — «snow­drop», во французском — «perce-niege». Происхождение названия связано в русском языке с ранним появлением цветка весной (под снегом), т. е. название обращает внимание на фактор времени, в немецком — слово озна­чает «снежный колокольчик», указывая на его форму. В основе английского названия «snowdrop» (снежная капля) также лежит форма. Французское название — «perce-niege» (просверливающий снег) ассоциируется с движением. Хотя все эти наименования подснежника имеют в виду один и тот же цветок, говорящий на русском языке сообщает дополнительное сведение о времени появления этого цветка, на немецком и ан­глийском — о его форме, на французском — о спосо­бе его появления. Этот пример еще раз показывает, что слово оказывает существенное влияние на содер­жание информации об объекте, хранящейся в памя­ти [45].
Как показали специальные исследования, каждое сло-
231
во в памяти закономерно связано с другими словами более или менее прочными связями (ассоциациями). Структура, где прослеживаются даже слабые связи, на­зывается смысловым полем данного слова. Предпола­гается, что центр поля характеризуется более тесными связями — более высокими вероятностями сочетания дан­ных слов, а периферия содержит слова, образующие редко встречающиеся сочетания [13]. Такая организация смыслового поля слова проявляется, например, в понима­нии переносного смысла слова и юмора. Известно, что употребление маловероятных сочетаний слов часто вы­зывает смех, однако только активное владение всем смыс­ловым полем слова позволяет понять соль шутки, ощутить малую вероятность сочетания слов. Отсюда вытекает значимость изучения обширной лексики (а не только грамматики) при овладении иностранными языками.
В разделе, посвященном вниманию, мы подчеркивали роль слова как организатора произвольного внимания. Именно слово продлевает воздействие внешнего стимула, на котором концентрируется внимание, замещая этот сти­мул, а фраза как словесная конструкция произвольно формирует последовательность анализа внешней среды.
Теперь посмотрим на проблему с иной стороны. Вос­приятие, внимание, память в некоторой степени развиты и у животных. Главное отличие этих процессов у челове­ка — в их произвольности. Развита ли у животных речь хотя бы в зачаточной форме? Действительно, у них обнару­жены какие-то звуковые комплексы. Может быть, это и есть элементарная речь? Как показали исследования, элементарная звуковая сигнализация у животных не вы­полняет тех функций, которые реализуются речью челове­ка. Если речь — чисто человеческое явление, то что такое язык животных?
Различные звуковые сигналы, используемые животны­ми, порождают, как правило, реакции непроизвольного типа. Способность к научению позволяет им реагировать на эти сигналы и в тех случаях, когда ситуации выходят за рамки врожденных. Однако сигналы животных обычно направлены только на действие в ближайшем будущем и, в отличие от человеческого языка, не относятся к прош­лому. Некоторые животные могут с поразительной точ­ностью имитировать звуки человеческой речи. Многие мле­копитающие способны научиться понимать значения от-
232
дельных слов, но не могут усвоить речевое сообщение, поскольку не различают порядка слов, склонения, т. е. не отличают предмет от действия. У животных отсутствует восприятие фонем, так как их собственные сигналы не­членимы. В развитых языках слова со сходным значением содержат общую часть, что и определяет членимость слов. Нечленимые сигналы в качестве остаточных явле­ний наблюдаются и в некоторых архаичных человече­ских языках. Почему же считают, что животные не вла­деют речью? Основное различие в том, что они не в со­стоянии перестраивать слова в соответствии с грамма­тическими правилами, чтобы придавать им новые значе­ния, т. е. не могут изменять один и тот же сигнал в зависимости от того, что он обозначает в данный момент, придавать ему форму существительного, если он обозначает предмет, глагола, если он обозначает дей­ствие, и прилагательного, если обозначает качество [178].
Главными претендентами на владение языком среди животных являются человекообразные обезьяны. Живу­щие стадами, они способны издавать до 40 звуков, имею­щих сигнальное значение. Особенно важно отсутствие влияния группы на индивидуальные звуки: набор звуков (словарь) шимпанзе не меняется, когда она оказывается в другом стаде, тогда как человеческий язык является результатом соглашения и изменяется при переходе чело­века в другое сообщество. Делалось много безуспешных попыток обучить обезьян членораздельной речи, теперь известно, что их голосовой аппарат не приспособлен к ней.
Гораздо успешнее прошел эксперимент по обучению шимпанзе азбуке жестов для глухонемых [343]. К пяти годам обезьяна могла распознавать уже 350 жестов, 150 из них правильно употреблять, «называя» предметы, а в новой ситуации спонтанно комбинировать жесты, выражая свои желания. Учитывая, что эти жесты (напри­мер, дай, возьми) в подавляющем большинстве лишь отра­жали сокращенные действия, некоторые ученые считали, что это отличало их от знаков человеческого языка. В 1971 г. начали обучать гориллу Коко этому же языку жестов. К трем годам она использовала 170 слов, а к шес­ти — уже 350 и понимала 500. Для нее создали синтеза­тор громкой речи. Нажимая на соответствующие кла­виши, она «произносила» нужное слово. В этих условиях общения Коко демонстрировала понимание простейших
233
правил грамматики, могла изобрести новое слово, соеди­няя два знакомых. Кроме того, она произносила длинные монологи, обращаясь к кукле на языке глухонемых. В на­стоящее время обучают и самца гориллы. Ученых интере­сует вопрос, станут ли обученные самка и самец обучать этому языку своего детеныша. В настоящее время боль­шинство исследователей склоняется к заключению, что хотя животные своего языка не имеют, наиболее высоко­развитые из них (гориллы и шимпанзе) могут овладеть пониманием человеческого языка до некоторой степени, но только в модификации для глухонемых.
Изучение языка животных способствует выявлению основных особенностей человеческой речи. К ним можно отнести следующие. Членимость слов. Слова со сходным значением имеют общую часть, что позволяет предста­вить мир категориально упорядоченным. Используя об­щую часть слова и меняя суффиксы, приставки и окон­чания, можно придать слову с одним корнем очень много различных значений. Специальные названия для обобщен­ных понятий. Это позволяет описать любой новый объект и одновременно его классифицировать, используя обоб­щенное понятие как ближайшее видовое и добавляя к нему отличительные признаки. Зависимость языка от опреде­ленной общности людей (племени, национальности), с ко­торой каждый человек должен согласовывать свою языко­вую деятельность, выявляет глубину социального взаимо­действия.
Важная проблема — обусловлена ли речь человека социальными или физиологическими факторами — про­ясняется при ответе на вопрос, развивается ли у человека речь, если он растет в полной изоляции от других людей. Еще в XVIII в. великий естествоиспытатель Карл Линней описал несколько случаев, когда дети были вскор­млены дикими животными, и показал, что в этих условиях речь у них не развилась. В настоящее время известно уже полтора десятка случаев воспитания детей животны­ми. Никто из этих детей не овладел и зачатками речи [144]. В 1920 г. в Индии в волчьей берлоге вместе с вы­водком волчат нашли двух девочек. Одной было восемь лет, а другой два года. Младшая — Амала — умерла через год, старшая — Камала — прожила еще девять лет, и, несмотря на то, что воспитатели настойчиво работали над ее развитием, говорить и понимать человеческую речь
234
Камала обучалась медленно, научившись понимать лишь простые команды и освоив 30 слов. В 1923 г. в Индии в логове леопарда вместе с двумя его детенышами обна­ружили пятилетнего мальчика. Болезнь глаз и последую­щая слепота затруднили его «очеловечивание», и через три года он погиб, так и не овладев речью. В 1956 г. там же, в Индии, нашли мальчика девяти лет, прожившего 6— 7 лет в волчьей стае. По уровню умственного развития ему было девять месяцев, и только после четырех лет жизни среди людей он выучил несколько простых слов и команд. Последний случай стал известен в 1976 г. Крестьяне из Бурунди заметили, что одна из обезьян, резвившихся на деревьях, не столь проворна, как остальные. Приглядев­шись, они поняли, что это не обезьяна. Это был мальчик четырех лет. Затем выяснилось, что членораздельной речью он не владел. Как следует из приведенных примеров, речь — явление социальное, и для ее развития нужны межличностные отношения.
Итак, ребенок усваивает речь только через общение. Выявлен период времени, в течение которого дети обуча­ются говорить почти без труда, но если в этот решающий период у ребенка не было контакта с людьми, то последую­щее обучение языку становится медленным и неэффектив­ным.
Первая форма речи, возникающая у ребенка,— это диалог — громкая внешняя речь. Затем развивается дру­гая форма, которой сопровождаются действия, она тоже громкая, но не служит для общения, а является «речью для себя» — «эгоцентрической». Объем этой формы речи изменяется с возрастом и в три года достигает наиболь­шей величины: 75% всей речи. От трех до шести лет объем эгоцентрической речи постепенно убывает, а после семи лет она практически исчезает. Тем не менее это важный этап, ибо такая речь планирует выход из затруднитель­ного для ребенка положения, а в дальнейшем включается в процессы мышления, выполняя роль планирования дей­ствий и организации поведения, представляя собой пере­ходную ступень от внешней речи к внутренней. Как пока­зали эксперименты Л. С. Выготского [70], специфика внутренней речи в том, что она свернута и не включает обозначение предмета, т. е. не содержит подлежащего, а лишь указывает, что нужно выполнить, в какую сторону направлять действие. Однако и эгоцентрическая речь
235
имеет социальный характер. Это доказал эксперимент Вы­готского, который заключался в том, что ребенка, речь ко­торого находилась на стадии эгоцентризма, помещали в группу не понимавших его детей (глухонемых или ино­язычных), так что какое бы то ни было речевое общение исключалось. Оказалось, что в этой ситуации эгоцентри­ческая речь у ребенка практически исчезала.
Становление речи происходит в течение нескольких отчетливо различных периодов. Это фонетический период (до двух лет), когда ребенок еще не способен правильно усвоить звуковой облик слова, грамматический период (до трех лет), когда звуковой облик слова усвоен, но не усвоены структурные закономерности организации выска­зывания, семантический период (после трех лет), когда все это усвоено, но не усвоена понятийная отнесенность. Указанные периоды могут быть сопоставлены с одновре­менным становлением других психических процессов [163]. Так, развитие восприятия обеспечивает фонети­ческие успехи ребенка, организация первичного опыта в долговременной памяти позволяет начать формировать значения слов и классифицировать слова, и, наконец, на­чало развития мышления дает возможность усвоить грам­матику языка.
В начале доречевого фонетического периода все дети издают речеподобные звуки, которые одинаковы у всех народов, поскольку их организация опирается на механизм сосания и глотания. Эти звуки и образуют в дальнейшем основу для возникновения первых слов, и поэтому они сходны в различных языках (мама, папа, баба, деда). В дальнейшем ребенок овладевает специфическими зву­ками, присущими языку окружающих его людей. В воз­расте около полугода в потоке звуков, издаваемых ребен­ком, уже можно выделить отрезки, состоящие из несколь­ких слогов и объединенные ударением, интонацией, един­ством артикуляции. Это — псевдослова. Далее в возрасте между годом тремя месяцами и годом шестью месяцами ребенок овладевает новым для него речевым механизмом, который позволяет различать слова, отличающиеся только в одном звуке (лапа и папа) [122].
Развивающаяся речь в фонетическом и граммати­ческом периодах еще не отделена от неречевого поведе­ния, т. е. ситуативна: она может быть понята только с учетом ситуации, в которой ребенок говорит. В это
236
время эквивалентом предложения может являться и от­дельное слово, включенное в ту или иную предметную си­туацию. Особенность ситуативной речи ребенка — в ее изобразительном характере. Ребенок больше изображает, чем высказывает, и широко использует мимику, пантоми­му, жесты, интонацию и другие средства выразитель­ности. (У взрослого человека речь тоже становится более ситуативной в условиях близкого контакта с собеседни­ком.) Позднее, когда перед ним стоит новая задача: го­ворить о предмете, находящемся за пределами непосред­ственной ситуации, в которой он находится, так, чтобы его понял любой слушатель, ребенок овладевает формой речи, понятной целиком из ее контекста.
В исследованиях С. Н. Карповой показано, что подав­ляющее большинство детей до 5—6 лет вначале воспри­нимает предложение как единое смысловое целое. Отдель­ные слова в предложении выделяются ребенком лишь по­стольку, поскольку они связаны с наглядными представ­лениями. Лене П. (6 лет) говорят: «,,Дерево упало». Сколько здесь слов?» Она отвечает: «Одно слово».— «По­чему?».— «Потому, что оно одно упало». Зоя А. (5 лет). «„Два дерева стоят». Сколько здесь слов?».— «Два сло­ва, потому что два дерева».— «„Три дерева стоят». Сколько слов?».— «Три слова».— «,,В комнате стоят стол и стулья». Сколько слов?».— «Три слова».— «Поче­му?».—«Потому, что стол и стулья» [122, с. 17]. На вопрос: сколько слов в фразе «Коля съел все пирожные», ребенок отвечал: «Ни одного, он же все их съел!» Здесь особенно отчетливо выступает трудность для ребенка раз­деления слова и обозначаемого им предмета [121].
Начиная расчленять предложения, ребенок прежде всего выделяет более конкретные категории слов — су­ществительные и глаголы. Позднее всего — более аб­страктные — предлоги и союзы, которые лишены предмет­ной соотнесенности и выражают лишь отношения между предметами. Дети до пяти лет не вычленяют отношения, поэтому запас активно употребляемых дошкольниками слов характеризуется резким преобладанием существи­тельных и глаголов над прилагательными и числительными и тем более над предлогами и союзами.
При восприятии речи у ребенка возникает конкретный образ ситуации, соответствующей буквальному значению словосочетания. Вот несколько примеров, приводимых
237
исследователями. Ребенку говорят: «Идет кино». Он спра­шивает «Куда?».— «Часы отстают».— «От кого?» — «А почему говорят, что на войне люди убивают друг друга? Разве они друзья?».
Слово наполняется значением не сразу, а в процессе накопления у ребенка собственного практического опыта. В первые полтора года жизни значения предмета, дей­ствия и признака для ребенка эквивалентны. Например, по наблюдениям А. Р. Лурия, слово «тпру» может озна­чать и лошадь, и кнут, и поехали, и остановились. Лишь в тот момент, когда к этому аморфному слову присоеди­няется суффикс, значение слова резко сужается: «тпру» превращается в «тпрунька» и начинает обозначать только определенный предмет (лошадь), перестав относиться к действиям или качествам. Сужение значений отдельного слова требует расширения словарного запаса, поэтому с появлением первых суффиксов связан скачок в богат­стве словаря ребенка. Части слова определяют категори­зацию, поскольку каждая из них вводит слово в новое смысловое поле. Еще пример из исследования А. Р. Лу­рия. Слово «чернильница» не просто обозначает предмет, а сразу же вводит его в целую систему. Корень «черн-», обозначающий цвет, включает этот признак в смысловое поле цвета, т. е. в ряд других обозначений цвета (белый, желтый, светлый, темный). Суффикс «-ил-» указывает на функцию орудия и вводит слово «чернила» в смысловое поле предметов, обладающих тем же признаком (белила, зубило, мыло). Суффикс «-ниц-» выделяет еще один су­щественный признак — вместилища (сахарница, перечни­ца, кофейница, мыльница) [178, с. 58]. Изменение слов по категориям числа, падежа, времени образует сложную систему кодов, позволяющую упорядочить обозначаемые явления, выделить значимые признаки и отнести их к опре­деленным категориям.
Дети в 3—4 года, как известно, придумывают много новых слов: «копатка» — от слова «копать», «сальница» — по образу слова «сахарница», «схрабрил» — по аналогии со «струсил» и т. д. С возрастом поток словотвор­чества обычно уменьшается и у нормально развитого ре­бенка угасает к школьному возрасту.
Операции анализа и синтеза, составляющие основу мыслительного процесса, тесно связаны со смысловым наполнением слов. Значение слова уточняется в детском
238
возрасте последовательно. Вначале за словом стоит слу­чайное объединение тех впечатлений, которые ребенок получает от внешнего мира. Затем в слове объединяются отдельные, не обязательно существенные, наглядные при­знаки конкретной практической ситуации, и значительно позже, только подростком, человек начинает обозначать словом отвлеченные категории. Слово — сосуд, который дан ребенку готовым, но наполняет он его содержанием самостоятельно. Эта самостоятельная деятельность при­водит к тому, что значения слов у ребенка иные, чем у взрослого человека. Ребенок ориентируется главным образом на свой личный опыт: объединяя предметы в клас­сы, он исходит не из существенных, а из наиболее бросаю­щихся в глаза признаков. Поэтому на первых порах у него слово обозначает не понятие, а комплекс, в кото­ром предметы собраны по произвольным признакам. По­степенно ребенок перестает формировать такие комплексы, но продолжает мыслить ими, а не истинными понятиями вплоть до подросткового возраста. Вследствие этого, хотя речь подростка и совпадает с речью взрослого по упот­реблению слов, но по своему внутреннему наполнению эти слова совсем другие. Именно поэтому использование ребенком (а иногда и взрослым) определенных речевых форм еще не означает, что он осознал содержание, для выражения которого они служат. Формирование понятий, стоящих за словом, проходит весьма сложный путь не только в индивидуальном, но и в историческом развитии. Этот процесс тесно связан с историей развития письмен­ности.
Первым видом письменности, который появился еще в IV тысячелетии до н. э., было рисуночное пиктографи­ческое письмо. Оно стоит на грани изобразительного искусства и письма. Каждая пиктограмма отображала в виде рисунка отдельный объект, а последовательность пиктограмм напоминала рассказ в картинках. Пиктогра­фическое письмо сменилось идеографическим. Идеограмма выделяла и схематически отображала только повторяю­щиеся элементы объектов (рис. 14). В наиболее полном виде идеографическое письмо сохранилось только в китай­ском языке, включающем около 50 000 иероглифов-идео­грамм, каждая из которых соответствует одному слову.

Рис. 14. Формирование знаков абстрактных понятий.
(Из кн.: Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии- М., 1946.)

Устойчивые комбинации идеограмм, обозначавших конкретные предметы, постепенно сплавлялись и превращались в новый знак, более обобщенный. В этом процессе формировались знаки абстрактных понятий. На рис. 14,6 показано, что шумерская идеограмма «смотреть» пред­ставляет собой комбинацию идеограмм «глаз» и «лук». Эта комбинация знаков первоначально должна была озна­чать «бросить, метнуть нечто из глаз» (сравним русские выражения «бросить взгляд», «стрелять глазами») и лишь позже превратилась в «смотреть». Аналогичный пример для китайской идеограммы «лаять» приведен на рис. 14,в.
Иероглифическое изображение китайского знака «дао» состоит из двух пиктограмм: первая изображает движение человеческой ноги, передаваемое китайским словом «го» (движение), вторая изображает голову — «тоу» (голова). Комбинация этих пиктограмм сначала обозначала понятие «дорога» (идущий человек), затем — более сложное и пе­реносное — «движение головы» и, наконец, абстрактное понятие — «мышление» [230].
Все знаки в естественных языках пришли к нам, пройдя многовековую шлифовку временем, и, изучая их последо­вательные преобразования, можно извлечь много полез-
240
ного для построения искусственных алфавитов. Посмотри­те на рис. 14,г — это египетский иероглиф «идти», он до­статочно прост, хорошо запоминается: раз взглянув на него, вы его уже не забудете.
Человечество сделало следующий существенный шаг в развитии письменности, когда осуществило переход от иероглифического письма к буквенному (звуковому). В буквенном письме принципиальным достижением является возможность свободной комбинации элементов. Они могут произвольно объединяться в новые конфигурации, и каж­дая может приобрести новое значение. Таким образом, становится реальным практически неограниченное порож­дение слов из ограниченного набора букв. И в устной и в письменной речи свободная комбинация элементов создает предпосылки для формирования грамматик, где синтаксические правила позволяют указывать на времен­ную последовательность событий. Буква, сама являясь картинкой, давала зрительное представление акустичес­кого образа. Первые буквы обозначали только согласные звуки. Поскольку у египтян гласных не было, изображе­ние слова, состоявшее только из согласных, таило в себе неопределенность. Чтобы ее устранить, в конце строки ставили так называемую детерминанту, т. е. пиктограмму, которая пояснила, о чем идет речь в каждом отдельном случае. Так возникло смешанное письмо — буквенно-пиктографическое. Например, если в русском языке не использовать гласные, то сочетание согласных «кт» может означать «кот», «кат» или «кит», и в качестве детерминан­ты надо нарисовать либо кота, либо палача, либо кита.
Пиктографическая и иероглифическая формы письма были конкретными: письменный символ представлял зри­тельный образ объекта, который он обозначал. В буквенно-пиктографическом письме рисунки начали приобретать фонетические функции: обозначать не целый предмет, а лишь первый согласный его звучания. Буквенное письмо лишено зрительной образности. Написанное слово — это сочетание символов, которые сами по себе не имеют смыс­ла, представляя фонетические элементы, на которые мож­но разделить слово. Изобретение буквенного (фонети­ческого) письма, в котором каждый звук обозначался от­дельным символом, связало между собой устную и пись­менную речь. С переходом к фонетическому письму сим­волы, с помощью которых первоначально воспроизводили
241
изображения предметов, отрывались от своего содержания и становились исключительно фонетическими знаками, представляющими в одних случаях целые слоги, а в дру­гих — отдельные звуки. Таким образом, алфавит ознаме­новал переход к символам высших порядков и определил прогресс в развитии абстрактного мышления, позволив сделать речь и мышление объектами познания и открыв путь для формирования грамматики и логики.
Анатоль Франс, воздавая должное финикийскому ал­фавиту, писал: «Финикийский алфавит стал во всем не­обходимым и совершенным орудием мысли, и ход даль­нейших его преобразований тесно связан с ходом умст­венного развития человечества. Изобретение это бесконеч­но прекрасно и ценно, хотя и не доведено до совершенства. Потому, что в нем забыли о гласных, их выдумали хитро­умные греки, чье назначение в том, чтобы доводить все до совершенства. Из финикийского алфавита вышли также все семитические системы — от арамейской и древне­еврейской до сирийской и арабской. И тот же финикийский алфавит — отец алфавитов гемиаритского и эфиопского, а также всех алфавитов Центральной Азии — пехлевий­ского и даже индийского, от которого произошли все языки Южной Азии. Это поистине всемирное завоева­ние» [276, с. 101].
Только письменность позволяет выйти за ограниченные пространственные и временные рамки речевой коммуни­кации, а также сохранить воздействие речи и в отсутствие одного из партнеров. Так возникает историческое измере­ние общественного самосознания. Важнейшие компоненты речи — предложения, фразы формируются из слов в соот­ветствии с грамматическими правилами. Овладение грам­матикой — не формальный процесс, он отражает опре­деленную стадию развития мышления. Ребенок начинает постигать грамматику родного языка, усваивая отноше­ния между предметами. Многие думают, что подража­ние — основной способ усвоения грамматических отно­шений. Это не так. Обучаясь говорить, ребенок не стал­кивается с системой правил построения предложения, он имеет дело только с конкретными предложениями в реаль­ных ситуациях, поэтому невозможно предположить, что он использует готовые грамматические правила. Можно было бы допустить, что ребенок учится правильно строить предложения, копируя взрослых и получая от них поощре-
242
ния, если ему это удается. Например, показывают детям картинки с изображением фантастических животных, ко­торым присваивают названия в виде несуществующих слов. Демонстрируют ребенку такую картинку и говорят: «Этот зверь называется вук», а затем показывают кар­тинку с изображением нескольких таких зверей и спра­шивают: «А это кто?» Если ребенок отвечает: «Это вуки» или «Это три больших вука», значит, он овладел способом выражения множественного числа (а не заучил множество конкретных готовых слов в форме множественного числа) [198].
Наблюдения показали, что поощрение со стороны ро­дителей вызывает не грамматическая, а смысловая пра­вильность предложения. Например, ребенок сказал о сест­ре: «Он — девочка». Мать сказала: «Правильно!». Она поощрила правильность суждения, но не отметила его грамматическую неправильность. Очевидно, что подобная тренировка не способствует формированию граммати­чески правильной речи. Если бы мать корректировала ее, т. е. поощряла правильность грамматической конструкции произносимой ребенком фразы, помогло бы это ребенку усвоить грамматику подражанием? Получив очередное подкрепление, но не зная правил, ребенок не может пра­вильно построить новое предложение и не в состоянии за­помнить все возможные предложения — их бесконечное количество. В речи детей встречаются весьма необычные комбинации слов, отсутствующие в речи взрослых, что также свидетельствует против гипотезы копирования [245].
Приходится допустить, что ребенок овладевает чем-то, что психологически эквивалентно системе грамматических правил, благодаря которой можно расширить опыт со­ставления ограниченного числа конкретных предложений до способности порождать и понимать бесконечное их чис­ло. Сформулировано несколько представлений о таких внутренних системах правил. О двух из них — подражании и коррекции — мы уже упоминали, теперь обратимся к другим. Вероятностная гипотеза — представление, согласно которому появление каждого слова в предложе­нии определяется непосредственно предшествующим ему словом или группой слов. Вот вариант цепочки слов с очень высокой вероятностью сочетаемости их друг с дру­гом: живет ->- здесь -> была ->- большая ->- река -> с ->
243
->- умными ->- словами. Этот пример наглядно показывает, что вероятностная гипотеза неправомерна, поскольку ос­мысленное предложение не может быть порождено только с помощью указанного правила [245].
Наиболее правдоподобная гипотеза Хомского [288] исходит из существования глубинной грамматики. За поверхностными синтаксическими структурами, различ­ными для разных языков, существует небольшое число глубинных структур, отражающих общие схемы построе­ния мысли. Ребенок овладевает сначала структурами из немногочисленных правил построения предложений. По­тенциальные связи слов с другими словами составляют основу этих правил, лексические единицы неодинаковы по своим валентностям — по количеству возможных свя­зей с другими словами. Эти правила служат промежу­точными звеньями как для перехода мысли к речи (форми­рование развернутого речевого высказывания), так и об­ратно — для перехода от речи к мысли — процесса пони­мания. Жесткие ограничения объема кратковременной памяти человека определяют фундамент развития глубин­ной грамматики—одинаковой для людей, говорящих на разных языках. Эта грамматика позволяет ребенку, ис­пользуя ограниченное число правил, синтезировать любое число разнообразных предложений.
Л. С. Выготский выделил несколько стадий развития глубинного синтаксиса у ребенка. На первой стадии используется только смысловой синтаксис с подразуме­ваемым психологическим подлежащим и оречевляемым психологическим сказуемым. На второй стадии появляется минимальная грамматика — различается деятель, дейст­вие и объект действия (кто делает, что делает, с чем де­лает). В качестве основного грамматического средства выступает порядок слов, имя деятеля всегда на первом месте. Эту стадию Л. С. Выготский [70] называл семанти­ческим синтаксисом. На третьей стадии правила семанти­ческого синтаксиса используются регулярно, а также по­является ряд правил «поверхностного» синтаксиса и слу­жебные слова — предлоги и союзы. Нетрудно видеть, что известный советский психолог предвосхитил психологи­ческий аспект современных исследований в области глу­бинной грамматики.
И. М. Сеченов [239] отмечал, что у всех народов мысль имеет трехчленное строение: субъект, предикат
244
и связка. Логические категории являются общечелове­ческими, а выражение логических категорий через соот­ветствующие грамматические построения специфично для каждого языка. При переводе текста с одного языка на другой содержание мысли остается инвариантным, но изменяются языковые формы ее выражения. Можно пред­положить, что понимание смысла предложения опирается на глубинную грамматику. Для перевода фразы с одного языка на другой требуется произвести сложную пере­шифровку сначала смысла фразы, порожденного с по­мощью глубинной грамматики, на внешние граммати­ческие конструкции первого языка, далее этой конструк­ции во внешние конструкции другого языка, затем пере­шифровку этих последних конструкций в смысл на уровне глубинной грамматики. Внешние грамматические кон­струкции каждого языка отражают особенности истори­ческого развития народа, поэтому они специфичны для каждого языка и определяют возможность неоднозначно­го перевода с одного языка на другой.
Эксперименты по машинному переводу проводились неоднократно, и они установили, что в процессе перевода возникают сильные искажения. Для перевода была, на­пример, выбрана фраза: «Дух силен, а плоть слаба». После прямого и обратного перевода она выглядела так: «Спирт крепок, а мясо протухло» [246, с. 193]. Машинное реше­ние задачи литературного перевода на современном уровне знаний структуры языка весьма проблематично, поэтому вычислительные машины используются пока лишь при из­готовлении подстрочных переводов для последующей ра­боты квалифицированных переводчиков. А какова точ­ность перевода у квалифицированных переводчиков? Ост­роумный эксперимент произвели французские лингвисты. 14 опытных переводчиков сели за круглый стол так, чтобы каждый знал язык соседа справа. Первый переводчик — немец — написал на листке бумаги фразу: «Искусство пивоварения так же старо, как и история человечества» и передал листок соседу слева. Когда к немцу вернулся листок с фразой на венгерском языке, он с удивлением про­чел: «С давних времен пиво является любимым напитком человечества» [246].
245
ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА ЯЗЫКА

Надежность речевого общения людей повышается с по­мощью вспомогательных (паралингвистических) средств: темпа речи, акцентирования части высказывания, эмоцио­нальной окраски, тембра голоса, его силы, дикции, жестов и мимики [127]. Рассмотрим их значение.
Вариации темпа речи ограничены размерами интер­вала между словами, поскольку предел ускорения темпа определяется разборчивостью фразы. Следовательно, эко­номия времени за счет ускорения темпа речи незначитель­на, а ее разборчивость при этом может пострадать. Однако регулируя темп, можно усилить выразительность речи. Замедление с одновременным понижением силы голоса способно привлечь внимание к особо ответственным мес­там выступления. Если оратор понижает силу голоса почти до шепота и говорит доверительно, то слушающие напря­гаются и оказываются активно включенными в восприятие материала. Тихий голос сближает людей, а крик их разоб­щает. Вы слышали когда-нибудь, чтобы мужчина выкри­кивал слова, ухаживая за женщиной? Стратегия говорить тихим голосом очень полезна в общении с шумными детьми и со взрослыми, которые имеют склонность повы­шать голос в качестве аргумента.
Всякое высказывание в принципе может быть двух­слойным: основной слой — логическое содержание, оце­ночный — эмоциональная окраска. Если первый передает некоторую информацию, то второй выражает отношение говорящего к этой информации. Эмоциональная окраска речи (интонация) нередко является решающим фактором для интерпретации значения и смысла словесных выска­зываний. У человека с детства вырабатывается умение распределять внимание между словесной и паралингвистической информацией, без этого он не мог бы судить об истинности высказывания, ибо оценка высказывания в этом плане состоит в сопоставлении смысла словесной информации со смыслом, полученным по другим каналам. Нам очень важно понять, как было сказано: «да» в смысле «да», «да» в смысле «быть может» или да в смысле «нет»! Бернард Шоу говорил, что есть только один способ напи­сать слова «да» или «нет», но существует пятьдесят спо­собов их произнести. С этой точки зрения, эмоциональная выразительность лектора, несомненно, положительно вли-
246
яет на восприятие и запоминание материала. Однако слиш­ком эмоциональная речь может и отталкивать слушате­лей, которые нередко испытывают неловкость при виде эмоционального разгула выступающего. В устной речи лучше апеллировать к фактам, вызывающим эмоции, чем проявлять эмоции.
Жесты и мимика говорящего, безусловно, оказывают влияние на восприятие речи и ее оценку. Некоторая жи­вость мимики, активность и изящество жестикуляции усиливают выразительность речи, помогают удержи­вать внимание и поэтому в небольших дозах желатель­ны. Однако чрезмерное увлечение мимикой быстро утом­ляет аудиторию и вызывает у нее отрицательные эмоции. Как сделать жест и мимику контролируемыми? Идеальное средство обратной связи — звуковое кино или видео­запись.
Сила голоса, его тембр, обертоны, дикция по своей природе связаны с физиологическими особенностями чело­века и зависят от его психического состояния. Тембр голоса, манера говорить, интонация многое могут расска­зать о чувствах и характере человека. Еще в «Книге за­нимательных историй», написанной Абуль-Фараджем [9] в XIII в., даются советы, как по голосу судить о различ­ных чертах характера человека: «Тот, кто разговаривает, постепенно понижая голос, несомненно, чем-то глубоко опечален; кто говорит слабым голосом — робок, как яг­ненок; тот, кто говорит пронзительно и несвязно, глуп, как коза».
Громадное значение для выразительности и точности речи имеет акцентирование слова в предложении. В лю­бую, самую обыкновенную разговорную фразу с помощью акцентов можно вложить столько значений, сколько в ней слов, и даже больше. Приведем пример такой много­значности из книги А. М. Арго. Он выбрал фразу «Дайте мне стакан чаю» и показал разнообразие ее смыслов в за­висимости от акцентированного слова. «Если мы делаем упор на первом слове, открываем следующее: ,,Довольно пустой болтовни! Я пришел усталый, измучен жаждой, дайте мне стакан чаю, а потом я расскажу все новости». Упор на втором слове: ,,Соседу справа дали, соседу слева дали, всем налили, всех спросили, про меня забыли — почему так? Дайте и мне, если всем даете…». На третьем слове: „Вы знаете прекрасно, что я не пью из чашки, дайте
247
мне стакан. Можете хоть немного считаться с моими при­вычками!» И, наконец, на четвертом: „Чаю. Понимаете — не вина, не кофе! Ничто так не утоляет жажду, как добрый, душистый, хорошо настоявшийся чай»!» [21, с. 78]. Уже этот пример показывает все богатство возможностей, со­здаваемых управлением интонацией.
Таким образом, для того чтобы понять содержание речи, нужно проанализировать, что было сказано, т. е. семантический состав высказывания, и затем, как было сказано. Только после этого речь может быть воспринята достаточно однозначно.
Вспомогательные паралингвистические средства ис­пользуются и в письменной речи. Она более развернута, чем устная, поскольку отличается отсутствием обратной связи от собеседника. Если внешними опорами для выде­ления ключевых элементов текста в устной речи служат акценты и паузы, то в письменной речи их замещают абзацы и курсивы. К паралингвистической графике долж­ны быть отнесены варианты красочного и шрифтового оформления текста. Особый шрифт или цвет заставляют читателя присоединять к информации, непосредственно извлекаемой из высказывания, мысль о важности, сроч­ности, опасности некоторого сообщения. Размером знака передается его значение в контексте — этот прием исполь­зовали еще древние египтяне, когда фигуру фараона рисовали меньшей, чем фигуру главного бога, но большей, чем фигуры домашних божков. Для усиления воздей­ствия на читателей используется также необычное распо­ложение текста и даже пустое пространство.
В данном разделе речь рассматривалась как орудие мысли и как средство общения людей. В качестве сред­ства мышления речь включена в процесс вычленения новых отношений между предметами в виде слов, обозна­чающих понятия, и в виде зрительных символов, которые представляют образы высокого уровня обобщения в пись­менной речи. Будучи средством общения, речь развива­лась параллельно с развитием коллективного труда, и в грамматической структуре речи запечатлена общая для человечества логика взаимодействия людей. Уникальные особенности каждого языка связаны с историческим раз­витием говорящего на нем народа. Когда человек овла­девает родным языком, он получает слова-понятия в гото­вом виде, обусловленном историческим развитием данного
248
языка. Специфика усвоенных понятий предопределяет мировосприятие человека, способ классификации предме­тов, свойственный людям, владеющим данным языком.
Язык лектора
Существенное значение для восприятия и понимания выступления имеет язык оратора. Важно обратить внима­ние на произношение слов, дикцию, мимику и жести­куляцию: аудитория чувствительна к неправильному про­изношению и плохой дикции, это отвлекает ее внимание от содержания, концентрирует его на форме и ухудшает отношение к выступающему. Невнятная речь, вызванная плохой дикцией, также оказывает отрицательное воздей­ствие, все силы слушателей уходят на то, чтобы разобрать, что говорят, при этом они отвлекаются от существа вы­ступления. Для улучшения дикции полезно записать лек­цию на магнитофон и проанализировать ее с точки зрения правильности и отчетливости речи.
Выступающий перед аудиторией должен иметь хорошо поставленный голос. От этого в значительной мере зависит успех передачи содержания, направленного не только к разуму, но и к чувствам слушателей. Невозможно пере­дать всю глубину содержания, воздействовать на ауди­торию и эмоционально, и эстетически, если голос хриплый, сипящий и монотонный. Помимо этого охрипший оратор вызывает у слушателей непреодолимую потребность про­чистить горло кашлем. Кстати о кашле. Кашель аудитории как-то мешал лектору начать выступление. В ответ на его просьбу перестать кашлять из аудитории ответили: «Что значит перестать? Кашель ведь неуправляем». «Пред­ставьте себе — управляем»,— ответил лектор и рассказал о народовольце Н. А. Морозове, который, попав в Шлиссельбургскую крепость с очагом туберкулеза в легких и зная, что кашель ускоряет болезненный процесс, усилием воли приказал себе не кашлять. Когда через 30 лет он вышел на свободу, врачи поразились: от туберкулеза не осталось и следа. «Кстати,— закончил лектор,— обратите внимание: за то время, пока я рассказывал, ни один из вас не кашлянул» [185].
Речь должна быть сбалансирована по темпу. Тороп­ливость, обычно вызванная робостью оратора, создает
249
впечатление, что выступающий «отделывается». Вялая речь тоже неэффективна, так как вызывает безразличие к теме выступления. Очень медленное чтение лекции при­водит к ослаблению восприятия, возникающие между сло­вами паузы накладывают на каждое слово дополнитель­ную смысловую нагрузку, слова получают неоправданно большую эмоциональную и содержательную значимость, что затрудняет восприятие.
Понятность языка выступления зависит от множества факторов: словарного состава, длины предложений, сте­пени синтаксической сложности речи, насыщенности ее абстрактными выражениями, иностранными и специаль­ными терминами. Очень важно правильно употреблять слова. Несоответствие употребляемого слова его обще­принятому значению или стилистическим нормам вызы­вает у слушателей негативные эмоции, которые могут свести на нет цель выступления. Излишне выспренные выражения смешат, тривиальные — раздражают, непра­вильно употребляемые слова вызывают насмешку и иро­нию. Выдающийся русский юрист и оратор А. Ф. Кони, хорошо знавший цену точности построения фразы, писал:
«Стоит переставить слова в народном выражении ,,кровь с молоком» и сказать ,,молоко с кровью», чтобы увидеть значение отдельного слова, поставленного на свое место» [138, с. 89].
Необходимо обратить внимание на словарный состав речи. В языковом отношении суждения должны быть сформулированы так, чтобы соответствовать запасу зна­ний слушателей и в некоторой степени характеру их ожи­даний — социальных установок. Образец гибкого следо­вания письменной речи за меняющейся во Франции обста­новкой можно найти у Е. В. Тарле. Он приводит наблюде­ние над спецификой подбора слов в парижской прессе, для описания продвижения Наполеона с момента его вы­садки в бухте Жуан до вступления в Париж (период Ста дней). Первая публикация: «Корсиканское чудовище вы­садилось в бухте Жуан», вторая — «Людоед идет к Грассу», третья — «Узурпатор вошел в Гренобль», четвер­тая — «Бонапарт взял Лион», пятая — «Наполеон при­ближается к Фонтенбло», шестая — «Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже». Вся эта литературная гамма извлечена из одних и тех же газет, издававшихся при одном и том же составе редак-
250
ции на протяжении нескольких дней: менялись ситуации и вместе с ними—слова [260, с. 351].
Для того чтобы слушатели доверяли выступающему, его язык должен быть в известной мере близким к языку аудитории, в противном случае возникает отчужденность. » Следует иметь в виду, что, как отмечал еще Н. Г. Черны­шевский, формулой чувства групповой принадлежности становится утверждение «человек, говорящий нашим язы­ком,— наш человек». Современный русский литературный язык быстро развивается. Опытные преподаватели — это люди, учившиеся говорить и получившие представление о языковой норме 40—50 лет назад. Они сохраняют пред­ставления о такой норме и поныне. Молодежь овладевает уже изменившимся языком, у нее формируется иное пред­ставление о речевой норме. Отсюда и ряд психологических трудностей: «старшие» поколения относятся с непонима­нием и нередко с возмущением к речевой норме молодежи, а молодежь стремится любой ценой отстоять свою рече­вую самостоятельность. Едва ли зрелый человек скажет «до фонаря», «до фени», но и юноша не употребит выра­жений «соблаговолите», «не извольте беспокоиться». Из этого можно сделать некоторые выводы: необходимо осве­жать речь отдельными образными элементами современ­ного языка и, может быть, даже студенческого сленга, не доводя, разумеется, этот процесс до абсурда — до язы­ка людоедки Эллочки. Очень важно помнить, что функ­ции распределения значений слов могут не совпадать у вас и у ваших слушателей. То, что вам кажется смешным, они не поймут, а там, где вы говорите о серь­езных вещах, могут засмеяться. Учет этих моментов су­ществен для успешности лекторской и пропагандистской ра­боты.
Нужно обратить внимание на то, что обилие слов-паразитов («так сказать», «значит», «ну» и т. д.) отталки­вающе действует на слушателей, и речь засоряется ими особенно часто, когда лектор волнуется. Эмоциональная напряженность выступающего специфически искажает его речь, в ней появляется «мусор» типа слов «это», «какой-то», «этот самый», «вот», «значит» и паузы с наполните­лями типа «э-э-э». Сильное волнение лектора может сде­лать его выступление излишне категоричным, увеличив количество слов с четкой позитивной и негативной ориен­тацией («очень», «совершенно», «прекрасный»), участить повторы слов и склонность к использованию стереоти­пов и терминов.
251
Язык выступления должен быть по возможности про­стым. Не следует думать, что сложность и наукообраз­ность речи способствуют ее пониманию и завоеванию авто­ритета лектора у слушателей. Некоторые лекторы без необходимости используют слишком сложную форму для выражения совсем простых мыслей. Манера сложно изла­гать очевидно простой материал иногда выявляет стрем­ление создать определенную дистанцию между собой и со­беседником, что ухудшает контакт. Представления о том, что о сложных научных проблемах нельзя говорить живо и просто, совершенно несостоятельны. Известный физик Гейзенберг писал: «Для физика возможность описания на обычном языке является критерием того, какая сте­пень понимания достигнута в соответствующей области» [по 142, с. 48]. Конечно, нужно отдавать себе отчет в том, что простота изложения требует не только большой работы над формой, но и углубленного знания предмета.
Допустимо ли использовать в речи штампы и стерео­типы? Совместная жизнь и сотрудничество людей форми­руют общие для них стереотипы мышления. Мысленным штампам соответствуют и языковые стереотипы в форме нормативных оборотов речи. Иногда целесообразно поль­зоваться стереотипами, поскольку некоторые из них обла­дают большой действенной силой, которая сохраняется даже и тогда, когда условия, при которых были вырабо­таны конкретные штампы, изменились, например, «зов боевой трубы». Многие люди считают, что лучше обхо­диться без штампов, но ведь штампы экономят воспри­ятие, позволяя быстро просматривать материал для обоб­щенной оценки его значимости.
Говорите кратко. Еще древние риторы предостерегали против длинных фраз, поскольку они плохо действуют на слух аудитории и на дыхание оратора. Цицерон [289] утверждал, что величайшее из достоинств оратора — не только сказать то, что нужно, но и не сказать того, что не нужно. Насколько известное высказывание Цезаря «Пришел, увидел, победил» лучше, чем «Сначала пришел, потом увидел и после этого победил»!
Желательно выражаться точнее. Известный физик Дирак говорил точно и требовал точности от других. Однажды, окончив сообщение, он обратился к аудитории:
252
«Вопросы есть?» — «Я не понимаю, как Вы получили это выражение»,— сказал один из присутствующих. «Это ут­верждение, а не вопрос,— произнес Дирак,— вопросы есть?».
Необходимо выражаться не только точно, но и образно. Вот пример из книги врача-гипнолога П. И. Буля. Чело­веку в гипнозе внушалось: «Вы съели жирную пищу». Затем экспериментально изучали процессы в желчном пузыре, но никаких результатов, сходных с картиной ре­ального насыщения жирной пищей, не обнаружили. Тогда изменили формулу внушения: «Вы видите перед собой на столе много вкусных питательных жирных блюд — яич­ницу с салом, колбасу, масло, ветчину с горчицей, свинину с хреном. Вы начинаете есть, выбирая то, что вы люби­те…» Рентгеновские снимки желудка и желчного пузыря показали картину, аналогичную той, которая возникает после реального насыщения подобной пищей. Чем кон­кретнее речь, тем ярче зрительные представления, и на­прасно в погоне за наукообразием вытравляют образность речи. Так, в газете писали о том, как режиссер научно-популярного фильма «Воздуху и воде быть чистыми» сда­вал его заказчику. Дикторский текст начинался словами:
«Ученые формулируют эту проблему просто: или люди сделают так, что в воздухе станет меньше дыма, или дым сделает так, что на Земле станет меньше людей». Два почтенных специалиста-заказчика усмотрели в этом кра­молу и исправили текст так: «Ученые формулируют эту проблему просто: или люди обеспечат достаточную очистку выбросов в атмосферу и водоемы, или фауна и флора будут подвержены уничтожению». И стало скучно.
Поэтичность речи способствует ее восприятию. Напри­мер, архитектор Ф. О. Шехтель обратился к своим слуша­телям с такими словами: «Едва ли есть сказка более волшебная, чем сказка о трех сестрах: Архитектуре, Живописи, и Скульптуре. С тех пор, как существует наш мир, мы не перестаем зачаровываться этой постоянной сказкой, в которой в неменьшей степени участвует Музыка, Поэзия и остальные музы…» Слушатели запомнили это на всю свою жизнь.
Желательно в речи чаще применять прямые обраще­ния. Такой прием способствует активизации мышления слушателей, так как они тем самым непосредственно во­влекаются в решение излагаемых проблем. Начало речи
253
Цицерона [289] против Катилины, на которой училось много поколений ораторов, звучало так: «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты в своем бешенстве будешь издеваться над нами?» Выражения типа «Попытаемся решить этот вопрос совместно с вами», «А теперь подойдем к этому же вопросу с другой стороны…», «Рассмотрим эту проблему с иной точки зрения», «Что мы знаем об этом деле?», «И что же мы видим?» приглашают слушателя к активному взаимо­действию с лектором. Используйте личные местоимения и сокращенные формы, принятые в разговорной речи.
Все приведенные рекомендации направлены на усиле­ние действенности речи, но ее эффективность определя­ется не только мастерством оратора. А. Ф. Кони писал о том, что умение быть оратором достигается выполнением ряда требований: «Этих требований или условий, по моим наблюдениям и личному опыту, три: нужно знать предмет, о котором говоришь, в точности и подробности… нужно знать свой родной язык и уметь пользоваться его гиб­костью, богатством и своеобразными оборотами… Нако­нец, нужно не лгать… Изустное слово всегда плодотворнее письменного, оно живит и слушающего и говорящего. Но этой животворной силы оно лишается, когда оратор сам не верит тому, что говорит, и, утверждая, втайне сомнева­ется или пытается призвать себе на помощь вместо зрелой мысли громкие слова, лишенные в данном случае внутрен­него содержания. Вот почему лучше ничего не сказать, чем сказать ничего» [138, с. 142].
Речь, открыв возможность общения людей в совмест­ном труде, явилась катализатором его совершенствования. Прежде всего она выступает для человека как способ орга­низации своего и чужого поведения, как орудие анализа внешней среды, поскольку слово выделяет объект, давая ему имя, включает его в категорию сходных. Речь — это всегда средство внешнего проявления мыслей и чувств одного человека для другого.

СОЗНАНИЕ
Осознать зло — значит немедленно начать бороться с ним.
М. Кольцов

СОЗНАНИЕ КАК ВЫСШАЯ СТУПЕНЬ РАЗВИТИЯ ПСИХИКИ

В психологии сознание рассматривается как особая форма отражения, которая является общим ка­чеством описанных психических функций. Разви­тие всех психических функций в их взаимодействии обеспечивает формирование у человека внутренне­го отражения внешнего мира, в некотором смысле его мо­дели. Направляющее влияние этой модели на поведение человека отражается им как сознание. Марксизм исходит из активно-отражательной природы сознания. Объектив­ный мир, воздействуя на человека, отражается в его со­знании — превращается в идеальное, а сознание как иде­альное претворяется в действия, в реальное. Ленин писал, что сознание формируется деятельностью, чтобы, в свою очередь, влиять на эту деятельность (2, с. 194).
Один из основополагающих принципов советской пси­хологии — принцип единства сознания и деятельности заключается в утверждении их взаимосвязи и взаимо­обусловленности: деятельность человека определяет фор­мирование его сознания, а последнее, осуществляя регу­ляцию деятельности человека, улучшает его приспособ­ленность к внешнему миру [161]. Сознание формирует внутренний план деятельности, ее программу. Именно в сознании синтезируются динамические модели действи­тельности, при помощи которых человек ориентируется в окружающей физической и социальной среде.
Сознание определяет предварительное, мысленное по­строение действий, предусмотрение их последствий, конт­роль и управление поведением человека, его способности отдавать себе отчет в том, что происходит в нем самом и в окружающем его мире. Использование сознания по­зволяет человеку в конце процесса труда получить резуль­тат, который уже в начале этого процесса имелся в пред­ставлении человека, т.е. идеально [6, с. 189]. В отличие от животных, человек реализует не заложенную видовым опытом программу поведения, определяемую чисто био-
256
логическими потребностями, а вырабатывает свою про­грамму путем выдвижения целей и задач.
Осознанная, целесообразная и произвольная регуля­ция поведения человека возможна благодаря тому, что у него формируется внутренняя модель внешнего мира. В рамках этой модели осуществляется мысленное манипу­лирование, она позволяет сопоставлять текущее состояние с прошлым и не только намечать цели будущего поведе­ния, но и отчетливо их представлять. Так реализуется предусмотрительность — представление последствий по­ступков до их совершения — и осуществляется поэтап­ный контроль за приближением к цели путем минимизации различия между реальным и желаемым положением ве­щей [389].
Преимущества внутренней модели перед необходи­мостью реально опробовать все намеченные действия про­являются и в том, что она допускает перенос обучения, т. е. правильное решение новой задачи в неизвестной ранее сфере, где у человека нет опыта, если по некоторым крите­риям новая задача имеет сходные со старой черты. Такой положительный перенос исключает необходимость накоп­ления собственного практического опыта в каждой кон­кретной области и тем улучшает адаптацию человека к среде. Однако обращение к мысленному эксперименту и к предсказаниям на основе учета динамических процес­сов в модели может давать хорошие результаты только в том случае, если внешняя среда меняется не слишком быстро: ведь любая модель инерционна, а если внешняя среда слишком изменчива, прогноз на модели может при­водить к ошибкам.
Очевидно, что без участия памяти не могут форми­роваться и сохраняться представления, которые являются объектами манипулирования при предвосхищении резуль­тата будущего поведения. Сам факт введения в память информации о некотором событии свидетельствует о его определенной значимости (иначе оно не попало бы в дол­говременную память), а присутствие там этой информации неизбежно приводит к включению ее во всю систему сохранявшихся до нее сходных фактов, т. е. к перестройке последней. Таким образом, воздействие памяти на созна­ние — активно, ибо такая перестройка может порождать новые оценки событий и новые цели действий.
257
В настоящее время в качестве основных выделяют сле­дующие свойства сознания: построение отношений, по­знание и переживание [222]. Отсюда непосредственно следует включение мышления и эмоций в процессы осоз­нания. Действительно, основной функцией мышления яв­ляется выявление объективных отношений между предме­тами и явлениями, а основной функцией эмоций — форми­рование субъективного отношения человека к предметам, явлениям и людям. В структурах сознания синтезируются эти формы и виды отношений, и они определяют как ор­ганизацию поведения, так и глубинные процессы самооцен­ки и самосознания.
Субъективное отношение, данное человеку в эмоциях, неразрывно связано с переживанием. «Понятие пережи­вания выражает особый психический аспект сознания: он может быть… более или менее выражен, но он всегда наличен в каждом реальном конкретном психическом яв­лении; он всегда дан во взаимоотношении и единстве с дру­гим моментом — знанием, особенно существенным для сознания» [230, с. 6].
Реально существуя в едином потоке сознания, образ и мысль могут, окрашиваясь эмоциями, восприниматься чув­ственно и, следовательно, переживаться. С. Л. Рубинштейн особо подчеркивал эту сторону сознания: «Осознание пе­реживания — это всегда установление его объективной отнесенности к причинам, его вызывающим, к объектам, на которые оно направлено, к действиям, которыми оно может быть реализовано» [231, с. 45]. Эмоции реализуют первоначальные грубые оценки информации (опасно — безопасно, съедобно—несъедобно), которые на уровне сознания уточняются и входят элементами в шкалу цен­ностей и значений, пригодную для социальной адаптации.
Как считает К. К. Платонов, переживание — генети­чески более древняя психическая функция; познание, свой­ственное в зачаточных формах и животным, приобрело у человека в связи с развитием речи словесное выражение и определило социальный аспект его развития; построе­ние отношений присуще только человеку [222]. В этом контексте важно подчеркнуть, что сознание развивается у человека только в социальных контактах.
Практически все рассмотренные высшие психические процессы вносят свой вклад в специфику организации сознания. Наиболее очевидна роль языка как орудия внутренней деятельности.
258
К. Маркс и Ф. Энгельс указывали на то, что «язык так же древен, как и сознание» [4, с. 29]. Большинство исследователей солидарно в том, что осозна­ние теснейшим образом связано с речью. С появлением языка у человека создаются доступные для управления субъективные образы объективного мира, представления, которыми он может манипулировать даже в отсутствие наглядных восприятий. Это и есть решающий вклад языка в механизмы сознания. Многие ученые отождествляли бессознательное с невербальным поведением, не закреп­ленным в словах, они предполагали, что бессознательны те впечатления, которые накоплены без участия речи. Первый год жизни ребенка, о котором он ничего не помнит, с этой позиции как бы исчезает из его памяти, поскольку он не записан в словах [245].
Некоторые исследователи допускают, что сознание как структура внутренней модели внешнего мира генетически задано и «запускается», начинает функционировать при физических и социальных контактах человека с его окру­жением. Нам кажется более убедительной позиция А. Н. Леонтьева [161], который считает, что развитие сознания идет не по пути перехода внешней деятельности в предсуществующий внутренний план, а по пути форми­рования самого этого внутреннего плана. Первоначально действие во внутреннем плане еще опирается на реальное действие в реальной ситуации, и лишь затем становится возможным истинно мысленный эксперимент с образами или представлениями. На ранних этапах формирования сознание существует лишь в форме психического образа, открывающего человеку окружающий его мир, деятель­ность его при этом остается практической, внешней. На более позднем этапе развития предметом сознания стано­вится также и внутренняя деятельность. Постепенно созна­ние как образ, картина внешнего мира преобразуется в модель, в которой уже можно мысленно действовать. Теперь сознание во всей полноте начинает управлять внешней практической деятельностью и кажется незави­симым от чувственно-практической сферы.
Венцом развития высших психических функций явля­ется формирование самосознания, которое позволяет че­ловеку не только отражать внешний мир, но, выделив себя в этом мире, познавать свой внутренний мир, переживать его и определенным образом относиться к себе. Как писал
259
И. М. Сеченов, самосознание создает «человеку возмож­ность относиться к актам собственного сознания крити­чески, то есть отделять все свое внутреннее от всего при­входящего извне, анализировать его и сопоставлять (срав­нивать) с внешним, словом, изучать акт собственного сознания» [240, с. 504].
Самосознание по своему существу имеет глубоко об­щественный характер. Мерилом для человека в его отно­шении к себе выступают прежде всего другие люди. Каж­дый новый социальный контакт меняет представление че­ловека о себе, и постепенно у него формируется целая система таких представлений. Эта система взглядов ста­новится все более содержательной по мере того, как человек включается во взаимодействие со все более разно­образными группами. Оценки самого себя с точки зрения тех, с кем встречается человек дома, в школе, на работе, постепенно делают его более многогранным. Сознатель­ное поведение является не столько проявлением того, каков человек на самом деле, сколько результатом представле­ний человека о себе, сложившихся на основе общения с ним окружающих. Именно это породило известную зри­тельную аналогию: каждый человек находится в пересе­чении уникальной комбинации социальных сфер, частью каждой из которых он является.
Осознание себя в качестве некоторого устойчивого объекта предполагает внутреннюю целостность, постоян­ство личности, которая независимо от меняющихся ситуа­ций способна при этом оставаться сама собой. Единство, целостность и независимость при восприятии своего «я», т. е. узнавание себя при непрерывном изменении внешних условий существования, которое приводит к постоянному преобразованию внутреннего мира, является вершиной в борьбе за независимость человека от среды. Мы уже говорили об отдельных этапах этого пути, когда обсужда­ли границы константности образа, свойства памяти и вни­мания, которые придают устойчивость нашим реакциям во времени, обеспечивая реализацию избирательности, направляемую внутренними потребностями человека при переменных воздействиях извне. Именно эти качества пси­хических процессов составляют необходимые условия раз­вития самосознания.
Ощущение человеком своей индивидуальности под­держивается непрерывностью его переживаний во времени.
260
Он обладает как воспоминаниями о прошлом, так и надеждами на будущее. Непрерывность таких пережи­ваний и дает человеку возможность интегрировать себя в единое целое. Преемственность сознания, проявляющая­ся в форме «я», определяется долговременной памятью и, в свою очередь, определяет ее роль в структуре сознания. Только долговременная память обеспечивает ощущение непрерывности и преемственности, именно ее участие в процессах сознания и самосознания создает условия для ощущения самотождественности личности, несмотря на изменения и внешних условий и самой личности.
В онтогенезе самосознание развивается по мере услож­нения социальных связей ребенка, существенным усло­вием его возникновения является усвоение речи. На зна­чение речи в зарождении самосознания указывал еще И. М. Сеченов. Он отмечал, что восприятие внешнего мира постоянно сопровождается нерасчленимыми «тем­ными» девственными реакциями телесного происхождения. В связи с развитием речи возникает возможность рас­членять сигналы, поступающие из внешней и внутренней среды, и присваивать им разные названия. Тогда любое возбуждение может быть «вырвано» из его естественной связи и удержано в памяти отдельно и изолированно от других, тем самым создаются условия для отделения воз­буждений, идущих из внешней среды, от возбуждений, иду­щих со стороны внутренних органов [239, с. 41]. Таким образом у человека возникают предпосылки для выделения себя из внешнего мира.
Осознание детьми своего «я» происходит постепенно. Ребенок вначале существует для себя постольку, посколь­ку он выступает как объект для других людей. Маркс писал, что человек «родится без зеркала в руках и не фих­теанским философом: „Я есмь я», …человек сначала смот­рится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр на­чинает относиться к самому себе как к человеку» [6, с. 62]. Вначале ребенок осознает действия других людей, затем через них — и собственные действия; их осознание связано с развитием подражания, представлений и звуко­вой речи.
Ранние стадии в развитии самосознания сопоставля­ются с переходом ребенка от случайных действий к произ­вольным целенаправленным поступкам. Части собственного тела осознаются ребенком по мере того, как он стано­вится способным произвольно ими управлять.
261
Постепенно начинают осознаваться и предметы, на которые ребенок направляет свою активность. Отделение себя от собствен­ных действий закрепляется в усвоении ребенком собствен­ного имени. В два года возникает классическая формула «Я сам». Сначала дети говорят о себе в разных лицах: «Не шуми», «Митя умылся». Только к трем годам ребенок пол­ностью овладевает местоимением «я» и начинает активно самовыражаться в речи. Главную роль в процессе фор­мирования его внутреннего мира играют подражание и представление, они развертываются в двух различных планах: первое — в двигательном, последнее — в плане образов и символов, но имеют нечто общее, обусловленное сходством их роли. Подражания и представления позво­ляют осуществить сведение впечатлений в единую вневременную модель, не зависящую от темпа развития событий во внешней среде — модель внешнего мира.
Одним из источников формирования сознания являют­ся детские игры. До 3—4 лет это игры-подражания со стремлением копировать действия взрослого, затем это иг­ры по правилам. Здесь ребенок начинает выполнять опре­деленную, взятую на себя роль; в этих играх осваиваются отношения между людьми. Ребенок играет в «дочки-ма­тери», в «магазин», беря на себя конкретную роль. До воз­никновения ролевых игр дети играют рядом, но не вместе. Ролевые игры уже представляют собой воспроизведение тех отношений между окружающими, которые известны ребенку и доступны его восприятию. Эти игры можно рас­сматривать как упрощенную модель разнообразных со­циальных отношений. Выполняя разные роли, ребенок получает элементарное представление о самом себе и своих возможностях. Ролевые игры подготавливают ребенка к вступлению во взрослый мир с его социальными связями. Овладевая продуктивной деятельностью, человек осваи­вает реальные семейные, профессиональные, обществен­ные роли. Именно они определяют дальнейший путь раз­вития его сознания и самосознания. Лишь в подростковом возрасте происходит становление осознающей себя лич­ности.
Самосознание — самый высокоорганизованный психи­ческий процесс. Оно формируется при взаимодействии с другими людьми, главным образом с теми, с кем возникают особо значимые контакты.
262
Однако самосознание связано не только с воздействием этих контактов, но и с самооценками, которые зависят от соотношения успе­хов и притязаний, т. е. от успешности деятельности чело­века.
Главная функция самосознания — сделать доступными для человека мотивы и результаты его поступков и дать возможность понять каков он есть на самом деле, оценить себя; если оценка окажется неудовлетворительной, то человек может либо заняться самоусовершенствованием, либо, включив защитные механизмы, вытеснить эти не­приятные сведения, избегая травмирующего влияния внут­реннего конфликта. Только благодаря осознанию своей индивидуальности, возникает особая функция самосоз­нания — защитная — стремление защитить свою индиви­дуальность от угрозы ее нивелирования. На этой основе и развивается ряд защитных механизмов.
В самосознании соотносятся мотивы и действия, одни мотивы с другими, и тем самым выстраивается иерархия мотивов. Уяснение для себя наиболее значимых мотивов знаменует развитие личности. Такое осознание приводит к перестройке всех систем установок и формирует идеаль­ное «я». В свою очередь, идеальное «я» влияет и на соци­альное приспособление, и на уровень тревожности, и на особенности мотивации, оно же накладывает запреты и моральные ограничения на все поведение человека. Собственные качества, к которым он стремится, опреде­ляют для него и ближние и дальние цели, а различие между идеальным и реальным «я» служит источником мотива­ции. По Фрейду [279], «я» — это центр сознательной адап­тации к среде, включающий восприятие, интеллект и моторику. К системе «я» Джеймс [97] отнес собственное тело, некоторые объекты, близких людей, воспоминания и от­дельные длительно выношенные и особо значимые мысли. В собственное «я» человека теперь включают также его характер, темперамент и способности.
Для человека наиболее значимо стать самим собой (сформировать себя как личность), остаться самим собой (невзирая на мешающие воздействия) и уметь поддержи­вать себя в трудных состояниях.
263
Для того чтобы самоак­туализироваться, стать самим собой, лучшим из того, чем ты способен стать, надо: осмелиться полностью отдаться чему-либо, погрузиться во что-либо без остатка, забыв свои позы, преодолев желание защиты и свою застенчи­вость, и переживать это нечто без самокритики; решаться делать выбор, принимать решения и брать на себя ответ­ственность; прислушиваться к себе самому (а не только к папе, маме, учителю и авторитету), дать возможность проявляться своей индивидуальности, т. е. реализовывать и в этом свои возможности полностью в каждый данный момент [372].
Одним из характерных проявлений самосознания явля­ется рефлексия. Рефлективные рассуждения сопровожда­ются имитацией мыслей другого человека по такой схеме:
«я думаю, что он думает, будто я думаю, что…». Рефлексия позволяет не только предвидеть поведение другого челове­ка и соответственно подстраивать собственное, но и влиять на ход его рассуждений, направляя репликами течение беседы в желательном направлении.
Все представления относительного самого себя, кото­рые взрослый человек принимает как нечто само собой разумеющееся, организуются в систему, которая делает его поведение последовательным. Взаимодействие созна­ния и самосознания образует фундамент произвольного управления целесообразным поведением.
ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СОЗНАНИЯ И ПОДСОЗНАНИЯ

В зоне ясного сознания находит свое отражение малая часть всех одновременно поступающих из внешней и внут­ренней среды организма сигналов. Естественно, возникают два вопроса: какие сигналы получают приоритет и что про­исходит с множеством сигналов и процессов, которые в данный момент не осознаются. Сигналы, попавшие в зону ясного сознания, используются человеком для осознанного управления своим поведением. Остальные сигналы также используются организмом для регулирова­ния некоторых процессов, но на подсознательном уровне. Многие наблюдения психологов и психиатров показали, что в зону ясного сознания в данный момент попадают те объекты, которые создают препятствия для продолже­ния прежнего режима регулирования. Возникшие затруд­нения привлекают внимание, и они, таким образом, осозна­ются. Осознание затрудняющих регуляцию или решение задачи обстоятельств способствует нахождению нового режима регулирования или нового способа решения, но
264
как только они найдены, управление вновь передается в подсознание. Допускают, что эта передача обусловлена, во-первых, тем, что зона ясного сознания не способна вместить все одновременно протекающие процессы, а во-вторых, тем, что осознанное управление осуществляется в режиме пошаговом, дискретном, поэтапном, поопера­ционном, и поэтому оно неэкономично, неплавно. Про­цессы, управляемые подсознательными установками, регу­лируются, как и всякий упроченный навык, по глобаль­ным, обобщенным критериям, и поэтому они реализуются более плавно, экономично, быстро и грациозно.
Когда ранее затруднявшее нас обстоятельство преодо­лено в поле ясного сознания, процесс переводится на подсознательное регулирование, а сознание освобождает­ся для разрешения вновь возникающих трудностей. Эта непрерывная передача управления, обеспечивающая че­ловеку возможность решать все новые задачи, опирается на гармоничное взаимодействие сознания и подсознания. Сознание привлекается к данному объекту только на ко­роткий интервал времени и не способно управлять моно­тонными, медленно изменяющимися процессами. Если оно принудительно сосредоточивается на одном и том же моно­тонно изменяющемся содержании достаточно долго, то это автоматически приводит к снижению уровня бодрство­вания вплоть до развития сна.
Создание обеспечивает выработку гипотез в критичес­кие моменты недостатка информации. Недаром известный психиатр Клапаред остроумно заметил, что мы осознаем свои мысли в меру нашего неумения приспособиться. Типовые, часто встречающиеся в обычной обстановке задачи человек решает подсознательно, реализуя автоматизмы. Автоматизмы подсознания разгружают сознание от рутинных операций (ходьба, бег, профессиональные навы­ки и т. д.) для новых задач, которые в данный момент могут быть решены только на сознательном уровне. Эти новые задачи постепенно тоже станут решаться автоматически и тоже будут вытеснены из сознания в пользу новых.
С освоением каждой новой деятельности отдель­ные ее действия автоматизируются, т. е. выходят из-под строгого сознательного контроля. Образы, регулирующие процесс, вследствие этого становятся все более обобщен­ными. Когда ребенок делает свои первые шаги, а взрослый обучается чему-то новому, например, печатать на машинке, то вначале движения неуклюжи, и выполнение каждого элемента требует к себе пристального внимания и усилий.
265
Со временем координация движений совершенствуется и действия выполняются быстро, экономично и изящно, хотя при этом о них просто перестают думать. Овладеть мастерством означает достигнуть автоматизации типовых движений и их последовательной организации в простран­стве и времени. Так, например, человек, осваивающий но­вое дело, обучается соответствующим движениям рук и ног порознь, но в процессе тренировки они объединяются и формируется единая двигательная структура. Органи­зация двигательных структур сопровождается постепен­ным устранением «лишних» движений и уменьшением мы­шечной напряженности.
По мере обучения деятельность постепенно освобожда­ется от сознательного контроля. В первую очередь пере­стают контролироваться сознанием и автоматизируются устойчиво повторяющиеся элементы, стереотипные и менее ответственные. Проявление автоматизации обнаруживает­ся как исчезновение лишних движений, избыточных не­адекватных усилий, переход к укрупненному управлению и слитному исполнению ряда операций. Все это отражает изменения в ориентировке — ее обобщение и свертыва­ние, в результате чего наступает сужение поля созна­тельного контроля.
Если новичок — курсант летного училища, управляя самолетом, работает всем телом в напряженной позе, тра­тит много энергии и быстро утомляется, то опытный лет­чик включает в работу только группы мышц, необходи­мые для данного движения, его поза свободна, движения точны и экономичны. В сформированном навыке меняется и характер обратной связи: вместо зрительных основную роль в образовании сигналов обратной связи начинают играть кинестетические ощущения.
Привлечение сознания к элементам уже вполне авто­матизированной деятельности ухудшает качество ее вы­полнения. Пример взаимодействия между сознательными и подсознательными действиями в подобных случаях можно найти у Л. Н. Толстого в романе «Анна Каренина». Описывая работу Левина на косовице, он пишет: «Чаще и чаще приходили те минуты бессознательного состояния, когда можно было не думать о том, что делаешь. Коса ре­зала сама собой… В середине его работы на него находили
266
минуты, во время которых он забывал то, что делал, ему становилось легко, и в эти же самые минуты ряд его выхо­дил почти так же ровен и хорош, как и у Тита. Но только что он вспоминал о том, что он делает и начинал стараться сделать лучше, тотчас же он испытывал всю тяжесть труда и ряд выходил дурен» [263, с. 296]. Другой при­мер: молодой пианист проникся идеей подвергнуть созна­тельному анализу процесс автоматизированной игры на пианино, и… его игра деавтоматизировалась. В сказке Уайльда о сороконожке ее спросили, как она ходит: какую ногу ставит сначала, а какую потом. Она задумалась… и разучилась ходить.
Несмотря на то, что в каждый данный момент лишь малая часть всех процессов регулируется осознанно, со­знание может оказывать определенное влияние и на не­осознаваемые процессы. Бессознательное (неосознавае­мые процессы) объединяет все те факторы, которые воз­действуют на регуляцию поведения, протекающего без непосредственного участия сознания.
Многие знания, отношения, переживания, составляю­щие внутренний мир каждого человека, не осознаются им, и вызываемые ими побуждения обусловливают пове­дение, не понятное ни для него самого, ни для окружаю­щих. Бессознательная регуляция может рассматриваться как целенаправленная лишь в том смысле, что после до­стижения определенной цели происходит снижение напря­жения так же, как и при осознанном управлении. Фрейд [278] показал, что бессознательные побуждения лежат в основе многих очагов скрытого напряжения, которые могут порождать психологические трудности адаптации и даже заболевания.
Большая часть процессов, протекающих во внутреннем мире человека, им не осознается, но в принципе каждый из них может стать осознанным. Для этого нужно выразить его словами — вербализовать. Особенно важно ввести в зону сознания процессы, вызывающие возникновение скрытых очагов возбуждения, осознавание позволяет вы­работать алгоритм преодоления возникших трудностей. У каждого человека есть некоторые шаблоны поведения и переживания, которые он не оречевляет и поэтому не способен ввести в сознание. Люди различаются по способ­ности выразить словами свои переживания.
267
Фрейд считал, что бессознательное — это не столько те процессы, на которые не направляется внимание, сколько переживания, подавляемые сознанием, такие, против которых сознание воздвигает мощные барьеры.
Человек может прийти в конфликт с многочисленными социальными запретами и ограничениями — табу. В слу­чае конфликта у него нарастает внутренняя напряжен­ность, и в коре мозга могут возникнуть изолированные очаги возбуждения. Для того чтобы снять возбуждение, нужно прежде всего осознать сам конфликт и его при­чины, но осознавание невозможно без тяжелых пережи­ваний, и человек препятствует осознанию. Например, глубокая ненависть и даже побуждение убить соперника тщательно подавляются ревнивым человеком и могут слу­жить причиной возникновения у него очага внутреннего напряжения. Такие сложные переживания в связи с труд­ностью и нежелательностью их осознания тормозятся и устраняются, т. е. вытесняются из области осознаваемо­го. Однако это не означает, что очаги возбуждения разру­шаются. Длительное время они могут сохраняться в за­торможенном состоянии, но при определенных условиях, под влиянием соответствующего воздействия они могут актуализироваться и стать реальным фактом, травмирую­щим сознание и самосознание. Такой ущемленный очаг может быть очень глубоко запрятан, но при неблагопри­ятных условиях он может выявиться и оказывать травми­рующее влияние на состояние человека, вплоть до разви­тия психического заболевания. Для исключения такого болезнетворного влияния необходимо осознать травмиру­ющий фактор и ввести его в структуру других факторов и оценок внутреннего мира.
Осознание травмирующего фактора и непременная его переоценка позволяют разрядить очаг возбуждения и тем самым нормализовать психическое состояние чело­века. Значение этого открытия Фрейда трудно переоце­нить, поскольку любой конкретный бессознательный про­цесс в принципе может быть осознан, если только можно выразить его в соответствующей системе значений. Осо­знавание, влекущее терапевтический эффект, не сводится только к введению в сознание информации о событии, не приемлемом для личности и потому вытесненном в под­сознание. Оно означает также переоценку и включение представления об этом событии в новую систему устано­вок человека и тем самым вторично вызывает изменение
268
отношения человека к этому событию Только такое осознание устраняет травмирующее воздействие «непри­емлемой» идеи. Фрейд сформулировал указанную зави­симость и включил ее в основу своей терапевтической практики. Для поиска, вскрытия и «обеззараживания» скрытых очагов в коре мозга, возникающих при вытесне­нии неприемлемого, он разработал методику психоанали­за. Психоанализ включает поиск скрытых очагов и осто­рожную помощь человеку в осознании и переоценке тре­вожащих его переживаний. Применение этой методики может помочь человеку приспособиться к реальным усло­виям жизни и к особенностям его психической организа­ции. Фрейд выявил решающую роль речи для психо­аналитического лечения. Стимулируя вербализацию при­чины конфликта, можно изменить и упорядочить пред­ставления человека о себе, а главное, подключить усилия самого больного к собственному выздоровлению. Для это­го врач исследует структуру личности больного, анали­зируя специфику его ассоциаций и речевые задержки [278].
Бессознательное — непременная составная часть психической деятельности каждого человека. Любой психи­ческий акт начинается как бессознательный и только в дальнейшем осознается, но может так и остаться не­осознанным, если на пути к осознанию встречает непреодо­лимую преграду. Исследователи предполагают, что созна­тельное представление включает в себя предметное пред­ставление и соответствующее словесное выражение, а бес­сознательное, как правило, состоит лишь из предметного представления. Процесс «узнавания» бессознательного связан с переводом предметного представления в словес­ную форму. Психоанализ — это терапия памяти. Он вклю­чает: поиск очага (его вспоминание), вскрытие его (пере­вод информации в словесную форму), переоценку (изме­нение системы установок), переживание в соответствии с новой значимостью, забывание (ликвидацию очага воз­буждения).
На основании обобщения своей терапевтической прак­тики Фрейд предложил теоретическое представление о структуре личности человека. В соответствии с ним, лич­ность человека включает три части: «оно», «я», и «сверх-я». Тесно взаимодействуя друг с другом, каждая из частей выявляет свои специфические функции.
269
«Оно» представляет собой резервуар бессознательных иррациональных психических реакций и импульсов, физиологических по своей природе, служит источником психической энергии, руководствуясь принципом удовольствия. Однако без­оглядная тяга к удовольствию, не учитывающая реальных условий, привела бы человека к гибели, поэтому в про­цессе онтогенеза у человека сформировалось «я» как сознательное начало, действующее на основе принципа реальности и выполняющее функцию посредника между иррациональными стремлениями «оно» и требованиями общества, воплощенными в «сверх-я» [279].
«Я» — это система, регулирующая процесс сознатель­ного приспособления к внешней и внутренней среде. Она управляется и подчиняется как физиологическим законам, так и социальным установлениям. Это та сила, которая уравновешивает глубинные неосознанные влечения и тре­бования общества, осуществляя функцию их синтеза. Фрейд сравнивал отношение «я» и «оно» с отношением между всадником («я») и лошадью («оно»). Всад­ник должен сдерживать и направлять лошадь, иначе он может погибнуть, но движется он только благодаря энер­гии лошади. Находясь между властными побуждениями «оно» и ограничениями «сверх-я», «я» стремится выпол­нить свою охранительную задачу, восстановить гармонию между различными силами и влияниями, действующими на человека извне и изнутри. Можно сказать, что основная функция «я» — это установление отношения. Между «я» и «оно» могут возникнуть отношения напряженности, по­скольку «я» должно сдерживать требования «оно» в соот­ветствии с установлениями общества. Эта напряженность субъективно переживается как состояние тревоги, беспо­койства, вины.
«Сверх-я» — это своеобразная моральная цензура. Со­держанием этой системы являются нормы и запреты, принятые личностью. «Сверх-я» — уровень, представляю­щий в психике социальные нормы и правила поведения, уровень должного. Он складывается из запретов, выра­ботанных в совместной жизни людей, и ограничений, на­лагаемых на способы удовлетворения биологических по­требностей. Обсуждая отдельные аспекты теоретических позиций Фрейда, нельзя упускать из виду, что разработан­ные им концепции психоанализа способствовали разви­тию идеалистических тенденций в психологии.
270
СПОСОБЫ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ЗАЩИТЫ

В ситуациях, когда интенсивность потребности на­растает, а условия ее удовлетворения отсутствуют, пове­дение регулируется с помощью механизмов психологи­ческой защиты. Ф. В. Бассин [29] определяет психологи­ческую защиту как нормальный механизм, направленный на предупреждение расстройств поведения не только в рамках конфликтов между сознанием и бессознатель­ным, но и между разными эмоционально окрашенными установками. Эта особая психическая активность реали­зуется в форме специфических приемов переработки ин­формации, которые могут предохранять личность от стыда и потери самоуважения в условиях мотивационного кон­фликта. Психологическая защита проявляется в тенденции человека сохранять привычное мнение о себе, уменьшать диссонанс, отторгая или искажая информацию, расцени­ваемую как неблагоприятную и разрушающую первона­чальные представления о себе и других.
Механизм психологической защиты связан с реорга­низацией осознаваемых и неосознаваемых компонентов системы ценностей и изменением всей иерархии ценностей личности, направленной на то, чтобы лишить значимости и тем самым обезвредить психологически травмирующие моменты. Функции психологической защиты противоречи­вы в том плане, что, способствуя адаптации человека к своему внутреннему миру и психическому состоянию (оберегая приемлемый уровень собственного достоинст­ва), они могут ухудшить приспособленность к внешней социальной среде. Например, падение уровня притязаний после неудачи можно рассматривать как механизм за­щиты, предупреждающий огорчения от последующих не­удач, но в то же время снижающий вероятность победы. Э.А. Костандов [139, 140] предложил логически строй­ное и убедительное представление глубинного физиологи­ческого компонента психологической защиты. Отрица­тельные эмоциональные переживания формируют устой­чивую рефлекторную связь в коре мозга. Она, в свою очередь, повышает пороги чувствительности и тем самым тормозит сигналы, связанные с событиями, вызывающими такие переживания, препятствуя их осознаванию. Вре­менные связи между неосознаваемыми стимулами могут
271
запечатлеваться в долговременной памяти, быть чрезвы­чайно стойкими. Это позволяет понять способ возникно­вения стойких эмоциональных переживаний в случаях, когда их повод остается для переживающего их человека неосознанным. Костандов признает существование в мозгу чувствительного механизма, реагирующего на физически очень слабые, но весьма значимые для данного человека раздражители. Несмотря на то, что эти раздражители не осознаются человеком, они могут вызвать у него ряд веге­тативных реакций, приводящих к изменениям физиологи­ческого и психологического состояний
Как объяснить стойкость очагов отрицательного эмо­ционального возбуждения, возникающих при пережива­ниях конфликтов? Интересную мысль по этому поводу высказывает Е. Т. Соколова. [250]. Она обращает внима­ние на тот известный факт, что всякое препятствие ведет к прерыванию действия до тех пор, пока препятствие не будет преодолено или человек не откажется от его преодо­ления. При этом действие оказывается незавершенным либо в своем внешнем, материальном плане, либо во внут­реннем, коль скоро решение преодолевать препятствие или отказаться от действия еще не принято. В том случае, когда человек не осознает конкретного смысла тех или иных обстоятельств, незавершенным оказывается прежде всего сам акт осознания. Как показано экспериментами Зейгарник [402], именно незавершенные действия (и со­путствующие им обстоятельства) запоминаются лучше завершенных и, что особенно важно, запоминаются не­произвольно. В работах Левина также показано, что не­законченные действия формируют тенденцию к их завер­шению, при этом, если прямое завершение невозможно, человек начинает совершать замещающие действия. Мож­но допустить, что механизмы психологической защиты — это и есть некоторые специализированные формы заме­щающих действий.
В экспериментальных условиях была воспроизведена ситуация, отчетливо выявившая эффект психологической защиты. Студентам предлагалось опознать и как можно быстрее отреагировать на ряд слов, предъявлявшихся на экране в дефиците времени. Среди слов были слова-табу (бранные, неприличные) и нейтральные. Оказалось, что порог опознания слов-табу был существенно выше, чем нейтральных [375П
272
Защитные механизмы начинают свое действие, когда достижение цели нормальным способом невозможно или когда человек полагает, что оно невозможно. Важно под­черкнуть, что эта не способы достижения желаемой цели, а способы организации частичного и временного душев­ного равновесия с тем, чтобы собрать силы для реального преодоления возникших трудностей; т. е. разрешения кон­фликта соответствующими поступками. Люди по-разному реагируют на свои внутренние трудности. Одни, отрицая их существование, подавляют склонности, которые до­ставляют им неудобства, и отвергают некоторые свои же­лания как нереальные и невозможные. Приспособление в этом случае достигается за счет изменения восприятия. Сначала человек отрицает то, что нежелательно, но по­степенно может привыкнуть к такой ориентации, дейст­вительно забыть болезненные сигналы и действовать так, как если бы их не существовало. Другие люди преодоле­вают конфликты, пытаясь манипулировать беспокоящими их объектами, стремясь овладеть событиями и изменить их в нужном направлении. Третьи находят выход в само­оправдании и снисхождении к своим побуждениям, а чет­вертые прибегают к различным формам самообмана. Лич­ностям с особенно жесткой и косной системой принципов поведения было бы особенно трудно и подчас невозможно действовать в разнообразной и изменчивой среде, если бы защитные механизмы не оберегали их психику.
Опыт, не совместимый с представлением человека о себе, имеет тенденцию не допускаться к осознанию. Вос­приятие угрозы сопровождается мобилизацией защиты с целью поддержать структуру «я». Это достигается либо искажением восприятия, либо отрицанием воспринятого, либо его забыванием.
Может ли человек забыть то, что ему неудобно? Да, может. Забывание по этой причине называется подавле­нием. Оно играет защитную роль, не позволяя травми­рующим мыслям проникать в сознание. Здесь либо рабо­тает «цензор», который, действуя на подсознательном уровне, вмешивается и прекращает вывод информации из памяти, либо неприятная информация снабжается при запоминании особыми знаками, так что в дальнейшем ее особенно трудно вспомнить. Однако в особых ситуациях подавляемая мысль может пробиться в сознание. Вот характерный пример из романа Л. И. Толстого «Анна Каренина».
273
«Сам того не сознавая, Каренин ждал смерти Анны, так как «смерть ее развяжет сразу всю труд­ность его положения». Войдя в дом, он спросил швей­цара:
— Что барыня?
— Вчера разрешилась благополучно. Алексей Александрович остановился и побледнел. Он ясно понял теперь, с какой силой он ждал ее смерти.
— А здоровье?
— Очень плохи,— отвечал он.— Вчера был доктор­ский съезд, и теперь доктор здесь.
— Возьми вещи,— сказал Алексей Александрович, и, испытывая некоторое облегчение от известия, что есть все-таки надежда смерти, он вошел в переднюю» [263, с. 480].
Важно отметить, что забывается не только сама трав­мирующая мысль, но и ряд других, связанных с ней по ассоциации.
К механизмам психологической защиты относят обыч­но отрицание, вытеснение, проекцию, идентификацию, рационализацию, включение, замещение, отчуждение и др.
Отридание сводится к тому, что информация, которая тревожит и может привести к конфликту, не восприни­мается. Имеется в виду конфликт, возникающий при появлений мотивов, противоречащих основным установ­кам личности, или информации, которая угрожает са­мосохранению, престижу, самооценке. Этот способ защиты вступает в действие при конфликтах любого рода, не тре­буя предварительного научения, и характеризуется замет­ным искажением восприятия действительности. Отрицание формируется еще в детском возрасте и зачастую не позво­ляет человеку адекватно оценивать происходящее вокруг, что, в свою очередь, вызывает затруднения в поведении. Например, при массовом социологическом исследовании взрослым людям задавали вопрос, убедили ли их материа­лы прессы в том, что курение вызывает рак легких. По­ложительный ответ дали 54% некурящих и только 28% курящих. Большинство курящих отрицали значение при­водимых фактов, поскольку их принятие означало бы осознание серьезной опасности для их собственного здо­ровья [65].
Вытеснение — наиболее универсальный способ избавления от внутреннего конфликта путем активного выклю-
274
чения из сознания неприемлемого мотива или неприят­ной информации. Например, особо неудобные для нас факты особенно легко забываются. Вытеснение — бессоз­нательный психический акт, при котором неприемлемая информация или мотив отвергаются цензурой на пороге сознания. Ущемленное самолюбие, задетая гордость и обида могут порождать декларирование ложных мотивов своих поступков, чтобы скрыть истинные не только от других, но и от себя. Истинные, но неприятные мотивы вытесняются с тем, чтобы их заместили другие, прием­лемые с точки зрения социального окружения и пото­му не вызывающие стыда и угрызений совести. Ложный мотив в этом случае может быть опасен тем, что позво­ляет прикрывать общественно приемлемой аргументацией личные эгоистические устремления.
Вытесненный мотив, не находя разрешения в пове­дении, сохраняет, однако, свои эмоциональные и веге­тативные компоненты. Несмотря на то, что содержатель­ная сторона травмирующей ситуации не осознается и человек может активно забыть сам факт того, что он совершил некоторый неблаговидный поступок, например струсил, тем не менее конфликт сохраняется, а вызван­ное им эмоционально-вегетативное напряжение субъек­тивно может восприниматься как состояние неопреде­ленной тревоги. Поэтому вытесненные влечения могут про­являться в невротических и психофизиологических симп­томах. Обмолвки, описки, неловкие движения также не­редко свидетельствуют о вытеснении [280]. Интересно, что быстрее всего вытесняется и забывается человеком не то плохое, что ему сделали люди, а то плохое, что он причинил себе или другим. Неблагодарность связана с вытеснением, все разновидности зависти и бесчислен­ные компоненты комплексов собственной неполноценности вытесняются с огромной силой. Великолепный пример вытеснения приведен в эпизоде из «Войны и мира» Л. Н. Толстого, где Николай Ростов с искренним вооду­шевлением рассказывает о своей храбрости на поле боя. В действительности он струсил, но вытеснение было столь сильным, что он уже сам верил в свой подвиг [264].
275
При вытеснении неразрешенный конфликт обнаружи­вает себя различными симптомами, высоким уровнем тре­вожности и чувством дискомфорта. Яркий пример вы­теснения описан в работе А. М. Свядоща. «Больной X. 28 лет, однажды, спускаясь утром по лестнице, чтобы пойти на работу, вдруг остановился, так как у него по­явилась мысль: не осталась ли открытой дверь? Вер­нулся, проверил — дверь была плотно закрыта. С этого времени его стало преследовать навязчивое сомнение: не осталась ли дверь открытой? При уходе из дому дверь закрывалась женой на засовы, задвижки, замки и тем не менее он по многу раз в день, оставив работу, вынужден был возвращаться домой, чтобы проверить, не осталась ли дверь открытой. Он понимал необоснован­ность своей тревоги, боролся с ней, но не мог ее преодо­леть. Сам больной не мог связать свое заболевание с ка­кой-нибудь причиной. Оно казалось ему возникшим без всякого внешнего повода» [235, с. 363]. А предыстория болезни такова. Пациент был женат вторично, первую жену он очень любил и прожил с нею около двух лет. К концу этого периода он стал вспыльчивым, раздражи­тельным, и отношения с женой стали ухудшаться. Как-то раз, придя домой и застав дверь открытой, он нашел записку от жены, в которой она сообщала, что ушла от него к другому человеку. Пациент очень болезненно переживал уход жены, просил ее вернуться, но она отка­залась. Через полтора года он женился вторично. Этот брак оказался удачным, и они прожили вместе около двух лет, когда внезапно развилось болезненное состояние. Же­на отметила, что незадолго до появления описанной на­вязчивости супруг стал вспыльчивым, раздражитель­ным, ворчливым, и в связи с этим отношения между ними ухудшились. Сам больной этого не замечал. В приведенном случае навязчивое состояние отражало переживания человека. Возникшая внутренняя связь меж­ду открытой дверью и уходом первой жены означала в скрытой символической форме боязнь потерять вторую жену, когда отношения с ней стали ухудшаться. Мысль о потере оказалась для него столь тягостной, что она была вытеснена, т. е. не нашла отражения в сознании, и прорвалась в скрытой форме в виде боязни застать дверь дома открытой. Психотерапия помогла осознать эту связь, привела к избавлению от этого состояния. Таким образом, вытеснение означает подавление, иск­лючение из сознания импульса, провоцирующего напряже­ние и тревогу.
276
Бывает, что человек должен принять ка­кое-то трудное решение, связанное для него с длительными волнениями и переживаниями. В таком случае он может внезапно «забыть» об этом деле. Аналогично он способен полностью утратить воспоминание о своем не­этичном поступке, невыполненном обещании. Возника­ет амнестический барьер — охранительное забвение, Л. Н. Толстой назвал это «раздвиганием душевного ме­ханизма», дающего возможность забыть то, что сделало бы жизнь невыносимой) Приведем пример подобной ситуации из романа «Воскресение». «Воспоминания эти не сходи­лись с ее теперешним миросозерцанием и потому были совершенно вычеркнуты из ее памяти или скорее где-то хранились в ее памяти нетронутыми, но были так за­перты, замазаны, как пчелы замазывают гнезда клочней (червей), которые могут погубить всю пчелиную работу, чтобы к ним не было никакого доступа… Маслова вспо­минала о многих, но только не о Нехлюдове. О своем детстве и молодости, а в особенности о любви к Нехлю­дову она никогда не вспоминала. Это было слишком больно. Эти воспоминания где-то далеко нетронутыми ле­жали в ее душе. Даже во сне никогда не видала Нехлю­дова… Ей нужно было прочно и окончательно забыть обо всем этом, чтобы не убить себя, не стать безумной» [265, с. 164].
Важно, что человек не делает вид, а действительно забывает нежелательную, травмирующую его информа­цию, она полностью вытесняется из его памяти. Поэтому если мы замечаем, что неоднократно забываем нечто, то пора задать себе вопрос, действительно ли мы хотим вос­пользоваться данной информацией.
Проекция — бессознательный перенос (приписывание) собственных чувств, желаний и влечений, в которых че­ловек не хочет себе сознаться, понимая их социальную неприемлемость, на другое лицо. Например, когда человек по отношению к кому-то проявил агрессию, у него не­редко возникает тенденция понизить привлекательные ка­чества пострадавшего. Человек, постоянно приписываю­щий другим собственные стремления, противоречащие его моральным нормам, получил даже специальное назва­ние — ханжа.
Идентификация — бессознательный перенос на себя чувств и качеств, присущих другому человеку и не до­ступных, но желательных для себя. У детей — это про­стейший механизм усвоения норм социального поведения
277
и этических ценностей. Так, мальчик бессознательно ста­рается походить на отца и тем самым заслужить его любовь и уважение. Благодаря идентификации достигает­ся также символическое обладание желаемым, но недо­сягаемым объектом [278]. В расширенном толковании идентификация — неосознаваемое следование образцам, идеалам, позволяющее преодолеть собственную слабость и чувство неполноценности.
Рационализация — псевдоразумное объяснение человеком своих желаний, поступков, в действительности выз­ванных причинами, признание которых грозило бы по­терей самоуважения. В частности, рационализация связа­на с попыткой снизить ценность недоступного. Так, пе­реживая психическую травму, человек защищает себя от ее разрушительного воздействия тем, что переоценивает значимость травмирующего фактора в сторону ее пониже­ния: не получив страстно желаемого, убеждает себя, что «не очень-то и хотелось». Рационализация используется человеком в тех особых случаях, когда он, страшась осознать ситуацию, пытается скрыть от себя тот факт, что в своих действиях побуждается мотивами, находя­щимися в конфликте с его собственными нравственными стандартам. Например, героине романа Л. Н. Толстого «Война и мир» Наташе необходимо избавиться от мысли об измене любви, об измене князю Андрею. «Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь; ее мучил неразре­шимый вопрос, кого она любила: Анатоля или князя Андрея?» У Наташи совершается внутренняя психоло­гическая работа по объяснению разумными причинами свершившихся событий. Эта работа устраняет душевный конфликт между представлениями о порядочности и ре­альным поведением. В конце концов героиня говорит:
«Мне кажется, что я сто лет люблю его (Анатоля). Да и не любила никого так, как его» [264, с. 378,
228
Наиболее яркие феномены рационализации получили названия «кислый виноград» и «сладкий лимон» Первый, известный по басне Эзопа «Лиса и виноград» отражает понижение значимости недоступного. Защита по типу «сладкого лимона» направлена не столько на дискре­дитацию недосягаемого объекта, сколько на преувеличе­ние ценности имеющегося. Если человек демонстрирует пренебрежительное отношение к высшему образованию,
278
то не исключено, что он защищается от огорчений в связи с упущенной возможностью учиться. Этот же чело­век не жалеет сил, чтобы дать своим детям высшее об­разование, которое ему самому якобы не нужно. Точно так и похвальба альковными подвигами — тоже может выступать как психологическая защита от представления о себе как о сексуально неполноценном человеке.
Близким к рационализации способом психологической защиты является включение, при котором также пере­оценивается значимость травмирующего фактора. Для этого используется новая глобальная система ценностей, куда прежняя с