info@syntone.ru   +7 (495) 507-8793

Правила дома сидра

АВТОР: ИРВИНГ Д.
ГЛАВА ПЕРВАЯ

УСЫНОВЛЕННЫЙ СЕНТ-ОБЛАКОМ

Вбольнице при отделении мальчиков сиротского приюта, что вСент-Облаке, штат Мэн, работали всего две медсестры: среди прочихобязанностей им было предписано давать имена новорожденным и следитьза тем, чтобы их крохотные пенисы хорошо заживали после обязательногообрезания. В те дни (1920-е годы) все мальчики, появившиеся вСент-Облаке, подвергались обрезанию, поскольку приютский врач вПервую мировую войну немало намучился (по разным причинам) снеобрезанными солдатами. Этот врач, по совместительству заведовавшийотделением мальчиков, особой религиозностью не отличался: для негообрезание было не обрядом, а чисто медицинской операцией, проводимойв гигиенических целях. Звали его д-р Уилбур Кедр, и, хотя от неговсегда исходил легчайший запах эфира, одна из сестер, думая о нем,нет-нет и вспоминала твердую, долговечную древесину хвойного дерева,имеющего то же название. Что касается имени Уилбур, она его терпетьне могла; самая мысль, что столь идиотское сочетание звуковприходится произносить вместе с такой солидной фамилией, казалась ейоскорбительной.
Другаямедсестра пребывала в уверенности, что влюблена в у д-ра Кедра. Икогда была ее очередь давать имя младенцу, она частенько нарекала егоДжоном Кедром, или Джоном Уилбуром (ее отца звали Джон), или ещеУилбуром Уолшем (Уолш – девичья фамилия матери). Несмотря начувства, питаемые к д-ру Кедру, его фамилия всегда оставалась для неетолько фамилией, не вызывая никаких древесных ассоциаций. Ей имяУилбур нравилось – такое удобное, делай что хочешь – хотьимя, хоть фамилию. Когда же «Джон» ей надоедал или втораямедсестра пробирала ее за скудость воображения, пределом ееизобретательности были Роберт Кедр или Джек Уилбур, ей было,по-видимому, невдомек, что Джек – ласкательное от Джона.
Если бынаш герой получил свое имя от этой романтической дурочки, он, скореевсего, был бы Кедр или Уилбур в сочетании с Джоном или Робертом, чтоуж совсем было бы скучно. Но в тот раз имена давала другая сестра, ион стал Гомером Буром.
Отец этоймедсестры занимался бурением колодцев – делом честным,нелегким, требующим терпения и точности – и, по ее убеждению,обладал всеми перечисленными качествами, что придавало слову«бурение» серьезный, глубокий, даже фундаментальныйсмысл. А Гомером звали одного из бесчисленных котов, живших в еесемье. Эта медсестра, все звали ее сестра Анджела, редко повторялась,давая имена своим подопечным; зато бедняжка сестра Эдна умудриласьсоздать трех Джонов Уилбуров и даже двух Джонов Кедров Третьих.Сестра Анджела хранила в памяти неисчерпаемый запас полезных извучных слов, которые с успехом использовала в качестве фамилий,взять хотя бы Мейпл, Филдз, Бук, Хилл, Нот, Дей, Уотерс (и это лишьмалая часть), и чуть менее внушительный список имен, почерпнутый изсемейных анналов: часть из них принадлежала близким и дальнимродственникам, остальные – покойным и здравствующимчетвероногим любимцам (Феликс, Фаззи, Дымка, Кудри, Джо, Лужок, Эд ит.д.).
Разумеется,большинство сирот недолго носили придуманные сестрами имена.Мальчикам было легче подыскать семью еще в младенческом возрасте, имногие не только не знали полученного при рождении имени, но непомнили даже сестер Анджелу и Эдну – первых женщин,заботившихся о них в этом мире. Более того, д-р Кедр строгопридерживался правила не сообщать приемным родителям любовнопридуманное имя. В Сент-Облаке считалось, что ребенок, покинув приют,начинает новую жизнь; и все-таки, если мальчик задерживался в приюте,сестре Анджеле и сестре Эдне, да и самому д-ру Кедру было нелегкосмириться, что их Джон Уилбур или Джон Кедр (а также Хилл, Кудри,Мейпл, Джо, Нот или Дымка Уотерс) будет всю жизнь зваться как-тоиначе.
А вотГомер сумел-таки сохранить данное ему при рождении имя; он столькораз возвращался в Сент-Облако после неудачных усыновлений, чтоработники приюта не устояли перед его очевидной целеустремленностью иприют стал для него отчим домом. Нелегко было на это пойти, но сестраАнджела, сестра Эдна и в конце концов, сам д-р Кедр были вынужденысогласиться, что Гомер Бур неотторжим от Сент-Облака. И оставиливсякие попытки подыскать упрямцу семью.
СестраАнджела, обожавшая кошек и сирот, заметила однажды, что Гомер Бур,должно быть, очень полюбил придуманное ею имя, раз так упорно боролсяза право его носить.
ГородокСент-Облако, что в штате Мэн, почти весь девятнадцатый век быллагерем лесорубов. Лагерь с годами превратился в поселок, выросшийвокруг лесопильного завода, который был построен в речной долине наровной местности, что облегчало прокладку первых дорог итранспортировку тяжелого оборудования. Первыми поселенцами былифранко-канадцы – лесорубы, пильщики и вальщики леса, затемпоявились трелевщики, сплавщики, за ними проститутки, бродяги,грабители, и наконец была построена церковь. Первоначально лагерьпросто называли «Облачный», потому что стоял в низине иоблака над ним подолгу не рассеивались. По утрам над бурной рекойвисел густой туман; а в трех милях вверх по течению ревели пороги, ивоздух в окрестностях, включая поселок, был насыщен водяной пылью.Когда сюда пришли первые лесорубы, безжалостному истреблению лесамешали единственно несметные полчища комаров и другой мошкары; этиисчадия ада предпочитали густые туманы безветренных долин внутреннихрайонов Мэна морозному воздуху гор и яркому солнцу океанскогопобережья.
Д-р Кедрбыл не только врач и заведующий отделением мальчиков (он и основалэтот приют), но взял еще на себя обязанности летописца Сент-Облака.Согласно д-ру Кедру, лагерь лесорубов «Облачный» сталСент-Облаком «благодаря пристрастию ревностных католиков,населявших глухие углы штата, цеплять эту приставку к любомуназванию, как будто она могла облагородить самое мерзопакостноеместо». К этому времени (спустя полвека после прихода первыхлесорубов) лагерь уже превратился в поселок при лесопильном заводе.Лес вокруг на многие мили был вырублен, бревна больше не загромождалиреку, исчезли хижины, где ютились изувеченные лесорубы –придавленные деревом или упавшие с него; теперь взор привлекаливысокие аккуратные штабеля свежераспиленных досок, сохнущих поднеярким затуманенным солнцем. Весь поселок был припорошен опилками идревесной пылью, зачастую невидимой невооруженным глазом, но дающей осебе знать астматическим свистом, чихом и свербящими носами жителей.На смену синякам и переломам пришли порезы, швы, шрамы; местныестрастотерпцы гордо демонстрировали глубокие раны (а иногдаотсутствие частей тела), нанесенные острыми зубьями пил.Пронзительный вой пилорам был столь же присущ Сент-Облаку, кактуманы, испарения, влажность, изнуряющие население внутренних районовМэна в долгие, холодные, со снегопадами зимы и делающие невыносимойудушливую жару лета, когда единственное облегчение приносили редкиеливни с грозами.
Весны вэтой части Мэна не бывало вовсе, если не считать той поры марта –апреля, когда тает снег и все тонет в непролазной грязи. Весной жизньв городе замирала; тяжелые грузовозы стоят, из дому не выйдешь,вздувшаяся от талого снега река мчится вниз как угорелая, так что иводный путь отрезан. Весна в Сент-Облаке приносила беду: пьянство,драки, изнасилования, самоубийства. Только у проституток горячаяпора; щедрый весенний посев давал богатые всходы, и приют вСент-Облаке работал без простоев.
Ну аосень? В ежедневной хронике приютских событий д-р Кедр коснулся иосени. Все его записи, кроме тех, что начинались словами «Здесь,в Сент-Облаке», предварялись вступительной фразой: «Вдругих местах на земле…»
«Вдругих местах на земле, – писал д-р Кедр, –осень – пора урожая. Осенью пожинают плоды весенне-летнихтрудов, запасаясь провиантом на долгий зимний сон природы. Здесь, вСент-Облаке, осень длится всего пять минут».
Впрочем,какого еще климата ожидать от места, где сам собой вырос сиротскийприют? Можно ли вообразить подобное заведение вблизи фешенебельныхкурортов? Откуда взяться сиротам в земле, текущей млеком и медом?
Ведядневник, д-р Кедр демонстративно экономил бумагу. Писал мелким,убористым почерком на обеих сторонах листа. И конечно, не оставлялполей. «Здесь, в Сент-Облаке, – писал он, –кто, думаете, главный враг мэнских лесов? Кто тот негодяй, что плодитникому не нужных детей, загромождает реку топляком, превращаетплодородные долины в пустыню, изъеденную половодьем? Угадайте, ктоэтот ненасытный губитель лесорубов с просмоленными руками ираздробленными пальцами, пильщиков – рабов лесопильни, чьиладони высохли и растрескались, а от пальцев осталось одновоспоминание? И почему этот обжора требует все больше и больше леса?»
Этимглавным врагом была для д-ра Кедра бумага, а если точнее, бумажнаякомпания «Рамзес». На доски леса всегда хватит, рассуждалд-р Кедр, а вот аппетит компании «Рамзес» неутолим,деревьев на нее не напасешься, особенно если не делать новых посадок.И в конце концов долина вокруг Сент-Облака совсем оголилась; там исям полез из земли подлесок – низкорослые сосны и осинник,бесполезный, как осока; начиная от Порогов-на-третьей-миле и кончаяСент-Облаком, красного леса не осталось и в помине. Сплавлять былонечего, и компания «Рамзес», бумажный флагман Мэна, напороге двадцатого века закрыла лесопильню, склад пиломатериалов иотправилась вниз по реке губить леса дальше.
Что жепосле нее осталось? Та же дрянная погода, опилки, израненные берега –огромные стволы сплавляемого леса, ударяясь о них, разрушали почву;брошенные строения – лесопильный завод с провалами пустых окон,гостиница-бордель с танцзалом на первом этаже и помещением для игры вбинго на втором, выходящем на реку, несколько бревенчатых домов икатолическая церковь для канадских лесорубов, новенькая, опрятная,словно и не действовала все прошедшие годы. Впрочем, где ей былотягаться с борделем, танцзалом или даже игрой в бинго. Д-р Кедр усебя в дневнике писал: «В других местах на земле играют впокер, теннис. А здесь, в Сент-Облаке, – в бинго».
Куда жедевались обитатели Сент-Облака? Все, кто работал на компанию,переехали вместе с ней вниз по реке. Но место совсем не вымерло,остались проститутки с детьми – немолодые и не слишкомпривлекательные. Приют церкви, не избалованный вниманием прихожан,тоже покинул Сент-Облако в кильватере компании «Рамзес».Надо же кому-то спасать человеческие души!
В«Краткой летописи Сент-Облака» (как назывался дневник)д-р Кедр документально засвидетельствовал, что по крайней мере однаиз местных проституток умела читать и писать. С последней баржей,уплывающей вместе с компанией «Рамзес» в цивилизованноебудущее, эта грамотея отправила письмо по адресу: «Чиновникуштата Мэн, отвечающему за сирот!»
Письмо,как ни странно, дошло до чиновника, отвечающего за сирот. Онодвигалось по инстанциям благодаря не столько «диковинностисодержания», как писал д-р Кедр, сколько отчаянной мольбе опомощи. И в конце концов попало в совет здравоохранения штата Мэн.Письмо никому не ведомой проститутки подсунули, как наживку, самомумладшему члену совета – «птенцу, только что выпорхнувшемуиз гнезда, то бишь из Гарвардской медицинской школы» (как самсебя назвал д-р Кедр). Коллеги по совету считали его безнадежнонаивным либералом и демократом. В письме говорилось: «ВСент-Облаке должен быть чертов доктор, чертова школа, чертовполицейский со своим чертовым законом, потому что все чертовы мужики(их и раньше было немного) отсюда смотались и бросили беспомощныхженщин и сирот на произвол судьбы!»
Председательсовета был старый, отошедший от дел врач, который искренне полагал,что из всех двуногих существ в мире только он и президент ТеддиРузвельт были сделаны не бананом.
– Почемубы вам не заглянуть в эту дыру, а, Кедр? – обратился он кмолодому коллеге, не подозревая, что эта полупросьба-полуприказ оченьскоро обернется для совета созданием штатного сиротского приюта. Ичто придет день, когда придется раскошелиться и федеральным властям.Но и этого будет мало, и взоры попечителей обратятся к менее надежнымисточникам финансирования – частным благотворителям.
Как бы тони было, в 1900-е годы, когда двадцатый век, такой еще юный имногообещающий, начал свое победное шествие по планете (коснувшись ивнутренних районов штата Мэн), д-р Кедр приступил к врачеваниюзастарелых пороков Сент-Облака. Эта работа была как будто специальносоздана для него. За почти двадцатилетний срок доктор лишь однаждыпокинул приют – когда началась Первая мировая война. Но вряд лина войне он был более полезен. В самом деле, кому еще можно былопоручить исправление зла, причиненного бумажной компанией «Рамзес»,как не человеку, носящему имя дерева, не подвластного воздействиювремени? У себя в дневнике, в самом его начале, д-р Кедр писал: «Естьли на свете более подходящее место для самоусовершенствования иборьбы с окружающим злом? Зло здесь не просто цветет пышным цветом.Можно сказать, оно почти что восторжествовало».
В 192…году, когда новорожденный Гомер Бур лишился крайней плоти и получилстоль звучное имя, сестра Эдна (та, что была влюблена) и сестраАнджела (та, что не была) вместе придумали для основателя приюта –прекрасного врача, местного летописца, героя войны (имевшего боевыенаграды) и заведующего отделением мальчиков – вполне подходящеепрозвище. Они назвали его Святой Кедр. В самом деле, почему бы и нет?Это он, силой своего авторитета, насовсем оставил в Сент-ОблакеГомера Бура, ибо во всем, что касалось приюта, он был непререкаемыйавторитет. Святой Кедр умудрился – и это в двадцатом веке! –найти место в жизни, где он действительно был полезен. А уразумев,что от Гомера никуда не деться, начал и его воспитывать пособственному образу и подобию.
«Таквот, Гомер, – сказал он, приняв то историческое решение, –надеюсь, ты будешь приносить пользу».
* * *
А Гомер,сколько себя помнил, всегда старался приносить пользу. По-видимому,это было свойство его характера. Его первые названые родители вернулиего в Сент-Облако, решив, что с ребенком что-то не ладно: он никогдане плакал. Проснутся ночью, жаловались они, а в доме ни звука. Новедь они завели младенца, чтобы избавиться от тишины! Они опрометьюбросались в детскую: уж не умер ли он? А Гомер тихонько лежал, жевалгубки беззубыми деснами, гримасничал, и все. Новоиспеченные родителивоображали, что он часами лежит так – мокрый, голодный –и молча терпит. Явно ненормальное явление!
Д-р Кедрпытался втолковать им, что дети в Сент-Облаке скоро привыкают самисправляться с трудностями. Как ни тряслись над своими питомцамисестры Анджела и Эдна, они физически не могли прийти на помощькаждому плачущему младенцу. И у сирот не было моды орать по ночам.Правда, в глубине души д-р Кедр сознавал, что Гомер и для Сент-Облакаисключение – так редко он плакал.
Опытподсказывал д-ру Кедру, что люди, которые могут с такой легкостьюотказаться от ребенка, вряд ли способны заменить сироте родителей.Из-за такого пустяка решить, что им подсунули идиота! И он не сталметать бисер перед свиньями. Гомер – крепкий, здоровыймладенец, а значит, его ожидает долгий, славный жизненный путь. И онвзял малыша обратно.
Вторыеродители иным образом реагировали на молчание Гомера, привычку жеватьгубки и тихонько лежать в постельке. Они принялись его бить ивыбили-таки из него нечто подобное детскому плачу. Это его и спасло.
Еслираньше он стоически переносил неудобства, то теперь, поняв, что отнего ждут слез и воплей, пошел им навстречу – надо же приноситьпользу! – и начал закатывать концерты. А поскольку онвсегда отличался кротостью нрава, то д-р Кедр, узнав, что младенец изСент-Облака своим ором нарушает покой Порогов-на-третьей-миле, весьмаудивился. К счастью, городок находился по соседству и слухи огорластом младенце распространились недели за две; и скоро дошли досестер Анджелы и Эдны, которые были арбитрами всех толков ипересудов, разнообразящих жизнь окрестных лесных, речных и бумажныхгородков. Услыхав, что их Гомер не дает жителям Порогов спать поночам, и сопоставив услышанное с тем, что сами о нем знали, онипрямиком двинулись к Святому Кедру.
– Этоне мой Гомер! – заявила сестра Анджела.
– Онвообще не способен плакать, Уилбур, – вторила сестра Эдна,не упускавшая случая вслух произнести дорогое имя, за что нередкополучала выговор от сестры Анджелы, которая находила в этомнеуместную фамильярность.
– ДокторКедр, – подчеркнуто официально обратилась она к нему, –если Гомер Бур и правда криком и плачем будит Пороги, значит, этасемья, куда вы его определили, не иначе как прижигает его тельцесигаретами.
Этого,конечно, не было. Горящие сигареты были пунктиком сестры Анджелы. Онаненавидела табак: торчащая изо рта сигарета пробуждала в ней ужасныевоспоминания. Однажды к ее отцу зашел канадский индеец поговорить околодце. А ее любимец, кастрированный и потому особенно ласковыйкотик по имени Бэндит – у него была полосатая мордочка,точь-в-точь енот, – прыгнул индейцу на колени, а тот –какой кошмар! – возьми и ткни в его розовый нос горящуюсигарету. Сестра Анджела именем этого котика своих подопечных неназывала, считала, что имя Бэндит больше подходит девочке.
Так вот,семейство из Порогов не были садистами в общепринятом смысле слова.Немолодой муж, молодая жена и взрослые дети от первого брака жили всевместе. Жена очень хотела ребенка, но не беременела. И тогда родиласьидея взять сироту, благо приют рядом. Но тут было однообстоятельство, о котором семья умолчала. Незадолго перед тем дочьмужа родила вне брака ребенка, ухаживать за ним не умела, и тот безконца плакал. Семье, конечно, это не нравилось, а взрослой дочеринадоело слушать попреки, она взяла свое чадо и ушла, оставив записку:«Осточертели ваши стенания. Всего вам хорошего. Надеюсь,скучать не будете».
А они,как ни странно, заскучали. Им стало не хватать милого, орущегомладенца и его мамы. И однажды кто-то сказал:
– Хорошобы у нас в доме опять плакал маленький.
Сказано –сделано, семейство отправилось в Сент-Облако и усыновило грудничка.
И надо жебыло случиться, что им достался самый тихий младенец. Гомер простопопал не в ту семью. Его молчание их возмутило, даже обидело. И ониустроили состязание, кто первый исторгнет из младенца рев, ктозаставит его громче и дольше орать.
Первыйраз он заплакал от голода. Очень громко кричал от щипков и шлепков,остались, между прочим, и отпечатки зубов. Но сильней всего заливалсяон от испуга. Семья даже сделала открытие: дети больше всего боятсявнезапности. В этом турнире они, как видно, добились блестящих личныхуспехов, ведь его вопли стали легендой в Порогах, где из-за шума водывообще трудно что-то расслышать, тем более – чем-то кого-тоудивить.
Река напорогах так сильно бурлила, что городок был, как ни прискорбно,идеальным местом для убийств: грохот способен был поглотить не толькокрик, но и выстрелы, да и с мертвым телом никаких проблем, бросьтетруп в бурлящую стремнину, его закрутит и понесет до самогоСент-Облака, что в трех милях вниз по реке. Представляете себе, скакой силой кричал Гомер!
Окологода сестра Анджела и сестра Эдна отучали Гомера с плачем просыпатьсясреди ночи и кричать из-за любого пустяка; скрипнет ли стул, хлопнетли дверь, войдет кто-нибудь внезапно – Гомер задавал такой рев,что случайный посетитель мог бы подумать: это не приют, а застенок,где детей подвергают немыслимым пыткам.
– Гомер,Гомер, – успокаивал его д-р Кедр, а побагровевшийскандалист набирал в легкие воздуха перед очередной руладой. –Из-за тебя нас обвинят в человекоубийстве. И еще, чего доброго,закроют!
СестрыЭдна и Анджела, познакомившись с семейством из Порогов, похоже,испытали даже больший шок, чем бедняжка Гомер.
И дажесам Святой Кедр долго не мог прийти в себя. Ведь он личноразговаривал с каждым членом семейства – и так ужасно ошибся!Он встретился с ними еще раз, приехав забрать Гомера.
До концажизни запомнит д-р Кедр панический страх, исказивший их лица, когдаон, ворвавшись к ним, взял малыша на руки. Этот их страх заставил егозадуматься над величайшей двойственностью отношения людей к детям,которая навсегда останется для него загадкой: плоть человеческаяжелает зачать ребенка, а ум зачастую противится. К несчастью,существуют извращенные умы, требующие, чтобы женщина родила ребенкавопреки своему желанию. Во имя чего? Зачем рождать на свет никому ненужных страдальцев?
Ну а тот,кто хочет ребенка, но не может или не умеет о нем заботиться, о чемдумает? И всякий раз, размышляя об этом, д-р Кедр вспоминалиспуганное до смерти семейство из Порогов-на-третьей-миле и слышалдушераздирающие вопли младенца Гомера. Тот, кто видел и слышал нечтоподобное, никогда не заставит женщину родить против ее воли. «Никтона свете! – записал в своем дневнике д-р Кедр. –Даже служащие компании „Рамзес“».
Имея хотькаплю здравого смысла, вы бы не стали осуждать аборты в егоприсутствии. А если бы стали, вам пришлось бы выслушать подробноеповествование о шести неделях, проведенных Гомером вПорогах-на-третьей-миле. Именно в разговоре, а не на ученом диспуте.Такие диспуты он вообще отвергал. Он был врач-акушер, но если егопросили сделать аборт, он делал, при условии, что операция не грозитздоровью женщины.
Только кчетырем годам Гомер избавился от ночных кошмаров, сопровождавшихсятакими воплями, что просыпались все обитатели приюта, а одна ночнаяняня даже уволилась («Второго такого дежурства, –сказала она, – мое сердце не выдержит»). Эти воплитак врезались в память Кедра, что еще много лет слышались ему во сне,и он, ворочаясь с боку на бок, бормотал: «Гомер, Гомер,успокойся, все хорошо».
Разумеется,ночью плакали и другие дети, но так громко не плакал никто.
– Какбудто его живого режут на куски, – говорила сестра Эдна.
– Илиприжигают сигаретой, – качала головой сестра Анджела.
Но толькоУилбур Кедр знал, какие кошмары мучают по ночам Гомера. «Какбудто его подвергают обрезанию, – писал он у себя вдневнике. – Кромсают его маленький пенис кусочек закусочком».
* * *
Третьяприемная семья Гомера Бура, которую тоже постигла неудача, как и двепредыдущие, обладала такими исключительными достоинствами, что еслибы кто стал судить по ней обо всем человечестве, сделал бы большуюглупость. Семья была идеальна во всех отношениях, иначе д-р Кедр неотдал бы туда Гомера. После истории с семейством изПорогов-на-третьей-миле д-р Кедр стал крайне осторожен.
ПрофессорДрейпер и его жена, женщина лет сорока, жили в Уотервилле (штат Мэн).В 193… году, когда Гомер отправился в Уотервилл, это былвесьма невзрачный университетский городок; но по сравнению сСент-Облаком или Порогами Уотервилл мог по праву считаться очагомнравственности и просвещения. Он тоже был расположен далеко отпобережья, но не в долине, а на возвышенности – здесь уженачинались предгорья, – что давало его жителям некиедуховные преимущества (как и тем, кто живет на обширной равнине илизатерянном среди океана острове). Эти счастливцы имеют возможностькак бы глянуть за край земли. Перспектива раздвигающихся горизонтовобогащает душу. Так по крайней мере полагал профессор Дрейпер,прирожденный лектор и педагог.
Замкнутыедолины, развивал он свою мысль, обнесенные, как оградой, лесом,ограничивающим кругозор, обладают свойством подавлять высшиепроявления человеческого духа и поощрять низменные мелочныеинстинкты.
– Спокойно,Гомер, – говорила в этих случаях миссис Дрейпер. –Профессор любит ораторствовать. Не принимай его слова совсем ужвсерьез.
Все всемье звали ее Мамулей; Дрейпера же никто, даже взрослые дети ивнуки, не величал иначе, как Профессор. Даже д-р Кедр не знал егоимени. При всей его склонности к нравоучениям и витиеватой манеревыражаться, он был в общем человек неплохой, легкий в общении, к томуже слушать его было всегда забавно.
– Мокрыеботинки, – однажды заявил он Гомеру, –неотъемлемая черта штата Мэн. Их следует принимать как данность. Твоерешение вопроса оставлять их на подоконнике на тот маловероятныйслучай, что проглянет чахлое мэнское солнце, заслуживает, Гомер,всяческого уважения за оптимизм и позитивизм. Тем не менее я быпредложил тебе иное решение проблемы мокрых ботинок, которое, заметь,никоим образом не зависит от погодных условий и основано наиспользовании более надежного источника тепла, а именно печки. Еслипринять во внимание тот факт, что обувь промокает именно в те дни,когда нет солнца, то, согласись, печное решение вопроса имеет ряднеоспоримых преимуществ.
– Непринимай уж слишком всерьез, Гомер, слова Профессора, –напомнила приемышу миссис Дрейпер, которую сам Профессор всегданазывал Мамулей (а Мамуля его – Профессором).
Даже еслиГомер и не считал разглагольствования Профессора простыми и ясными,они его не раздражали. Пусть студенты и коллеги Дрейпера на кафедреистории считают его претенциозным занудой и разбегаются при егоприближении, как кролики из-под носа добросовестной, но заторможеннойохотничьей собаки. Это не могло повлиять на отношение Гомера кпервому в его жизни отцу, достойному сравнения с д-ром Кедром.
Гомераокружили в Уотервилле заботой, какой он никогда прежде не знал.Сестра Эдна и сестра Анджела занимались им только в экстренныхслучаях, а д-р Кедр скорее исполнял роль строгого, отстраненногонаблюдателя, хотя и любившего его всем сердцем. Миссис же Дрейпербыла настоящей «мамулей», заботливой и внимательной.Вставала задолго до его пробуждения и, пока он завтракал, пеклапирожки, которые чудесным образом оставались теплыми в ранце дополудня. Более того, она сама возила Гомера в школу на велосипеде –не по шоссе, а напрямик по пешеходным тропам; это был, как онаговорила, ее моцион.
Послелекций профессор Дрейпер заходил за Гомером на спортивную площадку –казалось, расписание уроков было специально составлено так, чтобыпоследний урок совпадал с последним занятием Профессора, –и они вместе возвращались домой. Зимой это был настоящий лыжныйпоход: искусство ходить на лыжах Профессор приравнивал к умениючитать и писать.
«Упражнятьнадо и тело и ум, Гомер», – любил повторятьпрофессор.
Легкопонять, почему этот человек произвел столь благоприятное впечатлениена Уилбура Кедра. Он был живым воплощением полезности.
Честноговоря, Гомеру нравилось это размеренное, лишенное неожиданностейсуществование. Сирота еще больше, чем обычные дети, нуждается внезыблемом, предсказуемом распорядке жизни. Именно поэтому д-р Кедрникогда не отступал от раз и навсегда заведенного распорядка.Завтраки, обеды и ужины поглощались в строго отведенные часы. Повечерам д-р Кедр читал вслух в спальне мальчиков, начиная и кончаячтение всегда в одно время, даже если случалось остановиться на самоминтересном месте. Мальчишки просили – еще немножко, хоть пятьминуточек, но Святой Кедр был неумолим. «Завтра продолжим в тоже время», – говорил он под вздох разочарования. Онвоспитывал в сиротах то, что представлялось ему главным, –ощущение стабильности жизни. «Здесь, в Сент-Облаке, –писал он в своей хронике, – ребенок чувствует себязащищенно, поскольку уверен, что все обещанное сбывается. Обещаниедля него – залог завтрашнего дня. И он живет, предвкушаяследующее обещание. Только так действуя, медленно, но неуклонно,можно воспитать в сироте чувство защищенности».
Это«медленно, но неуклонно» как нельзя лучше описывает образжизни Дрейперов. Каждое действие заключало в себе полезный урок, вкаждом углу уютного богатого дома находилось что-то достойноевнимания, сулящее в будущем принести пользу.
– ЭтоРуфус. Он очень старый, – знакомил Профессор Гомера сосвоей собакой. – Это коврик Руфуса, его владение. КогдаРуфус спит в своих владениях, не буди его, он может тяпнуть.
Говоряэто, Профессор будил древнего пса, тот ощеривался, клацал зубами иозадаченно принюхивался, чуя забытые запахи прошлого – такпахло когда-то от теперь уже взрослых детей Профессора, обзаведшихсясемьями и собственными детьми.
Гомерпознакомился со всеми ними в День благодарения. Этот день в семьеДрейперов превращался в грандиозное празднество, способное пробудитьв любой семье комплекс неполноценности. Мамуля превзошла себя вприготовлении лакомых блюд. Профессор сочинил выступления на всемыслимые и немыслимые темы: сравнительный анализ белого и темногомяса домашней птицы; последние выборы; возможные конфигурации вилокдля салата; преимущества романа девятнадцатого века (не говоря уже овсех других преимуществах прошлого столетия); искусство приготовленияклюквенного соуса; истинная сущность покаяния; польза физическихупражнений (включая сравнительную оценку рубки дров и катания наконьках); послеобеденный сон – один из семи смертных грехов.Каждое мудреное выражение Профессора встречалось его взрослыми детьми(двумя замужними дочерьми и женатым сыном) одобрительным хором, вкотором преобладали восклицания:
– Вотименно, Профессор!
– Таконо всегда и бывает!
– Истиннаяправда, Профессор!
Этиавтоматические реплики умеренно разбавлялись любимой присказкойМамули: «Спокойно, спокойно, не принимайте слова Профессорасовсем уж всерьез!»
Гомервыслушивал это нескончаемое сотрясение воздуха, как инопланетянин,силящийся расшифровать язык барабанного боя неведомого племени. Он тои дело терял нить разговора. Бессмыслица происходящего душила его. И,лишь став гораздо старше, он задался вопросом: что больше тогдаотвращало его – самодовольство, то явное, то подспудное, или жеэнтузиазм, с коим отправлялось это насквозь фальшивое торжество?
Постепенножизнь в Уотервилле разочаровывала его, происходящее становилосьпрепятствием на пути к самому себе, к тому, чем ему предстояло стать.Ему вспомнились Дни благодарения в Сент-Облаке. Да, они были не такиешумные и богатые, как у Дрейперов, но в них было большечеловеческого, и он чувствовал там, что нужен. Случалось, пургойобрывало электрические провода – и он по всему дому зажигалсвечи и керосиновые лампы. Кормил самых маленьких, помогал мыть накухне посуду, успокаивал вместе с сестрами Эдной и Анджелой плачущихмалышей и даже был курьером д-ра Кедра – самое ответственное ипочетное дело в Сент-Облаке. Словом, к десяти годам, еще задолго дотого, как д-р Кедр сказал то знаменитое напутствие, в Гомере ужеокрепло ощущение своей полезности.
Чем жевсе-таки День благодарения у Дрейперов так разительно отличался отпраздника в Сент-Облаке? Как кулинар, Мамуля не знала себе равных;стало быть, дело не в еде – в Сент-Облаке еда как раз неотличалась изысканностью. Может, молитва благодарения? В Сент-Облакемолитва была довольно проста и прозаична, ведь д-р Кедр был неочень-то религиозен.
– Вознесемблагодарение… – начинал он и делал паузу, как будто ивпрямь решал, за что благодарить. И чуть погодя объявлял: – Завсе то доброе, что мы ежедневно получаем. – При этихсловах д-р Кедр сдержанно оглядывал сидевших вокруг брошенных,нежеланных детей и произносил окрепшим голосом: – Вознесемблагодарение за то, что у нас есть сестра Анджела и сестра Эдна. Зато, что есть выбор… За возможность начать новую жизнь, –добавил он однажды, бросив взгляд на Гомера.
Однимсловом, молитва в Сент-Облаке отличалась разумностью и сдержанностью– отличительными свойствами д-ра Кедра.
УДрейперов же молитва была странным, весьма продолжительным действом,что, по-видимому, объяснялось особым – семейным –пониманием сущности покаяния. Согласно профессору Дрейперу, истинноепокаяние следует начинать с объявления себя грешником. Молитвублагодарения Профессор начал словами: «Повторяйте за мной: ягрешен, я сам себе омерзителен, но я возношу благодарение за всехчленов моей семьи!» И все хором повторили эти слова, дажеГомер, даже Мамуля, которая на сей раз воздержалась от своеголюбимого: «не относитесь так уж всерьез…»
ПриютСент-Облако был не очень сентиментальным местом, но благодарственнаямолитва произносилась от всего сердца. Первый раз Гомер заметилфальшь в семье Дрейперов именно в День благодарения. В отличие отСент-Облака, жизнь в Уотервилле зиждилась на крепких устоях, дети ивнуки были желанные. В чем же тогда каяться? Может, счастью, удачевсегда сопутствует чувство вины? Фамилия Кедр (как объяснили Гомеру)означает дерево. Но тогда Богу (в Уотервилле его без конца поминали)подошло бы название чего-то более прочного – льда или, скажем,скалы. Бог Дрейперов был трезвый Бог, но День благодарения вУотервилле, к удивлению Гомера, обернулся настоящей попойкой.
Повыражению Мамули, Профессор в тот день «изрядно перебрал».Это, похоже, означало, что он превысил дневную дозу, от которой,прибавила Мамуля, он бывал лишь навеселе. Обе замужние дочери, да иженатый сын тоже, как видно, перебрали. По случаю праздника Гомеру (ивнукам) позволили пойти спать позже, и он оказался свидетелемзабавного представления. Он и раньше слышал, засыпая, возню налестнице, стуки, скрипы, шуршание, чей-то приглушенный укоряющийголос. Выяснилось, что голос принадлежал Профессору, протестующемупротив насильственных действий Мамули, которая волокла его полестнице в спальню: там подняла его на руки и не очень вежливоуложила спать, проявив незаурядную физическую силу.
– Вотчто значит регулярные тренировки! – воскликнул взрослыйженатый сын и вывалился из зеленого шезлонга на коврик подле стариныРуфуса, словно раскусил во рту ампулу с цианистым калием.
– Яблокоот яблони! – воскликнула одна из замужних дочерей.
Втораязамужняя дочь молчала – она мирно спала в кресле-качалке,опустив пальцы до вторых костяшек в почти полный бокал,балансировавший, подобно канатоходцу, у нее на коленях.
Оставленныебез присмотра внуки с упоением попирали все домашние правила и устои.Увещевательные речи Профессора были забыты.
ГомерБур, которому еще не было десяти, поднялся к себе в комнату и лег впостель. Чтобы уснуть, он часто прибегал к испытанному средству:вспоминал один особенно грустный эпизод из жизни Сент-Облака –отъезд матерей из приютской больницы, которая соединялась сотделением мальчиков длинным переходом (в нем когда-то хранилисьзапасные лезвия к циркулярным пилам). Было еще очень рано и совсемтемно, шел снег, подсвеченный огнями стоявшего у дверей больницыфургона. Гомер всегда плохо спал, часто пробуждаясь ни свет ни заря –как раз когда подъезжал фургон, привозивший со станции работниц –поварих, уборщиц и первую смену больничного персонала. Фургон,собственно, был списанным железнодорожным вагоном, зимой его ставилина полозья, превратив в огромные сани, запряженные лошадьми. Иногдаснега на дороге было мало, и полозья со скрежетом высекали избулыжников снопы искр (их сменяли на колеса лишь с приходом весны).На самодельном сиденье рядом с закутанным в пледы возницей горелфонарь ярким, но неровным светом, напоминавшим пламя факела; внутриже вагона теплились лишь слабые огоньки. В то раннее утро возлевагона топтались в снегу несколько женщин, ожидая, когда из неговыйдут приехавшие. Гомер никого из этих женщин не знал, вид у них былробкий, будто пристыженный. Служащие приюта, выходившие из вагона,старались держаться от них подальше, одна даже обронила какую-тогрубость. Что именно, Гомер не расслышал, но женщин как порывом ветраотбросило от обидчицы. Они поднимались в вагон, понурив головы, неглядя друг на друга, не перекидываясь словечками. А возница, веселый,добродушный малый, готовый вступить в разговор с любым пассажиром влюбую погоду, молчал, точно набрал в рот воды.
Вагонмедленно развернулся и заскользил по обледенелой дороге к станции. Восвещенные окошки было видно, что одни женщины прячут лицо в ладони,другие сидят безучастно, окаменело, как на похоронах, боясьшелохнуться, чтобы не потерять самообладания.
В то утроГомер впервые увидел мам, навсегда оставивших своих детей вСент-Облаке. Он их почти не разглядел, но хорошо, что видел ихсейчас, когда все позади, а не накануне, в день приезда, с огромнымиживотами, придавленных грузом забот. Выглядели они совсем не так, каклюди, сбросившие наконец тяжкое бремя, его собственные глаза былисвидетелями этому. Никогда в жизни не видал он более несчастныхсуществ; и, наверное, не случайно покидали они приют в предутренниечасы.
В туночь, завершившую День благодарения у Дрейперов, Гомер, чтобы скорееуснуть, вспоминал этих матерей, ожидавших на снегу фургон, но неограничился только виденным. Когда сон не шел, он совершал сженщинами весь их путь до станции, садился с ними на поезд, провожалдо жилищ; он отыскивал среди них мать и шел за ней. Было трудновообразить себе, как она выглядит, где живет, откуда родом,воротилась ли в родные места. Еще труднее было представить себе отца.Как она вернулась к нему, если вернулась? Подобно многим сиротам,Гомеру казалось, что он часто встречает родителей, но те не узнаютего. Когда он был маленький, его много раз ловили на том, что он,расширив глаза, смотрел на чужую женщину, иногда с явной любовью,иногда с интуитивной враждебностью. «Перестань, Гомер, –говорил ему в таких случаях д-р Кедр. – Просто не думай обэтом, и все». Но и став взрослым, Гомер Бур частенько замечал,что смотрит на идущую мимо женщину тем же вопрошающим взглядом.
В ту ночьв Уотервилле он так отчаянно вглядывался в образы родителей, что,казалось, еще миг – и они материализуются; но именно в этот мигон в изнеможении уснул. Его бесцеремонно разбудил один из внуков,мальчик постарше его. Гомер совсем забыл, что в ту ночь он будет скем-то делить постель – дом был переполнен гостями.
– Ану подвинься, – потребовал мальчик. Гомер подвинулся.
– Ине вздумай доставать свой петушок, – добавил мальчик,хотя, разумеется, причин для такого заявления не было. –Знаешь, что такое содомия? – помолчав немного, спросилмальчик.
– Нет, –ответил Гомер.
– Знаешь,не ври. В Сент-Облаке вы все этим занимаетесь. Трахаете друг друга!Только попробуй прикоснись ко мне, отправишься обратно в приют безсвоего петушка, – пригрозил мальчишка. – Я егоотрежу и скормлю собаке.
– Руфусу? –спросил Гомер.
– Ему,а кому же! Будешь еще врать, что не знаешь про содомию?
– Незнаю, – повторил Гомер.
– Сейчасузнаешь! Хочешь покажу?
– Неочень.
– Хочешь,хочешь, – заявил мальчишка и попытался было проделать то,о чем Гомер и слыхом не слыхал.
Внук этотосвоил технику содомии в очень дорогой частной школе, но вот кричатьво всю силу легких там его не обучили; Гомер же еще в младенчествеовладел этим искусством и сейчас счел за благо огласить дом своимзнаменитым воплем.
Вопльразбудил Мамулю, спавшую сном праведницы (остальные Дрейперыпребывали в отключке), и, конечно, всех внуков, которые были младшеГомера и к тому же не знали его легендарной способности, так чтовопль вызвал среди них настоящую панику. Даже дряхлый Руфус и тотзалязгал зубами.
– Богаради! Что здесь происходит? – ворвалась Мамуля в спальнюГомера.
– Онхотел трахнуть меня. Ну я ему и наподдал, – сообщил ученикочень дорогой частной школы.
Гомерсилился справиться со всей легендарной способностью, вернуть ееобратно на страницы истории. По младости лет он еще не знал, чтовзрослые верят внукам больше, чем приемышам.
«Здесь,в Сент-Облаке, – писал д-р Кедр, –происхождению значения не придается. Это жестоко и унижаетдостоинство. Увы, в других местах на земле сирота, чья родословнаянеизвестна, всегда вызывает подозрение».
Мамуляотлупила Гомера, доказав, что семейству из Порогов по этой частидалеко до нее. И отвела до утра в котельную; там было сухо, тепло,стояла раскладушка, которую летом брали с собой в походы.
Еще тамсохло много пар обуви, одна из которых принадлежала Гомеру. Подобралон и сухие носки по ноге. Нашел теплый, почти сухой комбинезон иоблачился в него. Он понимал, что Мамуля и Профессор слишком дорожатсемейной репутацией и не станут поднимать шум из-за какой-то тамсодомии. Так что если он хочет вернуться в Сент-Облако, а он ужехотел, действовать надо самому.
Во времяэкзекуции Мамуля намекнула Гомеру, как его будут воспитывать, исказала, что верит в его скорое исправление.
А вкотельной велела встать на колени перед раскладушкой и повторять заней странную молитву Профессора.
– Ягрешен, я сам себе омерзителен, – повторял Гомер, чувствуяфальшь каждого слова.
Ноникогда еще он так не нравился сам себе: еще немного – и онпоймет наконец, кто он, что он и какую пользу сможет приносить вжизни. Он был уверен, произойти это может только в Сент-Облаке.
Поцеловавего на ночь, Мамуля сказала:
– Непридавай значения, Гомер, всему, что пишет о содомии Профессор. И непринимай все его речи так уж всерьез.
Гомер Буррешил не дожидаться речи Профессора еще и на эту тему. Вышел изкотельной; снегу выпало по колено, но это не остановило его.Профессор Дрейпер научил его преодолевать пешком заснеженныепространства. Гомер оказался отличным ходоком. Очень скоро он вышелна главную улицу, которая привела его на широкое, уходящее вдальшоссе. Уже рассвело, когда возле него притормозил первый грузовик,груженный бревнами. Как раз то, что нужно, решил Гомер.
– Мненадо в Сент-Облако, – сказал он водителю. – Язаблудился, не знаю, куда идти.
В 193…году каждый лесозаготовитель знал, где находится Сент-Облако. Номальчик шел в противоположную сторону.
– Тыидешь не туда, малыш, – сказал он Гомеру. –Поверни и поймай машину, которая едет в обратном направлении. А тыправда из Сент-Облака? – спросил водитель. Он, как имногие, полагал, что дети обычно бегут из приюта, а не возвращаются внего.
– Япросто там живу, – попытался объяснить Гомер, но водительмахнул ему рукой и уехал.
По мнениюд-ра Кедра, этот бессердечный водитель, оставивший ребенка одного надороге в такой снегопад, наверняка работал на компанию «Рамзес».Следующий грузовик был также с лесоповала, шел порожняком за новойпартией бревен, и Сент-Облако был ему по пути.
– Тысирота? – спросил водитель, узнав, куда держит путь Гомер.
– Нет, –ответил Гомер. – Я просто пока там живу.
В 193…году по заснеженным дорогам штата Мэн ездили медленно. Сильносмеркалось, когда Гомер добрался наконец до родного дома. Было так жетемно, как и тогда на рассвете, когда он впервые увидел мам,оставивших в приюте детей. Какое-то время Гомер стоял у дверейбольницы, наблюдая, как падает снег. Затем повернулся, подошел котделению мальчиков, постоял там. И опять вернулся к дверям больницы,где было больше света.
Он всееще думал, что сказать д-ру Кедру, когда у входа в больницуостановился почтовый фургон со станции – тот самый вагон наполозьях, привозящий и отвозящий невеселых пациенток Сент-Облака. Насей раз из него вышла всего одна женщина. У нее был такой огромныйживот, что возница хотел было проводить ее, боясь, что онапоскользнется, но, вспомнив, зачем она здесь, подумал, наверное, чтобогопротивное это дело – помогать таким женщинам. Развернулсвой вагон и покатил обратно на станцию. Женщина осторожно брела поколено в снегу, приближаясь к Гомеру. Вид у нее был такой потерянный,что он сам позвонил в дверь. И подумал: ей, наверное, тоже нужнособраться с духом, приготовиться к разговору с д-ром Кедром.
Если быкто увидел их сейчас, принял бы за мать и сына. Во взгляде, которымони обменялись, было именно это родственное взаимопонимание, какбудто они читали мысли друг друга. Гомера беспокоил предстоящийразговор с д-ром Кедром, но он понимал, что женщине труднее –она ведь не знакома с доктором и ничего не знает о Сент-Облаке.
Внутривспыхнул яркий свет, и Гомер различил величественный силуэт сестрыАнджелы, спешащей к дверям. Непонятно, что толкнуло его взять за рукубеременную женщину. Может, он заметил у нее на щеке замерзшую слезу,а может, самому захотелось опереться на чью-то руку. Но, увидев, каксестра Анджела вглядывается в снежную мглу, отпирая замерзший замок,Гомер успокоился и сказал женщине, беременной никому не нужнымребенком:
– Неволнуйтесь. Здесь все очень хорошие люди.
Женщина вответ с такой силой сжала Гомеру руку, что ему стало больно. И с егогуб чуть не сорвалось самое, казалось бы, не подходящее сейчас слово«мама!». Но в этот миг сестра Анджела совладала наконец сзамком и заключила Гомера в объятия.
– О-о! –воскликнула она. – Гомер! Мой, наш Гомер! Я так и знала,что ты вернешься! И поскольку рука беременной женщины все еще крепкосжимала руку Гомера – у обоих не хватало духу их разнять, –сестра Анджела повернулась к ней и тоже обняла. В эту минуту ейпочудилось, что эта женщина – такая же сирота, как Гомер, и также, как он, вернулась к себе домой.
* * *
Д-руКедру Гомер сказал, что в Уотервилле от него не было никакой пользы.Но тут позвонили Дрейперы, сообщили, что Гомер убежал, и объяснилипричину. Так что Гомеру пришлось-таки рассказать историю с содомией.Пьянство профессора немало удивило д-ра Кедра (пьяниц, как правило,он распознавал безошибочно); а услыхав о молитве, только развелруками. В результате записка, посланная д-ром Кедром Дрейперам,отличалась несвойственной ему лаконичностью.
«Покайтесь», –гласила она. На этом можно было поставить точку, но Кедр не удержалсяи приписал: «Вы грешны, вы должны быть сами себе омерзительны».
УилбурКедр понимал, что найти четвертую семью для Гомера будет не так-топросто. Поиски заняли три года – к этому времени Гомеру былоуже двенадцать лет – почти тринадцать. Кедр знал, в чем беда –нужны годы, чтобы Гомер, где бы то ни было почувствовал себя покойнои защищенно, как в Сент-Облаке.
«Здесь,в Сент-Облаке, – писал Кедр в своих хрониках, –у нас есть только одна проблема. То, что на свете были и будутсироты, нас не заботит; ситуация в принципе неразрешима, наше дело –как можно лучше заботиться о них. Не проблема и вечная нехваткаденег, приюты финансируются в последнюю очередь, и с этим ничего неподелаешь. Нас не касается и то, что женщина, забеременев, иногда нехочет ребенка. Наверное, придет когда-то просвещенное время, и закондаст ей право избавляться от нежеланного ребенка. Но и тогдаостанутся женщины необразованные, запутавшиеся, испуганные. Так что ив самые просвещенные времена никому не нужные дети все равно будутрождаться на свет.
Иконечно, всегда будут дети-сироты, чье рождение ожидалось, как маннанебесная, но которых обездолил несчастный случай или злонамеренноенасилие. Но это тоже не наша проблема. Здесь, в Сент-Облаке, мы неможем впустую тратить духовные и физические силы, коих и так немного,на борьбу с темными сторонами жизни. Здесь, в Сент-Облаке, естьтолько одна проблема. Имя ей – Гомер Бур. С этим мальчиком мыдобились особых успехов. Сиротский приют стал для него отчим домом.Это-то и есть проблема. Государственное учреждение не может и недолжно вызывать в детях любовь, какая уместна только в семье. А темболее приют для сирот. Ведь это всего лишь пересадочный пункт на путик лучшей жизни. И нельзя превращать его в монстра – начальную иконечную станцию, представляющуюся сироте единственным надежным наземле пристанищем.
Ничто неможет оправдать жестокость, но здесь, в сиротском приюте, нам,возможно, вопреки себе, надо сдерживать свою любовь; если это неудастся, мы создадим приют, который ни один сирота не захочетпокинуть по доброй воле. И мы породим новый человеческий подвиг –вечного сироту, ибо его отчим домом будет сиротский приют. Да проститменя Господь (или кто там вместо него), я своими руками вырастилвечного сироту: имя его – Гомер Бур, и похоже, что он останетсяв Сент-Облаке навсегда».
Кдвенадцати годам Гомер знал Сент-Облако как свои пять пальцев.Досконально изучил газовые плиты и дровяные сараи, плавкиепредохранители, бельевые шкафы, прачечную, кухню; все укромныеуголки, где ночевали кошки; знал всех поименно, кто в какую сменуработает; когда привозят почту; кто получает письма; где поступившимматерям бреют лобки; сколько времени они остаются в приюте, когдауезжают и в какой нуждаются помощи. Он знал расписание всех звонков,вообще-то он сам их и давал; знал всех преподавателей, опознавал ихпо походке с расстояния двухсот ярдов, когда они шли со станции. Зналв приюте всех девочек, но те немногие, что были старше, почему-то егопугали; он редко заглядывал к ним в отделение и то только попоручению д-ра Кедра, разнося его послания и прописанные имлекарства. Заведующая отделением девочек не имела медицинскогообразования, и д-р Кедр лечил девочек сам – либо приходил вотделение, либо они шли к нему. Заведующей была ирландка из Бостона,работавшая какое-то время в Новоанглийском приюте для малолетнихбродяжек. Звали ее миссис Гроган, хотя она никогда не поминаламистера Грогана, да и увидев ее, вряд ли кто заподозрил бы, что у неебыл когда-нибудь спутник жизни; наверное, слово «миссис»нравилось ей больше, чем «мисс». Миссис Гроганпринадлежала к обществу «Маленькие служители Господни».Д-ра Кедра это вначале насторожило, но миссис Гроган не делалапопыток превратить Сент-Облако в филиал общества, и факт этот самсобой забылся. Скорее всего, ей было не до общества; она не толькозаведовала отделением девочек, на ней лежал весь учебный процесс,каким бы хилым он в Сент-Облаке ни был.
Длясирот, которые кончали в приюте шестой класс, образование на этомзавершалось. Но таких было немного. Школа-шестилетка находилась вПорогах-на-третьей миле – всего одна остановка на поезде. Но в193… году поезда часто опаздывали, да и машинист, работавшийпо четвергам, обычно в Сент-Облаке не останавливался. Видно, принималего за вымерший город – столько в нем было заколоченных домов,а может, не одобрял женщин, сходивших на этой станции.
В школебыла всего одна комната, и ученики презрительно относились к сиротам,которые изредка появлялись на уроках. Особенно заносились дети изсемей, где их самих унижали (одно с другим, как известно, связано).Так что Гомер шесть лет обучался скорее бойцовским качествам, чемнаукам. Он часто пропускал уроки – три четверга из каждыхчетырех, еще раз в неделю из-за опоздания поезда, да зимой несколькодней по болезни. А в сильные снегопады поезда вообще переставалиходить.
Урокибыли и в самом приюте, из Порогов приезжали сюда две учительницы иучитель, которые тоже страдали от капризов тогдашних железных дорог.Одна учила сирот математике, вообще-то она была счетовод натекстильной фабрике – «настоящий живой бухгалтер»,говорила о ней сестра Эдна; только почему-то этот «живойбухгалтер» категорически отказывался учить детей алгебре игеометрии, явно предпочитая умножению и делению сложение и вычитание(Гомер был уже великовозрастным юнцом, когда д-р Кедр обнаружил, чтоон не знает таблицы умножения).
Грамматикуи правописание преподавала в Сент-Облаке состоятельная вдоваводопроводчика. Методика у нее была жесткая и запутанная. Она давалаученикам цепочки слов без заглавных букв и знаков препинания,изобиловавшие к тому же ошибками. Надо было исправить в словахошибки, соединить их в предложения и расставить по местам точки изапятые. Затем вдова исправляла работы цветными чернилами, отчегоокончательный вариант сильно смахивал на черновик мирного договорамежду двумя малограмотными воюющими сторонами. Самый текст всегдаоставался загадкой для Гомера, даже после всех ее исправлений. А делобыло в том, что тексты она брала из семейного псалтыря. Гомер же вцеркви ни разу не был и ни одного псалма не слыхал; рождественскиегимны, которые пела миссис Гроган, он, конечно, знал, но вдова былане так глупа и к рождественским песнопениям в своих целях неприбегала. Гомер столько бился над разгадыванием этих шарад, что поночам его стали мучить кошмары.
Историюпреподавал школьный учитель на пенсии из Кэмдена, несчастныйстарикан, живший в семье дочери, так как сам о себе он уже заботитьсяне мог. Учебников у него не было, и всю историю он излагал по памяти,считая, что даты вообще ни к чему. Он мог полчаса с пафосомораторствовать о Месопотамии, но стоило ему на миг умолкнуть –перевести дух или глотнуть воды, – он вдруг оказывался вТрое или Риме; иногда он выдавал длинные пассажи из Фукидида, но,запнувшись, заканчивал их Наполеоном на Эльбе.
– Онумеет раздвигать исторические горизонты, – сказала как-тосестра Эдна д-ру Кедру. – Это развивает в детях чувствоисторической всеобщности.
– Всякийраз, как я пытаюсь вникнуть в то, что он говорит, –возразила сестра Анджела, возведя глаза к небу, – мнеприходит в голову сотня доводов в пользу войны.
НасколькоГомер понял, сестра Анджела хотела этим сказать, что не следуетслишком долго заживаться на этом свете. Нетрудно догадаться, ввидувсего этого, что учение нравилось Гомеру гораздо меньше любойприютской работы.
Из всехзанятий Гомер больше всего любил готовить д-ру Кедру кусок длявечернего чтения в спальне мальчиков – наметить число страниц,которых хватило бы на двадцать минут, – дело нелегкое,ведь Гомер вслух читал медленнее, а про себя быстрее, чем д-р Кедр.Двигаясь черепашьим шагом, д-р Кедр читал «Большие надежды»Диккенса несколько месяцев, а «Давида Копперфильда»больше года. Окончив «Копперфильда», д-р Кедр объявилГомеру, что начнет сначала «Большие надежды» – ведьвсе воспитанники, слушавшие этот роман, кроме Гомера, разумеется,успели к этому времени покинуть приют.
Впрочем,мало кто из них понимал Диккенса. Его язык был слишком труден, да онивообще еще плохо понимали язык взрослых обитателей Сент-Облака. Нод-ра Кедра это не смущало, главное – читать вслух. Того, кто непонимал, словесный поток убаюкивал, а те немногие, что следили заходом событий, получали возможность хотя бы во сне покинуть накрыльях фантазии Сент-Облако.
Диккенсбыл любимым писателем д-ра Кедра. И конечно, он не случайно выбралэти романы, ведь в том и другом говорилось о судьбе сироты. («Что,черт побери, можно еще читать сиротам?» – вопрошал он всвоем дневнике.)
ВоображениеГомера живо рисовало ему картины и образы диккенсовских романов;виселица на болоте «со свисающими с нее цепями, в которыенекогда был закован пират», сирота Пип и арестант Магуич,прекрасная Эстелла и мстительная мисс Хэвишем обогащали яркимиподробностями его сновидения. Заснув вечером после чтения д-ра Кедра,он следовал за призрачными тенями матерей, исчезающих из Сент-Облакапод покровом темноты, садился с ними в почтовый вагон, запряженныйлошадьми, а позднее в автобус, пришедший на смену вагону, –это новшество было для Гомера зримым свидетельством прогресса.Правда, автобусы в Сент-Облаке не прижились. И с тех пор женщиныприходили и уходили пешком, что познакомило Гомера с обратнойстороной прогресса.
Матерейон часто видел во сне, а вот мужчины… Хоть бы один раз женщинапришла сюда не одна! Где же они были, что делали, пока женщинаоставалась в Сент-Облаке? Гомеру очень нравился отрывок из «Большихнадежд», где Пип, отправляясь в путь, говорит: «Туман,лежавший повсюду, величаво поднялся, как занавес, и предо мной безконца и края распростерлась земля». Любой мальчишка изСент-Облака предостаточно знал о туманах. Они заволакивали реку,городишко, приют. Ползли сверху от Порогов-на-третьей-миле, поглощалиродителей. И те исчезали навсегда, канув в мутное молоко тумана.
– Гомер, –как-то сказал д-р Кедр, – придет день, и ты увидишь океан.Ты уже знаешь горы. Но горы по сравнению с океаном ничто. Надпобережьем часто висит туман. Он бывает гуще, чем у нас. А когдарассеется… Словом, Гомер, это надо видеть своими глазами.
Но океануже был знаком Гомеру. Сколько раз представлял он себе туман,величаво поднявшийся, как занавес… В ответ он только улыбнулсяд-ру Кедру и, извинившись, ушел – пора было даватьдесятичасовой звонок. И вот когда он начал звонить, за ним вСент-Облако приехала семья. Д-р Кедр так хорошо его подготовил, чтоон их сразу узнал. Шел 193… год, Гомеру было двенадцать лет.
Эта пара,говоря современным языком, была ориентирована на спорт. В штате Мэнони были известны как заядлые любители всех видов спорта под открытымнебом. В чем только они не пробовали себя: байдарки, хождение подпарусом, альпинизм, глубоководное ныряние, туризм по местамдевственной природы – всего и не перечислишь. Могли совершитьстомильный марш-бросок по пересеченной местности, словом, настоящиеспортсмены, презирающие физкультуру, в которой нет риска.
Увидевих, Гомер прозвонил десять часов четырнадцать раз, так он былпотрясен их видом: крепкими мускулами, упругим шагом, его охотничьейшляпой, ее мачете для рубки кустарника, он висел в ножнах, расшитыхиндейским бисером, пристегнут к патронташному ремню, на обоих былисапоги в обтяжку. Они приехали на самодельном предшественникенынешних вездеходов, таком прочном, что он мог бы служить клеткой дляносорога. Гомер вмиг сообразил – его ждет охота на медведей икрокодилов вдали от обжитых мест. Он ударил бы в колокол пятнадцатыйраз, но сестра Эдна успела остановить его.
УилбурКедр был на сей раз крайне осторожен. За душу Гомера можно было неопасаться. Мальчик, дважды прочитавший «Большие надежды»и «Копперфильда», кроме того, прослушавший в спальневечером оба романа от корки до корки и тоже дважды, духовноподготовлен к жизни лучше многих других. А вот физическое егоразвитие оставляло желать лучшего. Спорт, по мнению д-ра Кедра,занятие легкомысленное сравнительно с другими более насущными, таксказать фундаментальными. Физкультура в Сент-Облаке была не в чести.Если шел дождь, мальчишки играли в футбол в столовой, в ясную погодубегали в салки на дворе или гоняли консервную банку. Иногда играли вдетский бейсбол, причем мяч подавали сестры – Эдна или Анджела.Мяч делался из носков с помощью клейкой ленты, и, конечно, отскок унего был неважный. Против походной жизни д-р Кедр, в общем, ничего неимел, хотя мало что понимал в ней. Столько энергии тратится впустую,думал он, но, может, хоть это разовьет в мальчике чувство юмора.
Фамилиясупругов уже рассмешила сестер Эдну и Анджелу. Фамилия была Винкль1,его звали Грант, ее – Билли. Винкли принадлежали к оченьнебольшому кругу богатых людей штата Мэн. Их бизнес, как они в шуткуназывали свое увлечение, прибыли не приносил, да они в ней и ненуждались, купаясь в деньгах с рождения, зато открывал неограниченныевозможности ублажать главную страсть их жизни. Они умели подвергатьопасности своих клиентов: то заведут в дремучий лес и оставятплутать, то спустят на байдарке по горной реке с перспективой если неутонуть, то разбиться о пороги. Винкли вносили посильную лепту виндустрию псевдошоковых развлечений, которая паразитирует на людях,чья жизнь так стерильна, что только опасности могли еще пробудить вних какое-то подобие чувств. Рассказ Винклей об их бизнесе непроизвел впечатления на д-ра Кедра, он понимал, эти взрослые простоиграют и хотят при этом называть свои игры более серьезным словом. Вних его привлекло другое – они были счастливы до безумия. АУилбур Кедр давно подметил: среди взрослых, как и среди сирот,подобное счастье встречается крайне редко.
«Вдругих местах на земле, – писал он в своей „летописи“, –способность испытывать безумное счастье считается особым свойствомума. Здесь, в Сент-Облаке, мы говорим: безумно счастливы те, в комнет ни грана ума. А потому назовем это редкое состояние свойством неума, а души». Говоря о душе, д-р Кедр часто бывал не оченьпочтителен. Особенно любил подтрунивать над этим возвышеннымпредметом в операционной, смущая покой сестры Эдны и сестры Анджелы.
Вскрыводнажды брюшную полость, д-р Кедр театральным жестом указал нагладкий бордового цвета орган, лежащий справа ниже ребер. Он походилна трехфунтовую буханку хлеба или на слизня, состоящего из двухогромных доль. «Смотрите, – прошептал Кедр. –Ее очень редко можно увидеть, нам посчастливилось застать ее спящей.Скорее смотрите, пока она не проснулась!» Сестры во все глазавоззрились на загадочный орган. «Душа!» –благоговейно прошептал Кедр. Это была, разумеется, печень, самаякрупная железа человеческого организма, частично наделеннаясвойствами, приписываемыми душе, способная к тому же регенерироватьклетки. Д-р Кедр считал печень важнее души.
Не важно,чем было «безумное» счастье Винклей – свойством умаили свойством души, в любом случае д-р Кедр надеялся, что хоть малаятолика его передастся Гомеру. Винкли мечтали о ребенке давно, «чтобыделить с ним радость общения с природой», поведали они д-руКедру, и, конечно, сделать его счастливым. Глядел на них Уилбур Кедр,глядел – и вдруг его осенило. Где уж им зачать ребенка, онивечно в походе, в борениях, не про них заповедь: «Плодитесь иразмножайтесь». Впрочем, подумал он, вглядевшись в БиллиВинкль, может, она не совсем женщина?
Грантизлагал ему свои планы, а д-р Кедр пытался рассмотреть егофизиономию, которая пряталась между белесой челкой, скрывающей низкийлоб, и русой бородой; виднелись только кряжи скул, над ними –глаза, все остальное пространство заросло густой бородой, для стрижкикоторой Билли Винкль и носила, наверное, мачете.
Дляначала Винкли решили взять Гомера в небольшое путешествие позаповеднику на севере штата. Пойдут на байдарке, кое-где потащат ееволоком. Цель путешествия – наблюдать жизнь лосей и знакомствос горными реками.
СвятойКедр рассудил, что такое путешествие под опекой искушенных Винклей небудет для Гомера опасно. Другое дело, захочет ли он насовсем остатьсяс ними. Бесшабашная отвага Винклей вряд ли его отпугнет. Какоймальчишка не мечтает о путешествиях? Но сами Винкли очень скоро могутдо смерти надоесть Гомеру. Какая удачная мысль – отправиться впробное путешествие! Заповедник, горная река, лоси, а между теммальчик проверит, сможет ли вынести долгие годы общения с Винклями.
– Нуа если тебе в лесах и горах понравится, – бодро-веселосообщил Грант Винкль Гомеру, – тогда нас ждет следующаяпрогулка – в открытом океане.
«Наверное,они там плавают верхом на китах», – подумал Гомер.
«Будутдразнить акул», – представил себе Кедр.
Взвесиввсе «за» и «против», он решил: пусть Гомередет. Гомер не возражал. Ради Святого Кедра он был готов на все.
– Толькосмотрите, никаких опасных затей, – строго предостерег КедрВинклей.
– Господьс вами! – воскликнула Билли. Грант был не менеекатегоричен.
Д-руКедру было известно, что через северный заповедник шлаодна-единственная дорога, проложенная когда-то компанией «Рамзес»и бывшая по сей день ее собственностью. Рубить в заповеднике деревьякомпании было строжайше запрещено. Пожалуй, только это –близость к местам, где орудует компания «Рамзес» –всерьез и заботило доктора Кедра.
Всамодельном охотничьем фургоне Винклей было тесновато. Груз поражалразнообразием – байдарка, палатка, рыболовные снасти, кухоннаяутварь, оружие. Для водителя и пассажиров оставалось совсем маломеста. И Гомеру пришлось довольствоваться коленями Билли. Сиденьеоказалось широким, но не слишком удобным, колени у нее были твердые,как кремень. До этого Гомеру лишь один раз довелось ощутить под собойженские колени. Случилось это в Сент-Облаке во время ежегодных гонокна трех ногах.
Этошутливое состязание приют устраивал каждый год для жителейСент-Облака в благотворительных целях. Собранные деньги шли на нуждыприюта, так что участвовать приходилось всем. Последние два годапобедителем был Гомер – только потому, что с ним в паре бежаласамая старшая девочка приюта, она фактически несла его на своем бедреи финишную черту пересекала бегом. Гонки эти заключались в следующем:мальчиков и девочек разбивали на пары, подбирая по возрасту,связывали нога к ноге и пускали бежать наперегонки. Высокая сильнаядевочка, пара Гомера, явно мошенничала, таща его на себе, поэтому онии побеждали. А в прошлом году уже на финише она споткнулась и упала,нечаянно усадив Гомера себе на колени. Пытаясь встать, он случайносхватился за ее грудь, а она больно ущипнула его за то, что ученикчастной школы в Уотервилле назвал «петушком». Звали ееМелони, хотя официально нарекли Мелоди: секретарша отделения девочекплохо печатала на машинке и сделала в имени ошибку, такое иногдаслучалось. Но ошибка оказалась удачной – в девочке ничегомелодичного не было, другое дело «Мелони», ведь «Мелон»значит «дыня»: ее не по годам развитые груди вызывалиименно эту ассоциацию. Мелони тогда было шестнадцать лет, но сколькона самом деле, никто в приюте не знал.
Весьдолгий путь в заповедник Гомер опасался, вдруг Билли Винкль возьмет иущипнет его «петушок». Он видел в окно, как постепенноостаются позади дома, фермы со стадами, вскоре перестали попадатьсявстречные машины и тягачи. И вот наконец единственная дорога опустеласовсем; по большей части она шла вдоль реки, которая мчалась имнавстречу со скоростью курьерского поезда. Впереди, казалось, вомногих часах езды маячила гора, увенчанная снежной шапкой, хотя надворе был июль; название горе дали еще индейцы.
– Вонмы куда едем, – показал мальчику на гору Грант Винкль. –Чуть ниже границы снега – озеро.
– Лосиэто озеро обожают, – добавила Билли. – Тебе онотоже понравится.
Гомер вэтом не сомневался. Вот оно – настоящее приключение! И на душелегко, ведь д-р Кедр обещал, никто не заставит его остаться с ними,если он не захочет.
Винклиостановились на ночлег засветло. Между дорогой и бурно несущейсярекой поставили палатку о трех комнатах. В одной зажгли плитку, чтобысварить ужин; в другой Билли сразу же стала упражняться – селасто раз из положения лежа (Гомер придерживал ей ноги); Грант темвременем ловил форель. Было очень прохладно, и комары им недосаждали. Свет в палатке горел допоздна, полог был откинут, и внутрьвливался свежий ночной воздух. Грант и Билли рассказывали о своихприключениях. (Впоследствии д-р Кедр запишет у себя в дневнике: «Очем еще, черт побери, они могли рассказывать?»)
Грантвспомнил шестидесятилетнего адвоката, который нанял их, чтобыпосмотреть, как рожает медведица. И Билли продемонстрировала Гомерушрамы от медвежьих когтей. Потом был рассказ о клиенте, пожелавшем,чтобы его отправили на утлой лодчонке в открытое море – хотелизведать, что чувствуют люди, попавшие в экстремальные условия. Онхотел доплыть до берега на одном весле. А Винклям поручил не спускатьс него глаз и в случае чего прийти на помощь. Фокус заключался в том,чтобы их присутствие было незаметно. По ночам этот придурок засыпал,его относило далеко в море, и Винкли тихохонько подтягивали его ближек берегу. А утром, даже если земля виднелась, он снова сбивался скурса. И все-таки пришлось его спасать, когда обнаружилось, что онутоляет жажду морской водой. Клиент так рассердился, что выписал имничтожный чек. Но в конце концов все-таки заплатил достойный«приключенческий гонорар».
Термин«приключенческий гонорар» придумала Билли.
Гомерпонимал, что его предполагаемых родителей не очень-то развеселятистории из приютской жизни. Вряд ли будет иметь успех и рассказ о Днеблагодарения в Уотервилле. Но ему хотелось внести свой вклад вромантическую атмосферу первого настоящего приключения. На помощьпришел Диккенс. Д-р Кедр позволил ему взять с собой томик «Большихнадежд» – Гомер любил эту книгу больше, чем«Копперфильда». И он спросил Винклей, не хотят ли онипослушать пару страничек из его любимой книжки. Согласие, разумеется,было получено, насколько они помнили, им никто никогда не читалвслух. Гомер слегка нервничал: он прекрасно знал текст, но никогдаеще не читал перед малознакомой аудиторией.
И онпревзошел себя! Ему удалось даже воспроизвести акцент Джо Гарджери,как он его себе представлял. А дойдя до места, где мистер Уопслкричит «Нет!» с бессильной злобой смертельно усталогочеловека, Гомер почувствовал, что нашел верный тон для всей книги и,возможно, обнаружил в себе в тот вечер свой первый талант. Ксожалению, его таланта хватило только на то, чтобы погрузить Винклейв глубокий сон. Но Гомер продолжал читать, теперь уже для себя, иостановился лишь в конце седьмой главы. «Может, дело тут не вмоем чтении, – думал он. – Может, дело в самихВинклях: их сморили сто упражнений, ловля форели и вообще всенапряжение походной жизни, какой бы привлекательной она ни казаласьсо стороны».
Гомераккуратно расправил складки на огромном спальном мешке Винклей, вкотором они свободно умещались вдвоем. Задул лампы, перешел к себе вкомнату и заполз в спальный мешок. Он лежал головой к поднятомупологу, видел звездное небо, слушал шум бурлящей воды. Ничего общегос Порогами-на-третьей-миле. Здешняя горная река была совсем другой.Она несла кристально чистые воды по дну глубокого узкого ущелья, ложеее было усеяно округлыми валунами, а в зеркальных заводях плескаласьфорель. Гомер мечтал о завтрашнем дне, вот только никак не могвообразить себе лося. Очень ли он большой? Неужели даже большеВинклей?
Гомердоверял Винклям и ни капельки их не боялся. Их очевидная чужеродностьслегка настораживала, но явно ничего опасного – просто чутьизмененный человеческий подвид. Когда он засыпал, Винкли в егодетском сознании даже перепутались с лосями. Утром его разбудилизвуки, несомненно, издаваемые этими обитателями леса; но он тут жепонял, что ошибся, звуки шли из соседней комнаты. Винкли энергичноприветствовали новый день. Хотя Гомер никогда прежде не слышал, какзанимаются сексом люди и спариваются лоси, он сразу сообразил, чтотам у них происходит. Будь сейчас рядом д-р Кедр, он бы немедленнонашел новое объяснение бесплодию Винклей: их мощное совокупление,решил бы он, наверняка убивает (или пугает до смерти) и яйцеклетку исперматозоидов.
Гомерделикатно притворился спящим. Чтобы разбудить его, Винкли придумалиигру. Ворвались в комнату на четвереньках, как огромные псы, и сталихватать зубами спальный мешок. «А теперь купаться!» –вдоволь наигравшись, объявили они. Такие большие, такие сильные!Гомер не мог надивиться, глядя на эти горы активной плоти. И все же,как они будут купаться в этом бурлящем потоке, ведь он мгновенноразмозжит их о валуны и унесет прочь? Сам Гомер не умел плавать дажев спокойной воде.
Но Винклибыли асы в любом виде спорта под открытым небом и, конечно, зналитолк в снаряжении. Сначала через пороги был переброшен канат –«страховочный», как они объяснили. На одном его концебыла похожая на грабли связка шипов, которая точно легла в расщелинумежду скалами на другом берегу, затем Грант прикрутил к канату двадругих покороче, которые заканчивались сложным устройством –крючками, металлическими петлями и ремнями безопасности. Прикрепивсвободный конец первого каната к палатке, Винкли защелкнули у себя наталии ремни безопасности и зависли над самой стремниной. Купаниеначалось. Винклей мотало в бурлящей воде, как надувные игрушки, ноникуда не сносило, ведь их крепко держала хитроумная привязь. Гомер судовольствием глядел, как они резвятся в воде – то нырнут сголовой, точно их утянуло на дно, секунда-другая, и они опять ввоздухе – прыгают, прогуливаются по кипящей воде. Винкли игралипосредине реки, точно гигантские светловолосые выдры. Гомер почтиуверовал в их неограниченную власть над стихиями, по крайней мере надводной, и поймал себя на том, что и сам хотел бы принять участие в ихзахватывающей дух игре. Но крикни он им сейчас, они все равно неуслышат, даже издай свой знаменитый вопль, рев водоворота поглотитзвук любой силы.
Так Гомери стоял на берегу, любуясь своими намечающимися родителями. Вдруг унего под ногами словно бы задрожала земля. И в памяти сейчас жевсплыли глупые сказки из дурно написанных детских книжек, в них землявсегда содрогалась в предвестье чего-то ужасного. Лучше об этом недумать, но земля-то и правда дрожит! И тут ушей его коснулся глухойрокот.
Гомербросил взгляд на Винклей, не сомневаясь, что ситуация им подвластна.Винкли действительно ныряли вокруг порогов, как ни в чем не бывало.Но ведь им ничего не слышно! И дрожания земли не чувствуют –под ногами-то у них вода!
Боже,ведь это лоси, подумал Гомер. Он весь подобрался, глянул на ноги иувидел, что они, помимо его воли, выбивают чечетку. Целое сталолосей! Рокот перемежался более резкими звуками, как будто палили изпистолетов. Он опять посмотрел на Винклей и по их лицам понял –они тоже слышат пальбу и догадались, что происходит: поведение ихизменилось, беспечную веселость как рукой сняло. Они заспешили кберегу, на лицах, все чаще исчезающих под хлопьями пены, застыл явныйиспуг, взгляды устремлены вверх по течению.
Гомертоже взглянул туда – и в самое время: сверху по реке двигалсясплав, от него до стоянки оставалось не больше тридцати ярдов.Шальные бревна, толстенные, высотой с телеграфный столб, ударившись овалун, как из пушки, выскакивали из воды и, пролетев по воздуху футовдвадцать, крушили росшие по берегам деревья, оставляя в лесупроплешины. Остальная масса таких же гигантских бревен катилась внизпо течению, гоня перед собой водяной вал. Мутная от ила вода быланасыщена кусками коры, камнями и комьями земли, выбитыми из берегов.Компания «Рамзес» назовет это потом сплавом скромныхразмеров – всего-то четыреста, ну от силы семьсот бревен.
Гомерсорвался с места и бежал сломя голову, пока не выскочил на дорогу,недосягаемую для обезумевших бревен. Обернулся, сплав как раз шелмимо стоянки: палатку, к которой был привязан канат, оторвало отземли и вместе со всем содержимым, включая томик Диккенса, закрутилосреди бревен и понесло. Компания «Рамзес» трое сутокискала потом тела Билли и Гранта.
Гомер Бурбыл на удивление спокоен. Посмотрел вверх по течению, ожидая оттудановых неприятностей. Но там было все тихо. Гомер тяжело вздохнул иполез в охотничий фургон Винклей, который без палатки и кухоннойутвари показался ему пустым. Нашел рыболовные снасти, но не решилсяпойти ловить рыбу – от этой чертовой реки лучше держатьсяподальше. Обнаружил и несколько ружей, как из них стрелять, он незнал, но уверенности они прибавили. Он выбрал самое большое и грозноена вид – двуствольный дробовик двенадцатого калибра и,вооружившись им, пешком двинулся в обратный путь.
К полуднюон сильно проголодался, но скоро услыхал позади звук приближающегосятягача с лесозаготовок, судя по натужному пыхтенью мотора, тягач шелс грузом. В один день два таких везенья: не умея плавать, Гомерпросто не мог составить Винклям компанию, и вот теперь в этомбезлюдье – идущий в его сторону грузовик. «ВСент-Облако», – приказал он ошарашенному водителю,на которого тяжеленный дробовик произвел сильное впечатление.
Грузовикпринадлежал компании «Рамзес», и поначалу д-р Кедр пришелв ярость, увидев его у дверей больницы. «Если только неэкстренный случай, – заявил он потрясенной сестре Эдне, –я и пальцем не пошевельну ради кого-то из этой компании!»Признаться, при виде Гомера он испытал разочарование, а заметивдробовик, встревожился.
– Ты,я вижу, не оставил Винклям никаких шансов, – суровопроизнес д-р Кедр.
И тогдаГомер в подробностях объяснил ему, почему так скоро вернулся.
– Тыхочешь сказать, что Винклей больше нет? – переспросил д-рКедр.
– Ихунесло, – кивнул Гомер Бур. – Один миг, и все.
Тут-тоУилбур Кедр и решил никогда больше не искать родителей Гомеру Буру.Вот тут-то он и сказал, что Гомер может жить в Сент-Облаке сколькозахочет. Тут-то и произнес свою знаменитую фразу: «Ну что ж,Гомер, надеюсь, ты будешь приносить пользу».
ДляГомера ничего проще не могло быть. Он всегда чувствовал, сироты длятого и рождаются на свет – чтобы приносить пользу.
ГЛАВА ВТОРАЯ

РАБОТА ГОСПОДНЯ

УилбурКедр был коренной житель штата Мэн. Он родился в 186… году вПортленде; мать его была молчаливая опрятная женщина, жившая в числепрочей обслуги – кухарок и экономок – в доме Нила Доу,мэра Портленда и отца сухого закона, действующего в штате Мэн. НилДоу даже выставил один раз свою кандидатуру в президенты отПрогибиционистской партии, но собрал едва десять тысяч голосов –убедительное свидетельство того, что избиратели были мудрее материУилбура Кедра: она боготворила своего хозяина и считала себя скорееего сподвижницей в борьбе за всеобщую трезвость, чем служанкой (кемона на самом деле была).
Знаменательно,что отец Уилбура Кедра был пьяница – нелегкая участь вПортленде времен мэра Доу. При нем разрешалось выставлять вмагазинных витринах разве что пиво и шотландский эль, которые отецУилбура Кедра поглощал в огромных количествах; эти слабые напитки,говорил он, нужно пить ведрами, если хочешь как следует надраться.Юный Уилбур никогда не видел отца пьяным – тот никогда нешатался, не падал, не лежал в отключке, не кричал, и язык никогда незаплетался. У него скорее был вид человека постоянно удивленного,посещаемого частыми и неожиданными откровениями, которые застигалиего на ходу или в середине фразы, словно он сию минуту вспомнил (или,наоборот, забыл) что-то очень важное, занимавшее его мысли вот ужемного дней.
Он безконца покачивал головой и всю жизнь распространял одну басню: будтосудно «Грейт-истерн» водоизмещением девятнадцать тысячтонн, построенное в Портленде, предназначалось для рейсов в СевернойАтлантике между Европой и штатом Мэн. Отец Уилбура Кедра был твердоубежден, что два лучших причала в Портлендском порту были воздвигнутыспециально для «Грейт-истерн», что новый огромный отельпостроен в Портленде исключительно для пассажиров «Грейт-истерн»и что судно «Грейт-истерн» до сих пор не вернулось вродной порт лишь оттого, что этому препятствует чья-то злая воля илипросто глупость, а может, и подкупленный конкурентами чиновник.
ОтецУилбура Кедра работал токарем на строительстве «Грейт-истерн»,и, возможно, отупляющий визг токарного станка вкупе с постояннымзвоном в ушах от поглощаемого в избытке пива были причиной этогостранного заблуждения. Судно «Грейт-истерн» вовсе непредназначалось для рейсов между Портлендом и Европой; первоначальнооно строилось для сообщения с Австралией; но бесчисленные задержки соспуском на воду довели его владельцев до банкротства, а для плаванияв наших широтах оно оказалось непригодно. И в конце концов где-тосгинуло.
Словом, уотца Уилбура Кедра сохранились весьма путаные воспоминания о техднях, когда он работал токарем. И он крайне отрицательно относился кборьбе за трезвость, убеждениям жены и к ее хозяину, мэру Нилу Доу.По мнению отца Уилбура Кедра, судно «Грейт-истерн» невозвращалось в Портленд главным образом из-за «сухого закона»– этого проклятья рода человеческого, обрекшего его наунизительную зависимость от шотландского эля и горького пива.Поскольку Уилбур помнил отца в более поздние годы его жизни, когдаистория «Грейт-истерн» забылась и отец работалносильщиком на Портлендском вокзале, то он мог только гадать, почемуработа на токарном станке считалась пиком его трудовой карьеры.
В детствеУилбуру Кедру не приходило в голову, что у отца нет пальцев на однойруке («несчастный случай», объяснял он) по той причине,что он и стоя у токарного станка накачивался пивом; и что, возможно,превращением токаря в носильщика объясняется тот пыл, с каким матьборолась за трезвость. Разумеется, со временем он понял, что егородители принадлежали к классу обслуги. Их жизненное фиаско сталоуроком для Уилбура, и, по свидетельству его преподавателей, учился онкак зверь.
ХотяУилбур Кедр рос в особняке мэра, он ходил в дом только через черныйход и трапезы делил с прислугой великого трезвенника: отец обедал впортовых кабаках, где каждый день напивался. Учился Уилбур Кедрхорошо, ибо предпочитал общество книг разговорам о пользе трезвости,которые с утра до вечера вела прислуга мэра Доу.
Окончившколу, он поступил в Боуденский колледж, а затем и в Гарвардскуюмедицинскую школу, где увлечение бактериями чуть не сделало его«лабораторной крысой». В лучшем случае он стал быбактериологом. Преподаватели утверждали, что у него естьисследовательская жилка, к тому же ему нравился идеальный порядоклаборатории. Но у него был и собственный дополнительный стимул. Почтивесь первый год занятий в медицинской школе он носил в себе некуюбактерию, причинявшую ему физические и душевные страдания, так что имдвигал не только научный интерес – он искал панацею от своейхвори. У него была гонорея: можно сказать, нечаянный подарок отца.Его старик, вконец окосевший от пива, так возгордился успехамиУилбура, что не мог отпустить его в университет без подарка. И нанялдля сына портлендскую проститутку, устроив ему ночь наслаждения водной из меблирашек в районе порта. Был 188… год. Отказатьсяот такого подарка сын счел неудобным. Старшему Кедру так застиланостальгия по токарному станку, что он редко проявлял внимание ксыну; воинствующая праведность матери была не менее эгоистична;неудивительно, что юного Уилбура тронули отцовские чувства и желаниехоть что-то для него сделать.
Проституткаиз меблирашек (просоленное дерево, влажные от морского бризазанавески и постельное белье) напомнила Уилбуру хорошенькую служанку,работавшую у мэра Портленда; он зажмурился и представил себе, чтовкушает запретный плод во флигеле особняка мэра, где жили слуги.Открыв глаза, Уилбур увидел при свете свечи растяжки, испещрявшиеживот проститутки; но тогда он понятия не имел, что это такое.Проститутку же растяжки на животе не смущали. Заснул он, прижавшисьщекой к ее животу, и, засыпая, с опаской подумал, вдруг эти бороздкинавсегда отпечатаются у него на щеке, так сказать, пометят его.Разбудил его резкий, неприятный запах дыма; он быстро отодвинулся отженщины, стараясь не потревожить ее сна. В комнате, сидя на стуле,куда проститутка положила свою одежду, кто-то курил сигару –Уилбур видел, как ее кончик разгорается при каждой затяжке. Он решил,что это очередной клиент, терпеливо ждущий очереди, и спросил, незажжет ли тот новую свечу: в темноте он не мог отыскать одежду. К егоудивлению, ему ответил голос молодой девушки. «Меня ты мог быиметь дешевле», – сказала она. Другой свечи ненашлось, и он не разглядел ее. Девушка помогла ему найти разбросаннуюодежду, добросовестно пыхтя сигарой, отчего комната наполниласькрасноватыми вспышками и клубами дыма. Он поблагодарил ее за помощь иудалился.
Утром, ксвоему немалому смущению, он встретил эту проститутку в бостонскомпоезде, оказавшуюся при свете дня весьма разговорчивой моложавойособой, в руке она держала картонку с непринужденностью завзятойпокупательницы; вагон был переполнен, и Уилбур почел долгом уступитьей место. С проституткой ехала молодая девушка. «Моя дочь», –бросила она, указав на девушку большим пальцем. Дочь напомнилаУилбуру, что они уже встречались, дохнув ему в лицо на редкостьвонючей сигарой. Она была моложе Уилбура.
Проституткузвали миссис Уиск – «Рифмуется с „писк“!»– пошутил отец Уилбура. Миссис Уиск рассказала Уилбуру, что онавдова, живет в Бостоне, где ведет добропорядочный образ жизни, ачтобы поддерживать его, вынуждена продавать себя в каком-нибудьзахолустном городке. Она умоляла Уилбура не выдавать ее, беспокоясь освоей репутации в Бостоне. Уилбур не только клятвенно заверил, чтобудет нем как рыба, но и дал ей денег – больше, чем заплатилотец. Какая то была сумма, он узнал позднее: отец рассказал Уилбуру,что миссис Уиск пользуется безупречной репутацией в Портленде, ночтобы поддерживать ее, приходится иногда продавать себя в Бостоне.Только по старой дружбе – «Всего один раз!» –согласилась она сделать исключение для отца Уилбура и столь низкопасть в своем родном городе.
ОтецУилбура не знал, что у миссис Уиск есть дочь, которая – по еесобственному признанию – стоит дешевле матери и не претендуетна безупречную репутацию ни в Бостоне, ни в Портленде. Этанеулыбчивая девушка на протяжении всей поездки до бостонскогоСеверного вокзала не проронила ни слова; за нее красноречиво говорилиее прокуренное дыхание и презрительный взгляд. Уилбур не сталзаострять внимание отца на одном маленьком противоречии: в каком жевсе-таки городе миссис Уиск пользуется безупречной репутацией, и ужтем более не сказал ему, что подцепил у миссис Уиск триппер, окотором сама она могла и не подозревать.
ВГарвардской медицинской школе Уилбур узнал, что гонококки могутгодами обитать у женщин в фаллопиевых трубах; болезнь становитсяявной, когда в области таза появляется абсцесс. Прочие симптомы,например влагалищные выделения, могут просто долгое время незамечаться.
А вотУилбур Кедр симптомы заметил сразу: в те допенициллиновые временаинфекция в организме юного Уилбура жила много месяцев, возбудив в немживейший интерес к бактериологии; в конце концов она сама собой сошлана нет, но оставила на память о себе рубцы в мочеиспускательномканале и хронический простатит. А также приучила его к эфиру, которыйспасал от нестерпимого жжения при мочеиспускании. Этот единственный итакой болезненный сексуальный опыт да еще воспоминания о безрадостномбраке родителей вполне убедили будущего врача в санитарной ифилософской оправданности воздержания.
В том же188… году, когда Уилбур Кедр стал врачом, скончался борец затрезвость Нил Доу. Безутешная мать Уилбура не смогла оправиться отудара и вскоре последовала за своим героем в могилу. Через несколькодней после похорон отец Уилбура, распродав все, что нашел в комнатахна половине прислуги, в которых Кедры столько лет прожили по милостипочившего мэра, сел на поезд и отправился в Монреаль, город, менеепомешанный на трезвости, чем Портленд, где и доконал свою печень.Тело бывшего токаря доставили в Портленд по той же железной дороге,что не так давно увезла его из родного города. Уилбур Кедр встретилпоезд и собственноручно препроводил останки отца на кладбище. Вовремя ординатуры у молодого д-ра Кедра были среди пациентов умирающиеот цирроза. И он представил себе последние дни отца. Вместо печенисплошные рубцы, желтая кожа из-за разлития желчи, стул светлый, мочатемная, кровь не свертывается. Сомнительно, чтобы отец при всем этомзаметил еще и импотенцию – обычную спутницу алкоголизма.
* * *
Как былобы трогательно, если бы на стезю акушерства молодого Кедра подвиглаутрата родителей! Участвовать в пополнении рода человеческого –это ли ни прекрасно! Но нет, его туда привел путь, усеянныйбактериями. Главным бактериологом Гарвардской медицинской школы былнекий доктор Гарольд Эрнст, оставшийся в памяти потомков главнымобразом как один из первых университетских питчеров, подающихкрученые мячи; он же стал первым среди университетских бейсболистовбактериологом. Молодой Уилбур Кедр приходил в лабораторию рано утромзадолго до доктора Эрнста. Он там был совсем один, но одиноким себяне чувствовал в присутствии великого множества бактерий: и тех, чтовыращивались в чашках Петри, и тех, что населяли его уретру ипредстательную железу.
Ондоставал свой пенис и выдавливал из него капельку гноя на окрашенныйдиапозитив. Даже увеличенные в тысячу раз, злодеи, коих он каждоеутро разглядывал в микроскоп, были меньше рыжих лесных муравьев.
Годыспустя Кедр напишет у себя в дневнике, что гонококки были согнутывдвое, как долговязые гости в эскимосском иглу («Они словно втанце кланяются друг другу», – записал он).
МолодойКедр исследовал гной до тех пор, пока в лабораторию не являлся докторЭрнст, приветствуя своих микроскопических подопечных, как будто онибыли его партнеры по бейсбольной команде.
– Честноеслово, Кедр, – заявил однажды утром знаменитыйбактериолог, – когда вы смотрите в микроскоп, у вас такойвид, словно вы замышляете страшную месть!
Конечно,лицо Уилбура Кедра ничего такого не выражало. Просто он стряхивал ссебя, прилагая немалые усилия, эфирный дурман. Молодой медик давнообнаружил, что эта летучая жидкость с приятным вкусом –безопасное, но сильно действующее болеутоляющее средство. За долгиемесяцы борьбы со зловредными гонококками Кедр приобрел большой опытпо части вдыхания эфира. И к тому времени как свирепые бактерииутратили свою вирулентность, Кедр превратился в настоящего наркомана.Пользовался он так называемым «капельным» методом. Однойрукой прижимал самодельную маску ко рту и носу (конус из плотнойбумаги, обернутый несколькими слоями марли), другой смачивал этотконус эфиром: прокалывал небольшую банку с эфиром английскойбулавкой, по ней на марлю через петлю булавки стекали капли нужногоразмера и частоты. Точно таким же образом давал он эфир своимпациенткам, только доза у них была куда больше. Лежа на койке, ончувствовал, как рука, держащая банку, начинает дрожать, и опускал еена пол; постепенно другая рука, прижимавшая конус к лицу, слабела,пальцы разжимались, и конус соскальзывал на пол. Поэтому Кедр и незнал, что такое панический страх, который чувствуют пациенты,вдыхающие наркоз. Маска падала до того, как наступало удушье.
Когдамолодой д-р Кедр, работая в Южном отделении Бостонского родильногодома, стал принимать роды в бедных кварталах города, болеутоляющеедействие эфира уже прочно отложилось в его памяти. И он всегда брал ссобой марлевую маску с эфиром, хотя зачастую к наркозу прибегатьбывало поздно. Разумеется, если время позволяло, он пользовалсяэфирной маской, не разделяя мнения коллег постарше, что обезболиваниепри родах – насилие над природой: ведь рожать детей в мукахпредписано свыше.
Своегопервого новорожденного Кедр принял у одной литовки в квартире безгорячей воды на верхнем этаже дома, стоявшего на улице, которая, каквсе соседние в этом районе, была загажена конским навозом, гнилымиовощами и фруктами. В доме не было льда, начнись послеродовоекровотечение, нечего будет положить на живот. Когда он пришел, наплите уже кипела вода в большой кастрюле. Хорошо бы ошпарить кипяткомвсю квартиру, подумал доктор Кедр. Он отправил мужа за льдом, измерилженщине таз и наметил положение плода. Слушая его сердцебиение, Кедрнаблюдал краем глаза за кошкой, играющей с дохлой мышью.
Здесь жебыла и будущая бабушка, разговаривающая с роженицей по-литовски. Кдоктору Кедру она обращалась с помощью странных жестов, отчего онзаподозрил в ней старческое слабоумие. Она старалась втолковать ему,что большая бородавка у нее на лице доставляет ей то ли наслаждение,то ли страдание – что именно, он понять не мог; может, онахотела, чтобы врач удалил ее до или после родов. Бородавку онадемонстрировала весьма необычно, то подставит под нее ложку, как быпоказывая, что бородавка вот-вот отвалится, то накроет чашкой итотчас опять явит на всеобщее обозрение. Этот фокус с бородавкой онапроделывала каждые десять – пятнадцать минут, и всякий раз стаким чувством, что доктор Кедр заключил: в голове у старухи дольшедесяти минут ничего не держится.
Вернувшисьсо льдом, муж наступил на кошку, та дико заверещала, и Кедр намгновение подумал, что ребенок уже родился. Слава Богу, обошлось безщипцов. Роды были быстрые, неопасные и громкоголосые. Обмыватьмладенца муж отказался, и услуги свои предложила бабушка. Пришлосьсогласиться, хотя сочетание слабоумия и возбужденности могло привестик несчастному случаю. Разъяснив ей (насколько возможно без знаниялитовского языка), как моют ребенка – ни в коем случае неокунать в кипяток и не обливать холодной водой из-под крана, –Кедр занялся последом, который упорно не желал отходить. Кровотечениестановилось сильнее, и Кедр подумал, что может столкнуться ссерьезной проблемой.
Он струдом упросил мужа наколоть льда – здоровенный мужик притащилцелую глыбу, держа ее в огромных щипцах, которые позаимствовал упродавца, и теперь стоял посреди кухни с этими щипцами на плече вугрожающей позе.
Принесеннаяглыба могла бы охладить кровоточащие матки сразу нескольких рожениц,а возложенная на одну пациентку, сплющила бы в лепешку вместе сматкой и ее самое. Тем временем намыленный младенец, выскользнув избабушкиных рук, шлепнулся на грязные тарелки, мокнущие в раковине; ив ту же секунду муж опять наступил на кошку.
Воспользовавшисьзамешательством бабушки и мужа, Кедр нащупал через стенку животаверхнюю часть матки и с силой надавил. Женщина закричала и сжала егоруки; оставив младенца среди грязной посуды, бабушка сзади обхватилаКедра и вцепилась зубами в его загривок. Муж одной рукой извлекребенка из раковины, другой занес щипцы над головой Кедра. И в этомгновение везучий Уилбур Кедр почувствовал, что плацента наконецотделилась от матки и благополучно вывалилась наружу. Не поведябровью, он указал на нее мужу с бабушкой, которые отнеслись к ней,казалось, с большим благоговением, чем к новорожденному. Своимируками обмыв ребенка и дав матери препарат спорыньи, он молчараскланялся с домочадцами и вышел на площадку. Едва затворил за собойдверь, как внутри началось светопреставление: бабушка, муж,охлаждаемая льдом роженица – все хором что-то орали –по-литовски, конечно, – и младенец внес свой вклад впервую семейную ссору. Кедр подумал: наверное, роды и появление врачалишь на краткий миг прервали бурное течение жизни этого семейства.
Оносторожно спустился по темной лестнице и на ощупь выбрался наружу;при этом наступил на гниющую головку кочанного салата, расплющившуюсяпод его подошвой с податливостью черепа новорожденного младенца. Насей раз он не спутал отчаянный кошачий вопль с детским криком. Поднялголову и успел увидеть, как из литовского окна что-то вылетело, какиз пушки. Целились явно в него, но он счастливо увернулся. Какое жеоскорбление, понятное, возможно, только литовцу, мог он нанести этимбеднягам? К его ужасу, выброшенным предметом оказалась та самая кошка– теперь она бездыханная лежала у его ног. Ужас его умеряламысль: хорошо, что выбросили не ребенка, ведь могли бы. Правда,профессор в Гарварде говорил, что «новорожденные обладаютупругостью каучука», но и кошкам, Кедр знал, упругости незанимать; однако этой кошке в тот день, как видно, суждено былопогибнуть.
«Здесь,в Сент-Облаке, – напишет впоследствии д-р Кедр, –я не перестаю с благодарностью вспоминать Южный район Бостона».Столько детей родилось с его помощью; он иногда думал, что те часы,когда он водворял их в этот мир, будут, возможно, самыми безоблачнымив их жизни. Оценил он и роль тамошних проституток – онинеизменно напоминали ему о жгучем подарке миссис Уиск. Встретивпроститутку, он видел, как в микроскоп, копошащихся в ней бактерий, аподумав о бактериях, вспоминал дурманящее тепло эфира. Доктор Кедр некурил и не пил. Но изредка баловал себя эфиром (минимальной дозой,одной понюшкой) для поддержания духа.
* * *
Как-тоночью Уилбур дремал на дежурстве в Южном отделении Бостонскогородильного дома. Один из врачей поднял его известием, что в больницупоступила тяжелая пациентка и что заниматься ею – его очередь.Хотя она сильно исхудала и утратила моложавость, так поразившую егово время их краткого знакомства, Кедр сразу узнал в ней миссис Уиск.У нее были сильные боли, затрудненное дыхание, глаза расширены отиспуга. Сестра приемного отделения спросила ее имя, и она никак немогла его выговорить.
– Рифмуетсяс «писк», – пришел ей на помощь доктор Кедр.
Еслимиссис Уиск и узнала его, то виду не подала. Кожа у нее на ощупь былахолодная, пульс сильно учащен, живот твердый и белый, как костяшкипальцев сжатой в кулак руки; Кедр не обнаружил ни родовых схваток, нисердцебиения плода, которого невольно вообразил похожим на молчаливуюдочь миссис Уиск. Интересно, сколько сейчас лет ее дочери? Да столькоже, сколько ему, мелькнуло в голове, и тут же стал ясен диагноз:внутреннее кровотечение в брюшной полости. Дежурный по отделениюподобрал доноров, и Кедр без промедления приступил к операции.
– МиссисУиск, – тихо окликнул он ее, надеясь, что она все-такивспомнит его.
– Какпоживает твой отец, Уилбур? – спросила она, не успел онеще взяться за скальпель.
Брюшнаяполость была вся заполнена кровью; он стал промокать ее салфетками искоро обнаружил, что кровь идет из шестидюймового разрыва в заднейстенке матки. Кедр сделал кесарево сечение и извлек умершего во чреверебенка, чье исхудалое личико с презрительной гримаской и впрямьнапоминало лицо любительницы сигар. И у Уилбура Кедра вдруг мелькнуламысль: все-таки странно, что миссис Уиск пришла в больницу одна.
Операцияпроходила гладко. Воспоминания о дочери, о болезни, от которой онлишь недавно избавился, не мешали ему; случай казался довольнобанальным. Он уже стал зашивать матку и не смог: нитки в тканях умиссис Уиск не держались. Стенки матки были как мягкого сорта сыр. Апопробуйте наложить швы, скажем, на камамбер. Выбора не было, маткупришлось удалить. После всех переливаний крови состояние миссис Уиск,к удивлению доктора Кедра, было довольно хорошим.
Наутро онпроконсультировался со старшим хирургом. Врачи-акушеры Бостонскогородильного дома, как правило, имели хорошую хирургическую подготовку,Кедр курс хирургии проходил в Массачусетсской клинике, но состояниематки миссис Уиск поставило в тупик и старшего хирурга. Необъяснимбыл и разрыв матки – швов от хирургических вмешательств небыло. Плацента тоже ни при чем – детское место на другойстороне. И никакой опухоли.
МиссисУиск держалась молодцом двое суток. Узнав от Уилбура о смертиродителей, стала его утешать. «С твоей матерью я, разумеется,не была знакома», – призналась она. И сновазаволновалась о своей репутации, взяв с него слово сохранить еетайну. (Он уже и так сохранил, не сказал хирургам о своем подозрении,что матка миссис Уиск может быть следствием гонореи.) Между прочим, вголове у него промелькнуло, не появился ли в жизни миссис Уиск итретий город, спасающий ее репутацию.
На третьисутки брюшная полость миссис Уиск опять наполнилась кровью, и УилбуруКедру пришлось вскрывать шов; на сей раз у него появились опасения,что может обнаружиться что-то серьезное. Но крови в брюшной полостиоказалось немного, и он с облегчением вздохнул. Удаляя кровь, онслучайно задел кишку и проткнул насквозь. Поднял ее, чтобы зашитьповреждение, а она расползлась у него в руках. Если и другие органы умиссис Уиск как желе, долго она не протянет.
МиссисУиск протянула еще три дня. В ту ночь, когда она умерла, Кедруприснился кошмар – его пенис отвалился у него в руках; онпопытался пришить его на место, но тот распадался на куски; затемточно так же отвалились пальцы. Пальцы для хирурга важнее, чем пенис,подумал он. Как это характерно для хирурга! И как характерно длясамого Уилбура Кедра.
История смиссис Уиск еще укрепила его мнение об опасности половых связей. И онначал ждать, что его скоро постигнет та же участь. Но вскрытие,произведенное известным патологоанатомом, дало неожиданный результат.
– Цинга, –заявил патологоанатом.
Что с нихвзять, с патологоанатомов, подумал Уилбур Кедр. Какая тут, к черту,цинга!
– МиссисУиск была проститутка, – почтительно напомнил онпатологоанатому, – а не морской волк.
Нопатологоанатом категорически заявил: ни гонорея, ни беременность тутни при чем. Миссис Уиск скончалась от этой чумы мореходов, в ееорганизме нет даже следа витамина С. И патологоанатом заключил:«Распад соединительной ткани, сопровождаемый внутреннимкровотечением. Сомнений никаких – цинга».
Хотяоткуда взяться цинге, так и осталось загадкой. Миссис Уиск умерла неот венерической болезни, и д-р Кедр успел-таки выспаться одну ночь.Но на вторую на сцене появилась дочь миссис Уиск.
– Развесегодня моя очередь? – запротестовал он спросонья, когдаколлега опять разбудил его.
– Онаутверждает, что вы ее лечащий врач, – пожал плечамиколлега.
Дочьмиссис Уиск, которая стоила когда-то дешевле матери, преобразилась донеузнаваемости; теперь она наверняка заломила бы цену, какая матери ине снилась. Тогда в поезде она выглядела моложе Уилбура, сейчасказалась старше его. Подростковая замкнутость сменилась презрительнойразвязностью. Косметика, украшения, духи – ни в чем нет меры,одета вызывающе. Волосы, заплетенные в толстую косу с воткнутым в неепером чайки, так натянули кожу, что вены на висках и мышцы шеивздулись и напряглись, как будто любовник-садист схватил ее за косу ис силой потянул назад.
Вместоприветствия она протянула Уилбуру Кедру флакон с бурой жидкостью, откоторого сквозь неплотно закрытую пробку шел едкий незнакомый запах.
Назахватанной грязными пальцами этикетке разобрать что-нибудь былоневозможно.
– Вотчто ее укокошило, – заявила девушка, и из горла еевырвался глухой хрип. – Я это не употребляю. Есть другиеспособы.
– Вымисс Уиск? – с некоторым сомнением спросил Уилбур Кедр,пытаясь уловить тяжелый сигарный дух.
– Яже сказала, есть другие способы! – повторила мисс Уиск. –У меня не такой срок, как у нее, еще не дергается. Уилбур Кедрпонюхал флакон; он понимал, о чем она. Мать была на пятом месяце,значит, ребенок уже шевелился. Для верующих врачей первое шевелениеплода означало обретение души, но Уилбур Кедр в существование душивообще-то не верил. Вплоть до середины девятнадцатого века законотносился к абортам просто (и, по мнению Кедра, разумно) –позволял прерывать беременность до первого шевеления; такой аборт дляжизни матери не опасен, правда, на четвертом месяце плод уже прочнокрепится к матке, и извлечь его оттуда труднее.
Вот и этабурая жидкость в склянке, что сейчас держал в руке Уилбур Кедр, несмогла извлечь плод из чрева миссис Уикс, хотя, вероятно, именно онаумертвила плод и превратила ее внутренности в подобие манной каши.
– Это,наверное, сильный яд, – заметила суровая дочка миссисУиск, пока Уилбур Кедр протирал заляпанную этикетку своим драгоценнымэфиром.
«Французскаялунная настойка», – наконец прочитал он.
«Восстанавливаетрегулярность месячных!
Снимаетблокирующие факторы!»
(Блокирующиефакторы, насколько было известно молодому Кедру, означалибеременность.)
«Противопоказания:замужним дамам не рекомендуется.
Почтивсегда вызывает выкидыш!»
Разумеется,именно последнее предостережение и побудило миссис Уиск принимать безконца это адское зелье.
ВГарвардской медицинской школе Кедр многое узнал о средствах,вызывающих аборт. Одни, например спорынья, которую Кедр прописывалпосле родов для лучшего сокращения матки, или экстракт шишковиднойжелезы, непосредственно действуют на мускулатуру матки. Другие –попросту сильнодействующие слабительные: вызывая аборт, ониодновременно разрушают кишечник. Там же Кедр работал с трупами двухженщин, погибших от скипидара, распространенного в то время домашнегосредства прерывания беременности. В восьмидесятых и девяностых годахпрошлого века женщины еще травили себя стрихнином и рутовым маслом.Что касается «французской лунной настойки», она оказаласьпижмовым маслом; миссис Уиск так долго принимала ее и в такихколичествах, что организм полностью утратил способность усваиватьвитамин С. Это и превратило ее ткани в «камамбер». Такчто патологоанатом оказался совершенно прав: умерла она от цинги.
МиссисУиск могла бы найти и другие способы изгнания плода. Ходили слухи,что один известный мастер подпольных абортов был и самый процветающийсутенер в Южном районе. За аборт он брал чуть ли не пятьсот долларов,что было явно не по карману многим его клиенткам, и онирасплачивались тем, что становились его «девочками». Егоштаб-квартира, как и другие подобные заведения, называлась просто«Гаррисон-2» – туманно и не без намека. Один изстационаров Южного отделения Бостонского родильного дома находился наГаррисон-стрит, так что на местном языке «Гаррисон-2»явно означало что-то полуофициальное, если не сказать нелегальное.
Вероятно,у миссис Уиск имелись веские основания отказаться от услугкакого-нибудь из этих Гаррисонов. И дочь ее, как видно, знала, чемгрозят эти заведения, потому и решила обратиться к Уилбуру Кедру: авдруг он поможет.
– Яже сказала, не дергается, – втолковывала дочь миссис Уискмолодому д-ру Кедру. – Раз, раз и готово. Я смоюсь отсюдачерез пару минут.
Былодалеко за полночь. Дежурный врач спал сном праведника,сестра-анестезиолог тоже спала. Коллега, разбудивший Кедра, видел ужепятый сон.
Раскрытиешейки матки на любом месяце беременности, как правило, вызывает еесокращения, и содержимое извергается наружу. Да и вообще, любойпредмет, попав в матку, обычно производит этот желанный эффект:сокращение матки и выкидыш. Молодой Уилбур Кедр молча уставился надочь миссис Уиск: ему показалось, что пол под ним заходил ходуном.Как будто он опять стоял в движущемся вагоне портлендского поезда,опершись о спинку сиденья миссис Уиск, еще не зная, что заразилсятриппером.
– Тыхочешь сделать аборт? – тихо произнес Уилбур Кедр, впервыевыговорив это слово вслух.
Дочьмиссис Уиск выдернула перо чайки из косы и ткнула его острым концом вгрудь Кедра.
– Делайдело или слезай с горшка, – сказала она. При этих словахвонючий сигарный дух коснулся наконец его ноздрей.
УилбурКедр слышал, как храпит во сне сестра-анестезиолог. Для аборта ненадо столько эфира, сколько для родов; хватит чуть больше егособственной дозы. Можно не брить лобок, раз надо спешить: это передродами брить обязательно. А вот без эфира не обойтись. Областьвлагалища он обработает красным мертиолатом. Будь у него такоедетство, как у дочери миссис Уиск, он бы тоже не захотел потомства.Значит так, нужен набор расширителей с Дугласовыми наконечниками,которые легко вводятся в матку и не ранят ткани, когда их извлекаешьнаружу. Если расширить шейку матки до нужного диаметра, щипцы вообщене нужны, разумеется при условии, что беременность не большедвенадцати недель. А если и понадобятся – так только дляудаления плаценты и крупных фрагментов зародыша. В медицинскомучебнике они называются «продукты зачатия»: их соскребаютсо стенок матки кюретками, самой маленькой проникая во все еезакутки.
Но тогдаУилбур Кедр был еще очень молод, и он вдруг заколебался. Неизвестно,сколько времени дочь миссис Уиск будет отходить от наркоза и что онскажет медсестре, если та вдруг проснется, или дежурному врачу, еслипридется оставить девушку до утра в случае, скажем, сильногокровотечения. Очнулся он от раздумья, почувствовав резкий укол вгрудь; неукротимая дщерь миссис Уиск опять ткнула острием пера чайки,на этот раз посильнее.
– Онне дергается! Не дергается, я тебе говорю! – кричала нанего мисс Уиск, снова и снова вонзая перо, пока оно не сломалось унее в руке. Оставив перо в рубашке, она резко повернулась, тяжелаякоса слегка ударила его по лицу, опять обдала его сигарным перегароми выбежала из приемной, хлопнув дверью. Кедр вынул из рубашки перо изаметил, что руки у него испачканы «французской луннойнастойкой».
Не точтобы у нее был неприятный запах, но он заглушал эфир, ужезавладевший д-ром Кедром. И его душевному равновесию пришел конец.
* * *
В«Гаррисоне-2» – одном из нескольких – кнаркозу не прибегали. Проблема обезболивания их волновала меньшевсего. Роль эфира там отводилась музыке. Ансамбль «Германскийхор» пел в приемной немецкие песни, и пел вдохновенно.Возможно, дочь миссис Уиск и оценила их пение, но ни слова не сказалао музыке неделю спустя, когда опять появилась в больнице. Никто незнал, как она сюда попала; судя по всему, девушку дотащили до дверейбольницы и оставили. Она была сильно избита, возможно, за то, что несмогла заплатить за аборт. Распухшее лицо на ощупь было горячее исухое, как каравай хлеба, только что вынутый из печи. Из-за оченьвысокой температуры и ригидности живота, твердого, как стекло,дежурный врач с ночной медсестрой заподозрили перитонит. Уилбура жеони разбудили потому, что к плечику платья дочери миссис Уиск былаприколота записка:
«ДокторКедр – делай дело или слезай с горшка!»
К другомуплечу, подобно эполету, были приколоты женские трусики, отчего платьесъехало на одну сторону. Как скоро обнаружилось, запасной пары у неене было; и трусики, видимо, были приколоты, чтобы не потерялись.Самый поверхностный осмотр показал Уилбуру Кедру, что аборт кончилсянеудачей. Плод без признаков сердцебиения остался в матке, которуюсжало сильнейшим спазмом. Что до кровотечения и перитонита, они моглибыть следствием любого способа прерывания беременности, которыеприменялись в «Гаррисоне-2». Во-первых, там использовалсяинструмент водолечебниц – шприц с трубкой для введения в матку;разумеется, ни трубка, ни вода не кипятились, а шприц употреблялся идля других надобностей. Был и отсасывающий аппарат –герметическая стеклянная банка, из которой воздух откачивался спомощью ножного насоса. Она, конечно, извлекала плод, но при этомсосала через поры кровь, причиняя непоправимый вред мягким тканям. Инаконец, электричество, согласно табличке на двери: «Снимаемфактор, блокирующий менструацию, электрическим током!» Снималаэтот фактор гальваническая батарея Макинтоша с подсоединенными к нейпроводами, подающими ток к внутривагинальному и внутриматочномуэлектродам, снабженным резиновыми рукоятками; они защищали врача отудара током.
Дочьмиссис Уиск умерла, не успел д-р Кедр начать операцию. Она не сказалаему ни слова, осталась только записка: «Доктор Кедр –делай дело или слезай с горшка», – приколотая кплечу; температура у нее была сорок два градуса. Дежурный врач счелнеобходимым спросить Кедра, знал ли он усопшую: записка носила явноинтимный характер.
– Онарассердилась на меня за то, что я отказался делать аборт, –объяснил Уилбур Кедр.
– Иправильно, что отказался! – сказал дежурный врач.
Но самУилбур Кедр ничего правильного в этом не видел. Все оболочки ивнутренние органы брюшной полости у мисс Уиск были воспалены, маткапроколота в двух местах, а мертвый плод, как она сказала, и правда«не дергался».
Наутрод-р Кедр нанес «Гаррисону» визит, хотел своими глазамиувидеть, что же там происходит; узнать, куда идут женщины после того,как их выставят за дверь. Он всегда будет помнить последний вздохдочери миссис Уиск, пыхнувший ему в лицо табачным перегаром. Оннаклонился к ней, и вдруг в глазах у него поплыл огонек сигары,освещающий в темноте его одежду. Если гордыня – грех, размышлялд-р Кедр, то величайший из грехов – гордыня добродетели.Когда-то он переспал с матерью в присутствии дочери, потом оделся присвете ее сигары. И теперь будет всю жизнь преспокойно обходиться безсекса. Но он не имеет никакого права осуждать других людей за секс.
* * *
У двери,где висела табличка, обещавшая возвращение менструации с помощьюэлектрического тока, его приветствовало пенье «Германскогохора». Сопровождал хор только расстроенный, дребезжащий рояль.Ни гобоя, ни английского рожка, ни меццо-сопрано, и все же музыкаотдаленно напомнила Кедру малеровскую1«Киндертотенлидер». Многие годы спустя, когда он впервыеуслыхал грохот воды в Порогах-на-третьей-миле, на память ему пришлипесни, извергающиеся из «Гаррисона», будто семеннаяструя. Он постучал в дверь, с тем же успехом он мог бы заорать во всюглотку, его бы все равно никто не услышал. Кедр распахнул дверь ивошел внутрь – никто даже не взглянул в его сторону;«Германский хор» продолжал петь. Рояль был действительноединственным инструментом, стульев не хватало даже для женщин, так жекак и пюпитров. Мужчины сгрудились в отдалении от женщин. Дирижерхора стоял подле рояля. Худой лысый мужчина без рубашки, но вгрязно-белом стоячем воротничке (наверное, чтобы преградить дорогуручейкам пота), глаза полузакрыты, как во время молитвы, рукиотчаянно молотят воздух, насыщенный табачным дымом и вонью дешевогопива, напоминающей смрад, идущий от застоявшейся мочи. Хор покорноповиновался движениям его мельтешащих рук.
«Грозныйили критически настроенный Бог, – подумал Уилбур Кедр, –давно бы поразил нас громом небесным». Он обогнул рояль ипрошел в единственную открытую дверь. И оказался в комнате, в которойне было ничего – ни мебели, ни даже окна. Только еще одназакрытая дверь. Д-р Кедр распахнул ее и очутился в приемной: на столегазеты, в горшках живые цветы, окно, раскрытое настежь.Посетительницы – их было четверо – сидели парами. Газетникто не читал, цветами не любовался, в окно не выглядывал, глазавсех устремлены в пол. С его появлением ни одна не подняла головы. Законторкой с блокнотом и ящиком для денег сидел подтянутый мужчина иел из миски что-то, похожее на бобы. Мужчина был молод, силен и ковсему безучастен. В рабочем комбинезоне и нижней рубашке с короткимирукавами, на шее, как свисток у тренера, ключ от ящика с деньгами.
Он тожебыл лыс, как и дирижер, и д-р Кедр подумал, что, скорее всего, головыу них обриты.
Мужчиназа столом, показавшийся Уилбуру хористом, пропускающим одну-двепесни, не взглянув на вошедшего, произнес:
– Эй,тебе сюда нельзя! Пусть твоя дама приходит одна или с подружкой.
Хор пел,краем уха слышал Уилбур, что-то про дорогую матушку. Так, кажется,переводится mutterlein.
– Яврач, – сказал д-р Кедр.
Человек,продолжая есть, поднял глаза на д-ра Кедра. Певцы в передней комнатеперевели дыхание, и в наступившей тишине Кедр отчетливо услыхал, какложка быстро и ловко выскребает миску; за дверью кого-то вырвало:содержимое желудка с характерным звуком шлепнулось в металлическийтаз. Одна из женщин в приемной заплакала. Д-р Кедр не успелопределить кто, как певцы, набрав в легкие воздух, снова запели. Насей раз что-то о крови Христовой, перевел про себя Кедр.
– Чтовам угодно? – спросил мужчина за столом у Кедра.
– Яврач, хочу поговорить с вашим врачом, – объяснил Кедр.
– Здесь,кроме вас, врача нет, – сказал мужчина.
– Тогдая хотел бы предложить свои услуги. Медицинская консультация.Бесплатно.
Мужчинавнимательно изучал лицо Кедра: казалось, хотел в нем почерпнуть ответна услышанное предложение.
– Выздесь не один, – произнес он после долгой паузы. –Ждите своей очереди.
Этимсобеседники пока удовлетворились, и Кедр присоединился к ожидающим,сев между двумя парами, находившимися в комнате. Все увиденное такпоразило его, что, узнав одну из пар, он не очень сильно удивился.
Слева отнего рядом с бородавчатой матушкой безмолвно сидела литовка, укоторой он не так давно принимал роды (первые в своей жизни). Хотяони упорно не глядели на него, Кедр одобряюще улыбнулся и кивнул.Литовка была месяце на пятом, такой поздний аборт был всегда опасен,даже при благоприятных обстоятельствах. И Кедр вдруг с ужасом понял,что не сможет объяснить им этого, они ведь говорят толькопо-литовски. И наверное, воспринимают его как акушера. К тому же онничего не знает о ее первом ребенке, как растет, жив ли. Д-р Кедрнервно притопнул ногой и перевел взгляд на другую парочку –тоже, судя по всему, мать с дочерью, но обе гораздо моложе, чемлитовки, и на глаз не определить, какая беременна. Ну хоть этот-тоаборт будет проще! Дочь на вид казалась совсем девочкой, вряд ли бедастряслась с ней, но тогда за каким дьяволом мать притащила ее ссобой? Что, она так остро нуждалась в компании или этот походзамышлялся как наставление? Смотри, мол, такое и с тобой можетслучиться!
А хор ужебился в истерике, захлебываясь в любви к Господу и трепеща передслепой судьбой (verblendenen Geschike).
УилбурКедр вперился в закрытую дверь, за ней явно кого-то вырвало. Враскрытое окно влетела пчела и сразу же вылетела обратно; так ейпоказалось тут жутко, что, наверное, и цветы приняла заискусственные. Кедр заметил, что старуха литовка узнала его –более того, придумала новый способ демонстрировать бородавку, котораяза это время слегка изменила цвет, да и волоски на ней подросли. Онапальцами мяла кожу вокруг бородавки до покраснения, казалось,бородавка вот-вот лопнет, как созревший фурункул. Ее беременная дочьне замечала омерзительного представления, устроенного матерью; еевзор иногда падал на Кедра, но она его явно не узнавала и сидела,уставившись в пол с типично литовским, по его мнению, выражениемлица. Возможно, ее муж выбросил-таки ребенка в окно и она лишиласьрассудка, подумал Кедр. На мгновение ему показалось, что хор впередней запел по-литовски, но тут донеслось что-то о сражении между«Gott und Schicksal» – явно между Богом и Судьбой,явно по-немецки.
Крик,прорвавшийся через закрытую дверь, перекрыл ликующие голоса,уверявшие, что Бог одержал победу. Девочка вскочила со стула, села,обхватив руками плечики, и в голос заплакала. Потом уткнулась вколени матери, пытаясь подавить рыдания. Значит, это она плакала.Значит, дочь нуждается в аборте, а не мать. Девочке на вид было летдесять – двенадцать, не больше.
– Простите, –обратился Кедр к матери, – я врач.
Онпочувствовал себя актером, знающим силу своего таланта, но однойнеудачной фразой погубившим свое выступление. «Я врач».Ну и что из этого следует?
– Таквы врач, – с горечью произнесла мать; Кедр обрадовался ужетому, что говорит она не по-литовски. – Чем вы можете нампомочь? – спросила женщина.
– Какойу нее срок? – вопросом на вопрос ответил Кедр.
– Месяцатри. – В ее голосе послышались настороженные нотки. –Но я им уже заплатила.
– Сколькоей лет? – спросил Кедр.
Девочкаподняла голову с материнских колен; убрала попавшую в ротгрязновато-серую прядь русых волос.
– Мнеуже четырнадцать, – проговорила она, словно оправдываясь.
– Четырнадцатьбудет на следующий год, – уточнила мать. Кедр встал иобратился к кассиру:
– Вернитеим деньги. Этой девочкой я буду заниматься.
– Ятак понял, что вы пришли насчет консультации, – сказалкассир.
– Чтобыдать консультацию, – поправил его доктор Кедр.
– Можетекое-что и узнать, – заявил собеседник. – Воплату услуг входит задаток. А задаток не возвращается.
– Какойзадаток? – осведомился Кедр.
– Допустим,половина, – сказал он.
– »Eureganze Macht!» – пел хор.
«Дабудет воля твоя», – перевел Уилбур Кедр.Студенты-медики обычно неплохо знают немецкий.
Зловещаядверь, наконец отворилась, и в приемную осторожно выглянулапрестарелая пара, похожая на чем-то озадаченных бабушку с дедушкой;они были похожи друг на друга, как многие супруги, долго прожившиевместе. Сейчас их лица выражали вместе смущение и любопытство. Обабыли маленькие, сгорбленные, за их спинами на больничной койке подпростыней лежала женщина, неподвижная, как кукла, с открытыми, ноневидящими глазами. Таз, куда ее рвало, стоял на полу, нарасстеленном полотенце, прямо у нее под рукой.
– Онговорит, что он врач, – сказал кассир, не глядя в сторонустаричков. – Говорит, что пришел дать бесплатнуюмедицинскую консультацию. Говорит, чтобы этим дамам вернули деньги.Говорит, что сам позаботится о юной леди.
По тому,как седенькая старушка по-хозяйски расположилась или, точнее,утвердилась в дверном проеме между приемной и операционной, Кедрпонял: именно она здесь главная; седовласый старичок, судя по всему,был ее ассистентом. Старушка идеально смотрелась бы в уютнойкухоньке, где пекутся вкусные пирожки и куда то и дело прибегаютсоседские ребятишки.
– ДокторКедр, – представился он, кланяясь с чуть излишнейофициальностью.
– Значит,доктор Кедр, – безо всяких эмоций произнесла старушка. –Ну что ж, знаете, как говорят, делай дело или слезай с горшка.
Этуспециалистку звали в округе «миссис Санта-Клаус». Не онапридумала эту поговорку, не она писала и ту записку. Дочь миссис Уискнаписала ее сама, перед тем как пойти сюда. Она хорошо знала, что ейгрозит: после визита к миссис Санта-Клаус можно протянуть ноги.
Д-р Кедрменьше всего ожидал увидеть кого-то вроде миссис Санта-Клаус. Он былуверен, что, встретившись с любым потрошителем женщин, будет хозяиномположения. Он и сейчас еще пытался им стать. Зашел в операционную,взял со стола первое, что попалось под руку, так просто, длясамоутверждения. Это оказалось всасывающее устройство – банка,соединенная коротким шлангом с ножным насосом. Банка удобно легла вего ладонь, и он тут же вообразил, где еще она могла бы столь жеудобно устроиться. К его вящему изумлению, миссис Санта-Клаус тут жепривела в действие ножной насос. Кровь с силой хлынула к порамладони, но он успел вовремя оторвать банку, отделавшись лишь кровавымволдырем чуть выше запястья.
– Нукак? – агрессивно осведомилась миссис Санта-Клаус. –Что же вы нам посоветуете, доктор?
Женщинапод простыней, как бы торопя ответ, потянула Кедра к себе; лоб ее быллипкий от пота.
– Выне понимаете, что делаете, – сказал д-р Кедр миссисСанта-Клаус.
– Покрайней мере, я хоть что-то делаю, – со спокойнойвраждебностью произнесла старушка. – Если вы умеете лучше,почему не делаете? – спросила она. – Если иправда умеете, почему бы вам не научить меня?
Женщинапод простыней все еще была не в себе, но силы уже возвращались к ней.Она села и стала себя ощупывать; почувствовала руками свое платье иокончательно осознала происходящее.
– Пожалуйста,выслушайте меня, – обратился к ней д-р Кедр. –Если у вас будет температура или сильное кровотечение, немедленноидите в больницу. Немедленно.
– Ядумала, вы меня пришли консультировать, – вмешалась миссисСанта-Клаус. – Мне-то что вы посоветуете?
Кедр неслышал ее. Вернулся в приемную и велел матери с девочкой идти с ним.Но мать все волновалась из-за денег.
– Верниим деньги! – распорядилась миссис Санта-Клаус.
– Задатокне возвращается, – упрямо повторил кассир.
– Верниим все, вместе с задатком! – гневно приказала старушка.
Она тожевышла в приемную проследить, чтобы кассир вернул деньги. Затемповернулась к д-ру Кедру и тронула его за плечо.
– Спроситеу нее, кто отец, – сказала она.
– Меняэто не касается, – отрезал Кедр.
– Верно, –согласилась старушка. – По крайней мере в этом вы правы. Авы все-таки спросите. Любопытная история.
Кедрснова как не расслышал. Тогда миссис Санта-Клаус обратилась к материс дочерью.
– Скажитеему, кто отец, – приказала она.
Дочьзашмыгала носом и стала тихонько поскуливать, но миссис Санта-Клауссмотрела только на мать.
– Рассказывай, –властно повторила она.
– Моймуж, – прошептала женщина и добавила, словно требовалиськакие-то пояснения: – Ее отец.
– Слышали?Ее отец! – Миссис Санта-Клаус взглянула на д-ра Кедра. –Понятно?
– Да,понятно, благодарю вас, – сказал д-р Кедр и поддержалтринадцатилетнюю пациентку за плечи – та начала с закрытымиглазами оседать на пол.
– Таже история примерно с третью всех девочек-подростков, –саркастически проинформировала Кедра миссис Санта-Клаус. Тон у неебыл такой, точно в этом случае виноват был именно он. –Каждая третья беременна от отца или брата. Изнасилование, –пояснила миссис Санта-Клаус. – Кровосмешение, понимаете?
– Да,благодарю вас, – повторил Кедр, увлекая девочку за собой идернув за рукав мать, чтобы та поторапливалась.
– Делайдело или слезай с горшка! – крикнула им вслед миссисСанта-Клаус.
– Сраныеконовалы! – вторил ей кассир. – Какой от вастолк!
Хорпродолжал петь. Кедру почудилось, что он уловил слова «vomkeinen Sturm crschrecket» – не убоимся бури.
В пустойкомнате, отделявшей хор от абортов, Кедр и мать с дочерью нос к носустолкнулись с той самой женщиной из-под простыни. Ее все еще шатало,взгляд блуждал, платье приклеилось к потной спине.
– Прошувас, запомните! – воззвал к ней Кедр. – Еслиповысится температура, будет сильное кровотечение… – Итут он увидел женские трусики, приколотые к плечику платья. Этотзнакомый эполет, видимо, служил эмблемой «Гаррисона-2»,чем-то вроде ленточки за отвагу.
Судя повсему, женщина и не подозревала, что ее трусики находятся не там, гдеим положено. Кедру представилось, что Южный район наводненшатающимися женщинами с трусиками на плече. Неустранимая метка, какта давняя буква «А», выжигаемая женщине на груди впуританской Новой Англии.
– Подождите! –крикнул Кедр, схватив женщину за трусики.
Она явноне собиралась ждать, дернулась, пытаясь освободиться, английскаябулавка раскрылась и уколола Кедра в руку. Когда женщина ушла, онмашинально сунул трусики в карман пиджака и забыл про них.
Он провелмать и дочь через переднюю комнату, обычно сотрясаемую хоровымпением, но сейчас у исполнителей был антракт, скрашенный кружкойпива. Худой лысый дирижер только-только уткнулся в шапку пены, как вкомнате появился д-р Кедр с женщинами: дирижер поднял глаза; белаяпена образовала пышные усы над верхней губой и сверкнула на кончикеноса. Дирижер повернулся в сторону Кедра, воздел руку с пивнойкружкой и возгласил тост. «Возблагодарим Господа! –выкрикнул он. – И впредь приходите на помощь заблудшимдушам, док!»
– Данкешен, – дружно поддержал его хор. Разумеется, не мог этотхор петь малеровские «Песни об умерших детях», но именноони тогда ему слышались.
* * *
«Вдругих местах на земле, – запишет Уилбур Кедр уже вСент-Облаке, – высоко ценится способность действовать бездолгих размышлений, но оптимальным образом. Здесь, в приюте, время наразмышления наверняка будет больше».
Послетого случая он стал в Бостоне знаменитостью. Но долго это не моглопродолжаться. Кедр привел мать с девочкой к себе в больницу. С егослов дежурный врач записал в журнале:
«Девочкатринадцати лет. Таз узкий. Мягкие ткани повреждены в ходе двухтяжелых досрочных родов, в результате чего образовались множественныерубцы. Это ее третья беременность, ставшая следствием изнасилования иинцеста. Показано кесарево сечение, которое, принимая во вниманиефизическое и психическое состояние ребенка (ибо она еще ребенок),представляет опасность для жизни. Ввиду вышеизложенного мною приняторешение произвести аборт».
– Выэто серьезно? – переспросил дежурный.
– Да, –кивнул Уилбур Кедр и, обращаясь к сестре-анестезиологу, добавил: –Приготовьте все для аборта.
Операциязаняла не больше двадцати минут; искусное обращение Кедра с эфиромвсегда вызывало зависть у его коллег. Он применил набор расширителейс Дугласовыми наконечниками, а также две кюретки – среднего ималого размера. Разумеется, у девочки не было ни рубцов, ниповрежденных тканей. Это была ее первая, а не третья беременность, даи таз, невзирая на хрупкое телосложение, был не такой уж узкий. Этивымышленные детали, коими Уилбур Кедр снабдил дежурного врача, должныбыли придать его отчету большую убедительность. В результате никто вБостонском родильном доме ни разу не оспорил решения Кедра сделатьэтот аборт, никто никогда даже не упоминал о нем, но д-р Кедрпочувствовал: что-то вокруг него изменилось.
Онзаметил, как стихают разговоры при его появлении. Ощутил некую общуюотчужденность; не то, чтобы его намеренно избегали, но не сталиникуда приглашать. Обедал он в одиночестве в соседней немецкойтаверне, ел свиные ножки с кислой капустой. Однажды вечером выпилдаже пива и вспомнил отца. Эта кружка пива стала в его жизни первой ипоследней.
В те годыжизнь Уилбура Кедра, казалось, была подчинена закону единственногораза: одна кружка пива, один половой акт, один аборт. Исключением былтолько эфир. Новость о появлении еще одного благодетеля, безопасного,в отличии от миссис Санта-Клаус, распространилась по Южному району сбыстротой молнии.
Первой кнему обратилась высокая тощая женщина с кошелкой и бельевой сумкой,подошла к нему, точно материализовалась из воздуха, когда он пил утележки с фруктами свежеприготовленный апельсиновый сок.
– Онеще не дергается, – прошептала она на ухо Уилбуру Кедру. –Сколько это будет стоить? Не дергается, клянусь вам.
Онипреследовали его повсюду. Просыпаясь среди ночи в Южном отделении, онкаждый раз задавал будившему его коллеге один и тот же вопрос: «Развесегодня моя очередь?» И получал столь же неизменный ответ: «Онаговорит, что вы ее лечащий врач».
Какистинный уроженец штата Мэн, Уилбур Кедр раньше всегда смотрел людямпрямо в глаза, теперь же все больше вниз или в сторону; собеседникамприходилось ловить его взгляд, в этом он больше не отличался отжителей мегаполиса. Вместе с каталогом хирургических инструментов онполучил по почте экземпляр книги миссис У. X. Максуэлл «Женщина-врач– женщинам Америки». До конца 187… года миссисМаксуэлл руководила гинекологической больницей в Нью-Йорке. «Авторосновала эту больницу не только для беременных женщин, –писала миссис Максуэлл. – Она твердо убеждена, что ввидунемилосердного отношения общества к заблудшим и оступившимся этинесчастные должны иметь некое прибежище, приют, где могли быбеспрепятственно поразмыслить над своим горьким прошлым, навсегда сним проститься и укрепить свою решимость более мудро поступать вбудущем. Душа настоящего врача не бывает излишне милосердной!»
Разумеется,Уилбур Кедр сознавал, что Южный район изобилует примераминемилосердного отношения к заблудшим и что в глазах этих заблудших они есть прибежище от суровой реальности.
Врезультате он сам стал искать прибежища. Вернулся в штат Мэн.Обратился в совет здравоохранения, чтобы ему нашли местоврача-акушера, где он мог бы приносить пользу. Подыскивая ему работув новых районах, совет обратил внимание на его прекрасный диплом иизбрал своим членом. Уилбур Кедр ожидал назначения в родной городПортленд, тихую гавань его детства, где еще стояли старый особнякмэра – в нем он вырос – и просоленные меблирашки, гдемиссис Уиск так немилосердно приобщила его к взрослой жизни.
Интересно,будет ли он скучать по Южному району и его обитателям: по хироманту,уверявшему, что он проживет долгую жизнь, обзаведясь множеством (и несчесть!) детей. Это пророчество лишний раз убедило Кедра вправильности выбранной им стези врача-акушера; по гадалке,предсказавшей молодому Кедру, что он ни в чем не пойдет по стопамотца: она не ошиблась – он ничего не понимал в токарныхстанках, не выносил алкоголя и был уверен, что уж печень-то у негобудет в порядке до последней минуты; по китайскому лекарю,уверявшему, что сможет вылечить триппер, прикладывая к пенису смесьзеленых листьев и хлебной плесени. Китаец был недалек от истины:хлорофилл, содержавшийся в листьях, уничтожает бактерии гангрены, нобессилен против танцующих гоноккоков, а вот пенициллин, полученный изхлебной плесени, оказался для них настоящим ядом. Годы спустя Кедрмечтал – вот бы соединить голову Гарольда Эрнста (бактериологаиз Гарвардской медицинской школы и знаменитого питчера, подающегозакрученные мячи) с головой китайского знахаря из Южного района. Ниодна бы болезнь не устояла!
«Толькосиротство устояло бы», – записал доктор Кедр,очнувшись от мечтаний.
БлагодаряБостонскому дому он стал задумываться и о сиротах. В 189… годув браке официально состояло меньше половины всех матерей. А в уставеродильного дома было сказано, что его пациентками могут быть толькозамужние либо недавно овдовевшие женщины, причем безупречнойрепутации.
Этоусловие поставили добропорядочные граждане, пожертвовавшие первыетысячи долларов на родильный дом для бедняков. На практике же родыпринимались почти у всех: тогда вдруг объявилось поразительно многоженщин, утверждавших, что они вдовы или замужем за моряками, ушедшимив плавание и где-то сгинувшими. «Вместе с „Грейт-истерн“», –всегда приходило на ум Уилбуру Кедру в таких случаях.
Интересно,размышлял он, почему это в Портленде нет ни сирот, ни детей илиженщин, нуждающихся в помощи? В уютном Портленде Уилбур Кедрчувствовал себя не у дел; по иронии судьбы, пока он сидел и ждалместа, где будет полезен, то самое письмо проститутки о брошенныхженщинах и сиротах, двигаясь по инстанциям, неотвратимо сокращалорасстояние между ним и Сент-Облаком.
В те днитомительного ожидания Уилбур Кедр вдруг получил необычноеприглашение. Его общества внезапно возжаждала некая миссисЧеннинг-Пибоди из Бостона; семейство Ченнинг-Пибоди каждое летопроводило в своей вилле на берегу океана восточнее Портленда. Вприглашении было сказано, что молодой доктор Кедр, по всейвероятности, скучает по бостонскому высшему кругу, к коему,несомненно, принадлежит, а стало быть, не откажется от партии втеннис или крокет, а может, и от прогулки на яхте; визит завершитсяобедом в обществе семейства Ченнинг-Пибоди и их друзей. Разумеется,д-р Кедр никакого касательства к бостонскому высшему обществу неимел. Фамилия Ченнинг-Пибоди ассоциировалась у него с Кембриджем илиБикон-Хиллом, куда никто его никогда не приглашал. Он знал, конечно,что Ченнинги и Пибоди – старинные бостонские роды, но подобноесочетание встретил впервые. Он объяснил его себе тем, что Ченнинги иПибоди, наверное, устраивают совместный прием и, чтобы упроститьдело, пишут в приглашении эти фамилии через дефис.
Чтокасается яхты, он никогда не плавал ни на яхте, ни без нее. Онродился в Мэне, и, как всякого уроженца Мэна, его не очень-то тянулокупаться в океане. Здешние прибрежные воды, по его мнению, годилисьтолько для омаров да еще разве для курортников. Для тенниса и крокетау него не было подходящей одежды; он как-то увидел изображенную наакварели незнакомую игру на лужайке: игроки били деревяннымимолотками по деревянным шарам. Наверное, и в самом деле здорово,только сначала хотелось бы потренироваться в одиночестве, безсвидетелей.
Поездка ссамого начала вызвала у него отрицательные эмоции. Пришлось заплатитьуйму денег таксисту, да и одет он явно не по сезону, у него был всегоодин выходной костюм, темный и слишком теплый. Он не надевал его ниразу после того памятного визита к миссис Санта-Клаус. Поднимаямедное кольцо на парадной двери виллы Ченнинг-Пибоди (Кедр решилсразу же представиться хозяевам – очень уж не хотелось бродитьодному среди веселых, одетых в белое гостей, увлеченно гоняющихшары), он остро осознал, что костюм его не только слишком темный итеплый, но еще и изрядно помятый. В кармане пиджака обнаружились тесамые трусики; Уилбур Кедр еще разглядывал их, вспоминая, как онивызывающе смотрелись на плече у женщины, когда миссис Ченнинг-Пибодираспахнула перед ним дверь.
Д-р Кедрпоспешно скомкал их, сделав вид, что в руке у него носовой платок, вкоторый он только что высморкался. Но по тому, как миссисЧеннинг-Пибоди быстро отвела взгляд, Кедр понял – она опозналав них предмет женского туалета.
– ДокторКедр? – довольно уверенно спросила миссис Ченнинг-Пибоди,словно именно трусики подсказали ей, кто перед ней.
Надоповернуться и уйти, подумал Уилбур Кедр, но вместо этого произнес:«Да, доктор Кедр» – и вежливо поклонился хозяйке,огромного роста женщине с загорелым лицом и шлемом серебристо-серыхволос, обтянувшим голову, грозную на вид, как пушечное ядро.
– Выдолжны познакомиться с моей дочерью, – заявила хозяйка. –И со всеми остальными, конечно! – добавила она,разразившись громовым смехом, от которого д-ра Кедра прошиб холодныйпот.
Всеостальные, насколько он понял, были Ченнинги, или Пибоди, или то идругое вместе. Имена у многих смахивали на фамилии: Кэбот, Чедуик,Лоринг, Сапфир – глядевший на мир тусклыми карими глазками. Ноиз всей компании самой некрасивой, какой-то даже дохлой оказаласьдочь миссис Ченнинг-Пибоди, с которой она так настоятельно советовалаему познакомиться. Ее звали Мисси.
– Мисси? –переспросил Уилбур Кедр. Девушка кивнула и пожала плечами.
Задлинный обеденный стол их посадили рядом. Напротив сидел молодойчеловек приблизительно одного с ними возраста в белом теннисномкостюме, то ли Чедуик, то ли Кэбот. Вид у него был мрачный, словно онтолько что поссорился с мисс Ченнинг-Пибоди или, напротив, хотел бысам сидеть рядом с ней. А может, это ее брат, которому хочется сидетьподальше от нее, мелькнуло у Уилбура Кедра.
Девушка,прямо сказать, выглядела неважно. Среди загорелых родственников онавыделялась какой-то прозрачной бледностью; в тарелке ковырялась безовсякого аппетита. Обед был из тех, когда каждое новое блюдосопровождается полной сменой тарелок, и чем натянутее становиласьзастольная беседа, тем громче и настойчивее звучал звон серебра.Напряжение явно сгущалось. И создавалось оно не темой беседы, аскорее полным ее отсутствием.
Дряхлый,отошедший от дел хирург, сидевший по другую руку, – не тоЧеннинг, не то Пибоди, казалось, был очень разочарован, узнав, чтоего молодой коллега – врач-акушер. Это не помешало, однако,старому чудаку спросить у д-ра Кедра, каков его любимый приемвыталкивания плаценты из матки в нижнюю часть полового тракта. УилбурКедр описал доктору Пибоди (или доктору Ченнингу, или как его там)этот прием, понизив голос; но старичок оказался туг на ухо ипотребовал, чтобы д-р Кедр говорил громче. Общий разговор за столомне клеился, беседовали только два врача, теперь д-р Кедр объяснялвозможные повреждения промежности при родах, коснулся способовсдерживания головки ребенка, техники надрезов входа во влагалище вслучае угрозы разрывов. Ведя ученую беседу, Уилбур Кедр заметил: цветлица у Мисси меняется, как кожа хамелеона. Из бледной она сталажелтой, потом в лице разлился оттенок весенней травки, потомбледность опять взяла верх, и тут Мисси потеряла сознание. Кожа ее наощупь была холодной и липкой, глаза закатились. Мать с мрачныммолодым человеком в белом теннисном костюме (то ли Кэбот, то лиЧедуик) вынесли ее из-за стола.
– Ейнужен воздух, – объявила миссис Ченнинг-Пибоди, но как развоздуха-то в штате Мэн хоть отбавляй.
УилбурКедр теперь уже точно знал, что сейчас нужно Мисси. Ей нужен аборт.Об этом говорили и мрачный вид молодого Чедуика (или Кэбота), иозабоченное ворчание старого хирурга, вдруг заинтересовавшегосясовременными акушерскими методами, отсутствие тем для общегоразговора и даже нарочито громкий стук ножей, вилок и тарелок. Таквот почему его пригласили сюда. Мисси Ченнинг-Пибоди, страдающей оттоксикоза, требуется аборт. Значит, и богатые не могут обойтись безабортов. Значит, и богатые, которые, по мнению Кедра, все всегдаузнают последними, прослышали о нем. Ему захотелось встать и уйти, носудьба уже крепко держала его за шиворот. Иногда приклеенный ярлыккак-то незаметно становится призванием; Уилбур Кедр почувствовал, чтопризван. Письмо проститутки из Сент-Облака было уже совсем близко, онполучит его и откликнется на его зов. Но сперва послужит призваниюздесь.
Он вышелиз-за стола. Мужчин отослали в другую комнату – курить сигары.Дамы обступили вошедшую няню (или гувернантку, что, в общем, тожеприслуга) с ребенком на руках и защебетали вокруг него. Уилбур Кедртоже решил взглянуть, дамы расступились. Малыш был розовощекий ижизнерадостный, месяцев трех от роду, но на его щеке были явнозаметны следы щипцов. «Наверняка останется шрам. Я с этимсправляюсь лучше», – подумал он.
– Развене прелесть, доктор Кедр? – обратилась к нему одна изженщин.
– Плохо,что на щечке отметина от щипцов, – сказал д-р Кедр, и дамыразом умолкли.
МиссисЧеннинг-Пибоди повела его в холл, оттуда в уже приготовленную длянего комнату.
– Унас небольшая проблема, – по дороге сказала она.
– Накаком месяце? – спросил он миссис Ченнинг-Пибоди. –Уже дергается?
Дергаетсяили нет, но подготовились к чистке чрева Мисси – лучше нечего ижелать. Небольшой кабинет, где на стенах висели портреты мужчин ввоенных мундирах, а на полках по стойке «смирно»выстроились шеренги книг (которых лет сто никто не трогал), превращенв идеальную операционную. На переднем плане мрачноватой комнаты –массивный стол, на нем подстилка, поверх которой прорезиненная ткань.На столе в правильной гинекологической позе – Мисси. Лобок ужевыбрит и протерт антисептическим раствором. Словом, домашняя работавыполнена «на отлично». Во всем чувствовалась опытнаярука, скорее всего дряхлого семейного врача-хирурга. Тут были спирт,зеленое мыло, щеточка для ногтей (которыми он немедленновоспользовался), набор из шести металлических расширителей, трикюретки в кожаном футляре, выстланном изнутри атласом. И наконец,хлороформ с маской, и этот их просчет – откуда им знать, чтоУилбур Кедр отдавал предпочтение эфиру – почти примирил его сними.
Не мог онпростить им одного – очевидного отвращения, которое они питалик нему. У стола, как на страже, стояла женщина за шестьдесят, вернаяслужанка, бывшая, возможно, повивальной бабкой множества маленькихЧеннинг-Пибоди, включая и Мисси. Старуха окинула Кедра высокомерным ивместе острым взглядом, как будто ожидала, что д-р Кедр рассыплется впризнательности, а она демонстративно не услышит его. Тут же была имиссис Ченнинг-Пибоди, которой явно претило близко подойти к нему,все-таки она пересилила себя и взяла протянутый пиджак. После чегод-р Кедр попросил ее выйти.
– Пришлитесюда того молодого человека, – распорядился Кедр. –Его место здесь. – Он говорил о мрачном юнце в беломтеннисном костюме, не важно, кто он, гневающийся брат илипровинившийся любовник.
«Этилюди нуждаются во мне, и они же меня презирают», –думал Кедр, тщательно моя руки. Окунул руки по локоть в спирт и опятьподумал: скольких врачей, должно быть, знает семейство Ченнинг-Пибоди(и сколько врачей наверняка имеется в самом семействе!), но ни к комуиз своего круга они не обратились с этой «небольшой проблемой».Слишком чисты.
– Вамнужна моя помощь? – осведомился мрачный молодой человек.
– Вобщем, нет, – отозвался Кедр. – Ни к чему неприкасайтесь, станьте за моим левым плечом и внимательно следите затем, что будет происходить.
КогдаУилбур Кедр пустил в ход кюретку, вся классовая надменность молодогоЧедуика (а может, Кэбота) вмиг улетучилась; при первом появлении насвет божий «продуктов зачатия» прокурорская окаменелостьчерт сменилась приятной размягченностью, а лицо стало под статьтеннисному костюму.
– Стенкиматки, – начал объяснять д-р Кедр, – этотвердая мышечная ткань, и если матка выскоблена начисто, ее стенкииздают легкий скрипящий звук. Это означает, что продукты зачатияполностью удалены. Напрягите слух и ждите. Ну что, слышите? –спросил он.
– Нет, –прошептал молодой человек.
– Может,я не совсем точно выразился, – сказал Уилбур Кедр. –Возможно, это скорее ощущение, чем звук. Но мне звук слышитсяявственно. Как будто песок на зубах скрипит, – добавил он,наблюдая за тем, как молодого Чедуика (или Кэбота) рвет в сложенныековшиком ладони. – Измеряйте температуру каждый час, –сказал Кедр суровой служанке, державшей наготове стерилизованныеполотенца. – Если начнется сильное кровотечение илиподнимется температура, немедленно вызывайте меня. И обращайтесь сней как с принцессой, – приказал Уилбур Кедр пожилойженщине и мертвенно-бледному, выжатому, как лимон, молодомучеловеку. – Следите, чтобы у нее не появилось чувствавины.
Онзаглянул под веки Мисси, еще не очнувшейся после наркоза, и решилнемедленно откланяться, как подобает джентльмену. Надевая пиджак,обнаружил в нагрудном кармане толстый конверт, считать не стал, ноприкинул на глаз – в конверте больше пятисот долларов. Обслугаесть обслуга, опять особняк мэра с черным ходом для слуг. Значит,никаких больше приглашений от Ченнинг-Пибоди не будет – ни напартию тенниса, ни на обед, не говоря уже о морских прогулках.
Пятьдесятдолларов Кедр вручил старой служанке, она уже успела обмыть гениталииантисептическим раствором и положить стерильную прокладку. Долларовдвадцать сунул несчастному теннисисту, отворившему двери в садглотнуть свежего воздуха. Теперь можно и уйти. Сунул руку в карманпиджака, опять нащупал трусики, не отдавая себе отчета, взял со столащипцы и двинулся искать старого хирурга, но в столовой были толькослуги, убиравшие грязную посуду. Каждому досталось долларовдвадцать-тридцать.
Егодряхлый коллега крепко спал в кресле в соседней комнате. Д-р Кедрвынул из кармана трусики и щипцами пришпилил их к лацкану отставногохирурга.
Затемотыскал кухню и оставил там еще долларов двести.
Выйдя изособняка, он отдал последние двести долларов садовнику, стоявшему наколенях посреди цветочной клумбы у парадной двери. Хорошо бы пустойконверт вернуть лично миссис Ченнинг-Пибоди, но величественная дамаявно от него пряталась. Он сложил конверт вдвое и хотел повесить егона медное кольцо; но конверт, сдуваемый ветром, не желал висеть накольце. Рассердившись, Кедр скомкал конверт и швырнул белый бумажныйшарик на зеленую травку аккуратно подстриженного газона, которыйогибала подъездная аллея. Двое игроков в крокет прервали игру насоседней лужайке и изумленно воззрились сперва на скомканную бумажку,а затем на синее летнее небо, словно ожидая, что оттуда вот-вотгрянет гром и убьет д-ра Кедра на месте.
Наобратном пути в Портленд Уилбур Кедр задумался о последнем столетии вистории медицины. С чего все началось? Сначала узаконили аборты,потом пришел черед более сложных операций вроде внутриматочнойдекапитации и пульверизации плода (вместо не такого уж безопасногокесарева сечения). Он снова и снова шепотом повторял эти мудреныеслова: декапитация, пульверизация. В Портленд он вернулся с готовойконцепцией. Итак, он, врач-акушер, способствует рождению детей. Это –говорят его коллеги – работа Господня. Но он еще и делаетаборты, споспешествует матерям. Для коллег это работа дьявола, он,однако, уверен – обе эти работы угодны Богу. Как верно заметиламиссис Максуэлл, «душа настоящего врача не бывает излишнемилосердной».
Впоследствии,стоило ему усомниться в своем призвании, он вызывал в памяти прошлое– переспал однажды с матерью, после чего оделся при светесигары дочери. Затем всю жизнь преспокойно обходился без секса. Таккакое же он имел право осуждать ближнего своего за секс? И ещевспоминал, что мог сделать и не сделал для дочери миссис Уиск и чемэто кончилось.
Он будетпомогать деторождению, но будет помогать и мамам.
А вПортленде его уже ждало письмо из Сент-Облака. Когда члены советаздравоохранения штата Мэн проводили его в Сент-Облако, они, конечно,не знали о его чувствах к сиротам, равно как и о желании поскорееуехать из Портленда, этой тихой гавани, которую во время оно покинулосудно «Грейт-истерн», чтобы никогда не возвращаться. Онине узнают, что уже в первую неделю работы д-р Кедр создал вСент-Облаке сиротский приют (деваться-то было некуда); принял роды утрех женщин (один младенец желанный, два – нет, но и желанныйстал сиротой) и сделал третий в своей жизни аборт. Несколько летприобщал он местное население к достижению цивилизации –противозачаточным средствам, так что соотношение – один абортна троих новорожденных – сохранялось довольно долго. Современем оно стало один к четырем, а затем и один к пяти.
В Первуюмировую войну, когда Уилбур Кедр находился во Франции, замещавший еговрач отказался делать аборты; рождаемость сразу выросла, число сиротудвоилось; но врач, замещающий Кедра, говорил сестрам Эдне и Анджеле,что послан на эту землю творить работу Господню, а не дьявола. Этивыражения привились и стали слетать с уст не только сестер, но потоми самого д-ра Кедра. В письмах из Франции, которые он слал своимверным сподвижницам, д-р Кедр писал: что-что, а работу дьявола онвидит здесь каждый день – раны от осколков снарядов, гранат,шрапнели, засоренные землей и клочками одежды; и, конечно, газоваягангрена, эта чума Первой мировой войны. Уилбур Кедр на всю жизньзапомнил, как потрескивает, если дотронешься, зараженная гниющаяплоть.
«Скажитеэтому идиоту (его замене), – писал Кедр сестрам Анджеле иЭдне, – что в приюте любая работа – Господня. Все,что мы делаем, делаем для сирот. Ограждаем их от страданий!»
За годывойны сестра Эдна и сестра Анджела усвоили эти фразы, отвечающиереалиям Сент-Облака: работа Господня и работа дьявола. Д-р Кедр невозражал, он любил говорить – от слова не сделается, была быпольза. При этом, конечно, сестры были согласны с Кедром, любаяработа в приюте – Господня.
С первойсерьезной проблемой они столкнулись лишь в 193… году. Этапроблема была Гомер. Он столько раз покидал Сент-Облако ивозвращался, что пришлось искать ему применение. Подросток,разменявший второй десяток лет, должен приносить пользу. «Носумеет ли он понять все как надо?» – гадали сестры Эдна иАнджела, да и сам д-р Кедр. Гомер видел, как матери приезжают иуезжают, оставляя младенцев. А вдруг он начнет их считать? Ведь онсразу обнаружит, что младенцев меньше, чем мам, заметит, что не увсех беременных огромные животы, а многие даже не остаются на ночь.Нужно ли объяснять ему все – ломали они головы.
– Уилбур, –сказала сестра Эдна, и сестра Анджела укоризненно возвела глаза кнебу, – наш мальчик давно знает приют как свои пятьпальцев. Он сам обо всем догадается.
– Онвзрослеет с каждой минутой, – подхватила сестра Анджела. –Каждый день приносит ему что-то новое.
В приютебыло заведено не помещать женщин, оправляющихся после аборта, в тойже палате, где родившие мамы готовились к расставанию со своимимладенцами. Этого не мог не заметить даже ребенок. Кроме того, Гомеручасто приходилось опорожнять мусорные бачки, все, даже изоперационной с особой крышкой, которые доставлялись прямо кмусоросжигателю.
– Ачто, если он заглянет в бачок, Уилбур? – спросила сестраЭдна д-ра Кедра.
– Еслион уже такой большой, что заглядывает в бачки, значит, пора егоучить, – ответил Святой Кедр.
Скореевсего, слова Кедра значили: такой большой, что может разобраться всодержимом бачка. После родов и аборта в бачок отправлялось почтиодно и то же: кровь и слизь, вата и марля, плацента и лобковыеволосы. Сестры наперебой уверяли д-ра Кедра, что для аборта лобокпациентки можно не брить, но Кедр был неумолим: раз вся работа –Господня, говорил он, ни в чем не будет различий. Бачки, которыеГомер носил к мусоросжигателю, содержали вещественную историюСент-Облака: обрывки шелковых хирургических ниток, мыльную воду отклизм и еще то, что Гомер (боялись сестры Эдна и Анджела) мог бы тамневзначай обнаружить, – «продукты зачатия»,другими словами, человеческие эмбрионы или узнаваемые их части.
Он иобнаружил, узнав таким образом (ему было уже тринадцать –несчастливое число), что в Сент-Облаке извлекают на свет Божий и тех,кто «дергается» и кто «не дергается».Возвращаясь однажды с пустым бачком в больницу, он увидел на землечеловеческий плод, выпавший из бачка на пути к мусоросжигателю.Откуда здесь взялась эта странность, подумал Гомер, с неба, что ли,упала. Нагнулся, поднял и стал искать взглядом гнездо. Но деревьевпоблизости не было. А птица не может снести яйцо на лету, да и упадионо здесь, рядом осталась бы скорлупа.
Может,это выкидыш какого-нибудь животного? В сиротском приюте, особенноесли при нем такая больница, слово это не редкость. Но какого? Весилон меньше фунта, длина – дюймов восемь, на почти прозрачнойголовке что-то темнеет, да ведь это зачатки волос, не перьев; насморщенном личике как будто брови, заметны даже ресницы. А это что забледно-розовые точечки на груди величиной с большой палец? Неужелисоски? А крохотные скорлупки на кончиках пальцев рук и ног –это же ногти! Держа находку в ладони на вытянутой руке, Гомерпомчался прямиком к д-ру Кедру. Кедр сидел за пишущей машинкой вкабинете сестры Анджелы, печатая письмо в Новоанглийский приют длямалолетних бродяжек.
– Ячто-то нашел, – сказал Гомер и протянул руку.
Кедр взялу него плод и поместил на белый лист бумаги, лежащий на столе сестрыАнджелы. Плоду было месяца три, от силы четыре. До аборта он,по-видимому, еще «не дергался», но был уже близок кэтому.
– Чтоэто такое? – спросил Гомер Бур.
– РаботаГосподня, – сказал Уилбур Кедр, главный святойСент-Облака. Ибо сию минуту ему открылось: это тоже работа Господня –учить Гомера всему, что он знал сам. Дабы мальчик умел отличить доброот зла. Работа Господня – тяжкий труд, но раз уж хватило духувзвалить его на себя, исполнять его надо наилучшим образом.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПРИНЦЫ МЭНА, КОРОЛИ НОВОЙ АНГЛИИ

«Здесь,в Сент-Облаке, – писал в дневнике д-р Кедр, –мы относимся к сиротам как к отпрыскам королевских фамилий».
Отголоскомэтого, по-видимому, и было ежевечернее благословение, произносимоед-ром Кедром в темноте над рядами кроватей в отделении мальчиков.Благословение следовало сразу за вечерним чтением; после несчастногослучая с Винклями д-р Кедр возложил эту обязанность на Гомера,который ему рассказал, с каким чувством читал Диккенса в походнойпалатке Винклей и что получилось у него это совсем неплохо, правда,Винкли почему-то заснули. Таланты надо поощрять, подумал д-р Кедр, ктому же это прибавит Гомеру уверенности в себе.
Шел 193…год. Гомер стал читать мальчикам «Давида Копперфильда»чуть не на другой день после того, как первый раз увидел человеческийэмбрион. Читал перед сном ровно двадцать минут, ни больше ни меньше.Пожалуй, на чтение романа у него уйдет больше времени, чем у Диккенсана его написание. На первых порах он слегка запинался, и мальчишкинемного младше его посмеивались над ним, но очень скоро Гомер сталчитать идеально. Часто уже в постели он громко шептал себе первуюфразу романа. Она действовала на него благотворно, как молитва, иглаза у него сами собой смыкались.
«Этистраницы покажут, стану ли я главным героем собственной жизни, или имбудет кто-то другой», – шептал Гомер. Емувспоминалась котельная Дрейперов в Уотервилле, сухость в глазах иносу; водяной вал, смывший Винклей; холодная, влажная запятаяэмбриона, мертво покоившаяся у него на ладони. Вот кому никогда уж нестать героем собственной жизни.
В спальнегас свет, сестра Эдна или сестра Анджела спрашивали, не хочет ли ктопоследний раз глотнуть воды или сходить на горшок; под потолком слабомерцал заметный во тьме волосок лампы, одни мальчишки уже спали ивидели сны, другие переживали приключения Давида Копперфильда; и воттогда отворялась дверь, ведущая в коридор, стены и водопроводныетрубы которого были окрашены в больничные цвета, в светлом проемепоявлялась голова д-ра Кедра, и он громко произносил:
– Спокойнойночи! Спокойной ночи, принцы Мэна, короли Новой Англии! –(Мертвая запятая эмбриона никогда не станет ни принцем, ни королем.)
Бам! –хлопала дверь, темнота воцарялась еще раз, и сироты оставалисьнаедине каждый со своими царственными образами. Каких принцев икоролей они вообразят? О каком будущем станут мечтать? Какуюкоролевскую семью, распахнувшую им объятия, увидят во сне? Какуюпринцессу, готовую их полюбить? Рассеется ли мрак, окутавший их,когда хлопнула дверь и стихли шаги д-ра Кедра и сестры Анджелы (илисестры Эдны)? (Эмбрион, скорчившийся у него на ладони, никогда неуслышит этих шагов. А какие у него маленькие, сморщенные ушки!)
У Гомерабыли свои мечтания. Он и не помышлял расстаться с Сент-Облаком.Королевский двор был для него здесь, в приюте. Принцы и короли никудане уезжали, не мечтали о морских путешествиях, никогда не виделиокеана. И все-таки даже Гомеру благословение д-ра Кедра поднималодух, вселяло надежду. Принцы Мэна, короли Новой Англии были главнымигероями своих жизней. Это ему ясно виделось в темноте спальни. Этоему внушил, как внушают отцы, д-р Кедр.
Вестисебя, как подобает королю или принцу, можно и здесь, в Сент-Облаке.Наверное, в этом и заключался смысл вечернего благословения.
ГомерБур, воображая себя принцем, благоговейно взирал на своего короля,стараясь не упустить ни слова, ни движения. Да вдруг вспоминалневзначай холодную, влажную мертвенность того эмбриона, который всене выходил у него из головы.
– Онхолодный, потому что мертвый? – спросил он однажды д-раКедра.
– Да, –ответил д-р Кедр. – В каком-то смысле он никогда не былживой.
– Небыл живой, – как эхо повторил Гомер.
– Естьженщины, которые просто не могут прервать беременность, –сказал д-р Кедр. – Такая женщина чувствует в себе живогоребенка с первой секунды зачатия и уверена, что он должен родиться,хоть он ей не нужен, ей его не вырастить. Тогда она едет сюда, родити оставляет ребенка нам. А мы ищем ему семью.
– Такполучается сирота, – сказал Гомер. – И кто-тодолжен усыновить его.
– Обычномы находим семью.
– Обычно, –кивнул Гомер. – По большей части.
– Раноили поздно, – уточнил д-р Кедр.
– Аиногда, – сказал Гомер Бур, – женщина не хочетродить ребенка. И не родит.
– Иногдаона с самого начала понимает, что ребенок ей ни к чему.
– Иребенок с первой секунды сирота?
– Можносказать и так.
– Иона убивает его, – продолжал Гомер.
– Еслихочешь. Но можно и по-другому сказать: избавляется от него, пока онеще не стал ребенком. Прерывает беременность. В первые три или четыремесяца эмбрион, или плод (не ребенок!), еще не имеет собственнойжизни. Он живет за счет матери. Он еще не развился.
– Несовсем развился, – поправил Гомер д-ра Кедра.
– Неможет самостоятельно двигаться. – У него еще нетнастоящего носа, – вспомнил Гомер. У того эмбриона былодве дырочки, как на пятачке поросенка.
– Еслиженщина сильная и знает, что никто на свете не будет любить ееребенка, она приходит сюда, и я помогаю ей.
– Акак эта помощь называется? – спросил Гомер.
– Аборт, –ответил д-р Кедр.
– Точно, –опять кивнул Гомер. – Аборт.
– Ав руке ты тогда держал абортированный плод. Трехмесячный эмбрион.
– Трехмесячныйэмбрион, – повторил Гомер.
У негобыла несносная привычка повторять окончания фраз, как будто онтренировался произносить слова перед чтением «ДавидаКопперфильда».
– Вотпочему, – продолжал терпеливо объяснять д-р Кедр, –некоторые женщины не похожи на беременных. Эмбрион, то есть плод, ещетак мал, что ничего не заметно.
– Ноони все беременные? – спросил Гомер. – Значит,эти все женщины или родят сироту, или убивают его?
– Да, –ответил д-р Кедр. – Я просто врач. Делаю то, что онихотят, помогаю родить сироту или делаю аборт.
– Сиротуили аборт, – повторил Гомер.
* * *
– Увас, Уилбур, появилась еще одна тень, – пошутила сестраЭдна.
– ДокторКедр, – сказала сестра Анджела, – вы обрелиэхо, другими словами, попугая.
– ГосподьБог, или что там есть, – ответил им д-р Кедр, –простит меня, что я сотворил себе ученика. Тринадцатилетнего ученика.
Кпятнадцати годам Гомер так хорошо читал вслух, что старшие девочкиобратились с просьбой к д-ру Кедру, пусть Гомер и им почитаетДиккенса.
– Толькостаршим девочкам? – спросил Гомер.
– Конечно,нет, – ответил Кедр. – Если уж читать, то всем.
– Точно, –согласился Гомер. – А кому первым – мальчикам илидевочкам?
– Девочкам.Девочки ложатся спать раньше мальчиков.
– Да? –спросил Гомер.
– Да.Во всяком случае у нас.
– Начинатьс того места, где я остановился у мальчиков? Он перечитывал «ДавидаКопперфильда» уже четвертый раз (вслух третий) и дошел дошестнадцатой главы: «Новенький во всех смыслах».
Но д-рКедр решил, что девочкам-сиротам лучше слушать про девочек, ведьмальчикам он выбрал книгу про сироту Давида. И дал Гомеру романБронте «Джейн Эйр».
Гомерсразу заметил, что девочки более благодарные слушатели, в худшуюсторону их отличало одно – когда Гомер появлялся в спальне илиуходил, они хихикали. Зато с каким наслаждением они слушали, ведь«Джейн Эйр» не столь интересная книжка, как «ДавидКопперфильд». И пишет Шарлотта Бронте хуже, чем Чарльз Диккенс.Да и Джейн просто пискля, а девочки просили в конце прочитать ещехотя бы страничку. Но неумолимый Гомер отчитает двадцать минут,скорее вон из спальни и бегом в отделение мальчиков. Ночной воздухснаружи часто пах опилками, которых давно не было и в помине. Толькотьма хранила еще след канувшего в Лету Сент-Облака, запахи лесопильнии даже тяжелую вонь сигар рабочих-пильщиков.
– Ночьюиногда вдруг дохнет древесиной и сигарным дымом, – говорилГомер д-ру Кедру. И у того всплывало воспоминание, от которого морозподирал по коже.
Вотделении девочек пахло не так, как у мальчиков, хотя в остальномбыло все то же – наружные трубы, больничный цвет стен, тот жераспорядок дня. Пахло приятнее, но дух был гуще; лучше это или нет,Гомер не мог решить.
На ночьдевочки и мальчики одевались одинаково – майки и трусы. КогдаГомер приходил к девочкам, они были уже в постелях, по пояс укрытыодеялами, одни лежали, другие сидели. У нескольких наметились груди,и они прикрывали их скрещенными руками; все, кроме одной, самойстаршей и физически развитой. Она была старше и крупнее Гомера. Этоона пересекала финишную прямую, приподняв его на бедро, в знаменитыхгонках на трех ногах. Звали ее Мелони (по замыслу – Мелоди);это ее груди коснулся однажды Гомер, а она ущипнула его пенис.
Мелонислушала его, сидя на заправленной кровати в позе индейца, ночныетрусы тесноваты, кулаки упираются в бедра, локти растопыренынаподобие крыльев, полные груди выставлены вперед, над резинкойтрусов – складка голого живота. Каждый вечер заведующаяотделением миссис Гроган говорила ей:
– Тыпростудишься, Мелони.
– Нет, –коротко отвечала та.
МиссисГроган только вздыхала. Она старалась внушить девочкам – наэтом зижделся ее авторитет, – что, вредя себе и другим,они причиняют боль ей, их воспитательнице.
– Выделаете мне больно, – говорила она, глядя, как девочкидерутся, таскают друг друга за волосы, вцепляются в глаза, бьюткулаками по лицу. – Очень, очень больно.
Надевочек этот воспитательный прием действовал. Но не на Мелони. МиссисГроган любила ее больше всех, но завоевать ее расположение былабессильна.
– Еслиты заболеешь, Мелони, мне будет больно. Оденься, пожалуйста, –плачущим голосом просила миссис Гроган (за что и получила прозвищеПлакса). – Ты совсем раздета. Мне очень, очень больносмотреть на тебя.
Но Мелонисидела не шелохнувшись, не сводя глаз с Гомера. Она была крупнеемиссис Гроган, слишком велика для детского приюта. Слишком велика дляудочерения. Девочкой ее уже не назовешь, думал Гомер. Выше сестрыЭдны, выше сестры Анджелы, ростом почти с д-ра Кедра, тело какналитое. Гомер уже несколько лет не участвовал в гонках на трехногах, но знал, что Мелони очень сильная. Он именно из-за нееотказался от гонок. Ведь бегать-то в паре приходилось с ней –они в приюте самые старшие.
Читая«Джейн Эйр», Гомер старался не глядеть на Мелони, стоилоподнять на нее глаза, он чувствовал своим бедром ее бедро. Он знал,она недовольна, что он не участвует в гонках. И еще он боялся, вдругона поймет, что его волнует ее полнота, что полнота кажется ему,сироте, даром Небес.
Чувствительныесцены из «Джейн Эйр» (слишком чувствительные для Гомера)исторгали слезы из глаз девочек, миссис Гроган громко вздыхала, дажевсхлипывала. А Мелони, слушая эти умильные сцены, начинала тяжело,прерывисто дышать, как будто они будили в ней едва сдерживаемый гнев.
Конецчетвертой главы оказался последней каплей.
– «Тотвечер отличался особым покоем, разлитой в мире гармонией, –прочитал Гомер и, услыхав злобное шипение, храбро продолжал дальше: –Бетси рассказала мне несколько очаровательных историй и спела своинежные песенки. – К счастью, оставалось всего однопредложение, но могучая грудь Мелони уже пришла в движение. –Даже в моей жизни (щебетала Джейн) проглядывало иногда солнышко», –успел прочитать Гомер заключительную фразу.
– Проглядывалосолнышко! – взорвалась Мелони, возмущенная, на ее взгляд,явной фальшью. – Пусть бы приехала сюда! Посмотрела, какздесь проглядывает солнышко!
– Ах,Мелони, – вздохнула миссис Гроган. – Тыпричиняешь мне боль.
– Солнышко! –взвилась опять Мелони.
Всяспальня заволновалась. Девочки полезли под одеяло, некоторыезаплакали.
– Мнетак больно от твоих слов, – лепетала миссис Гроган. –Я этого не вынесу.
Гомерпоспешил уйти, глава все равно кончилась. На этот раз к хихиканью,обычно сопровождавшему его уход, примешивались всхлипывания исаркастические возгласы Мелони.
– Проглядывает,как же! – кричала она вслед Гомеру. – Может,где и проглядывает.
– Тынам всем делаешь больно, – увещевала ее миссис Гроган.
Ночьснаружи была полна запахов. Пахло не только опилками, но еще чем-тоедким – не то духами из бывшего борделя, не то застарелым потомиз зальцы для игры в бинго. И ко всему примешивались идущие от рекииспарения.
Вотделении мальчиков его уже ждали. Младшие успели уснуть. Остальныележали с открытыми глазами и ртами, как птенцы в гнезде, ожидающиепищи. Гомеру казалось, он кормит их своим голосом и они вечно просятеще. Как от сытости, от чтения у них начинали слипаться глаза, но самГомер не мог заснуть. Он лежал после вечернего благословения; втемноте еще витали его отголоски. И он жалел, что спит не в детской смладенцами – их плач наверняка действует усыпляюще.
Сиротыпостарше мешали ему спать, производя различные шумы. Один из ДжоновУилбуров спал на прорезиненной простыне, и Гомер бодрствовал вожидании, когда Джонни наконец помочится. Иногда он будил мальчика,вел в туалет, нацеливал маленький пенис и шептал: «Пи-пи-пи,Джон Уилбур. Писай здесь, писай!» Спящий мальчик оседал у негов руках, не чая вернуться в постель, в родную теплую лужу.
Иногдаже, выйдя из терпения, Гомер подходил к кровати Джона Уилбура ишепотом приказывал: «Писай!» Приказ исполнялсянезамедлительно.
Болеепечально дело обстояло с больным маленьким Фаззи Буком, «крестником»сестры Анджелы. Фаззи мучил постоянный сухой кашель. Красные глазаслезились. Спал он внутри палатки с увлажнителем воздуха: водяноеколесо с вентилятором, приводимое в действие батарейкой,разбрызгивало всю ночь в палатке водяной пар. Грудь Фаззи хрипела,как будто в ней работал маленький, теряющий обороты моторчик;влажные, прохладные простыни, которыми он был обернут, трепыхалисьвсю ночь, как поверхность огромного полупрозрачного легкого. Водяноеколесо, вентилятор, затрудненное дыхание Фаззи – все этосливалось в один протяжный шум; если бы что-нибудь одно вдругумолкло, Гомер не понял бы, какие два звука продолжают жить.
По мнениюд-ра Кедра, у Фаззи Бука была аллергия на пыль, а мальчик родился ивсе годы жил в бывшей лесопильне – не самое лучшее для негоместо. Но ребенку с хроническим бронхитом не так-то легко подыскатьсемью. Кто согласится денно и нощно терпеть этот надсадный кашель?
Когдакашель Фаззи Бука становился невыносим, когда легкие, водяное колесои вентилятор – все, что поддерживало жизнь Фаззи, –начинали сверлить голову, Гомер, неслышно ступая, шел в детскую. Тамвсегда дежурила одна из сестер. Они обычно не спали, подходя то кодной кроватке, то к другой. Иногда младенцы, как сговорившись, велисебя тихо, дежурная сестра засыпала, и Гомер на цыпочках проходилмимо нее.
Однажды вдетской он увидел мать, отказавшуюся от ребенка. Она не искала своюмалышку, просто стояла в больничном халате посреди детской сзакрытыми глазами, впитывая в себя запахи и звуки спящих младенцев.Гомер боялся, что она разбудит сестру Анджелу, дремавшую на дежурнойкойке, и сестра Анджела на нее рассердится. Медленно, осторожно, как,по мнению Гомера, надо обращаться с лунатиками, он отвел женщину впалату для матерей. Матери часто просыпались, когда он заглядывал кним, просили пить, и он приносил им стакан воды.
Женщины,приезжавшие делать аборт, редко оставались на ночь. После абортовприходят в себя быстрее, чем после родов. Д-р Кедр заметил, что онипредпочитают приехать спозаранку и уехать в тот же день снаступлением сумерек. Днем плач новорожденных не так слышен из-зашумных игр старших детей, разговоров матерей и сестер, а именнодетский плач особенно волновал женщин после аборта. По ночам, если несчитать журчания, доносившегося изредка с кровати Джона Уилбура, икашля Фаззи Бука, все было тихо. Разве что ухнет сова или заплачетмладенец. Не составляло труда заметить, что женщинам после абортатяжело слышать их плач. Роды принимаются не по графику, зато абортыд-р Кедр всегда назначал на утро, после чего женщина днем отдыхала ивечером покидала приют. Некоторые жили далеко, он советовал имприезжать накануне: на ночь он даст снотворное, а за день успеютнабраться сил для обратной дороги.
Женщины,приехавшие вечером, никогда не ночевали в одной палате с пациенткамина сносях или уже родившими. Гомер, бродя в бессонные ночи поСент-Облаку, видел, что лица у этих женщин во сне так же тревожны,как лица родивших или готовых родить. Гомер пытался представить себе,среди спящих и бодрствующих, лицо собственной матери. Куда она уехалапосле родов? А может, ей и некуда было ехать? Что в те дни думал егоотец (если знал, что будет отцом), пока она здесь лежала? И вообще,знала ли она, кто отец?
Женщиныиногда спрашивали его:
– Этоу тебя практика?
– Тыбудешь врачом, когда вырастешь?
– Тытоже сирота?
– Сколькотебе лет? Тебя не усыновляли?
– Может,тебя взяли, а потом вернули?
– Тебездесь нравится?
И онотвечал:
– Можносказать и так.
– Наверно,буду, доктор Кедр – очень хороший учитель.
– Да,сирота.
– Скорошестнадцать. Были попытки, но усыновление не для меня.
– Ясам захотел вернуться.
– Да,мне здесь нравится.
– Значит,ты отказался бы, если бы кто захотел тебя усыновить? –спросила одна из женщин, с огромным животом под туго натянутойпростыней.
– Отказалсябы. Точно.
– Иты даже не думаешь об этом?
– Думаю.Но сколько бы ни думал, все равно не передумаю. Буду здесь, поканужен. Пока приношу пользу.
Беременнаяженщина заплакала. Гомер боялся взглянуть на нее, живот у нее,казалось, сию минуту лопнет.
– «Покаприношу пользу», – повторила она сквозь слезы, какбудто переняла у Гомера повторять окончания фраз. Спустила к ногампростыню, задрала больничную рубашку. Сестра Эдна уже побрила ее.
Женщинаположила руки на огромный живот.
– Гомер, –прошептала она. – Хочешь принести пользу?
– Да. –У Гомера перехватило дыхание.
– Никто,кроме меня самой, не клал мне на живот руку. Никто не прикладывал ухопослушать, как он там. Нельзя беременеть, если некому слушать, какребенок ворочается у тебя под сердцем. Правда?
– Незнаю, – проговорил Гомер.
– Аты не можешь положить мне на живот свою руку?
– Конечно,могу, – сказал Гомер и коснулся ладонью твердого горячегоживота.
– Приложисюда ухо, – попросила женщина.
Онприблизил к животу ухо, и женщина с силой прижала его к себе. Внутриу нее как будто били на барабане. Вся она была горячая, каквыключенный, но еще не остывший мотор. Если бы Гомер видел океан, онсравнил бы ее еще с колыханием прибоя, с волнами, набегающими наберег и откатывающимися назад.
– Нельзяродить ребенка, если никто не хочет спать, положив сюда голову, –шептала женщина, похлопывая ладонью по животу рядом с головой Гомера.
«Кудасюда?» – думал Гомер, ведь на всем животе и грудях небыло ни одного плоского местечка. Груди были все-таки болееподходящей подушкой, но она говорила не о них. Вслушиваясь в бурлениеи ворочание у нее в животе, Гомеру не верилось, что там только одинребенок. Ему померещилось, что там целый народ.
– Хочешьпринести пользу? – спросила женщина, продолжая тихоплакать. – Поспи так немного.
Он сделалвид, что спит на этом живом валуне, к которому она все прижимала иприжимала его голову. Он первый понял, что у нее стали отходить воды;наплакавшись, она забылась коротким сном. Гомер, не будя ее, пошелискать сестру Эдну. И с первыми проблесками зари родилась крепкая,восьми фунтов, девочка. Сестры Эдна и Анджела девочкам имен недавали; нарекли ее через несколько дней – не то миссис Гроган,любившая ирландские имена, не то секретарша, которая плохо печаталана машинке (это из-за нее Мелони упустила шанс именоваться Мелоди),но обожала придумывать девочкам имена.
Сколькопотом ни искал Гомер эту девочку, так и не смог найти. Вглядывался впоявившихся той ночью детей, как будто не сомневался, что ночноебдение на животе ее матери обострит его чувства и он опознает ее.
Ноконечно, он ее не нашел. Примет на ней никаких не было, единственнойподсказкой были звуки материнского чрева.
Он дажеМелони посвятил в эту игру. Но Мелони, верная себе, отнеслась к ней снасмешкой.
– Что,по-твоему, девочка могла сделать такого в животе, чтобы ты потомузнал ее? Булькнуть, пукнуть или стукнуть тебя пяткой по уху? –сказала она.
Гомерничего не ответил. Это была его сокровенная игра – для себя и ссобой. Сироты любят такие игры. Есть еще одна стародавняя игра:сирота вдруг вообразит, что родители, одумавшись, теперь всюду ищутего. А Гомер целую ночь провел с матерью уже потерявшейся девочки,узнал, что и отец никогда не будет ее искать. Может, потому он ипытался найти ее. Она наверняка будет когда-нибудь играть в«одумавшихся родителей», так пусть хоть один человек наземле ищет ее, даже если это просто другой сирота.
* * *
Д-р Кедррешил поговорить с Гомером о Мелони.
– Злость– смешная штука… – сказал он, уверенный, однако,что это не совсем так.
– Ячто хочу сказать, – перебил его Гомер. – Ясогласен, отрывок с этим самым солнышком и правда слишкомчувствительный. Читаешь его, и тебя коробит. Но Джейн Эйр именно такговорит, просто она такая. Что тут поделаешь. А Мелони почему-тозашлась от злости.
И д-рКедр стал рассказывать. Мелони – одна из немногих сирот,родившихся не в больнице приюта. Ее нашли рано утром у больничнойдвери. Ей было года четыре, может пять, она всегда была крупныйребенок, и точно определить, сколько ей лет, никто не мог. До восьмиили девяти лет она молчала, и д-р Кедр даже подумал, что имеет дело сумственно отсталым ребенком. Но проблема заключалась в другом.
– Мелонивсегда была злюка, – говорил д-р Кедр. – Мы незнаем, где она родилась, у кого, что пережила в раннем детстве. И онасама вряд ли сознает причину своего озлобления. – Кедрзамолчал, взвешивая, сказать ли Гомеру, что Мелони пробовали отдатьна воспитание более четырех раз. И все-таки решился. –Мелони претерпела несколько неудачных удочерений, –осторожно произнес он. – Попроси ее рассказать об этом,если представится случай. Рассказывая, она даст выход накопившейсязлобе. Как раз то, что в ее случае нужно.
– Спроситьоб удочерении? – Гомер покачал головой. – Незнаю. Я никогда ни о чем с ней не разговариваю.
Д-р Кедртут же пожалел о сказанном. Наверное, Мелони помнит о своей первойсемье. Они вернули ее обратно, утверждая, что она укусила их любимуюсобачку, подравшись из-за мяча. Ладно бы один раз. Но она все времяее кусала, уверяли они. Подкрадется к собаке, когда та ест или спит,и куснет. Собака чуть не сошла с ума.
От вторыхи третьих родителей Мелони сама сбежала, объяснив побег тем, что отцыили братья в этих семействах проявляли к ней нездоровый интерес.Четвертая семья обвинила Мелони в нездоровом интересе к младшейдочери. Пятые родители из-за Мелони разошлись. Жена утверждала, чтомуж соблазнил приемную дочь. Муж утверждал, что приемная дочь самасоблазнила его, применив насилие. Мелони прокомментировала ситуациюнедвусмысленно. «Меня соблазнить не может никто», –гордо заявила она миссис Гроган. В шестом семействе вскоре послепоявления Мелони умер муж, и жена отправила ее назад в Сент-Облако,написав, что одна не сможет воспитывать Мелони, чувствуя себянедостаточно к этому подготовленной. (В разговоре с миссис ГроганМелони отпустила только одно замечание: «Видели бы вы этунеподготовленную!»)
Не дайБог Гомеру услышать все это из уст самой Мелони, подумал д-р Кедр. Исовсем огорчился. Чему только он не учит Гомера, допустил до такихопераций! Так почему же старается оградить его от темных сторонжизни?
СестраАнджела называла Гомера ангелом, это было в ее характере. Сестру Эднувосхищала его душевная чистота и другие добродетели. И все равно д-раКедра беспокоило общение Гомера с «падшими» созданиями,которым в Сент-Облаке оказывали помощь, с теми горемыками, которыхздесь тщательно выскабливали и которые уезжали, оставив толькопродукты зачатия, и с матерями, бросившими детей, в чьих судьбах он,конечно, искал сходство с судьбой матери. Какой след они оставляют вего душе?
У Гомерабыло приветливое, открытое лицо; оно отражало любое чувство, любуюмысль, как поверхность равнинного озера малейшее изменение погоды. Унего была сильная рука, на которую можно опереться, и глаза, которымне боишься довериться. Какие истории ему предстоит выслушать, аглавное, в каком тоне они будут преподноситься? Не грязь волновалад-ра Кедра, а жизненная философия.
А тут ещеМелони, этот чемпион-тяжеловес отделения девочек, изливает на Гомерасвою озлобленность. Это еще цветочки, думал д-р Кедр, ягодки –впереди. Ее потенциальные возможности по части просвещения Гомеравиделись ему безграничными и чудовищными.
Мелонивзялась просвещать Гомера во второй же вечер чтений. Гомер пришел вспальню рано, чтобы пораньше уйти. В спальне царил беспорядок; многиедевочки еще не легли; увидев его, они запищали, поспешно пряча пододеяло голые ноги. Гомер смутился, стоял как потерянный посрединеспальни под свисающей с потолка голой электрической лампочкой ибезуспешно искал глазами миссис Гроган, которая всегда была так добрак нему. При этом он крепко сжимал в руках «Джейн Эйр»,точно боялся, что девчонки силой вырвут ее у него.
Онзаметил, что Мелони, почти голая, уже сидит на постели в своейобычной позе. Встретив ее буравящий взгляд, он опустил глаза, отвел всторону, взглянул на свои руки, сжимающие «Джейн Эйр».
– Эй,ты! – услыхал он ее возглас, обращенный к нему, и вслед заним шиканье девочек, призывающих к тишине. – Эй, ты! –повторила Мелони.
Он поднялна нее глаза и вдруг увидел выставленный в его сторону огромный голыйзад устрашающих размеров – Мелони успела встать на четвереньки.На одном из тугих бедер лежала синеватая тень, скорее всего от ушиба;между округлых ягодиц темнел, вперясь в Гомера, немигающий глаз.
– Эй,Солнышко! – опять сказала Мелони. Гомер стал пунцовый, какнебесное светило на утренней или вечерней заре. –Солнышко, солнышко, – приговаривала Мелони. Так и родилосьэто прозвище, подаренное сироте Гомеру Буру сиротой Мелони.
* * *
Гомеррассказал д-ру Кедру о поступке Мелони, и д-р Кедр засомневался,мудро ли он поступил, позволив Гомеру читать у девочек. Но обратногохода нет. Запретить читать – все равно что понизить вдолжности, Гомер может потерять веру в себя. Работая в сиротскомприюте, колебаться нельзя. А он колебался, обдумывая судьбу Гомера,значит, в нем говорят отцовские чувства. Мысль, что он позволил себеэту слабость, стал отцом, обреченным на вечные колебания,подействовала на него так угнетающе, что он обратился к верномуутешителю – эфиру, без которого уже не мог жить.
ВСент-Облаке штор на окнах не было. Окна провизорской, угловойкомнаты, смотрели на юг и восток. И по мнению сестры Эдны, д-р Кедрвставал с зарей именно из-за восточного окна. Белая железная койкавсегда выглядела так, словно ночью на нее не ложились. Д-р Кедрпоследний шел спать и утром первый вставал, почему и ходили слухи,что он вообще никогда не спит. По ночам в кабинете сестры Анджелы онпечатал на машинке летопись Сент-Облака. Сестры давно забыли, почемуэта комната называется «кабинет сестры Анджелы». Это былоединственное административное помещение приюта, и д-р Кедр всегда тамписал. Спал же он в провизорской, которая считалась его комнатой, и,возможно, д-р Кедр хотел, чтобы контора справедливости ради числиласьза кем-то еще.
Кромеокон в провизорской было две двери (вторая вела в туалет с душевой).Два окна, две двери – стало быть, ни одной стены, где можнопоставить мебель, и сирая больничная койка примостилась под восточнымокном. В центре комнаты стоял провизорский стол, вокруг котороговыстроился лабиринт запертых шкафов с хрупкими стеклянными дверцами.Считалось удобным держать медикаменты, перевязочный материал ихирургические инструменты поближе друг к дружке. Но у Кедра были нато и свои соображения. Лабиринт шкафов в центре, оставляя проход кдверям в туалет и коридор, скрывал от постороннего взгляда его койку.Из коридора ее, во всяком случае, не было видно; существенноеобстоятельство, ведь в приюте ни одна дверь не запиралась.
Заставленнаяшкафами провизорская служила хорошим укрытием для эфирных отключекд-ра Кедра. Он любил тяжесть этих баллончиков весом в четверть фунта.Эфир – дело тонкое, требующее навыка и знания приемов. Жгучийна вкус, легко испаряющийся, эфир в два раза тяжелее воздуха; д-рКедр мастерски давал наркоз своим пациенткам, у которых первыесекунды удушья вызывали панический страх. Нервным и ослабленным ондля начала капал на маску цитрусовое масло, а уж потом эфир.
Сам он ненуждался в цитрусовой поблажке. Он слышал стук баллончика, которыйрука ставила на пол возле кровати, но не всегда улавливал мгновение,когда пальцы другой руки разжимались и маска под действием егодыхания сваливалась с лица. Но обычно он чувствовал, как его ватныепальцы отпускают ее, странно, но именно эта рука первая возвращаласьк жизни и начинала нашаривать маску, которой на лице уже не было. Онвсегда слышал, если кто звал его перед дверью, и был уверен, чтосумеет вовремя откликнуться.
– ДокторКедр! – то и дело звали сестра Анджела, сестра Эдна илиГомер.
И ихголоса тотчас возвращали его из эфирных странствий.
– Сейчасиду! – откликался д-р Кедр. – Я тут прилеготдохнуть. В конце концов, это провизорская, а в провизорских всегдапахнет эфиром. И разве человек, который столько работает и так малоспит (если спит вообще), не может днем ненадолго прилечь?
Мелонипервая открыла Гомеру глаза на отрицательные стороны д-ра Кедра:во-первых, у него была одна вредная привычка и, во-вторых,диктаторские наклонности.
– Послушай,Солнышко, – сказала она однажды Гомеру, когда ониспускались к берегу. – Почему твой драгоценный доктор несмотрит на женщин? Он действительно не смотрит, поверь мне. Несмотрит даже на меня, а ведь все мужики, старики и мальчишки еще каксмотрят. Даже ты, Солнышко. Ты тоже на меня смотришь.
На сейраз Гомер смотрел в сторону.
– Аты заметил, чем от него всегда пахнет? – спросила Мелони.
– Эфиром.Он ведь хирург. Вот от него и пахнет эфиром.
– По-твоему,это нормально, да?
– Да, –ответил Гомер.
– Какнавозом и молоком от фермера с молочной фермы?
– Да.
– Чепуха,Солнышко. От твоего любимого доктора пахнет так, как будто эфир течету него в жилах. Вместо крови.
На этоГомер предпочел ничего не ответить. Макушкой он как раз доставал доплеча Мелони. Они шли по голому, подтачиваемому водой берегу там, гдестояли заброшенные дома; размывая берег, река обнажала фундаментыэтих домов; у некоторых ни фундаментов, ни подвалов не было, онистояли на деревянных сваях, которые потихоньку догнивали в воде.
Гомера сМелони притягивал дом с небольшой верандой, нависавшей над рекой, чтоизначально не предусматривалось. Теперь же сквозь широкие щели в полувиднелись бурно мчащиеся потоки.
Домкогда-то был общежитием рабочих лесопильни старого Сент-Облака; в немне было и следов уюта, присущего человеческому жилью; все начальствои даже мастера, работавшие на компанию «Рамзес», жили вномерах гостиницы, вторую половину которой занимал бордель. В этом жедоме влачили существование пильщики, складские рабочие, сплавщикилеса – словом, все, кто стоял на самой нижней ступенилесопильного производства.
Какправило, дальше веранды они не шли. Внутри не было ничего интересного– одна пустая кухня и несколько убогих спален, о чемединственно свидетельствовали полуистлевшие матрасы, населенныемышами. Сент-Облако связывала с миром железная дорога, поэтому здеськогда-то находили приют бродяги; они метили свою территорию на манерсобак, писая вокруг матрасов, менее пострадавших от мышей. Несмотряна то что стекла в окнах были выбиты и зимой в комнатах наметалосугробы, по всему дому стоял неистребимый запах мочи.
Поднявшисьна веранду, Мелони с Гомером увидели на половицах черную змею,пригревшуюся на нежарком еще весеннем солнце.
– Эй,Солнышко, смотри, – сказала Мелони и с удивительным для еедородности проворством схватила дремлющую змею за загривок.
Это былагадюка почти трех футов длиной. Она билась и извивалась в рукеМелони, которая держала ее умело, ниже головы, не причиняя змеевреда. Схватив ее, Мелони тут же о ней забыла, возвела глаза к небу,точно ожидала знамения, и продолжала беседовать с Гомером.
– Твойдрагоценный доктор, Солнышко, – сказала Мелони, –знает о тебе больше, чем ты сам. И обо мне, может быть, больше, чем язнаю.
Гомер ина это ничего не сказал. Он опасался Мелони, тем более со змеей вруке. «Ей ничего не стоит и меня так же ловко сцапать, –думал он. – Еще запустит в меня змеей».
– Тыдумал когда-нибудь о своей матери? – спросила Мелони,глядя в небо. – Хотел узнать, кто она, почему оставилатебя, кто был твой отец, ну и все такое?
– Да.
Гомер неотрывал глаз от змеи. Она обвила руку Мелони, затем развила кольца иповисла, как веревка; то раздувалась, то опадала, по собственномухотению. Ощупав хвостом могучее бедро Мелони, уложила туловище на еевнушительной талии – самом, как ей показалось, безопасном месте– и угомонилась.
– Мнесказали, что меня нашли у больничного входа, – продолжалаМелони. – Может, оно так, а может, и нет.
– Яродился здесь, – сказал Гомер.
– Так,во всяком случае, тебе это преподнесли.
– Мнедала имя сестра Анджела, – возразил Гомер, приведя вдоказательство хорошо известный ему факт.
– Еслибы тебя подкинули, все равно тебя бы назвал кто-то из сестер.
Мелонивсе смотрела в небо, забыв про змею. «Она выше меня, –думал Гомер, – старше и знает гораздо больше. К тому же вруке у нее змея», – напомнил он себе и оставилпоследние слова Мелони без ответа.
– Солнышко, –отсутствующе проговорила Мелони, – подумай сам: если тыродился в Сент-Облаке, об этом должна быть в журнале запись. Твойдрагоценный доктор знает, кто твоя мать. У него в архивах есть ееимя. Тебя обязательно зарегистрировали. Этого требует закон.
– Закон, –эхом откликнулся Гомер.
– Записьдолжна быть, – продолжала Мелони. – И должноиметься твое дело, Солнышко, где вся твоя история.
– …История, –повторил Гомер. В его глазах встал образ д-ра Кедра, сидевшего замашинкой в кабинете сестры Анджелы. Если и есть какие-то записи, онинаверняка где-нибудь там.
– Хочешьзнать, кто твоя мать, – сказала Мелони, –начинай поиски. Найди свое дело. И мое заодно. Ты, Солнышко, такбыстро читаешь, что у тебя это много времени не займет. Наши историибудут поинтереснее, чем «Джейн Эйр». Моя-то уж точноинтересней, могу поспорить. И кто знает, что окажется в твоей.
Гомерпозволил себе отвлечься от змеи. Он смотрел в щель между половицамина плывущие внизу предметы: вон толстый сук, похожий на сапог, может,даже чья-то нога, уносимая вешней водой. Услыхав звук, подобныйсвисту хлыста, Гомер отскочил в сторону, как он мог забыть про змею!Мелони вращала гадюку над головой, все еще глядя в небо; она большене ждала знака, а смотрела в одну точку – на рыжего коршуна. Онвисел в небе над рекой в ленивом круговом парении, характерном дляохотящихся хищников. Хорошенько раскрутив змею, Мелони метнула ее насередину реки, и коршун сразу же ринулся за ней. Змея не успела ещекоснуться воды и поплыть к берегу, спасая жизнь, а коршун уже вошел впике. Змея не боролась с течением, она вписалась в него, стараясьплыть под таким углом, который привел бы ее как можно скорее набезопасную отмель, в заросли папоротника на берегу.
– Смотри,смотри, Солнышко! – позвала Мелони. Коршун настиг змею вдесяти метрах от берега и взмыл с ней в небо – змея билахвостом, извивалась, но исход борьбы был уже ясен.
– Асейчас я покажу тебе еще кое-что, – сказала Мелони.
– Да, –сказал Гомер, весь обратившись в зрение и слух.
Сначалакоршун с трудом нес змею, ее вес и движения мешали полету. Но чемвыше он летел, тем ему становилось легче. Как будто воздух в небеобладал другими свойствами, чем тот, каким дышат на земле змеи.
– Солнышко! –проявляя нетерпение, позвала опять Мелони и повела Гомера по лестницевнутрь старого дома в одну из полутемных спален. В комнате пахло так,словно в ней был кто-то живой, но в темноте трудно было разобрать,что там в глубине – матрас, начиненный мышами, или человеческоетело. Мелони с силой дернула ветхий ставень, висевший на одной петле,открыла его. И встала на колени на матрас у стены, освещеннойоткрытым окном. На стене, приколотая одной ржавой кнопкой, виселастарая фотография – чуть выше уровня изголовья давноотсутствующей кровати. От кнопки вниз по бурому фону фотобумаги шелржавый подтек.
Гомервидел в других комнатах старые фотографии и сначала не обратил на этувнимания. На снимках были обычно матери, дети, отцы – словом,семейные фото, занимающие воображение сирот.
– Идисюда, Солнышко, – позвала Мелони. – Взгляни.
Онапыталась ногтями отколупнуть кнопку, но кнопка сидела в дереве неодно десятилетие. Гомер встал на колени рядом. Он не сразу понял, чтоизображает снимок; наверное, его смущала близость Мелони; после техгонок, когда они вместе упали на финише, он ни разу не был физическитак близко к ней.
Разобрав,что на фото, но не уловив в нем смысла, Гомер совсем смутился, какможно смотреть на такое в присутствии Мелони! Но глаз не отвел, ещеподумает, что он трус. Изображение свидетельствовало о том, как лихопреломлялась действительность в творческом сознании фотографов началавека. Снимок обрамляла дымка, что-то вроде стилизованных облаков,создавая не то траурный, не то романтический эффект. И позирующиесовершали свой сногсшибающий акт то ли в раю, то ли в аду.
По мнениюГомера – в аду. Действующие лица – длинноногая девица инизенький пони. Обнаженная женщина, разбросав ноги в позе парящегоорла, лежала на ковре, в котором безнадежно перепутались персидские ивосточные мотивы (впрочем, Гомер этой путаницы не заметил); понистоял над ней хвостом к голове, пропустив ее тело между ног,параллельно своему крупу. Голова опущена, точно пони собираетсящипать травку, прямо к густой копне лобковых волос, морда слегкасмущенная не то из-за нацеленного объектива, не то от стыда; хотя,возможно, не смущенная, а попросту глупая. Пенис у пони был толще идлиннее, чем рука Гомера, но девице пришлось-таки изогнуть шею, чтобыдотянуть пенис до рта. Щеки у нее раздулись, глаза чуть не вылезли изорбит; но по лицу не поймешь, лопнет ли она от смеха или задохнетсяот этого странного кляпа. Что до пони, то его лохматая морда выражалакак бы напускное безразличие, под которым скрывалось сдержанноедостоинство животного.
– Повезлопони, а, Солнышко? – Мелони взглянула на Гомера, которогопробрала дрожь: ему вдруг явился образ фотографа, сочинившего этудьявольскую композицию – женщина и пони, обрамленные не торайскими облаками, не то испарениями преисподней. На мгновение изпрошлого восстал злой дух камеры-обскуры, автор фотошедевра. Но еготут же сменил хозяин матраса, на котором они с Мелони стояликоленопреклоненные, словно молились его святыне. Пильщик прикрепил еенад самой подушкой, чтобы утром, продрав глаза, насладиться ее видом:пони и женщина заменили ему семейный альбом. Вот что сокрушилоГомера; вымотанный работой обитатель ночлежки смотрит на этот снимок,потому что нет у него никого – ни детей, ни матери, ни отца; нижены, ни возлюбленной; ни друга, ни брата.
Нонесмотря на почти физическую боль в сердце, он не мог оторватьвзгляда от фотографии. Мелони же с неожиданной девичьейзастенчивостью продолжала, потупившись, выковыривать ржавую кнопку,стараясь при этом не загородить рукой фотографию.
– Еслия отколупну этот чертов снимок, – сказала она, –я подарю его тебе.
– Мнеон не нужен, – неуверенно произнес Гомер.
– Ещекак нужен. Вот мне он ни к чему. Пони меня не интересуют.
Сломавноготь и поцарапав палец, она выколупала наконец кнопку из дерева, нафотографию упали свежие капельки крови и тут же высохли, приняв цветржавого подтека, пересекшего гриву пони и бедро молодой женщины.Мелони сунула пораненный палец в рот и, прижав нижнюю губу к зубам,вручила фотографию Гомеру.
– Понялменя, Солнышко? – спросила она Гомера. – Тывидишь, что делает эта женщина?
– Да, –ответил Гомер.
– Аты бы хотел, чтобы я сделала тебе то же?
Онасунула весь палец в рот, зажала его губами и стала ждать, что Гомерответит, но он опять промолчал. Мелони вынула палец изо рта иприкоснулась к неподвижным губам Гомера. Он не шевельнулся, несмотрел на ее палец, боясь, что, если взглянет, его глаза скажут«нет».
– Еслихочешь, чтобы я тебе это сделала, Солнышко, – сказалаМелони, – найди мое личное дело. – Онапридавила пальцем его губы. – Найдешь, можешь почитать,если тебе интересно, – прибавила она, убрав наконецпалец. – А теперь дай мне твой, – приказалаона.
Но Гомер,держа снимок в обеих руках, не шевельнулся.
– Дайже палец, не укушу, – уговаривала его Мелони.
Онпротянул ей левую руку, держа фото в правой, вернее сказать, протянулей сжатый кулак, так что ей пришлось сначала разжать его.
– Взглянина фото, Солнышко, – велела она; он взглянул. Мелони легкопостукала его пальцем по своим зубам и при этом произнесла: –Достань запись, и я сделаю тебе то же. Береги этот снимок ихорошенько подумай.
Но уГомера в уме сейчас свербило одно: скорее бы кончилось это кошмарноестояние на коленях рядом с Мелони, на этом матрасе – местеобитания многих поколений мышей, с обжигающей руку фотографией ипальцем у нее во рту. Как вдруг на крышу прямо над головой соглушительным стуком хлопнулось что-то тяжелое, вроде человеческоготела, и тут же раздался хлопок полегче, словно тело подпрыгнуло;Мелони от испуга прикусила Гомеру палец – он не успел егоотдернуть. Стоя на коленях, они прижались друг к другу и затаилидыхание. Гомер чувствовал, как сердце его колотится о груди Мелони.
– Чтоэто? – прошептала Мелони.
Гомер ина этот вопрос не ответил. Ему представилось – на крышу с небеснизринулось тело привидения пильщика – хозяина фотографии,которая приклеилась к его пальцам. В руках у пильщика по пиле –уши его привыкли слышать в вечности только визг циркулярных пил. Вэтом стуке мертвого груза о крышу Гомеру почудился зловещий отголосоквжикания старинных пил. А что это за протяжный, высокий звук, почтичеловеческий, тонкий, как папиросная бумага? Наверное, плачноворожденных – первых сирот Сент-Облака…
Горячейщекой он чувствовал, как бьется жилка на шее Мелони. По крыше кто-тоходил – легчайшие, почти воздушные шаги, как будто тело,ударившись о крышу, опять стало призраком.
– ГосподиИисусе Христе! – воскликнула Мелони, оттолкнув Гомера стакой силой, что он ударился о стену.
Шаги накрыше от произведенного шума участились, и призрак издалпронзительный двусложный посвист, несомненно принадлежащий коршуну.
Мелони,видно, не знала, кто издает подобные крики, потому что сама в страхевзвизгнула, но Гомер сразу понял, кто ходит по крыше. Он сбежал внизпо лестнице и, перепрыгнув через щели веранды, остановился у перил. Иуспел увидеть, как коршун взмыл с крыши; на этот раз он легко несзмею, она висела ровно, как кусок водопроводной трубы. Непонятно,почему коршун бросил ее – не удержал или нарочно отпустил,догадавшись, что это самый верный, хоть и не профессиональный способубийства. Но это не так уж и важно, падение с такой высоты убилозмею, что и требовалось, ведь мертвую нести легче: не извивается, небьет по груди. А Гомер ни с того ни с сего подумал, что змея немногодлиннее пениса пони, правда не такая толстая.
Мелони,переводя дух, стояла на веранде рядом с Гомером. Коршун наконецскрылся из вида, и она еще раз повторила:
– Храниэтот снимок и хорошенько подумай.
В такихнаставлениях Гомер не нуждался. Что-что, а думать он думал – обочень многих вещах!
* * *
«Вюности, – писал Уилбур Кедр, – у человекапервый раз в жизни появляется секрет, который приходится скрывать оттех, кого любишь».
Первыйраз в жизни Гомер утаил что-то от д-ра Кедра и, конечно, от сестерАнджелы и Эдны. Утаил фотографию женщины с пенисом пони во рту. Авместе с ней свое первое недовольство Д-ром Кедром. И первоевожделение, пробужденное не только женщиной, державшей во ртуневероятный орган пони, но и предложением Мелони. Вместе сфотографией под матрасом приютской койки хоронились его страхи, чтоможет обнаружиться в записях о его рождении. И конечно, желаниеприоткрыть завесу над тайной матери.
Ондоставал фотографию из-под матраса три или четыре раза в день, аночью во время бессонницы рассматривал при слабом дрожащем светесвечи. Глаза женщины не казались тогда такими выпученными. Неровноепламя свечи колыхало гриву пони, и Гомеру чудилось, что шевелятся ищеки молодой женщины. Он смотрел на снимок и слышал, как писает ДжонУилбур, как хрипло дышит Фаззи Бук; это трио – легкие,вентилятор и водяное колесо – было удачным сопровождением дляженщины и пони, будоражащих воображение Гомера.
Что-тоизменилось в Гомере, в его бессоннице; и д-р Кедр сразу это заметил;перемена, собственно, заключалась в том, что Гомер, тая что-то отд-ра Кедра, стал подозрителен, ему мнилось, что д-р Кедр неотступнонаблюдает за ним. Когда он крался на цыпочках в кабинет сестрыАнджелы, он был уверен, что д-р Кедр нарочно ночь напролет стучит намашинке. Наблюдает за его действиями.
– Тебенужна моя помощь, Гомер? – спрашивал изредка д-р Кедр.
– Нет,мне просто не спится.
– Да,этому горю не поможешь.
А д-рКедр только и мог писать свою летопись по ночам. Днем кабинет Анджелывечно занят, единственное место для интервью с намечающимисяродителями и телефонных разговоров. Он был весь завален бумагами д-раКедра, перепиской с другими приютами, агентствами по усыновлению, сбудущими родителями, тут был и его замечательный (сдобренный местамимрачноватым юмором) дневник, называемый Кедром «Краткаялетопись Сент-Облака», хотя это название явно устарело –дневник из месяца в месяц разбухал. И каждая новая запись начиналасьодним и тем же: «Здесь, в Сент-Облаке» или «Вдругих местах на земле».
Средибумаг д-ра Кедра хранились исчерпывающие истории семей, но толькотех, кто брал на воспитание сирот. Вопреки уверениям Мелони д-р Кедрне вел записей о настоящих родителях. В записи о рождении значилисьлишь дата рождения младенца, пол, вес в фунтах, рост в дюймах, имя,данное сестрами (если мужского пола), миссис Гроган или секретаршейотделения девочек (если женского). Личное дело сироты включало ещеболезни и прививки – вот, собственно, и все. Гораздо толще былипапки с историями усыновителей. Д-р Кедр старался выведать о них всюподноготную.
«Здесь,в Сент-Облаке, – писал он, – все равно, нарушаюли я правила или создаю новые, мной руководит одно – забота обудущем сироты. Поэтому я и уничтожаю все сведения о матерях. Беднаяженщина, давшая жизнь ребенку и оставившая его у нас, принимает оченьтрудное решение, нельзя чтобы в будущем ей приходилось принимать егоеще раз. Необходимо сделать все, чтобы сирота не искал родителей,уберечь его от встречи с ними.
Я всегдадумаю только о них, сиротах. Конечно, когда-нибудь они захотят узнатьтайну своего рождения, проявят любопытство. Но какая от этого польза.Не прошлое залог будущего. А сироты – особенно сироты! –должны именно о нем думать.
Что будетхорошего, если родная мать по прошествии лет раскается в принятомкогда-то решении? Конечно, по архивным документам легко было бы найтиребенка. Но моя забота не восстановление биологических корней, аустройство жизни родившихся в приюте детей».
ЗаставГомера в кабинете сестры Анджелы – Гомер искал что-то в егобумагах, – д-р Кедр дал ему прочитать этот кусок из своей«летописи».
– Ятут ищу одну вещь, – заикаясь проговорил Гомер. –Но не могу найти.
– Язнаю, что ты ищешь, Гомер, – сказал д-р Кедр. –Но поиски твои бесполезны.
«Поискибесполезны», – было в записке, которую Гомер передалМелони во время очередного вечернего чтения. Каждый вечер они сМелони обменивались бессловесными посланиями; она глубоко совала врот палец и выпучивала глаза, передразнивая женщину с фотографии, начто Гомер отрицательно мотал головой, давая понять, что ничего покане нашел. Мелони отнеслась к записке с сомнением, что сейчас жеотразилось на ее подвижном лице.
– Гомер, –сказал д-р Кедр. – Я не помню твоей матери. Я даже непомню тебя, когда ты родился. Ты для меня стал Гомером гораздо позже.
– Ядумал, что есть закон, – бормотал Гомер. Ему вспомнилисьслова Мелони о законе, требующем точной регистрации рождений.
Но УилбурКедр, создатель и летописец Сент-Облака, был сам себе закон. По д-руКедру, жизнь сироты начиналась в тот день, когда он, д-р Кедр,переставал путать его с другими сиротами. Если же удавалось найтисироте семью раньше (дай-то Бог!), то именно там начиналась егожизнь. Таков был непреложный закон Кедра. В конце концов, взял же онна себя ответственность, опираясь на традиционные представления,единолично решать необходимость аборта, выбирать между жизньюмладенца и матери.
– Ямного думал о тебе, Гомер, – сказал д-р Кедр. –И думаю все больше и больше. Но не трачу попусту время, не силюсьвообразить, каков ты был, когда родился. И тебе не советую тратитьнапрасно силы и время.
И далпрочитать Гомеру неоконченное письмо, вынув его из машинки; письмопредназначалось коллеге из Новоанглийского приюта для малолетнихбродяжек, созданного прежде Сент-Облака.
Письмобыло дружеское (переписка, по-видимому, длилась не один год),выдержанное в тоне привычной полемики, как пишут постоянномуоппоненту, оттачивая свои взгляды.
«Ребенкаследует усыновлять до наступления подросткового возраста, порыпервого сокрытия правды, по той причине, что рядом с ним в это времядолжны быть любящие и любимые люди, – писал д-р Кедр. –Подросток скоро начинает понимать, что обман так же соблазнителен,как секс, но более доступен. И что легче всего обманывать тех, ктотебя любит. Любящие люди меньше других склонны замечать лживость, нои у них рано или поздно открываются глаза. Если же рядом их нет,некому пристыдить маленького лжеца, отучить от неправды. Сирота, ненашедший семьи до этого опасного возраста, так потом и будетобманывать себя и других.
В этукошмарную пору жизни подросток лжет себе и уверен, что может обманутьвесь мир. Уверен, что не попадется. И существует опасность, чтоподросток-сирота, не имеющий близких, так никогда и не станетвзрослым».
Д-р Кедр,конечно, знал, что к Гомеру эти рассуждения не относятся. Его любилисестры Анджела и Эдна и сам он, наперекор себе. Гомер не толькосознавал, что его любят, но, несомненно, и сам любил всех. Так чтоего поре сокрытия правды не грозило затянуться надолго.
А вотМелони – разительный пример, подтверждающий правоту д-ра Кедра,подумал Гомер, отдавая ей записку.
– Зачемты ищешь мать? – спросил он.
– Яее убью, – без колебания ответила Мелони. –Может быть, отравлю. А если она не такая большая и сильная, как я,что вполне вероятно, задушу ее собственными руками.
– Собственнымируками, – механически повторил Гомер.
– Аты бы что сделал, если бы нашел мать? – спросила Мелони.
– Незнаю, – сказал он. – Наверное, стал бырасспрашивать.
– Расспрашивать! –воскликнула Мелони с тем же презрением в голосе, с каким передразниларадующуюся солнышку Джейн Эйр.
Гомерзнал, его коротенькая записка: «Поиски бесполезны» –не успокоит Мелони. Сам же он, как всегда, внял рассуждениям д-раКедра, но до конца своих тайн не открыл. Фотография женщины с понивсе еще лежала у него под матрасом; он так часто на нее смотрел, чтобумага в конце концов утратила жесткость. Честно признаться, разговорс д-ром Кедром разочаровал Гомера; значит, не найти ему матери Мелонии не испытать умопомрачительного ощущения, подаренного судьбойбесчувственному пони.
* * *
– Чтоэто значит: «Поиски бесполезны»?! – крикомвопрошала Мелони. Они с Гомером опять стояли на парящей веранде дома,в котором столько лет провели женщина и пони. – Строит изсебя Господа Бога! Распоряжается нашей жизнью!
«Здесь,в Сент-Облаке, – писал д-р Кедр, – передо мнойвстал выбор: взять на себя прерогативу Бога распоряжаться судьбамидругих людей или просто плыть по течению. Жизненный опыт подсказывал– всем или почти всем управляет случай. Так что люди, уповающиена победу добра над злом, должны по возможности вмешиваться в ходсобытий. Играть роль Бога. Такие случаи редко выпадают. Но здесь, вСент-Облаке, чаще, чем в других местах. Наверное, потому, что те, кток нам приезжает, уже отдали дань случаю».
– Чертбы его побрал! – кричала Мелони, но река ревела ещегромче, а пустой дом слыхивал и не такое, и Гомер промолчал. –Не повезло тебе, Солнышко, – вдруг выпалила Мелони. –Да? – Но Гомер как воды в рот набрал. – Да?! –крикнула во все легкие Мелони, на что лес за рекой откликнулся толькокоротеньким «а-а!».
Мелониударила могучей ножищей по трухлявой балюстраде, и целая секциярухнула в реку.
– Воттак-то! – крикнула Мелони, но лес был такой густой, чтопоглотил без остатка возглас Мелони. Промолчал, как Гомер. –Господи Иисусе! – воскликнула Мелони, но мэнские лесаопять не откликнулись.
Старыйдом, кажется, проскрипел что-то, а может, вздохнул. Такой домразрушить непросто, хотя время и другие вандалы частично сделали своедело. Мелони пошла искать, к чему еще приложить силы. Гомер побрелследом, стараясь держаться на безопасном расстоянии.
– Солнышко, –позвала его Мелони, но тут увидела целое стекло в окне и разбила. –Солнышко, – повторила она, – у нас с тобойникого нет. Если ты сейчас скажешь, что у тебя есть я, а у меня –ты, я тебя убью.
Гомер незнал, как ее утихомирить, и опять не проронил ни слова.
– Еслиты мне скажешь, что у нас есть твой обожаемый доктор или приют, –продолжала Мелони, топнула ногой по доске, проломила ее и, схвативобеими руками, стала расшатывать один из обломков. – Еслиты это скажешь, то перед смертью я буду тебя пытать.
– Угу, –кивнул Гомер.
Вооружившисьдоской, Мелони стала бить ею по перилам ведущей наверх лестницы;перила с балясинами отвалились легко, но толстый столб, держащийпервый пролет, стоял прочно. Отшвырнув доску, Мелони заключила его всвои медвежьи объятия.
– Чертбы вас всех побрал! – обругала она д-ра Кедра, свою мать,Сент-Облако и весь мир. Попробовала повалить столб, но он никак неотдирался от балки, идущей под полом. Тогда Мелони схватила кусокперил и стала, крутя им, как дубинкой, колотить по столбу, пока оннаконец не рухнул. Попыталась его поднять, не смогла и рявкнула наГомера: – Помоги мне! Ты что, ослеп?!
Взявшисьвдвоем за столб, они, как тараном, пробили им стену кухни.
– Почемуты молчишь? Неужели тебя не мучает, кто с нами это сотворил? Тебечто, все равно?
– Незнаю, – ответил Гомер.
Затемстали вместе крушить один из столбов, на котором держался второйэтаж. Нанесли три удара, каждый раз отскакивая в сторону. Послечетвертого столб рухнул. И сейчас же что-то над головами пришло вдвижение. Бросив таран, Мелони схватила рухнувший столб, попыталасьразбежаться с ним, но сила инерции вынесла ее через порог на веранду.В тот же миг одна из верхних спален обрушилась в кухню. Тут же следомот крыши веранды отвалился кусок и увлек за собой в реку остатокперил. Даже Мелони поразил масштаб разрушений. Она почти нежно взялаГомера за руку и потащила за собой на второй этаж – частьлестницы еще уцелела, вместе с комнатой, где когда-то пильщиклюбовался по утрам фотографией женщины с пони.
– Помогимне, – мягко сказала Мелони Гомеру. Подошли к окну,сорвали ставню, висевшую на одной петле, бросили вниз и смотрели, какона, пробив крышу и пол веранды, плашмя упала в реку.
– Здорово,правда? – почему-то упавшим голосом произнесла Мелони.
Онасидела на том самом матрасе, где они стояли на коленях в тот день,когда с небес на крышу дома шлепнулась брошенная коршуном змея.
– Помогимне, – сказала еще раз Мелони и рукой пригласила его сестьрядом. – Помоги, не то я сбегу, – сказала она иприбавила: – Помоги, не то убью кого-нибудь.
По-видимому,убить и сбежать было в ее понятии одно и то же. Да, Мелони не так-толегко помочь, но Гомер все-таки сделал попытку.
– Неубивай никого, – сказал он. – И не сбегай.
– Азачем оставаться? – возражала Мелони. – Ты ведьне останешься. Нет, ты не сбежишь. Тебя кто-нибудь усыновит.
– Никтоне усыновит. Да я ни к кому больше и не поеду.
– Поедешь.
– Нет.Так что, пожалуйста, не сбегай и не убивай.
– Значит,если я останусь, ты тоже останешься? Да? Ты это хотел сказать? –спросила Мелони. «Это ли он хотел сказать?» –подумал Гомер. Но Мелони, по обыкновению, не дала ему времени нараздумье. – Обещай, Солнышко, что не уедешь, пока яздесь, – сказала она. Придвинулась к нему, взяла за руку,разжала пальцы и положила его указательный себе в рот. –Счастливчик пони, – проговорила она, но Гомер не былуверен, что пони очень уж повезло. Старый дом закряхтел. Мелониподвигала языком его палец. – Обещай, Солнышко, что неуедешь, пока я здесь, – повторила она.
– Да, –кивнул Гомер.
Мелониукусила палец.
– Обещаю, –сказал Гомер.
Еще одинкусок лестницы рухнул в кухню, жалобно скрипели покосившиесястропила, поддерживающие остаток крыши веранды.
Что жетак завладело его вниманием, когда Мелони, достав его маленькийпенис, затолкала его себе в рот? Он не боялся, что старый дом рухнети убьет их, хотя основания для страха были. Не думал о предысторииматраса, на котором они лежали; она, конечно, была чудовищна даже померкам Мелони. Не думал о собственной утраченной предыстории и о том,что лежать так с Мелони – значит предавать д-ра Кедра. Частичноего внимание отвлекали звуки: чмокание Мелони, его и ее прерывистоедыхание. Этот шум похоти вызвал в памяти маленького Фаззи Бука иаппарат, увлажняющий легкие. Его грубая механическая работа всегданапоминала Гомеру, как хрупка человеческая жизнь.
ПенисГомера во рту у Мелони сначала слегка вырос, но потом вдруг съежился,и Мелони удвоила усилия. Больше всего Гомеру мешала злополучнаяфотография, она отчетливо стояла у него в глазах. Он видел дажечистый четырехугольник на стене, где она недавно висела. Именно онаразбудила его похоть, но вот теперь была явной помехой. Если раньшеженщина с пенисом пони во рту напоминала предложение Мелони, тотеперь и женщина и Мелони вызывали одно чувство – сострадание куниженным. Пони на фотографии, как и полагается бессловесной скотине,являл полнейшее равнодушие к происходящему. И Гомер чувствовал, чтоего пенис во рту у Мелони становится все меньше, каким, по егопонятию, вообще никогда не был.
Мелонивдруг резко оттолкнула его. Такое унижение!
– Чертвозьми! – крикнула она. – Что с тобой? Неговори, что дело во мне, а не в тебе!
– Точно,не в тебе, – сказал Гомер.
– Ещебы во мне! – кипела Мелони, губы у нее распухли, дажепоявились ссадины, на глазах навернулись слезы.
Онавыдернула из-под него матрас, сложила вдвое и выбросила в окно.Матрас упал на крышу веранды и застрял в дыре, проделанной ставнем.Увидев, что матрас не спикировал в воду, Мелони взбеленилась, сталакрушить ближайшую койку и плакала, не пряча слез. Гомер, как вовторой вечер чтения «Джейн Эйр», поспешил уйти, ещепопадешь под горячую руку! Сбежал по шатким ступеням вниз, ступилногой на веранду, она затрещала и тяжело обрушилась в реку. Гомерпотерял было равновесие. Услыхал, как над головой на остатки крышиупала не то койка, не то кусок стены. Спрыгнул на землю и бросилсябежать на открытое место, подальше от рушившегося дома. Мелони,должно быть, видела его из окна второго этажа.
– Запомни,Солнышко, – крикнула она ему вдогонку, – тыобещал, что никуда не уедешь, пока я здесь. Не оставишь меня одну.
– Запомню! –крикнул он в ответ и быстро зашагал в сторону городка и дальше нахолм, где стоял сиротский приют.
Он былеще на берегу, когда Мелони удалось наконец обрушить в реку остаткиверанды вместе с частью второго этажа. Гомер остановился и долгосмотрел, как вниз по реке уплывает чуть не половина старого дома. Ион подумал, что Мелони, дай ей волю, могла бы спустить по реке весьгородок. Но он не стал смотреть на дальнейший погром. А в приютепоспешил прямо в отделение мальчиков. Поднял матрас, хотел немедленноизбавиться от фотографии. Но фотография исчезла.
– Этоне я взял, – сказал Фаззи Бук.
Хотя былполдень, Фаззи все еще находился в увлажняющей палатке. Значит, опятьначалось ухудшение. По ночам он всегда в ней спал, она была, таксказать, его спальней. Если же оставался в ней на день, палаткастановилась лечебницей. Каждый день ему что-то вливали и делалианализы, как говорил д-р Кедр. Гомер стоял у трепещущего, дышащего,хрипящего аппарата и допрашивал Фаззи, куда делась фотография.Выяснилось, что Джон Уилбур напрудил в постели такую лужу, что сестраАнджела велела ему лечь пока на кровать Гомера, а сама стала менятьполусгнивший матрас. И тут Джон Уилбур под матрасом Гомера нашелфотографию.
– Ачто было дальше? – спросил Гомер задыхающегося Фаззи.
СестраАнджела вернулась с новым матрасом, увидела фотографию и взяла ссобой. Конечно, Джон Уилбур не стал запираться и сказал, где нашелее, поведал Гомеру девятилетний Фаззи – после Гомера он былсамый старший в отделении мальчиков. Гомер хотел было пойти и побитьДжона, но передумал, Джон был совсем маленький, только и умел чтописать в постель. К тому же это еще удлинило бы список грехов.
– Ачто это было? – спросил Фаззи.
– Тыже видел, – ответил Гомер.
– Видел,но все-таки что? – Лицо у Фаззи было явно испуганное.Лужок Грин решил, что женщина ест кишки пони, и убежал в туалет.Уилбур Уолш тоже убежал куда-то.
А ДжонУилбур, наверное, опять надул в постель, в сердцах подумал Гомер.
– Чтоони делали? – допытывался Фаззи Бук. – Этаженщина… как же она дышала? – сам едва дыша,спрашивал он.
КогдаГомер уходил из спальни, Фаззи заходился хрипом. При дневном свете онвыглядел совсем прозрачным, казалось, можно разглядеть все егоорганы, выбивающиеся из сил, чтобы поддерживать жизнь.
Гомердумал найти д-ра Кедра в кабинете сестры Анджелы, но там его не было.Какое счастье, что ни сестры Анджелы, ни сестры Эдны поблизости нет.Сестра Анджела говорила снаружи у входа с уборщиком, который вывозилнесжигаемый мусор, объясняла ему, что сделать с матрасом ДжонаУилбура. И Гомер пошел в провизорскую, нет ли д-ра Кедра там.
Этот деньвыдался особенно тяжелым. Д-р Кедр лежал на койке, прижав к лицумаску, более, чем обычно, пропитанную эфиром. Случай вандализма –разрушение так называемого «барака пильщиков» – неочень расстроил д-ра Кедра, во всяком случае, гораздо меньше, чемгорожан, видевших своими глазами, как Мелони и Гомер крушили старыйдом. Он не сомневался – зачинщиком и главным исполнителем былаМелони. Для чего еще брошенные дома, говорил себе д-р Кедр, как недля того, чтобы дать выход инстинкту разрушения у детей. А то, что пореке уплыло чуть не полдома, наверняка преувеличение.
Онвдохнул пары эфира и стал думать о том, что действительно огорчилоего, – о фотографии. О женщине и пони. Фотографияозначала, что пришла пора возложить на Гомера более серьезныеобязанности, учить его более серьезным предметам.
Сюжет наснимке не был для д-ра Кедра потрясением. Ведь он как-никак работал вЮжном районе Бостона. Таких фотографий в его время было пруд пруди, вБостонском родильном доме их продавали десять центов штука.
Но Кедракак громом поразила женщина на фотографии: он сразу узнал бравую дочьмиссис Уиск. Помнил, как у нее раздувались щеки – она былазаядлой курильщицей, любила еще тогда совать в рот всякую гадость. Акогда ее привезли в больницу с острым перитонитом –последствием неописуемой операции, сделанной в «Гаррисоне-2», –глаза у нее были вот так же выпучены. Фотография вернула д-ра Кедра впрошлое, напомнила, что пришлось испытать этой женщине. Напомнила,что он мог немного облегчить ей жизнь, совсем немного, если бы сделалтогда аборт. Мог бы тогда спасти ее. Пусть ненадолго. Несчастная дочьмиссис Уиск должна была стать его первой пациенткой – и нестала.
Интересно,сколько она заработала, позируя с пони перед объективом? Хватило бына аборт? Скорее всего, нет. И фотографы-то были дрянные. Не заметилиее роскошной каштановой косы, которая могла бы послужить эффектнойподробностью; уложенная на плечо и обнаженную грудь, она бы ещеподчеркнула белизну кожи. Даже просто откинутая назад, вызвала бывосхищение, такая это была длинная, толстая, ровная коса. А фотографпросто не заметил ее. Она лежала у щеки дочери миссис Уиск,свернувшись змеей, в тени короткой волосатой ноги пони. Бездарныйснимок убил красоту косы. Не зная этой женщины, нельзя былоразобрать, что за пятно темнеет справа от ее напряженно застывшеголица.
– Прошуменя простить, – сказал д-р Кедр, вдохнув эфир. Дочьмиссис Уиск не ответила.
– Простите,прошу вас, – повторил д-р Кедр, сделал выдох. И ему вдругпочудилось, что она зовет его:
– ДокторКедр!
– Рифмуетсяс «писк», – шептал д-р Уилбур Кедр. Он сделалглубокий, глубже нельзя, вдох. Рука выпустила маску, и маскаскатилась под койку.
– ДокторКедр! – еще раз позвал Гомер. Запах эфира показался емусильнее, чем обычно; и он пошел сквозь лабиринт шкафов к окну,посмотреть, здесь ли д-р Кедр.
– «Делайдело или слезай с горшка», – услыхал Гомер егоголос. (Вдох – выдох.)
– Прошупрощения, – сказал д-р Кедр, увидав возле кровати Гомера.Слишком порывисто сел; голова была легкая, комната перед глазамиплыла. – Прошу прощения, – еще раз повторил он.
– Всев порядке, – сказал Гомер. – Простите, чторазбудил вас.
– Рифмуетсяс «писк», – повторил Уилбур Кедр свою страннуюфразу.
Взаставленной провизорской влажный ватный шарик посылал во все стороныпахучие позывные.
– Садись,Гомер, – сказал д-р Кедр, видя, что тот уже сидит. Как емухотелось, чтобы именно сейчас голова была свежая, ведь предстоиточень важная беседа с мальчиком. Гомер ждет нагоняя не вообще, а вточных и ясных словах. Но д-р Кедр не мог сейчас говорить точно иясно.
– Вандализм! –воскликнул он. – Порнография!
Ничегосебе начало, мелькнуло у него в голове. Гомер сидел на краю кровати ипокорно ждал. Д-р Кедр вдохнул, как ему казалось, чистого воздуха; нозапах эфира был так силен, что вгонял в сон и зажигал звезды напотолке провизорской.
– Вандализм,Гомер, это одно, – продолжал д-р Кедр, – апорнография совсем другое.
– Точно, –ответил Гомер, с каждой минутой взрослея, набираясь опыта.
– Впрочем,для наших отношений, Гомер, более важно другое – ты утаил отменя правду. Верно?
– Да, –ответил Гомер.
– Прекрасно, –сказал Кедр. Звезды на потолке заблестели так ярко, что он подумал,уж не под ночным ли небом они беседуют. Он откинул голову назад,подальше от паров эфира, потерял равновесие и упал на подушку.
– Выхорошо себя чувствуете? – забеспокоился Гомер.
– Прекрасно! –от души воскликнул д-р Кедр. И вдруг засмеялся, никогда еще Гомер неслышал, как д-р Кедр смеется. – Послушай, Гомер, –наконец начал он свое наставление, время от времени прерывая егосмешком. – Ты уже так вырос, что можешь разрушить дом имастурбировать, глядя на фотографию женщины, сосущей пенис у пони.Значит, ты вполне можешь быть моим ассистентом.
Эта мысльпоказалась ему такой забавной, что он зашелся от смеха. Гомеру тожеэто показалось смешным, и он несмело улыбнулся.
– Тыпонял, что я хочу сказать? – Д-р Кедр заболтал ногами ввоздухе, наблюдая, как над ним плывет небосвод, усеянный звездами. –Я буду учить тебя хирургии, – крикнул он, что вызвало уобоих теперь уже пароксизм смеха, даже слеза прошибла. –Обучу всем тонкостям акушерства, – продолжал д-р Кедр.
Гомертоже упал на постель, рядом с Кедром.
– «РаботаГосподня» и «работа дьявола», Гомер, –это ведь две работы! – кричал д-р Кедр.
Гомер отсмеха даже закашлялся. И чуть не упал с койки, когда Кедр, какволшебник, извлек откуда-то ту самую фотографию и помотал ею у негоперед носом.
– Тыуже такой большой, что тебя интересуют подобные вещи, –сказал он. – Значит, ты можешь делать любую работувзрослых!
Это быласоломинка, способная сломать спину верблюду. Д-р Кедр сунулфотографию Гомеру, не то, изнемогая от хохота, уронил бы ее на пол.
– Слушайменя, Гомер! Ты пройдешь университетский курс медицины, не окончивдаже средней школы! – прорывались сквозь смех слова.
Этопоказалось Гомеру особенно забавным, но д-р Кедр вдруг посерьезнел ивырвал фотографию.
– Посмотривот на это, – сказал д-р Кедр. Оба сели на край койки, иКедр положил фотографию себе на колено, крепко ее придерживая. –Я тебе сейчас покажу, чего ты не знаешь, – продолжал он. –Смотри вот сюда. – Он показал на косу, едва различимую втени пони. – Что это? – спросил он Гомера. –Юность! Вам всегда кажется, что вы знаете все, – произнесон укоризненно.
Гомеруловил новый тон в голосе д-ра Кедра и стал вглядываться в эту частьснимка, на которую раньше не обращал внимания. Наверное, какое-топятно на ковре, возможно кровь, вытекшая из уха женщины.
– Ну? –спросил д-р Кедр. – Это не «Давид Копперфильд»и не «Джейн Эйр». В них нет того, что тебе необходимознать, – почти с издевкой проговорил он.
Медицинскийуклон в разговоре укрепил догадку Гомера, на снимке наверняка кровь.Что еще может увидеть врач в этом загадочном пятне?
И онсказал:
– Кровь!У женщины из уха идет кровь.
Д-р Кедрподбежал с фотографией к провизорскому столу.
– Кровь? –переспросил. – Кровь! – опять взглянул нафотографию. – Это не кровь, дуралей! Это – коса!
Он ещераз показал фотографию Гомеру. И больше никогда в жизни Гомер этойфотографии не видел, хотя сам доктор потом часто на нее смотрел: онхранил ее среди страниц «Краткой летописи Сент-Облака» исмотрел на нее не из похотливого интереса, а потому что онанапоминала ему о женщине, которой он дважды нанес обиду. Спал с еематерью в ее присутствии и не оказал медицинской помощи, на которуюона была вправе рассчитывать. А то, что она напомнила о себе такойфотографией, только делало острее осознание ошибок. Д-р Кедрпредпочитал именно такое восприятие своих ошибок.
Он былсуров не только к другим.
Он и заГомера взялся сурово, если вспомнить, под какие раскаты смеха былначертан план обучения. Дело нешуточное – приобщить юнца к ихработе. Хирургия, акушерство, обычные роды и даже «Р-К» –все требовало углубленного и длительного обучения.
– Тыдумаешь, Гомер, большое геройство – смотреть на женщину спенисом пони во рту? – сказал на другой день д-р Кедр насвежую голову. – Тебе уже пора заниматься чем-то болеесерьезным. Возьми-ка вот это. – С этими словами онпротянул Гомеру сильно потрепанную «Анатомию» Грея иприбавил: – Внимательно изучи все, что там есть. Заглядывай внее три, даже четыре раза в день. И еще вечером перед сном. Забудьпенис пони и займись анатомией.
«Здесь,в Сент-Облаке, – когда-то записал в „летописи“Уилбур Кедр, – я мало пользуюсь „Анатомией“Грея. А вот во Франции в Первую мировую заглядывал в нее ежедневно.Это была моя единственная походная карта».
Кедротдал Гомеру справочник акушера, записи, сделанные в Гарвардскоймедицинской школе и позже в ординатуре; занятия начал с лекций похимии и изучения университетского учебника. Определил в провизорскойугол для простейших опытов по бактериологии, хотя вид чашек Петри всееще вызывал у него приступы боли – он не любил мир,открывающийся под микроскопом. И еще не любил Мелони. За то, что онанесомненно имела над Гомером власть. Так он по крайней мере считал.
Кедрдогадывался, что Гомер с Мелони занимаются сексом: думал, чтоинициатива исходила от Мелони (в этом он был прав) и что связьпродолжается только ее стараниями, что было, пожалуй, не совсем так:связь как-то сама собой вошла в их жизнь. Власть же Мелони надГомером, столь неприятная д-ру Кедру, уравновешивалась чувством,которое она, несомненно, питала к Гомеру. Вспомнить хотя бы вырванноеу Гомера обещание не покидать без нее Сент-Облако. Но д-р Кедр этогоне замечал. Он считал Мелони головной болью миссис Гроган и несознавал, что забота о Гомере застит ему, и он многое просто невидит.
Однаждыон послал Гомера за лягушкой, дал задание ее вскрыть – изучатьвнутренние органы, по «Анатомии» Грея, конечно, их невыучишь. Гомер спустился к берегу первый раз после того, как спассябегством из дома, разрушаемого Мелони. Половины дома как не бывало –впечатляющее зрелище!
Но большевсего поразили Гомера увиденные первый раз роды. Не столько искусствод-ра Кедра (ничего неожиданного в этом не было) или профессиональнаясогласованность действий сестер Анджелы и Эдны – Гомерапотрясла слаженная работа организма матери и плода до вмешательстваакушера, весь естественный механизм родов: ритмичность схваток, хотьпроверяй по ним часы, выталкивающая сила мышц матки, и все при этомподчинено одному неминуемому результату – рождению ребенка.Самым необъяснимым было то, что новорожденный воспринимал новую длянего среду как нечто враждебное, ту самую среду, чьим воздухом еголегкие будут дышать до последнего дня. Так неласково встретилмладенца этот мир, что казалось, будь его воля, он навсегда быостался там, откуда явился. Неплохо для начала, сказала бы Мелони,будь она рядом. Конечно, физическая близость с ней доставляла Гомеруудовольствие, и все-таки он, поеживаясь, отметил, что половой акт сампо себе более прихотлив, чем роды.
Читая удевочек «Джейн Эйр», Гомер обратил внимание, что впоследнее время Мелони как-то сникла; не то чтобы совсем сложилаоружие или совсем ушла в себя. Чувствовалась в ней какая-тоугнетенность, как будто что-то надломилось в ее душе. У д-ра Кедра небыло истории ее рождения, в этом она заблуждалась, а отказ отзаблуждения бывает иногда слишком дорого стоит. А тут еще два такихунижения: маленький пенис Гомера почему-то у нее во рту стал ещеменьше, а начавшаяся потом близость очень быстро ему приелась. Да ещефизическая усталость, думал Гомер. Шутка ли, одна уничтожила такойкусище рукотворной истории Сент-Облака. Сплавила по реке полдома!Устанешь тут!
Что-тоизменилось и в нем самом, в его восприятии «Джейн Эйр»;тот или иной эпизод обретал новый смысл под действием недавнихсобытий. Слишком много на него свалилось – находка срамнойфотографии, первый сексуальный опыт такой неудачный, безрадостнаясвязь с женщиной, «Анатомия» Грея, первые увиденные роды.Читая «Джейн Эйр», он теперь больше понимал тревогигероини, которые недавно казались скучными и надуманными. А ведьДжейн-то вправе была тревожиться. И надо же, чтобы после всегопережитого ему попалась именно эта фраза из середины десятой главы. Вней Джейн, мечтая, как уедет из школы, начинает понимать, что мирогромен, а жизнь ее – «крохотная песчинка».Возможно, Гомеру померещилось, что девочки с особым вниманием слушаютэту главу, а Мелони ловит каждое слово, точно никогда ее не слышала.И тут как раз эта фраза:
«Как-топосле полудня я вдруг почувствовала, что больше не в силах выноситьэто длящееся восемь лет однообразие жизни».
Он читалэти слова, и у него запершило в горле, он откашлялся, сделав короткуюпаузу, как бы выделив мысль Джейн. Стал было продолжать, но Мелониостановила его:
– Что,что, Солнышко? Прочти-ка это место еще раз.
– «Как-топосле полудня я вдруг почувствовала, что больше не в силах выноситьэто длящееся восемь лет однообразие жизни».
– Яее понимаю, – сказала Мелони горько, но без надрыва.
– Твоислова, Мелони, причиняют мне боль, – мягко проговориламиссис Гроган.
– Яее понимаю, – повторила Мелони. – И ты тоже,Солнышко, – добавила она. – А пожила бы Джейнтак целых шестнадцать лет! Что бы она тогда сказала?
– Успокойся,деточка, не растравляй себе душу, – уговаривала Мелонимиссис Гроган.
И Мелонивдруг расплакалась. Она была уже совсем взрослая и не могла уткнутьсяв колени миссис Гроган, чтобы та погладила ее по головке. Взглядмиссис Гроган говорил, что Гомеру лучше уйти. Но он еще не дочиталглавы, не кончил даже абзаца.
«Яжаждала свободы»… – продолжал он и вдруг замолчал:слишком жестоко продолжать. Джейн Эйр облекла их чувства в слова. Онис Мелони пережили несколько таких вечеров – когда отбезысходности не хотелось даже шевельнуть пальцем.
В ту ночьснаружи воздух был лишен запахов, лишен истории. Было просто оченьтемно.
Вернувшиськ себе в отделение, Гомер узнал от сестры Анджелы, что Джона Уилбураусыновили и уже увезли.
– Такаяхорошая семья, – радостно сообщила сестра Анджела. –Отец семейства тоже долго писался по ночам. Они будут добры с Джоном.
Вечеромтого дня, когда очередной воспитанник покидал Сент-Облако, д-р Кедрнемного менял вечернее благословение.
– Давайтепорадуемся за Джона Уилбура, – сказал он в тот вечер,обращаясь к темной спальне. – Джон нашел семью. Спокойнойночи, Джонни.
– Спокойнойночи, Джонни! Спокойной ночи, Джон Уилбур, – нестройнымхором повторили за ним мальчики.
Сделавторжественную паузу, д-р Кедр прибавил свое обычное:
– Спокойнойночи, принцы Мэна, короли Новой Англии!
Передсном при свете свечи Гомер немного почитал «Анатомию»Грея, это ему позволялось. В ту ночь некому было писать в постель, ноотсутствовали какие-то еще привычные звуки. Гомер скоро понял какие:д-р Кедр распорядился перевести Фаззи Бука с его шумной аппаратурой вбольницу. Его поместили в отдельную палату рядом с операционной,поближе к сестрам. Видно, ему с его хозяйством потребовалсядополнительный уход.
Познакомившисьс работой расширителя и кюретки, Гомер понял, на кого похож Фаззи Бук– точь-в-точь человеческий эмбрион, только говорящий, такая жепрозрачная кожа, изогнутая серпом спина, потому-то он и выгляделтаким уязвимым. Как будто находился в той стадии, когда плоду ещеположено зреть во чреве матери. Д-р Кедр объяснил, что Фаззи родилсянедоношенным и легкие у него так никогда и не расправились. Что этозначит, Гомер уразумел, разглядев несколько узнаваемых органов вовремя банальной операции – удаления продуктов зачатия.
– Тыменя слушаешь, Гомер? – спросил Уилбур Кедр, закончивоперацию.
– Да, –ответил Гомер.
– Яне утверждаю, что это правильно, понимаешь? Я говорю только, что этоее решение. Женщина вправе распоряжаться своей судьбой.
– Точно, –кивнул Гомер.
В тотвечер он долго не мог уснуть, все время думал о Фаззи Буке. Спустилсявниз и пошел в палату рядом с операционной, в ней никого не было. Онстоял, прислушиваясь к ночным звукам. По хрипам легких, шуму водяногоколеса и вентилятора он всегда легко определял местопребывание Фаззи.
Тишинаударила его по барабанным перепонкам сильнее, чем стук упавшей накрышу змеи, Мелони тогда еще прикусила ему палец. Бедняжка Мелони,слушает «Джейн Эйр», как будто ей читают про еесобственную жизнь; в последние дни она только однажды прервала егочтение. Напомнила про обещание («Помнишь, ты обещал, что неуедешь, пока я здесь? Ты дал мне слово»).
– Гдеон? – спросил д-ра Кедра Гомер. – Где Фаззи?
Д-р Кедрсидел за пишущей машинкой в кабинете сестры Анджелы, в которомдопоздна засиживался почти каждую ночь.
– Ядумал, как лучше тебе сказать, – тихо произнес д-р Кедр.
– Выговорите, что я ваш ученик, да? Тогда говорите мне все прямо. Вы мойучитель. Не надо ничего утаивать от меня.
– Точно,Гомер, не надо, – согласился д-р Кедр.
Какизменился этот мальчик! Время в приюте измеряется другими мерками.Как же он не заметил, что Гомеру уже пора бриться? Почему не научилего этому? «Раз уж я взвалил на себя эту ношу, я в ответе завсе», – напомнил себе Кедр.
– УФаззи были очень слабые легкие, Гомер, – сказал он. –Они так до конца и не расправились. Он не был защищен от дыхательныхинфекций.
Гомерничего не ответил. Он жалел, что Фаззи видел его фотографию. Онстановился взрослым; в душе его шла работа, рождающая чувствоответственности. Фотография сильно разволновала Фаззи; конечно, ниГомер, ни сам д-р Кедр не могли помочь его легким, но лучше бы онэтой фотографии не видел.
– Чтовы скажете малышам? – спросил Гомер.
УилбурКедр посмотрел на Гомера; Господи, как он любил это свое творение.Отцовская гордость мешала ему говорить. Любовь к Гомеру действовалана него, как эфир.
– Аты как думаешь, что им сказать? – ответил он на вопросвопросом.
Гомерзадумался, ему предстояло принять первое взрослое решение. В 193…году – ему немного не было шестнадцати лет. Он начал изучатьмедицину, когда сверстники учатся водить машину. Гомер водить еще неумел, а Уилбур Кедр так никогда и не научится.
– По-моему, –начал наконец Гомер, – малышам надо сказать то, что выговорите всегда. Скажите, что Фаззи Бука усыновили.
Гомерменялся не по дням, а по часам. Д-р Кедр записал в «Краткойлетописи»: «До чего я ненавижу отцовство! И те чувства,которые оно рождает. Они убивают объективность, перечеркивают правилачестной игры. Меня огорчает, что я лишаю Гомера детства, что никогдав жизни он не был просто мальчишкой. А ведь многие сироты предпочлибы вот так лишиться детства, только бы избежать пустого, сиротского.Может, лишив его детства, я спасаю его от чего-то гораздо худшего?Черт бы побрал эти путаные ощущения отца! Родительская любовь, какоблако, застит верную линию поведения». Написав эту строку,Уилбур Кедр вспомнил обманчивое облако, кокетливо обрамляющее фотодочери миссис Уиск – продукцию фотостудии начала века. Иперешел к следующему абзацу, посвященному погоде и облакам (вовнутренних районах Мэна погода всегда ужасна, облака в Сент-Облаке ипроч.).
Взвесивсовет Гомера, д-р Кедр решил ему последовать. Никакой лживой бахромы,украшающей это решение не было. И на другой день вечером онотправился в спальню мальчиков, намереваясь произнести вечернееблагословение с довеском, предложенным его юным учеником. Но должнобыть, из-за того, что предстояло сказать неправду, он сбился спривычной последовательности и начал не с Фаззи Бука, а сблагословения.
– Спокойнойночи, принцы Мэна, короли Новой Англии, – обратился ктемноте д-р Кедр; спохватившись, что говорит не то, охнул, да такгромко, что один из малышей подпрыгнул на кровати.
– Чтослучилось? – воскликнул Лужок, которого рвало при каждойудобном и неудобном случае (но почему-то не вырвало при виде женщины,пожирающей кишки пони, хотя мутило сильно).
– Ничегострашного, – с чувством проговорил д-р Кедр, но всяспальня уже переполошилась.
В этойожившей темноте ему предстояло сказать обычные слова о необычном.
– Давайтепорадуемся за Фаззи Бука, – произнес он, нарушив порядоквечернего благословения.
В спальневоцарилась тишина, «слышно как муха пролетит», Гомер зналэту поговорку.
– ФаззиБук нашел семью, – продолжал д-р Кедр. –Спокойной ночи, Фаззи.
Промахд-ра Кедра сгустил в спальне смутную тревогу, и Гомер сразу уловилее.
– Спокойнойночи, Фаззи, – уверенно прозвучал его голос, и следомпискнуло еще несколько голосов.
Когда д-рКедр закрыл за собой дверь, Гомеру вспомнилась еще одна поговорка:«тишина оглушала».
Первымтишину нарушил Лужок.
– Гомер, –позвал он.
– Да, –откликнулся Гомер.
– Ктомог взять Фаззи, а, Гомер?
– Правда,кто? – подхватил Уилбур Уолш.
– Тот,у кого есть дыхательный аппарат получше, чем у доктора Кедра, –ответил Гомер. – Его новая семья производит такиеаппараты. Это их бизнес.
– СчастливчикФаззи, – сказал кто-то. – Аппараты, семья,бизнес…
– Спокойнойночи, Фаззи, – прошептал Лужок, и Гомер с облегчениемвздохнул – мальчишки поверили.
ГомерБур, которому не было еще шестнадцати лет, ученик врача-акушера,ветеран бессонницы, спустился вниз к реке, в воды которой канулостолько артефактов Сент-Облака.
Шум рекиуспокаивал лучше, чем сонная тишина спальни. Гомер стоял на берегу втом месте, где еще недавно нависала веранда «барака пильщиков».С нее он смотрел, как коршун камнем упал с неба, и змея не достигласпасительного берега, а ведь плыла так быстро.
Если быУилбур Кедр увидел сейчас Гомера, он опять бы разволновался, слишкомуж рано Гомер прощается с детством. Д-ру Кедру помогал засыпать эфир,а у Гомера лекарства от бессонницы не было.
– Спокойнойночи, Фаззи, – крикнул он, стараясь достать голосом другойберег. Но леса Мэна – таково уж их свойство – неоткликнулись эхом.
Онзаставит их отозваться.
– Спокойнойночи, Фаззи! – крикнул Гомер во всю силу легких. –Спокойной ночи!
Он кричали кричал – взрослый ребенок, чей плач когда-то был знаменит нетолько в Порогах-на-третьей миле, но и во всей округе.
– Спокойнойночи, Фаззи Бук!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЮНЫЙ ДОКТОР БУР

«Вдругих местах земли, – писал Уилбур Кедр, –есть то, что принято называть обществом. В Сент-Облаке общества нет,а потому и не существует понятия, что лучше, что хуже, а ведь в любомобществе это четко определено. Нам проще, не из чего выбирать, выборза нас раз навсегда сделан. Вот почему наши дети так жаждут общества,какого угодно, с пересудами, интригами, чем больше, тем лучше. И есливыпадет случай, сирота ныряет в общество с головой, как выдра вводу».
Когда д-рКедр писал эти слова, он думал о Гомере. Мелони и профессия акушера –вот и весь его выбор. Им с Мелони предрешено быть вместе, другогопартнера просто нет. Живи они в нормальном обществе, ихнесоответствие друг другу сыграло бы свою роль, но в Сент-Облаке этоне имело значения. То же с профессией: взяв что можно от жалкихсеятелей просвещения, подвизавшихся в Сент-Облаке, Гомеру ничего неоставалось, как заняться хирургией, или, точнее, акушерством. И тем,чему проще всего научить – владению расширителем и кюреткой.
Гомер велзаписи на полях институтских тетрадей д-ра Кедра. Уилбур Кедр и тогдауже писал убористо, но оставлял на листках много свободного места.Так что можно обойтись без новых тетрадей, слишком уж велика ценабумаги. Стоит только глянуть в окно – лес сведен, на его местесироты, и все во имя этого атрибута цивилизации.
Подзаголовком «Р-К» Гомер писал: «Самое безопасное –применять ногодержатели. Согласно правилам д-ра Кедра, перед абортомнеобходимо снять волосы с лобка. Влагалище обрабатываютантисептическим раствором (некоторые слова Гомер выводил заглавнымибуквами, в унисон привычке повторять концы фраз и ключевые слова),затем на ощупь определяют величину МАТКИ: одну руку кладут на брюшнуюстенку, два-три пальца другой вводят во влагалище. Затем с помощьюзеркала, похожего на утиный клюв, открывают доступ к шейке матки.(Шейка матки, записал он в скобках как напоминание, – этонижняя суженная часть матки.) В ней имеется отверстие, так называемыйзев. У беременной матки шейка вздута и лоснится.
С помощьюнабора металлических расширителей ШЕЙКУ МАТКИ расширяют и вводятАБОРТНЫЕ ЩИПЦЫ. Это специальные щипцы, с помощью которых постепенноудаляют все содержимое матки».
Подсодержимым матки Гомер разумел кровь и слизь. Это называлось«продукты зачатия».
«Спомощью КЮРЕТКИ СТЕНКИ МАТКИ выскабливаются дочиста, пока непослышится характерный скрип».
Вот ивсе, что записал Гомер в тетради д-ра Кедра о выскабливании,сопроводив запись небольшим примечанием: «МАТКА, о которойможно прочитать в специальной литературе, – это та частьгенитального тракта, в полость которой внедряется плодное яйцо».На полях против записи Гомер поставил номер страницы «Анатомии»Грея, где начинается глава «Женские органы размножения»,содержащая соответствующую информацию и рисунки.
К 1940году Гомер Бур, которому не было двадцати, принял, как акушер,несчетное количество родов и ассистировал при абортах, число которыхравнялось тогда одной четверти числа родов. Многие роды он провелсам, конечно, под наблюдением д-ра Кедра, но делать аборты емузапрещалось. Надо сперва окончить мединститут, говорил Кедр, ипоработать в больнице. Не потому, что это очень сложная операция.Напротив, она довольно проста. Но аборты делают врачи, следуявнутреннему убеждению, что это их долг. А такое убеждениескладывается на основе личного опыта, которого у Гомера пока еще небыло.
Д-р Кедрмечтал о спонсоре, который послал бы Гомера учиться в колледж; это нетолько путь в высшую медицинскую школу, но и во внешний мир, лежащийза пределами Сент-Облака.
Но какнайти спонсора, ломал голову д-р Кедр. Может, обратиться к своемупостоянному корреспонденту из Новоанглийского приюта для малолетнихбродяжек, у них такой длинный список благотворителей. Не напишешь жев объявлении: «Опытный акушер-гинеколог ищет спонсора дляпоступления в колледж плюс расходы на высшее медицинскоеобразование». Где то общество, та ниша, куда Гомер мог бывписаться, ломал голову д-р Кедр.
Но самоеглавное – отвадить Мелони от Гомера. Как эта пара удручалаУилбура Кедра! В его глазах они были равнодушные, надоевшие другдругу супруги. От той сексуальной тяги, которую Мелони как-тоудавалось поддерживать в начале их нескладного жениховства, давно ужене осталось следа. Если и случалась между ними близость, она неприносила им радости. За завтраком они сидели вместе, но всегдамолча, иногда в отделении мальчиков, иногда девочек; вместерассматривали потрепанную «Анатомию» Грея, точно это былатлас дорог, по которым они будут странствовать, если когда-нибудьвырвутся из Сент-Облака.
Мелонидаже перестала убегать. Д-ру Кедру казалось, что они опутаныкакими-то безрадостными, бессловесными узами. Их угрюмый тандемнапоминал ему дочь миссис Уиск, которая была обречена на вечный союзс пони. Мелони и Гомер никогда не грызлись, не спорили; Мелониперестала повышать голос. Если их когда и тянуло друг к другу, товлечение возникало не от наплыва чувств, а просто от безысходнойскуки.
Д-р Кедрдаже нашел ей работу в Порогах-на-третьей миле – ухаживать забогатой старухой, живя в ее доме на полном пансионе. Старуха,наверное, давно уже выжила из ума и жаловалась бы даже на ангела; наМелони она, во всяком случае, жаловалась не переставая: и нечуткая, ислова от нее не добьешься, а уж помочь выйти из ванны – лучше ине проси, на такую нарвешься грубость. Этому д-р Кедр мог поверить.Мелони тоже была недовольна, ей не хотелось жить в людях.
– Яхочу утром уходить на работу, а вечером возвращаться домой, –объяснила она д-ру Кедру и сестрам Эдне и Анджеле.
«Домой», –покачивая головой, думал д-р Кедр.
ПодыскалиМелони другую работу, здесь, в городке, но хозяину требовалсячеловек, умеющий водить машину. Кедр нашел шофера, который согласилсядавать Мелони уроки вождения. Она, однако, проявила такое лихачество,что парень побоялся с ней ездить, и Мелони лишь с третьего заходасдала экзамен и получила права. Но на работе – она возилаинструмент и материалы на строительную площадку – долго неудержалась. Не смогла объяснить, откуда на спидометре взялись лишниедвести миль.
– Мнебыло скучно ездить по одному маршруту. Вот я и каталась, гдехотела, – объяснила она д-ру Кедру и, пожав плечами,прибавила: – И еще пару дней встречалась с одним парнем.
Кедрупришлось с огорчением признать, что Мелони, которой было ужедвадцать, не годится ни для какой работы, ни для удочерения.Единственной ее зацепкой в жизни была дружба с Гомером, хотя онимогли весь день не перемолвиться словом. Все их отношения сводились ктому, что она просто присутствовала рядом с Гомером (хотя, конечно,она не из тех, кто просто присутствует). Мелони раздражала д-раКедра. Наверное, и Гомера, думал он.
УилбурКедр никогда никого так не любил, как этого юношу, и не представлялсебе, как будет жить, если Гомер вдруг покинет Сент-Облако; но онпонимал, рано или поздно это случится, если Гомера потянет туда, гдеесть из чего выбирать. Была у него мечта: потолчется Гомер средилюдей и вернется обратно. «Да только кто в здравом уме захочетвернуться в Сент-Облако?» – спрашивал себя Кедр.
В штатеМэн много маленьких городишек, но ни одного такого унылого, какСент-Облако.
Кедрлежал на койке в провизорской, дышал эфиром и вспоминал тихую гаваньПортленда, перебирал в уме городки к востоку и западу от него,обласкивая губами их добрые, чисто мэнские названия. (Вдох, выдох.)Он буквально ощущал вкус этих городков, их меняющиеся, как клубыдыма, имена: Кеннебанк и Кеннебанк-порт, Вассалборо, Ноблборо иУолдеборо, Уэскассет и Уэст-Бат, Дамарискотта и Френдшип,Пенобскот-Бей и Сагадахок-Бей, Ярмут и Кэмден, Рокпорт и Арандел,Рамфорд, Биддефорд и Ливермор-Фоллз.
* * *
К востокуот Кейп-Кеннета, заплеванного курортного местечка, находился напобережье хорошенький городок Сердечная Бухта, а к западу от этогогородка с морским названием дремал Сердечный Камень, обязанный своимназванием необитаемой скале, которая словно плавала, напоминая брюходохлого кита, посреди безупречной в остальном бухты. Крошечныйнеобитаемый островок был бельмом на глазу у жителей Сердечной Бухты,и они наверняка назвали соседний городишко по этой запятнаннойптичьим пометом белой скале. Она была плоская, с небольшим уклоном, иво время прилива на поверхности плавало лишь небольшое белое пятно.Поэтому, наверное, скалу иногда называли Дохлый кит.
В самомже Сердечном Камне никакой скалы не было, и вообще зря соседисмотрели на него свысока. Он находился всего в пяти милях отпобережья, с окружающих его холмов (правда, не со всех) был виденокеан, и на улицах чувствовалось его освежающее дыхание.
Но чтоподелаешь, по сравнению с Сердечной Бухтой все окрестные городкивыглядели беспородными дворнягами. Жители Бухты презирали Камень нестолько за простенькую старомодность двух его магазинов –универсального «Сэнборна» и «Скобяной лавкиТитуса», сколько за Питьевое озеро и летние домики на егоболотистых берегах. Питьевое озеро с его не очень-то питьевой водойбыло скорее большим прудом; к середине июля дно его становилосьилистым, поверхность затягивали водоросли; но для жителей СердечногоКамня это было единственное место летнего отдыха с купанием, к томуже оно находилось в двух шагах и от Камня и от Кеннетских Углов, такчто переезд на дачу особых трудов не составлял. Летними домиками,рассыпанными по берегам, пользовались и осенью в охотничий сезон. Ихназвания свидетельствовали об изобретательности и соревновательномдухе хозяев; тут были: «Эхо», «Раненый олень»(увенчанный оленьими рогами), «Вечные каникулы» (у домабыл лодочный причал). Соседский дом именовался «Дубочки»и воображению невольно рисовался хозяин с физиономией, источающейпатоку. Был еще дом с простым честным именем «Шермонова дыра».
В 194…году берега Питьевого озера были уже вполне обжиты, а к 195…-мукатера, гребные лодки и моторные, буксирующие водных лыжников, вомножестве бороздили его мутные воды, лопасти моторов без концапутались в водорослях, зато весла на взмахе радовали глаз длиннойзеленой бахромой. Вот только яхты стояли как приклеенные кнеподвижной водяной глади, играющей всеми цветами радуги отнакопленных годами детской мочи и бензина. Озеро к тому же былоотличным рассадником комаров.
В Мэнедесятки прелестных уединенных озер, Питьевое к таковым не относилось.Случайно попавшего в эти места любителя природы с байдаркой ждалоразочарование. Безрассудным, безвременно погибшим Винклям здесь явнобы не понравилось; воду из Питьевого озера никто, конечно, без особойнужды не пил; на этот счет ходило немало обидных шуток, пущенныхжителями Сердечной Бухты, которые с незапамятных времен хаялисоседний городок единственно из-за этого озера, пребывающего в стольплачевном состоянии.
Увидеввпервые озеро, Гомер сказал себе: если кто-нибудь когда-нибудьподумает о летнем отдыхе для бедных сирот Сент-Облака, болотистаялощина между «Эхом» и «Шермоновой дырой» –самое подходящее для этого место.
* * *
Но не всевокруг Сердечного Камня было столь безотрадно – поколения егожителей обратили близлежащие земли в плодородные угодья, фруктовыесады и молочные фермы. В 194… году вдоль Питьевого шоссетянулись на несколько миль ухоженные, обильно плодоносящие яблоневыесады, принадлежащие ферме «Океанские дали». Даже помнению скупых на похвалу обитателей Бухты, сады были образцовые. Хотяадминистративно они находились в черте Камня, но по виду принадлежалискорее Бухте. Площадки перед фермерским домом вымощены, между нимиклумбы цветущих роз, вокруг бассейна зеленый газон, идущий до самыхяблонь; ухаживали за газоном и цветниками те же садовники, чьимиусилиями содержались в порядке лужайки и клумбы городка, лежащего наберегу океана.
Даже имяхозяина «Океанских далей» больше подходило бы жителюСердечной Бухты, во всяком случае, в Сердечном Камне оно звучалонекоторым диссонансом. Это было вполне объяснимо, ведь УоллесУортингтон был родом из Нью-Йорка; он хорошо разбирался в денежныхоперациях и сообразил вложить свой капитал в яблочную ферму незадолгодо того, как все другие инвестиции пошли прахом. Владея яблоневымисадами, он оставался до мозга костей джентльменом, что было заметнодаже по одежде. Разумеется, он ничего не понимал в яблочном деле ипотому нанимал управляющих.
Уортингтонбыл бессменным членом совета клуба Сердечной Бухты. Кроме него, ниодин житель Сердечного Камня не удостаивался такой чести. Половинажителей Сердечного Камня работала у него в садах, и он пользовалсяредкой привилегией – его в равной мере почитали в том и другомгородке.
УилбуруКедру Уоллес Уортингтон напомнил бы кого-нибудь из Ченнинг-Пибоди, вчьем особняке он делал второй в жизни аборт – аборт богатых,как он говорил. А Гомеру он показался бы настоящим королем НовойАнглии.
Пожив вэтих двух городках и познакомившись с их историей, вы бы узнали, чтожена Уоллеса Уортингтона отнюдь не была королевой во всех отношениях.Держалась как королева – да и выглядела как королева с головыдо пят. Но старожилы помнили, что Олив Уортингтон хоть и родилась вСердечной Бухте, но не в лучшем районе. Человеческое общество так ужустроено, что даже в таких глухих городишках кварталы делятся налощеные и малоприглядные.
ОливУортингтон родилась на свет Божий как Алис Бин. Она была дочерьюБрюса Бина, сборщика моллюсков и младшей, «умной» сестройбурильщика колодцев Баки Бина. Прозвище «умная сестра»,казалось, намекало на то, что брат ее особым умом не отличался. Но онбыл, однако, поумнее отца, неудачника Брюса. Бурение колодцев(профессия отца сестры Анджелы, давшая Гомеру фамилию) было деломдоходным, моллюски отставали от него, как шутят в Мэне, «и вдолларах, и в милях».
ОливУортингтон выросла, торгуя устрицами с кузова грузовичка, которыйвсегда подтекал из-за тающего в нем льда. Ее мать Мод целыми днями неразжимала рта, может потому, что беспрестанно курила; на кухонномстоле, заставленном косметикой вперемежку с раковинами, на толстойразделочной доске стояло треснутое зеркальце, перед которым онакрасилась. Иногда к флакону с помадой прилипал черный ошметокустрицы, а пепельницей ей неизменно служила большая раковина. Умерлаона от рака легких, когда Олив еще училась в школе.
Алис Бинстала Алис Уортингтон, выйдя замуж за Уоллеса Уортингтона, а имя«Алис» сменила на «Олив», честно заполнивсоответствующую форму в муниципалитете; в ее случае дело упрощалосьтем, что в имени надо было сменить всего лишь две буквы. Местныеострословы так и этак склоняли ее имя, оно каталось у них на языке,точно косточка малопонятного овоща того же имени. За спиной кое-ктоеще называл ее Алис, но только брату Баки позволялось называть ее такв лицо. Люди к ней относились с почтением и, раз уж ей так хотелось,величали ее Олив. Общий приговор был таков: пусть она вышла заУортингтона, а значит, породнилась с деньгами, став хозяйкой яблочнойфермы, но она все равно продешевила себя.
Веселый,общительный, любящий развлечения, Уоллес Уортингтон был к тому жечеловек добрый и даже щедрый. Он боготворил Олив, любил в ней все:серые глаза, светло-пепельные волосы с платиновым отливом, ееобразованную речь, коей часто подражали в местном клубе. Этимпоследним она была обязана брату Баки: копая колодцы, он разбогател иотправил сестру учиться в колледж. Возможно, именно этим она ипривлекла внимание Уоллеса Уортингтона. И скорее всего поэтому, какблагодарная сестра, позволяла Баки называть ее Алис. Она терпеливопереносила его набеги на свои владения, что само по себе было бы впорядке вещей, но его сапоги всегда облепляла рыжая глина,извлеченная из земных недр, какую только и мог принести в домбурильщик колодцев. Олив прятала раздражение, когда он в своихсапожищах расхаживал по всему дому, называя ее «Алис-малышка»,а в жаркий день, сняв только сапоги, нырял в чистейшую воду бассейна.После его ухода вода еще долго бурлила в нем, как океанский прибой, ана стенках оставался грязно-бурый окоем, как в ванне после купаниячумазого мальчишки.
Выигрышот замужества, спасшего Олив от судьбы Алис Бин, уравновешивалостранное поведение Уоллеса Уортингтона, с которым явно творилосьчто-то неладное. При том, что он был настоящий джентльмен: радел освоих работниках (купил всем страховые полисы, тогда как работникидругих ферм влачили в то время жалкое существование), необидноподшучивал в клубе над республиканцами, любил радовать людейприятными затеями (все машины «Океанских далей» украшалаего монограмма на большом красном яблоке) – словом, при всехего достоинствах у него был некий изъян: казалось, что он всегда влегком подпитии, такое он проявлял иногда озорство и детскуюнепоседливость. И жители обоих городков были единодушны во мнении:жизнь с Уоллесом Уортингтоном не сахар.
Он былпьян, когда на теннисном корте укоротил сетку, откромсав от нееширокую полосу лезвием складного ножа, – наверное, долгомучился, натягивая ее. Он был пьян опять же в клубе, когда у д-раДарриримпла случился инсульт. Уоллес окунул почтенного старца вбассейн (разумеется, на мелком месте), чтобы привести того в чувство,как он потом объяснил. Бедняга чуть не утонул в довершение к удару.Оскорбленные до глубины души Дарриримплы в знак протеста сложили ссебя членство клуба. Уоллес был пьян и тогда, когда въехал у себя наферме в пятисотгаллонный распылитель «Харди», забрызгавсебя и свой белый кадиллак химикалиями, отчего колени у негопокрылись сыпью, а красная обивка кадиллака пошла белесыми пятнами.Он был пьян, когда пожелал вести трактор с прицепом, нагруженнымполовиной всех ульев Аиры Титкома; не доехав метров пяти допересечения Питьевого шоссе с просекой Дей, он опрокинул на землю всеулья вместе с медом и миллионами разгневанных пчел. Их жертвами сталион сам, Эверет Тафт, его жена Толстуха Дот и ее сестренка ДебраПеттигрю, которые работали в это время в соседнем саду.
Но всупружеской верности Уоллеса не сомневался никто; циникипосмеивались: столько пить – ни с какой другой женщиной неполучится; впрочем, наверное, и с Олив тоже. Хотя, очевидно, с Оливодин раз-таки получилось; у него был сын, которому в описываемоевремя шел двадцать первый год. Он был высок, красив и обаятелен, какотец; с сизо-дымчатыми глазами матери, но, в отличие от нее, светлыйшатен – у Олив волосы были светло-пепельные, у него –цвета гречишного меда. Уоллес Уортингтон-младший был так добр ипрекрасен, что все ласково звали его Уолли. А Уортингтона-старшегопосле рождения сына стали именовать Сениором, даже Олив, а современем и Уолли.
Это,конечно, самая поверхностная информация о Сердечной Бухте и ее соседеСердечном Камне. И если бы д-р Кедр знал только это, он, наверное,попытался бы помешать Гомеру отправиться жить в те края, решив, чтожизнь там слишком сложна для сироты: вряд ли он отличит правду отзлословия и не запутается в сословных предрассудках. Но СердечнаяБухта и Сердечный Камень были для него только романтические названия,к тому же видевшиеся сквозь эфирные пары.
Если бы,однако, д-р Кедр поближе узнал Уоллеса Уортингтона, он бы скоропонял, что окружающие к нему несправедливы. Да, Сениор много пил, всепьющие много пьют, но мало кто так себя ведет. Дело в том, что Сениоралкоголиком не был, и д-р Кедр скоро поставил бы безошибочныйдиагноз. Уортингтон страдал болезнью Альцгеймера. Для этой болезнихарактерны ослабление интеллекта и памяти, симптомы ее –гиперактивность, непоседливость, неадекватная оценка происходящего.Болезнь прогрессирует на глазах и за год-два сводит больного вмогилу. Обыватели же Сердечной Бухты, при всей своей сметливости, неуловили разницы между алкоголизмом и болезнью и пребывали вуверенности, что владеют тайной семьи Уортингтонов. А это былклассический случай органического прогрессирующего слабоумия.
Заблуждалисьони и насчет Олив Уортингтон. Она, бесспорно, заслужила свое новоеимя. Конечно, она мечтала расстаться с устричным счастьем родителей.Но Олив умела работать, помнила, как быстро тает в грузовичке лед икак скоро портятся устрицы. В руках у нее спорилась любая работа. Онасразу сообразила, что муж ее, знающий толк в денежных операциях, вяблочном деле ничего не смыслит, и сама занялась фермой. Хорошимработникам повысила зарплату, нерадивых уволила, наняла молодых идобросовестных. Для тех, кто старался, пекла яблочные пироги и училапечь их жен. В яблочном павильоне поставила плиту с духовкой и сталапечь пиццы – сорок восемь за один раз. И торговля в павильоне,где раньше продавались только сидр1и яблочное желе, сразу оживилась. Она щедро оплатила погибшие ульяАйры Титкома, и скоро на прилавке появился мед «яблоневыйцвет». В конце концов, Олив поступила на курсы и постигла всюяблочную науку – что такое перекрестное опыление, как сажаютмолодые деревца, прививают черенки, прорежают кроны, как борются смышами, какие химикалии используют для опрыскивания. Теперь ей былоизвестно про яблони больше, чем ее управляющим, и она охотно делиласьс ними всем, что знала сама.
В памятиОлив всплывали иногда молчаливый образ матери, завороженнойсобственным стареющим отражением в треснувшем зеркальце; грязнаякухня, всюду раковины, полные окурков, ватные тампоны цвета глины ссапог Баки и присыпанные пеплом (ими она наносила на лицо румяна).Эти видения прибавляли ей сил. Она помнила, откуда вырвалась, и несомневалась, что заслужила свое место в яблоневом раю. Приняв изненадежных рук Сениора «Океанские дали», она завела наферме образцовый порядок, неутомимо работая за него и для него.
Вечером,вернувшись из клуба – Олив всегда сама водила машину, –она оставляла спящего Сениора на переднем сиденье. Домой егопереносил возвращающийся поздно Уолли, которого на подушке ждалазаписка Олив с просьбой позаботиться об отце. Уолли всегда выполнялпросьбу, он был золотой ребенок не только по внешности. Но как-то,вернувшись домой в сильном подпитии, Уолли не смог перенести отца. Иутром Олив Уортингтон устроила ему настоящий разгон.
– Тыможешь во всем походить на отца. Кроме пьянства, – сказалаона Уолли. – Если ты в этом пойдешь по его стопам, фермытебе не видать как своих ушей. Не получишь ни единого цента, ниединого яблока. Думаешь, отец сможет мне помешать?
Уолливзглянул на отца, который по его вине проспал всю ночь на переднемсиденье кадиллака, испещренном белесыми пятнами после того случая сраспылителем. Да, отец, пожалуй, не сможет ничему помешать.
– Думаю,не сможет, – вежливо согласился он. И не только потому,что был хорошо воспитан (он мог бы учить клубных юнцов, крометенниса, и хорошим манерам). Он знал, что мать вышла замуж всего лишьза деньги, которые, правда, можно было куда-то вложить. Нопроцветающая ферма была делом ее рук. (Д-р Кедр очень ценил в людяхтрудолюбие, которое дает плоды.)
Самоепечальное заключалось в том, что и Олив не понимала истинногосостояния мужа. Несчастный Сениор страдал неизлечимым слабоумием,алкоголизм был только побочным явлением.
Вашисоседи могут многое знать о вас, но, конечно, не все.Уортингтон-старший терялся в догадках, почему день ото дня ему всехуже и хуже. И склонен был сам винить в этом пьянство. Старался питьменьше, и все равно утром не помнил, что говорил или делал накануне;все равно дряхлел с устрашающей быстротой; не кончив одно дело,хватался за другое, бросал куртку здесь, шляпу там, забывал ключи отмашины в оставленной где-то куртке. Пил меньше, и все равно вел себякак маразматик. Это до такой степени удручало его, что он снованалегал на спиртное. Так он и пал жертвой двух зол – болезниАльцгеймера и алкоголя, оставаясь в глазах окружающих добродушнымпьянчужкой с внезапными перепадами настроения. В просвещенномобществе его бы лечили и опекали как идеального пациента. Каковым онна самом деле и был.
В этомединственном отношении оба городка ничем не отличались отСент-Облака. Тяжело больной Сениор, так же как Фаззи Бук, былобречен.
* * *
Гомерпервый раз открыл «Анатомию» Грея в 193… году,начав со строения скелета. С костей. В 194…-м он совершал ужетретье путешествие по ее страницам, иногда прихватывая с собойМелони. Непредсказуемая, как всегда, Мелони заинтересовалась нервнойсистемой, особенно двенадцатым двигательным нервом, управляющимдвижениями языка.
– Чтотакое двигательный нерв? – спросила она, высунув язык.
Гомерстал было объяснять и не смог от какого-то отвращения. Он в шестойраз перечитывал «Давида Копперфильда», в седьмой –«Большие надежды» и в четвертый – «ДжейнЭйр». Вчера дошел до места, на каком Мелони всегда морщилась, аГомеру становилось не по себе.
В началедвенадцатой главы Джейн говорит: «Глупо внушать людям, чтосамое лучшее для них – покой. Человек должен действовать. Иесли у него этой возможности нет, он сам ее создает».
– Запомни,Солнышко, – сказала Мелони, прервав его чтение. –Пока я здесь, ты никуда не уйдешь. Ты дал мне слово.
Гомерунадоели эти напоминания. И он с вызовом прочитал многозначительнуюстроку еще раз.
«Глуповнушать людям, что самое лучшее для них – покой. Человек должендействовать. И если у него этой возможности нет, он сам ее создает».
МиссисГроган даже вздрогнула – ей почудилась в голосе Гомера глухаяугроза.
Гомерпереписал эту строку четким убористым почерком, не хуже, чем у д-раКедра, и перепечатал на машинке сестры Анджелы, сделав всего две-триошибки. Дождавшись, когда Святой Кедр удалится «немноговздремнуть», тихонько вошел в провизорскую и положил цитату из«Джейн Эйр» на его усталую, вздымающуюся и опадающуюгрудь. Д-ра Кедра не так встревожило содержание записки, как мысль,что мальчик знает о его тайном пристрастии – подумать только,вошел, не боясь разбудить, и даже положил записку на грудь! И он ведьне проснулся, но, может, потому, что на этот раз превысил обычнуюдозу, мучился сомнениями д-р Кедр. Может, Гомер с умыслом придавилзаписку эфирной маской, намекая на что-то?
«Ходистории, – писал д-р Кедр, – определяютмельчайшие, часто нераспознанные ошибки». Эта его мысль какнельзя лучше подкрепляется историей названия Сердечной Бухты, схожейв какой-то мере с происхождением имени Мелони. Моряка, открывшегопрелестную бухту, на берегу которой вырос городок, звали Сердж. Поего имени бухта и была названа изначально. Имя первооткрывателя современем забылось, и как-то само собой, возможно в результате ошибкиписаря, Бухта Серджа превратилась в более понятное Бухта Сердца. Апотом уж местные жители стали нежно называть свой городок: СердечнаяБухта. Этот моряк Сердж первый расчистил и плодородную долинуСердечного Камня, вознамерившись стать фермером, но жители СердечногоКамня название своего городка с его именем не связывают.
«Сердце– мускульный мешок конической формы, находящийся в груднойполости…» – шпарил Гомер, вызубрив наизусть чутьне всю «Анатомию». К 194… году он уже видел сердцатрех трупов, которых раздобыл для него д-р Кедр (каждый труппрослужил науке два года).
Всетрупы, разумеется, были женские, не на мужских же изучать акушерствои гинекологию. Достать их было целой проблемой (с двумя пришлосьсразу же расстаться – один прибыл в воде, которой полагалосьбыть льдом, другой, наверное, плохо забальзамировали). Но три трупаГомер помнил прекрасно, правда, имя дал только третьему –сработало наконец чувство юмора. Гомер назвал покойницу Кларой вчесть слабой, беспомощной матери Давида Копперфильда, позволившейнегодяю мистеру Мэрдсону так скверно обращаться с ней и ее сыном.
– Тыбы лучше назвал ее Джейн, – посоветовала Мелони. Она хотьи отождествляла себя с Джейн Эйр, но временами ненавидела ее и в тотдень питала к ней именно это чувство.
– Аможет, Мелони? – пошутил Гомер, но чужой юмор не доходилдо нее. Мелони слышала только себя.
На трупеномер два Гомер тренировался перед своим первым кесаревым сечением.Во время операции взгляд д-ра Кедра был как прикован к его рукам,отчего Гомер не ощущал их своими: они двигались с такой плавнойточностью, что Гомеру невольно думалось, уж не открыл ли д-р Кедрспособ делать идеальный разрез силой своей мысли, так что руки быликак бы и ни при чем.
Затянувшаясябеседа д-ра Кедра, пришедшего забрать прибывший на его имя труп, сначальником станции, послужила причиной первого знакомства Гомера сэклампсией, или «родильными судорогами», как называли этоосложнение в Бостонском родильном доме в дни юности Уилбура Кедра. Вту минуту, когда д-р Кедр потребовал у начальника станциисопроводительный документ, которым снабжаются путешествующие трупы, ивыказал желание поскорее забрать бедняжку Клару, Гомер никак не могнайти на трупе номер два подвздошную вену. Но у него было оправдание– труп номер два отслужил свое, в нем почти все было уженераспознаваемо. Надо заглянуть в «Анатомию» Грея,подумал Гомер, как вдруг в комнату ворвалась с отчаянным воплемсестра Эдна: ее обычная реакция, когда она видела Гомера в обществекадавра номер два. Как будто заставала его с Мелони.
– Ой,Гомер! – Она ничего больше не могла прибавить, а толькобила воздух руками, как испуганная курица крыльями.
Наконецей удалось жестом махнуть в сторону провизорской. Гомер немедленнобросился туда: на полу лежала женщина с выпученными, невидящимиглазами, так что в первое мгновение Гомер принял ее за труп, закоторым отправился на станцию д-р Кедр. Но тут женщина зашевелилась,и Гомер понял – перед ним труп без пяти минут. Судорогиначались с подергивания лица и скоро распространились по всему телу.Лицо, только что пылавшее, посинело до черноты и залоснилось. Она стакой силой ударила пятками об пол, что туфли слетели с ног иоткрылись отекшие лодыжки. Челюсти у нее были стиснуты, губы иподбородок в кровавой пене, язык, к счастью, прикушен, не дай Бог, онзапал бы в дыхательное горло. Дышала женщина с трудом, воздух изгруди вырывался с хрипом и свистом; Гомер нагнулся над ней, и в лицоему фонтаном брызнула слюна, напомнив ярость брызг, летевших с реки,которая смыла на его глазах чету Винклей.
– Эклампсия, –сказал Гомер сестре Эдне и вспомнил объяснение д-ра Кедра: словодревнегреческое, имеет отношение к вспышкам света, которые видитбольная в первые секунды припадка.
Гомерзнал, если беременность протекает под наблюдением врача, эклампсииможно избежать. Ей предшествуют очевидные симптомы: повышенноедавление, белок в моче, отеки ног и рук, головные боли, тошнота,рвота и, конечно, яркие вспышки света в глазах. Больным требуетсяпостельный режим, строгая диета, ограниченное питье, регулярноеосвобождение кишечника. Если указанный режим не помогает, вызываютпреждевременные роды; судороги, почти всегда, сразу же прекращаются,и ребенок часто родится живым. Но пациентки д-ра Кедра не тольконикогда не обращались к врачам, но даже не подозревали, чтосуществуют женские консультации. И вот пожалуйста – пациенткапри последнем издыхании даже по меркам д-ра Кедра.
– ДокторКедр на станции, – спокойно произнес Гомер, подняв глазана сестру Эдну. – Пошлите за ним кого-нибудь. Вы с сестройАнджелой нужны здесь, будете мне помогать.
Он поднялженщину и понес в родильную, ощущая ее холодную влажную кожу,напомнившую ему труп номер один и труп номер два, который лежалсейчас, раскромсанный, на столе в комнате, отведенной д-ром Кедромдля анатомических занятий, за стеной которой была приютская кухня. Израссказов д-ра Кедра Гомер помнил: в прошлом веке врач-акушер дал быпациентке эфир и, применив расширитель шейки матки, вызвалискусственные роды, что в большинстве случаев заканчивалось смертьюроженицы.
Д-р Кедреще в Бостонском родильном доме узнал, что первым делом надоназначить больной дигиталис per-os, он поддерживает сердце и не даетразвиться отеку легких. Гомер слушал хлюпающее дыхание женщины идумал: даже если он помнит объяснения д-ра Кедра, похоже, что этойженщине помощь уже не нужна. Он знал, при эклампсии показаноконсервативное лечение, и уж если вызывать роды, то их течение повозможности должно быть естественным. Женщина на столе застонала,голова и пятки одновременно ударили по столу, огромный живот взмыл ввоздух, рука отскочила в сторону и наотмашь ударила Гомера по лицу.
Женщинуиногда убивает один-единственный припадок, но бывает, что онаостается жива и после сотого. А вот сколько припадков выдержала этаженщина – один или девяносто, этого Гомер, естественно, незнал.
Минутчерез пять вернулась с сестрой Анджелой сестра Эдна. Гомерраспорядился дать женщине морфий, а сам ввел в вену магнезию, чтобыснизить давление. Затем попросил сестру Эдну взять у больной мочу, асестру Анджелу проверить мочу на белок. Больная была в сознании,отвечала на вопросы, но сказать, сколько у нее было припадков, немогла. Она их не помнила, чувствовала только их приближение ипоследующее состояние опустошенности. Родить, по ее словам, ейпредстояло еще через месяц.
Сприближением судорог Гомер дал ей вдохнуть немного эфира, надеясь,что это уменьшит их интенсивность. Припадок на этот раз имел инойхарактер, хотя по силе не уступал первому: движения были болееплавны, протяженны, но, пожалуй, даже более мощны. Гомер налег ей нагрудь, но тело ее взвилось, как отпущенное пружиной лезвие ножа, иГомер слетел с нее, как перышко. Во время следующей паузы Гомерисследовал влагалище – шейка матки еще не сгладилась и маточныйзев не раскрылся, значит, роды еще не начались. Гомер мучилсясомнениями, начинать ли роды. Как ему не хотелось принимать эторешение! Куда же девался Кедр?
Задоктором отправили воспитанника, у которого вечно тек нос; онвернулся один, без доктора, распустив сопли до нижней губы и размазавпо щеке. Сопли засохли, и получился точь-в-точь след от ударахлыстом. Звали мальчугана Кудри Дей (имя придумала, конечно, сестраАнджела); шмыгая носом, он сообщил, что д-р Кедр уехал на поезде вПороги-на-третьей миле, куда начальник станции, в приступерелигиозного фанатизма, отправил прибывший медленной скоростью труп.Начальник станции отказался его принять, и труп последовал дальше.Разъярившись на начальника, д-р Кедр вскочил в следующий поезд, начавпогоню.
– Ох! –всплеснула руками сестра Эдна.
Гомерначал давать больной дигиталис. В очередную передышку спросил,оставит ли она ребенка в приюте или приехала сюда как в ближайшийродильный дом, другими словами – нужен ли ей этот ребенок.
– Выдумаете, он умрет? – не ответив, спросила женщина.
– Конечно,нет, – улыбнулся Гомер ободряющей улыбкой д-ра Кедра, апро себя подумал, если в ближайшие часы роды не вызвать, ребенокнаверняка погибнет; если поспешить с родами, очень вероятно, чтопогибнет мать.
Женщинарассказала, что приехала сюда с попутной машиной, потому что у нееникого во всем свете нет, взять ребенка ей некуда, но она очень-оченьхочет, чтобы он родился живой.
– Да, –кивнул головой Гомер, как будто сам принял это решение.
– Выочень молоды, – сказала женщина. – Я не умру?
– Нет,конечно. – Гомер опять улыбнулся, подражая Кедру: может,хоть это придаст ему солидности.
Но последвенадцати часов борьбы с эклампсией (было уже семь припадков) Гомери думать забыл про солидность.
Посмотревна сестру Анджелу, помогающую держать бьющуюся в судорогах женщину,Гомер сказал:
– Будемвызывать роды. Надо вскрыть плодный пузырь.
– Яуверена, Гомер, ты знаешь, что делать. – Сестра Анджелатоже попыталась ободряюще улыбнуться, но улыбка явно не получилась.
Черездвенадцать часов начались потуги. Гомер потом так и не мог вспомнить,сколько припадков перенесла женщина. Теперь его больше беспокоило,что с Кедром; страх мешал принимать роды, и он силился его подавить.
Еще черездва часа женщина родила здорового мальчугана почти шести фунтов.Состояние ее, как и ожидал Гомер, сразу улучшилось. Судороги сталименьше, давление снизилось, белок в моче упал.
Вечеромэтого дня Уилбур Кедр вместе со спасенной Кларой – скоро такнарекут труп номер три – усталый, но торжествующий вернулся вСент-Облако.
Наканунеутром он имел бурное объяснение с начальником станции, который непринял странствующий в одиночку труп. Вскочив в следующий поезд, Кедрдоехал до Порогов-на-третьей-миле. Но и там начальника станции чутьне хватил удар. Клара проехала еще одну станцию, потом еще одну, д-рКедр следовал за ней по пятам, отставая на один поезд. Если бы кто ипринял эту необычную посылку, так только затем, чтобы предать ееземле. Но в обязанности начальников похороны заблудившихся трупов невходят, так зачем же принимать труп, за которым никто не придет –адресат-то в Сент-Облаке! Тем более что преданию земле он явно непредназначался: контейнер издавал неземные звуки – хлюпаньебальзамирующего состава; кожа была как гуттаперча, сквозь которуюпроступали вены и артерии цвета космических бездн. «Что бы этони было, – категорически заявил начальник станцииПорогов-на-третьей-миле, – мне оно ни к чему».
Так Клараминовала Пороги, Мизери-клин, Мокси-клин, Ост-Мокси. На станцииГармония (штат Мэн), где Клара задержалась минут на пять, напугав дополусмерти станционный персонал, д-р Кедр устроил грандиозныйскандалище.
– Этомое тело! – вопил он. – На нем мое имя! Онопредназначено для студента-медика, проходящего практику в моейбольнице «Сент-Облако». Это мое тело! Слышите вы, мое! –бушевал он. – Почему вы отправили его не в ту сторону? Покакому праву лишили меня наглядного пособия?
– Оноприбыло к нам, а не в Сент-Облако, – оправдывалсяначальник станции. – Там, мне сдается, его не приняли.
– Нашначальник совсем спятил! – Д-р Кедр от ярости дажеподпрыгнул – невысоко, чуть-чуть. Но тоже произвел впечатлениеслегка спятившего.
– Может,оно так, а может, и нет, – продолжал железнодорожныйстраж. – Тело адресовано не нам, и я его не принял.
– Господипомилуй! Ведь это не вурдалак!
– Ая и не говорю, что вурдалак! Хотя кто его знает. За две минуты неразберешь!
– Обормоты! –крикнул д-р Кедр, едва успев вскочить на подножку отходящего поезда.
ВКорнвилле, где поезд не останавливался, д-р Кедр выглянул в окошко икрикнул двум работникам с картофельных ферм, которые махали вследпоезду:
– ВМэне идиотов не сеют, не жнут!
ВСкоухегене спросил у начальника, куда, тысяча чертей, приедет в концеконцов его тело.
– ВБат, наверное, – ответил тот. – Ведь егопослали оттуда, а по указанному адресу никто его не востребовал.Значит, рано или поздно вернется обратно.
– Какникто не востребовал! Я востребовал! – кричал д-р Кедрчуть не до хрипа.
Мертвоетело отправила в Сент-Облако батская городская больница. Это был трупженщины-донора, которая перед смертью завещала свои бренные останкинауке. А патологоанатом этой больницы знал, что д-ру Кедру как разнужен свежий женский труп.
ПоймалКлару д-р Кедр в Аугусте. Аугуста оказалась вполне здравомыслящимпоселением – по меркам Мэна. Начальник станции обратилвнимание, что тело едет не в ту сторону, и решил вернуть его поуказанному адресу.
– Конечно,не в ту! – продолжал кипятиться д-р Кедр.
– Какая-тодьявольщина. Что они там у вас, читать разучились? –удивился начальник станции.
– Нетолько разучились. Они вообще все сбрендили! Этим чертовым городкамнеплохо бы каждый день получать по трупу!
Всюдолгую дорогу обратно, с Кларой на руках, д-р Кедр никак не могуспокоиться. На каждой станции, нанесшей ему оскорбление, особенно вГармонии, да и в Ост-Мокси и Мокси-клине, впрочем, и на всехостальных он сообщал на остановках начальникам станций, что он о нихдумает.
– Дебилвилл! –прокричал он в окошко на станции Гармония. – Вот как васнадо было назвать! Вы и понятия не имеете, что такое гармония!
– Намвсю гармонию перепутал ваш чертов труп! – ответили ему сплатформы.
– Кретинбург! –успел он крикнуть в окно уже под стук колес.
Когдапоезд наконец прибыл в Сент-Облако, начальника станции, к огромномуразочарованию Кедра, на месте не оказалось. «Ушел обедать», –сказал кто-то, хотя был уже вечер.
– Может,все-таки ужинать? – не преминул съехидничать Кедр. –Перепутал, наверное, день с вечером.
Д-р Кедрнанял каких-то двух придурков, и они потащили Клару наверх вприютскую больницу.
Он оченьудивился, увидев в прозекторской искромсанный труп номер два. Гомер сэтой эклампсией совсем про него забыл и не вынес его, а Кедр велелтащить Клару прямо туда, не подготовив носильщиков к ожидавшему ихсюрпризу. Один в панике рванул вон и врезался в стену. Поднялсястрашный переполох. Кедр бегал по дому в поисках Гомера, изливаядушу:
– Гомер!Гомер! Я проехал чуть не половину чертова Мэна, гонялся за твоимтрупом! А ты даже не побеспокоился все привести в порядок! У этихидиотов совсем разум отшибло! Гомер, Гомер, – перешел д-рКедр на более спокойный тон: нельзя все-таки взваливать нажелторотого юнца все чертову работу взрослых.
Непереставая бурчать себе под нос, д-р Кедр заглядывал во все комнаты.А Гомер, как свалился на белую больничную койку Кедра, так и спал вотуже третий час мертвым сном. Возможно, крепости сна способствовалипары эфира, постоянно витающие над этой койкой у восточного окна.Хотя вряд ли он сейчас нуждался в снотворном – шутка сказать,чуть не сорок часов принимал роды, осложненные эклампсией.
Ксчастью, д-р Кедр скоро наткнулся на сестру Анджелу, помешавшую емуразбудить Гомера.
– Чтоздесь происходит, хотел бы я знать? – спросил он, ужеслегка поостыв. – Неужели никому не интересно, где ястолько времени пропадал? И почему этот юноша оставил на всеобщееобозрение труп, по виду побывавший в руках маньяка-убийцы? Оставь васвсего на одну ночь, и все пойдет кувырком.
И тогдасестра Анджела рассказала ему, что сразу после его ухода на станциюпришла женщина с тяжелейшим случаем эклампсии, тяжелее она невстречала, а ей, как и Кедру, многое довелось повидать на веку. Еще вБостонском родильном доме он не раз сталкивался со смертью рожениц отэклампсии; и даже в 194… году она уносила четверть всехпогибающих во время родов младенцев.
– ИГомер справился? – спросил д-р Кедр сестер.
Онпрочитал отчет, посмотрел роженицу, которая чувствовала себяпрекрасно, недоношенного, но вполне здорового ребенка.
– Онвсе время держался спокойно, почти так же, как вы, – свосторгом говорила сестра Эдна. – Вы можете им гордиться.
– Онпросто ангел, – вторила ей сестра Анджела.
– Немногозадумался перед тем как вскрыть пузырь, – вспоминаласестра Эдна. – Но все сделал правильно.
– Онни разу ни в чем не усомнился, – прибавила сестра Анджела.
Да, Гомервсе сделал правильно, думал Уилбур Кедр, допустил всего однумаленькую ошибку: не записал точного числа припадков во вторые сутки(тем более что в первые все было подсчитано безупречно) и совсем неупомянул о силе и количестве судорог (если они были) после началасхваток. Но нечего придираться, Уилбур Кедр был хороший учитель ипонимал: критика сейчас неуместна. Все самое трудное решено верно,роды Гомер принял идеально.
– Аведь ему нет еще двадцати, так ведь? – спросил д-р Кедр.
Но сестраЭдна уже пошла спать, она тоже едва держалась на ногах. В еесновидениях героическое поведение Гомера еще усилит любовь к Кедру, иночной отдых будет ей в радость. Сестра Анджела была все еще у себя вкабинете. Д-р Кедр спросил, почему крохотный новорожденный еще неназван; она ответила, сегодня не ее очередь, а сестра Эдна оченьустала.
– Очередь– это просто формальность. Я хотел бы, чтобы ребенок был названеще сегодня. Вас ведь не убудет, если вы дадите ему имя вне очереди.
Но сестреАнджеле пришла в голову отличная мысль. Это младенец Гомера, он спасего и мать. Пусть он и называет.
– Выправы, пусть, – согласился д-р Кедр. Его переполнялагордость – его ученик блестяще выдержал первый трудный экзамен.
Назавтрабыл день присвоения имен. Гомер наречет новый труп Кларой и даст имясвоему первому сироте. И конечно, назовет его Давид Копперфильд.Сейчас он читал у мальчиков «Большие надежды», эта книганравилась ему больше, но не назвать же ребенка Пипом, да и малышДавид был симпатичнее. Так что выбор имени не потребовал долгихраздумий. В то утро он проснулся хорошо отдохнувший, готовый кпринятию куда более трудных решений.
Он спал,не просыпаясь, всю ночь. Проснулся только однажды, еще с вечера; лежана железной койке д-ра Кедра, вдруг явственно ощутил его присутствие.Слава Богу, Кедр вернулся, наверное, стоит рядом и смотрит на него.Но Гомер не открыл глаз; от д-ра Кедра сладковато веяло эфиром (какот женщин духами), слышалось его ровное дыхание. Вдруг на лоб Гомерулегла ладонь – легкая ладонь врача, щупающего, нет ли упациента жара. Гомер Бур, уже опытный акушер, знающий гинекологию нехуже любого практикующего врача (а ему еще нет двадцати), лежал оченьтихо, притворяясь, что спит.
Д-р Кедрнаклонился и едва слышно поцеловал его в губы.
– Хорошаяработа, Гомер, – прошептал он. И Гомер почувствовал ещеодин поцелуй, легкий, как пушинка. – Хорошая работа, моймальчик, – тихо повторил д-р Кедр и ушел.
У Гомерапо щекам текли слезы, скоро все лицо стало мокрое, так сильно он неплакал, даже когда умер Фаззи Бук, и ему тогда удалось обманутьЛужка; он вообще с того вечера ни разу не плакал. А сейчас не могунять слез, плакал и плакал, молча, без всхлипов – утром надобудет сменить наволочку на подушке д-ра Кедра, промокла насквозь.
Гомерплакал, потому что первый раз в жизни ощутил поцелуй отца.
Конечно,Мелони целовала его. Раньше, теперь уже давно этого нет и в помине. Исестры Эдна с Анджелой целовали; у них это выходит глупо, но так оницелуют всех сирот. Д-р Кедр никогда его не целовал. И вот сейчаспоцеловал два раза.
Гомер Бурплакал, потому что только в тот вечер узнал, как сладок отцовскийпоцелуй, плакал, потому что думал, вряд ли еще когда-нибудь УилбурКедр поцелует его, да и вряд ли поцеловал бы, знай, что Гомер неспит.
Изпровизорской д-р Кедр отправился полюбоваться на спящую здоровым сномроженицу, задавшую Гомеру столько хлопот, и на ее привыкающего кновой среде младенца, которого утром нарекут Давидом Копперфильдом(Давид Копперфильд-младший, будет шутливо называть его д-р Кедр).После чего пошел в кабинет сестры Анджелы, где его ждала пишущаямашинка. Но сегодня он не мог писать. Даже не мог думать, такразволновался, поцеловав Гомера. Гомер Бур первый раз в жизнипочувствовал поцелуй отца. А Уилбур Кедр первый раз в жизни целовалсына. После того дня в портлендских меблирашках, когда миссис Уискнаградила его гонореей, он никогда никого не целовал. Да и тотпоцелуй не был залогом любви, его просто влекло тогда кнеизведанному. «Господи, – думал д-р Кедр, –что со мной будет, если Гомер когда-нибудь покинет нас».
* * *
Проместо, куда уедет Гомер, нельзя сказать, что жизнь там кипит, что онаможет пробудить дерзкие мечтания или же что она юдоль скорби ибеспросветного мрака. Место, куда попадет Гомер, будет простоприятным. Только вот как Гомер, с его прошлым, воспримет простыеприятности жизни? Соблазнят ли они его? Да и можно ли вообще устоятьперед их соблазном?
ЖителямСердечной Бухты и Сердечного Камня были неведомы темные стороныжизни. И они не были одержимы стремлением приносить человечествупользу.
Конечно,Олив Уортингтон страдала от набегов братца Баки, после них на стенкахбассейна оставался желто-бурый окоем, а паласы в доме пятналиотпечатки его сапожищ. Никуда не денешься, брат, которому онастольким обязана. Конечно, Олив тревожило будущее Уолли, будет ли онучиться, продолжит ли после нее яблочный бизнес или этот прелестныймальчик пойдет в отца, станет вторым Сениором – празднымшалопаем, вызывающим сострадание. Но разве можно сравнить эти заботыс горестями обитателей Сент-Облака? Вспомните «работу Господню»и «работу дьявола» – и первые покажутся вампустяками. Бурей в стакане воды.
Но и вприятных местах бывают свои беды. Беда, заглянувшая в оба городка,была вполне тривиальной; началась она, как и следовало ожидать, слюбви.
«Здесь,в Сент-Облаке, – писал Уилбур Кедр, – влюбитьсянет никакой возможности. Слишком большая роскошь». Д-р Кедр неведал, что сестра Эдна влюблена в него с первого дня, но в одном онбыл прав: отношения Гомера с Мелони любовью не назовешь. Осадок,оставшийся у них в сердцах после того, как схлынула страсть,разумеется, любовью не был. И фотография дочери миссис Уиск с пенисомпони во рту (самый древний артефакт Сент-Облака) даже отдаленно ненапоминала любовь. Между этим совокуплением и любовью была та жепропасть, что между Сент-Облаком и двумя нашими городками.
«Вдругих местах на земле, – писал Уилбур Кедр, –люди, наверное, только и делают, что влюбляются».
Влюбляются,конечно, хоть и не так часто. Юный Уолли Уортингтон считал, например,что к двадцати годам был влюблен дважды; затем раз в двадцать одингод и вот теперь, в 194…-м (он был старше Гомера на три года),влюбился опять, не подозревая вначале, что эта любовь на всю жизнь.
Девушка,покорившая его сердце, была дочерью ловца омаров; был он, разумеется,не простой ловец, и дочь у него была особенная. Реймонд Кендел дотонкости знал свое дело, служа примером всем другим ловцам. Следя заним в бинокль, они учились у него снимать и наживлять ловушки. Да иво всем старались ему подражать; он меняет причальные канаты –и они меняют; он не выходит в море, а сидит дома или чинит в докеловушки – и они чинят свои. Но где им было тягаться с РеймондомКенделом, у него было столько поставлено ловушек, что его черные соранжевым буйки вносили немалую путаницу в состязания университетскихкоманд. Члены клуба Сердечной Бухты, выпускники Йельскогоуниверситета, не раз умоляли его сменить цвет буйков счерно-оранжевого на синий с белым, но всегда слышали в ответ одно: онне в игрушки играет, а делает дело.
КлубСердечной Бухты выходил окнами на дальнюю оконечность бухты, гдеиздавна стоял дом над омаровым садком и пирс с причалом РеймондаКендела. Будь он менее твердый человек, он давно бы пошел навстречуклубу и навел чистоту и порядок в своих владениях. Его хозяйство, навзгляд курортников, было уродливым пятном, портящим красоту(природную и рукотворную) побережья. На окнах спальни висели буйки вразной стадии окрашенности. Ожидающие починки ловушки штабелямивысились на пирсе, загораживая, как экраном, яхты. Стоянка машинвсегда забита, и не только машинами покупателей (для них всегда нехватало места), но и другим транспортом – грузовиками илегковушками, которые Рей ремонтировал; тут же отдыхали разлапистые,в мазуте, моторы его омаровой флотилии.
Всятерритория вокруг дома, заставленная разобранными машинами имеханизмами, казалось, находится в разгаре авральных работ: всеразмонтировано, не завершено, не просохло. Это столпотворениесопровождал к тому же постоянный шум – жужжал мотор,нагнетающий кислород в омаровый садок под домом, постукивалработающий вхолостую движок моторной лодки; и, конечно, все источалозапахи – пахло просмоленными канатами, омарами (по запаху ихлегко спутать с морской рыбой), мазутом, бензином, от которых водавокруг пирса радужно переливалась; самый же пирс был устланводорослями, усыпан ракушками береговичков и украшен, как флагами,желтыми брезентовыми робами, развешанными для просушки. РеймондКендел жил работой и любил видеть вокруг себя объекты приложениясвоего труда. Выдающаяся в море коса была его художественноймастерской.
Он был нетолько мастер ловить омаров, но и первоклассный механик; все, чтодругой бы выбросил, у него шло в дело. И он никогда не представлялсяловцом омаров: не то чтобы считал этот труд зазорным. Но у него былталант механика, он им гордился и предпочитал называть себя«жестянщиком».
Клубныезавсегдатаи сетовали, что Кендел развел на берегу бухты такоебезобразие, но не очень громко; Реймонд Кендел чинил и клубные«жестянки». Наладил, например, фильтр плавательногобассейна, и это в те дни, когда ни у кого еще бассейнов не было,никто в фильтрах ничего не смыслил, да и сам он ни одного в руках недержал. Вся починка заняла у него десять минут. Закончив ее, онсказал: «Кажется, будет работать».
О РееКенделе говорили: он выбрасывает только остатки пищи – швыряетв воду за борт катера или с мостков причала. Тем, кто корил его. Рейотвечал: «Я подкармливаю омаров, которые кормят меня» илиже: «Я кормлю чаек, они голодные, не то что мы с вами».
Поговаривали,что он гораздо богаче, чем Уортингтоны; никто никогда не видел, чтобыон что-нибудь покупал; единственным его расходом была дочь. Как и вседети членов клуба, она училась в дорогой школе-пансионе; кроме того,Рей платил за нее достаточно большой ежегодный членский взнос, и,конечно, за себя, хотя появлялся в клубе только затем, чтобычто-нибудь починить. Она училась плавать в клубном бассейне сподогретой водой, играла в теннис на корте, который частоосчастливливал своим присутствием Уортингтон-младший. У дочериКендела был собственный автомобиль, достойный собрат тем, чтозаполняли стоянку Рея. Чудище, собранное из еще годных частейотслуживших свое машин: некрашеное крыло прикручено проволокой, накапоте эмблема Форда, на кузове – Крайслера; правая дверца неоткрывается. Зато аккумулятор и двигатель действовали безотказно.Если у кого-нибудь на клубной стоянке машина не заводилась, хозяинбросался искать дочь Рея Кендела; в багажнике ее уродца имеласьрукоятка, которой она могла завести любую машину.
Говорили,что Рей Кендел скопил капитал, работая механиком у Олив Уортингтон;он зарабатывал не только омарами, но еще содержал в порядке машинныйпарк фермы «Океанские дали». Олив Уортингтон платила емунаравне с управляющим: он превосходно разбирался в яблочном деле ибыл при этом отличным механиком, хотя работал всего два часа в день итолько в удобное для себя время. Иногда появлялся утром, объяснив,что в море сейчас не выйдешь, иногда к концу дня; на ферме всегдачто-нибудь ломалось: то откажет распылитель у «Харди», точто-нибудь с насосом опрыскивателя, то забарахлит карбюратор утрактора, или выйдет из строя сенокосилка. Рей с ходу видел, чтослучилось с косилкой, что отказало в вилоподъемнике, почемуостановился конвейер, заглох мотор у грузовика, что разладилось всидровом прессе. За два часа он делал то, на что у другого ушел быдень, и делал на совесть. И никогда ничего не просил купить, новыйкарбюратор, например, или ножи для косилки.
Олив самапредлагала заменить что-нибудь.
– Вамне кажется, Рей, – вежливо спрашивала она, –что неплохо бы купить новое сцепление для трактора?
Но уРеймонда Кендела, хирурга в своем деле, было, как у врачей,отвращение к смерти. Выбросить деталь и поставить вместо нее новуюзначило для него расписаться в собственном бессилии инекомпетентности.
И онпочти всегда отвечал ей:
– Зачемже, Олив? Я чинил его раньше, починю и на сей раз. Чинить – мояспециальность.
Оливособенно уважала Рея Кендела за то презрение, которое он питал кнеумехам и бездельникам. Она разделяла его чувства и была благодарнаему, что в число этих дармоедов он не включал ни Сениора, ни ее отцаБрюса Бина. Сениор Уортингтон умел шутя делать деньги: посидит часокза телефоном, и вот пожалуйста – прибыль.
– Урожайяблок, – как-то сказала Олив, – можно спасти,даже если в пору цветения плохая погода.
Плохойпогодой был сильный ветер, дующий с океана; он запирал пчел АйрыТиткома в ульях, мешая их лету, а диких сдувал обратно в леса, гдеони опыляли все, кроме яблонь.
– Яблокипереживут даже плохую осень, – продолжала она.
Осеньюбыли страшные дожди. Мокрые яблоки выскальзывали из рук, падали, наних появлялись бочки, такие яблоки годны только на сидр. Иразумеется, ураган, настоящее бедствие для прибрежных садов.
– Дажеесли со мной что случится, – говорила Олив, –урожай вряд ли погибнет. (При этих словах Сениор Уортингтон с Уоллибурно протестовали.) А вот если мы потеряем Рея Кендела, «Океанскимдалям» придет конец.
Этим Оливхотела сказать: рано или поздно сломаются все машины, купишь новые, аони через неделю выйдут из строя. Да нового и не накупишься. А«жестянщик» Рей умел поддерживать старое в рабочемсостоянии бесконечно долго.
– Думаю,мама, что без Рея и обоим городкам пришел бы конец, –заметил Уолли.
– Давайтеза него выпьем, – радостно предложил Сениор Уортингтон итут же опрокинул в рот рюмку.
У Оливстало трагическое лицо, и Уолли переменил разговор.
Рейкаждый день работал на ферме «Океанские дали», но никтоникогда не видел, чтобы он съел хоть одно яблоко; да и до омаров былне большой охотник, предпочитая жареного цыпленка, свиную отбивнуюили даже гамбургер. Во время одной из клубных регат кто-то изучастников учуял (во всяком случае, он это утверждал), как Рей Кенделжарил на катере гамбургер, выйдя в море снимать ловушки.
Носколько бы люди ни критиковали этические и эстетические принципы РеяКендела, как бы ни морщили нос, видя из окна клуба вещественныедоказательства его неустанных трудов, коими Рей так любил себяокружать, в его очаровательной дочери никто не находил никакихизъянов, кроме разве имени. Но в этом, разумеется, вины ее не было. Всамом деле, какая женщина в здравом уме назвала бы себя Кендис(уменьшительное – Кенди, что, как известно, значит «конфетка»).Но все знали, что так звали ее покойную мать, а значит, мать тожебыла ни при чем. Кенди так нарекли в честь матери, умершей во времяродов. Реймонд дал дочери имя жены, которую все любили; при ее жизнивладения Кендела – двор и пирс – содержались вотносительном порядке. У кого хватит духу критиковать имя, выбранноепо любви.
Познакомившисьс Кенди, вы тотчас бы увидели – ничего конфетного в ней нет.Она была мила и приветлива, но уж никак не слащава; отличаласьприродной красотой, какая часто расходится со вкусом толпы; во всем,что она делала, проявлялись положительные стороны ее характера;практическая жилка уживалась с добротой; вежливость спринципиальностью, энергии ей было не занимать. Если порой лицо ееомрачалось облачком, так только из-за имени, но она никогда непозволила бы себе оскорбить чувства отца (да и вообще ничьи). От отцаона унаследовала трудолюбие, а полученное благодаря его щедростиобразование развило в ней ум, так что и физический и умственный трудбыли ей в радость. Конечно, сверстницы из клуба (да и все другиедевушки двух городков) в глубине души завидовали вниманию, которое ейоказывал Уолли Уортингтон, но никто никогда не сказал о ней плохогослова. Родись она даже сиротой в приюте Сент-Облака, и там она былабы общей любимицей.
Онанравилась даже Олив Уортингтон, а Олив всегда подозрительноотносилась к девушкам, которые влюблялись в Уолли; старалась понять,что их в нем привлекает на самом деле. Она хорошо помнила, как ейсамой хотелось вырваться из ее устричного окружения и воцарить средизелени и яблонь на ферме Уортингтонов «Океанские дали».Это воспоминание настораживало, и она силилась проникнуть в помыслыего подружек: что им нужно – «Океанские дали» илиее сын.
Но сКенди никаких сомнений не было; она явно считала, что лучше ее доманад омаровым садком ничего нет. Она восхищалась упрямой твердостьюотца, гордилась его трудолюбием. И отец обожал ее, ни в чем ей неотказывая. Она не искала богатого жениха и предпочитала купание вокеане (правда, подальше от неуютного пирса отца) плавательнымбассейнам клуба и «Океанских далей», где, она знала, ейвсегда были рады. Признаться, Олив Уортингтон даже думала, что КендиКендел, пожалуй, слишком хороша для ее сына, который был неусидчив,другими словами, не очень трудолюбив. Но зато он был красивый идобрый.
И ещеКенди вызывала в Олив какую-то смутную боль, связанную сзапечатлевшимся в памяти образом матери – оцепеневшая кукласреди косметики и устриц. Олив завидовала безоблачной любви Кенди кматери, которую та никогда не видела; ее душевная чистота рождала вОлив чувство вины: сама она презирала бессловесность матери,никчемность отца, вульгарность брата.
Кендипоклонялась матери пред маленькими алтарями, воздвигнутыми РеемКенделом по всему дому над бурлящим омаровым садком. Везде стояли ивисели ее фотографии с совсем юным отцом (на фотографиях он был такнеузнаваемо молод, так улыбчив, что иногда казался Кенди таким женеведомым существом, как и мать).
МатьКенди умела сглаживать острые углы в характере Рея. Она излучаладоброту, которой хватало на всех; но и энергии в ней было не меньше,чем в Рее, эта их энергия передалась дочери. На кофейном столике вкухне, рядом с разобранным магнето и системой зажигания, красовалсятриптих – свадебные фотографии Рея и Кендис, которыеувековечили тот единственный случай, когда Рей Кендел появился вклубе не в рабочей одежде.
Фотографияна ночном столике в спальне Рея (рядом с поломанным переключателем)изображала Кендис и Рея в брезентовых штормовках; они вместе тянутомаровые ловушки, море неспокойно, Кендис беременна, и для всех ясно,особенно для Кенди, что эта работа уже слишком тяжела для нее.
В еесобственной спальне висело фото матери в том возрасте, в каком Кендибыла сейчас сама (и, кстати сказать, Гомер). Тогда ее еще звалиКендис Толбот (Толботы были первые поселенцы Сердечной Бухты истарейшие члены клуба). Одетая в длинное белое платье (теннисныйкостюм!), она очень походила на Кенди. В то лето они познакомились,Рей был немного старшее ее; сильный, готовый все починить, во всевдохнуть жизнь, он выглядел простовато, смуглое лицо слишкомсерьезно, зато в нем не было ни капли тщеславия, и другие юнцы изклуба в сравнении с ним казались светскими денди и балованнымимаменькиными сынками.
Кендибыла светлая шатенка, в мать, но волосы у нее были все-таки темнее,чем у матери, Уолли и Олив, у которой уже пробивалась седина. От отцаона взяла смуглую кожу, темно-карие глаза и рост. Рей Кендел былвысок ростом (серьезный недостаток для ловца омаров и механика,добродушно говорил Рей: ловушки с омарами тянешь нагнувшись –большая нагрузка на поясницу, а механик вечно торчит под машиной иликопается в двигателе, ему сам Бог велел быть коротышкой). Для девушкиКенди была, пожалуй, чересчур высока, что малость пугало ОливУортингтон. Единственный недостаток, по ее мнению, в выборе сына.
Олив исама была высокого роста (выше Сениора, особенно когда тот напивался)и не очень-то одобряла людей выше себя. Уолли был выше, и когда онаотчитывала его за какую-нибудь провинность, это действовало ей нанервы.
– АКенди выше тебя? – как-то спросила она Уолли, слегканахмурившись.
– Нет,мама. Мы с ней одного роста, – ответил Уолли.
И ещеодно беспокойство – эти двое походили друг на друга как двекапли воды, так может, их любовь – особый вид нарциссизма иливоплощение мечты о братьях и сестрах. Уилбур Кедр скоро нашел бы сОлив общий язык, у него тоже была на редкость беспокойная натура. Побеспокойству они вместе могли бы заткнуть за пояс весь мир. Было уних еще одно общее свойство – оба делили мир на свойсобственный и «весь остальной». Оба умника понимали,почему так страшатся «остального» мира: ведь и в своемсобственном, несмотря на все их старания, подвластны им были толькопериферийные области.
Летом194… года Кенди Кендел и Уолли Уортингтон влюбились друг вдруга, и оба городка удовлетворенно вздохнули – наконец-то!Можно лишь удивляться, что этого не случилось раньше. Всем уже давнобыло ясно, что Кенди и Уолли – идеальная пара. Даже сухарь РейКендел был доволен. Конечно, Уолли немного несобран, но не лентяй, и,согласитесь, у мальчика золотое сердце. Но особенно ему по душе былаОлив, ее неистощимое трудолюбие.
Бедногоже Сениора все очень жалели – он был как пятое колесо в этойвеликолепной четверке. Пьянство на глазах состарило его за один год.
– Вотувидишь, Алис, – сказал как-то не отличавшийся тактом БакиБин, – скоро твой муженек начнет писать в штаны.
Кенди проОлив думала, что та будет прекрасной свекровью. Представляя мать взрелом возрасте (в котором ей было отказано в том, еще плохоустроенном мире), Кенди воображала ее похожей на Олив; несомневалась, что мать приобрела бы ее лоск, если бы не ее английский.Через год и Кенди поедет учиться в колледж, но и не подумаетковеркать язык. Во всем остальном Олив Уортингтон была великолепна;Сениора, конечно, жаль, но, в общем, он человек очаровательный.
Так чтовзаимная любовь Кенди и Уолли доставляла всем одну радость и обещалазавершиться браком из тех, что заключаются на небесах. Впрочем,жители городков верили, что истинная любовь всегда венчается такимбраком. Предполагалось, что Кенди и Уолли поженятся, когда обаокончат колледж, хотя для Кенди в этом необходимости не было. Но,зная беспокойную натуру Олив, можно было догадаться, что она узритнекие подводные течения, способные разрушить этот идиллический план.Шел 194… год, в Европе второй год полыхала война, и многиеожидали, что в скором времени война перекинется и на другие страны.Но Олив, как всякая мать, мысли о войне гнала прочь.
ЗатоУилбур Кедр не переставал думать о войне в Европе. Перерастет война вмировую – Гомеру призыва в армию не миновать, в таком онвозрасте. В очень плохом возрасте, по мнению Кедра; и, будучи знающиммедиком, предпринял некие шаги, которые уберегли бы Гомера от войны,если Америка в нее вступит.
Кедр былединственный летописец Сент-Облака; предавая бумаге хронику местныхсобытий, он, как правило, не искажал их; но иногда его заносило, иУилбур Кедр пускался в сочинительство. Он очень не любил историй сплохим концом, вроде истории Фаззи Бука и еще нескольких сирот, чьяжизнь оборвалась в стенах приюта. У д-ра Кедра рука не поднималасьписать о смерти. Так разве не мог он изредка потешить себя –придумать печальной истории счастливый конец.
Темнемногим сиротам, которые умерли в приюте, Уилбур Кедр сочинялдлинную интересную жизнь. Так, Фаззи Буку подарил жизнь, о какоймечтал для Гомера. Началась она с исключительно удачного усыновления(оба родителя были описаны досконально), затем излагалось интенсивноелечение дыхательного недуга Фаззи, завершившееся полным исцелением;после чего молодой человек поехал учиться не куда-нибудь, а вБоуденский колледж («альма матер» самого Уилбура Кедра),затем поступил в Гарвардскую высшую медицинскую школу, окончивкоторую стал врачом-ординатором сначала в Бостонской клинике, а позжев Бостонском родильном доме. Он лепил из Фаззи Бука влюбленного всвое дело первоклассного акушера-гинеколога. Фиктивная история былапродумана самым тщательным, достойным подражания образом, как все,что делал д-р Кедр, исключая, конечно, употребление эфира. И онгордился, что многие выдуманные истории куда более правдоподобны, чемто, что случалось с сиротами в жизни.
ЛужокГрин, например, был усыновлен семьей из Бангора по фамилии Трясини.Ну кто, скажите на милость, мог бы поверить, что Лужок игрой случаябудет именоваться Роберт Трясини? В историях Кедра подобныхнелепостей не было. Трясини владели семейной фирмой, торгующеймебелью. Лужок (его новая семья дала ему скучное имя Роберт) оченьнедолго учился в Мэнском университете; учению помешала женитьба наместной красавице. Чтобы содержать семью, он вошел в дело и сталкоммивояжером.
«Этона всю жизнь, – писал он д-ру Кедру о девушке, из-закоторой бросил учиться. – Мне, правда, очень нравитсяторговать мебелью».
И вкаждом письме Лужок Грин, то бишь Роберт Трясини, спрашивал: «Агде Гомер Бур? Что с ним случилось?» Еще немного, думал Кедр, ион предложит организовать ежегодные встречи бывших сирот! Несколькодней он ходил, бурча что-то себе под нос, размышляя, что же ответитьЛужку про Гомера; ему так хотелось похвалиться, что Гомер потрясающесправился с тяжелейшим случаем эклампсии, но он понимал, что не увсех вызовут восторг его занятия с Гомером, равно как «работаГосподня» и «работа дьявола», процветающие вСент-Облаке. И д-р Кедр туманно отвечал: «Гомер все еще снами». Лужок любил всюду совать свой нос. И конечно, во всехписьмах спрашивал про Фаззи Бука. И Уилбур Кедр в очередном письме,ни на йоту не отступая от «Летописи», излагал поэтапножизнь Фаззи, держал, так сказать, Лужка в курсе дела.
А просьбуоб адресе Фаззи как бы и не заметил. Роберт Трясини, юный торговецмебелью, по мнению Кедра, был из тех дураков, которым, что втемяшитсяв голову, колом не выбьешь. И д-р Кедр боялся, пошли он Лужку адресасирот, он всех взбудоражит и создаст-таки если не общество сиротСент-Облака, то хотя бы клуб ежегодных встреч.
– Жаль,что его усыновили в Мэне, лучше бы он уехал за тысячу миль отсюда, –пожаловался он сестре Эдне и сестре Анджеле. – Этот Лужокникогда не отличался умом. Пишет мне, как будто я директор частнойшколы-пансионата. Еще предложит журнал выпускников издавать!
Толькопотом он сообразил, что жалобы его упали не на ту почву. Эти двесентиментальные души с восторгом бы приняли участие в журнале.
Отправляясирот к новым родителям, они каждого отрывали от сердца и всегдапомнили. Будь их воля, они ежегодно устраивали бы встречи«выпускников». «Что там, каждый год, –ворчал Кедр, – каждый бы месяц!»
Он лежалу себя в провизорской и думал о том маленьком изменении, которое внесс дальним прицелом в историю Гомера Бура; когда-нибудь, еслипотребуется, он посвятит в это Гомера. Он был очень доволен, что смогтак тонко вплести ниточку выдумки в правдивое повествование егожизни. Конечно, он ничего не писал о медицинских успехах Гомера.Занося в летопись очередной аборт, д-р Кедр навлекал на себя угрозууголовного преследования; конечно, Гомера такой опасности онподвергать не мог. О нем д-р Кедр записал другое – у мальчикаврожденный порок сердца. Причем внес эти строки в самую первую о немзапись; для чего нашел в своих завалах пожелтевшие от времени листкибумаги, переписал, а затем и перепечатал несколько начальных страниц,в которых излагалась история Гомера. Затем как бы случайно упомянулпорок сердца еще в нескольких местах; упоминания были всегдакороткие, отсутствовали сугубо медицинские термины; слова «порок»,«нарушение», «слабость» вряд ли убедили быхорошего детектива и даже просто хорошего врача, коих, боялся д-рКедр, ему предстоит в будущем убеждать. Больше всего он опасалсяГомера, его медицинских познаний. Но пока беспокоиться рано, а нуждапридет, глядишь, что-нибудь и придумается.
Этой«нуждой» в понятии Кедра была война. («Прости,Гомер, – слышался д-ру Кедру обрывок воображаемогоразговора, – но я должен тебе это сказать, у тебя больноесердце, с таким сердцем много не повоюешь, не выдержит».) Аподтекст был такой: если Гомер пойдет на войну, не сдюжит сердцесамого д-ра Кедра.
Он таклюбил Гомера, что ради него пошел на фальсификацию истории. В этойобласти знаний он выступал как любитель, но преклонялся перед ней какпрофессионал. И все-таки пошел на обман. Чтобы обезопасить Гомера.
В однойиз ранних записей о Гомере была строчка, которую он потом уничтожил(по причине эмоционального тона, неуместного для историческиххроник); строчка эта гласила: «Никого, никогда я не любил таксильно, как этого мальчика».
Сталобыть, Уилбур Кедр лучше, чем Олив Уортингтон, подготовился кпеременам, коими чревата война. Зато Олив предвидела другое – вматримониальные планы Кенди и Уолли грозило вмешаться вполне реальноеобстоятельство – незапланированная беременность. Жаль, что самиони как-то об этом не думали.
И когдаКенди обнаружила, что беременна (ее девственность, разумеется,похитил Уолли), оба не только расстроились, но и в немалой степениудивились. Узнай об этом Олив, она тоже бы расстроилась, но вряд лиудивилась бы. Не удивился бы и Уилбур Кедр: он хорошо знал, этослучается постоянно, хотя зачастую нежданно – негаданно.
Но Кендии Уолли, такие чистые, прекрасные, пылкие, просто не могли этомуповерить. Они не боялись признаться родителям, но их потряслаперспектива отказа от лелеемых планов и женитьбы раньше намеченногосрока.
Может,Уолли нуждался в университетском дипломе, чтобы унаследовать«Океанские дали»? Ничуть не бывало. А разве Кенди так ужнужно учиться дальше? Разумеется, нет. Она и без колледжа смогла быразвить себя, совершенствовать полученное воспитание. Так, может,Уолли подавал блестящие надежды как ученый? Да нет! Он выбрал главнымпредметом ботанику только по настоянию матери. Олив надеялась, что,изучив жизнь растений, сын ее будет с большей охотой заниматьсяяблочной фермой.
– Мыпросто совсем к этому не готовы, – сказала Кенди. –Не готовы, и все. Ты считаешь, что ты готов?
– Ятебя люблю, – ответил добрый, верный, решительный Уолли.
И Кендиего любила, Кенди, не проронившая слезинки, узнав, что беременна.
– Новедь сейчас не время, да, Уолли? – спросила она.
– Яхочу быть твоим мужем. Хоть завтра, – не покривив душойсказал честный Уолли; но при этом прибавил такое, чего Кенди никак отнего не ожидала. В отличие от матери, Уолли о войне думал не раз. –А что, если будет война? – сказал он. – То естьесли нас в нее втянут?
– Что«а что, если»? – не поняла Кенди.
– Какчто? Если будет война, я пойду воевать. Я хочу и должен идти, –сказал Уолли. – Но вот как же ребенок? Если родитсяребенок, идти на войну нельзя.
– Авообще, значит, можно? – спросила Кенди.
– Яхочу сказать только одно. Будет война, меня призовут, и я пойдувоевать. Вот и все, – объяснил Уолли. – Этоведь наша страна. К тому же война – это геройство, и я стольковсего увижу! Такой шанс упускать нельзя.
Кендидала ему пощечину. И тут же расплакалась – от негодования.
– Война– это геройство, да? Нельзя упускать шанс?
– Конечно,будет ребенок, тогда другое дело. Тогда я никуда не пойду. Это будетнечестно, – сказал Уолли.
Он былнаивен и неразумен, как малое дитя.
– Акак же я? – спросила Кенди вдвойне потрясенная –словами Уолли и своей пощечиной. Она нежно приложила ладонь кпокрасневшей щеке Уолли и прибавила: – При чем здесь ребенок?Ты что, правда хочешь идти воевать? А как же я? Останусь одна?
– Ноэто когда будет, да и вообще будет ли. А нам надо решать, что делатьсейчас. Я говорю о ребенке.
– По-моему,ребенок сейчас не нужен, – сказала Кенди.
– Ноделать это без врача нельзя.
– Да,нельзя, – согласилась Кенди. – А что, естьврачи, которые это делают?
– Вообще-тоя о таких врачах не слыхал, – сказал Уолли. Он былджентльмен и не мог рассказать Кенди, что в Кейп-Кеннете, по слухам,есть коновал, который делает это за пятьсот долларов.
Приедешьна автостоянку, завяжешь глаза и ждешь. Подойдет человек, возьметтебя за руку и отведет к нему. А потом приведет обратно к машине. Ивсе это время на глазах у тебя повязка. Но хуже другое: сначала надопойти к местному почтенному доктору, рыдать, биться в истерике, иесли он поверит, что ты на грани безумия, то скажет, где стоянка икак себя вести с коновалом. А иначе отправит домой ни с чем.
Вот чтознал об этом Уолли. И он, разумеется, не хотел подвергать Кендитакому ужасу. Да к тому же сомневался, что она сможет убедительноразыграть отчаяние. Вместо всей этой глупости он предпочел быжениться на Кенди и получить в придачу младенца. Он правда этогохотел. Если не сейчас, то когда-нибудь.
История сконовалом лишь отчасти соответствовала действительности. Надо было всамом деле нанести визит местному доктору и притвориться, что сходишьс ума. И если он поверит, что, выйдя от него, ты пойдешь и утопишься,даст адрес автостоянки и расскажет про коновала. Все это так. НоУолли не знал другой, более гуманной части. Будешь себя вестиспокойно и с достоинством, доктор не станет прибегать ко всей этойгалиматье с коновалом, и если поверит, что перед ним здравомыслящаяособа, которая не предаст его, тут же в кабинете сделает ей аборт зате же пятьсот долларов. Если же разыграть психопатку, аборт тожесделает он, в том самом кабинете, за те самые деньги. Только придетсяждать на стоянке с завязанными глазами и думать, что аборт сделаетконовал, – такова цена истерики. Несправедливо в том идругом случае одно – пятьсот долларов за медицинскую услугу.
Уолли нестал собирать достоверную информацию о докторе и коновале. Он найдетврача, который делает аборты, из-под земли выроет. Только вот у когоспросить? В клубе не у кого: рассказывали, что один из членов клубасо своей подругой ради аборта совершили круиз в Швецию. Этот вариантне для них.
Работники«Океанских далей», возможно, знали менее экзотическиеспособы. Уолли на ферме любили все и, за немногим исключением,сохранили бы из мужской солидарности его тайну. Выбор его в первуюочередь пал на одного холостяка; холостяки больше нуждаются вподобных услугах, чем женатые, а этот к тому же был известныйвертопрах. Звали его Эрб Фаулер; жестокий красавец с тонкими усикамина смуглой губе, он был всего несколькими годами старше Уолли.
Нынешняядевушка Эрба в горячую пору сбора яблок работала в упаковочном цехе,а в те месяцы, когда торговал яблочный павильон, стояла с другимиженщинами за прилавком. Эта простая девчонка была моложе Эрба, ночуть старше Кенди, звали ее Лиз Тоуби, а местные парни прозвали ееЛиз-Пиз, на что Эрб Фаулер не обращал внимания. У него, поговаривали,есть еще подружка. Карманы Эрба были набиты презервативами. Он таскалих с собой днем и ночью; и если кто заговаривал с ним о сексе, Эрблез в карман и швырял в собеседника пакетик, говоря при этом: «Этоты видел? Свобода гарантирована!»
Уолли нераз нарывался на эту идиотскую шутку, она порядком ему надоела, да ине то было настроение, чтобы еще раз стать мишенью резинок Эрба. Ноон вообразил, что Эрб, несмотря на прорву презервативов, навернякаобрюхатил не одну девчонку – судя по его виду, он ни одной недавал спуску.
– Эрб! –обратился к нему Уолли.
Былпасмурный весенний день, занятий в университете не было, и Уоллиработал с Эрбом в складском подвале, который по весне пустовал. Оникрасили стремянки; кончили их, стали красить опоры для конвейеров,которые в сезон работали не переставая. Каждый год все оборудованиекрасили заново.
– Онсамый, – откликнулся Эрб. Сигарета, как обычно, приклеенак губам, глаза скошены вниз, веки полуопущены, длинное лицо закинуто,чтобы еще и носом втягивать дым.
– Эрб,я, знаешь, о чем хотел тебя спросить, – начал Уолли. –Если девушка забеременела, что надо делать? – И прибавил спростодушным лукавством: – Я ведь знаю, как ты дорожишьсвободой.
Эти словасразу отбили у Эрба охоту шутить, наверное, он даже мысленноперекрестился; рука замерла на взлете, пакетик отправился обратно вкарман.
– Когоэто ты трахнул? – спросил Эрб.
– Яне говорю, что кого-то трахнул, – поправил его Уолли. –Я просто спросил, что надо делать. На всякий случай.
ЭрбФаулер разочаровал Уолли. Он поведал ему все о той же таинственнойавтостоянке, коновале и пятистах долларах.
– Может,Злюка Хайд знает что-то еще, – прибавил Эрб. –И поделится с тобой, что он в таких случаях делает, –ухмыльнулся Эрб Фаулер. Хорошим манерам его в детстве явно необучали.
Но Уоллине обиделся, улыбнулся в ответ и пошел искать Злюку.
ЗлюкаХайд был, напротив, душа человек. У его родителей было полдюжинымальчишек. Злюка был самый младший. Братья дразнили его, били. Ипрозвали Злюкой, скорее всего, из зловредности. А Злюка выросдобрейшим существом, под стать ему была и жена его Флоренс. Она тожеработала на упаковке яблок, а в сезон стояла за прилавком. У них былостолько детей, что Уолли не мог запомнить, как кого зовут, и вечно ихпутал. Потому-то он и решил, что Злюка Хайд ничего про аборты незнает.
– УЗлюки ушки на макушке, – продолжал ерничать Эрб. –Понаблюдай за ним. Молчит и мотает себе на ус.
И Уоллиотправился на поиски Злюки Хайда. Злюка вощил деревянные частипресса: сидровый аппарат был под его началом. Благодаря его миролюбиюему обычно доверяли все производство сидра, включая отношения ссезонниками, жившими в бараке, одно крыло которого занимал сидровыйпресс. Барак называли здесь «домом сидра». Олив стараласьблизко не подпускать к сезонникам задиру Эрба.
Уоллинемного посмотрел, как работает Злюка Хайд. Крепкий, острый запахперебродившего сидра и прошлогодних яблок чувствовался в сырую погодуособенно сильно. Но Злюке, по-видимому, он нравился, да и Уолли былоприятно его вдыхать.
– Привет,Злюка, – сказал наконец Уолли.
– Ая уж подумал, ты запамятовал, как меня звать, – приветливооткликнулся Злюка Хайд.
– Тычто-нибудь знаешь про аборты?
– Знаю,что это грех. И еще знаю, что Грейс Линч сделала аборт. Но ей ясочувствую, как ты понимаешь.
ГрейсЛинч была женой Вернона Линча. Уолли, как, впрочем и все, знал, чтоВернон избивает ее. Детей у них не было; говорили, что он отбил ейдетородные органы. В сезон Грейс пекла с другими женщинами яблочныепироги. Интересно, подумал Уолли, где она сегодня работает?
Впригожий весенний день в садах работы хоть отбавляй, но в дождьничего не остается, как мыть и красить, скоблить и вощить, готовитьсидровый пресс, его механизмы и весь барак к новому урожаю.
Загодявощить пресс – в этом был весь Злюка. Вполне возможно, чтопридется вощить еще раз, перед тем как пресс поглотит первую порциюяблок. Злюка терпеть не мог мыть и красить и в дождь все свое времяотдавал обожаемому прессу.
– Акому нужен аборт? – спросил Злюка Хайд.
– Подружкеприятеля, – ответил Уолли. Ответь он так Эрбу, тот немедляполез бы в карман за известным пакетиком. Но Хайд был добряк иникогда не радовался чужим бедам.
– Этоплохо, Уолли, – сказал он. – Ты поговори сГрейс. Но не подходи к ней, если Вернон поблизости.
Об этомможно было не предупреждать. Уолли часто видел на руках Грейс синяки– следы ручищ Вернона. А недавно он с такой силой рванул ее ксебе, нагнув при этом голову, что вышиб лбом все ее зубы. Уолли обэтом знал, потому что зубному врачу заплатил Сениор – Грейссказала ему и Олив, что упала со стремянки. Несколько лет назадВернон избил негра, сезонного работника. Сборщики яблок рассказывалисальные анекдоты, негр рассказал свой, и Вернону не понравилось, чточерный посмел смеяться над такими вещами. «Неграм надозапретить заниматься сексом, – сказал он Уолли. –И так сколько их расплодилось».
Произошлоэто в Старом саду. Вернон сшиб негра с лестницы, а когда тот поднялсяна ноги, стал бить его кулаком по лицу. Он избивал его, покауправляющий Эверет Тафт с пчеловодом Айрой Титкомом не оттащили егоот работника. Негру наложили на губы, подбородок и даже язык большедвадцати швов. И конечно, все понимали: ни с какой лестницы Грейс непадала.
«Злюкой»,а может, еще как похуже надо было звать не Хайда, а Вернона.
– Уолли! –крикнул вдогонку Злюка Хайд. – Только, пожалуйста, неговори, что это я послал тебя к ней.
И Уоллиотправился искать Грейс. Он ехал по раскисшей колее, отделявшей садЖаровню (он находился в низине, и летом в нем было жарко, как впекле) от сада Дорис, получившего название по имени чьей-то жены.Подъехал к амбару номер два (садовые машины и аппараты размещались вдвух амбарах; в дальнем – амбаре номер два – стояливонючие опрыскиватели). Там сейчас работал Вернон Линч; держа в рукахраспылитель с длинным, как игла, дулом, он красил в пунцовый цветпятисотгаллонный опрыскиватель «Харди». На Верноне былреспиратор, защищающий от ядовитых паров краски (в таких маскахопрыскивают деревья), куртка-штормовка и штаны из брезента. Уоллисразу узнал его, несмотря на скрывавшую лицо маску: Вернон направлялструю краски характерным движением, точно держал огнемет. Уоллипоехал дальше, разумеется не спросив у него, где сейчас работаетГрейс. Его передернуло, когда он представил себе, какая грязнаяругань сорвалась бы в ответ с губ Вернона.
Вбезжизненном яблочном павильоне с пустыми полками женщины-работницыдымили сигаретами и болтали. Работы весной мало, и, увидев хозяйскогосына, они не побросали стаканчики с кофе, не погасили сигарет и неразбежались по рабочим местам. Просто отодвинулись друг от друга инеловко заулыбались.
ФлоренсХайд, жена Злюки, даже не притворилась, что чем-то занята, затянуласьи выдохнула дым.
– Привет,красавчик! – окликнула она Уолли.
– Привет,Флоренс, – улыбнулся в ответ Уолли.
ТолстухаДот Тафт, которая каким-то чудом пробежала целую милю, спасаясь отпчел Айры, когда Сениор перевернул прицеп с сучьями, вынула сигаретуизо рта, подняла с пола пустой ящик, опять поставила, вспоминая, кудадела метлу.
– Привет,золотко! – весело приветствовала она Уолли.
– Чтоновенького? – осведомился Уолли.
– Поканичего, – сказала Айрин Титком. Засмеялась и отвернулалицо. Она всегда смеялась и всегда отворачивалась, чтобы скрыть шрамот ожога, точно видела вас впервые и не хотела, чтобы вы заметили еешрам.
Как-тоАйра Титком сидел ночью у своих ульев с ружьем в одной руке икеросиновой лампой в другой: кто-то повадился разорять пасеку –медведь или енот. Айрин знала об этом и все-таки удивилась, когдадонесшийся со двора голос мужа разбудил ее. Он стоял на лужайке переддомом и водил лампой. Она видела в темноте только ее огонек. Айрапопросил поджарить яичницу с беконом, если не трудно: очень емунадоело караулить злоумышленника, даже есть захотелось.
Мурлычапод нос песенку, Айрин жарила яичницу, в это время Аира подошел ккухонному окну и постучал, хотел узнать, не готова ли еда. Айринникак не ожидала увидеть мужа в облачении пчеловода. Конечно, она стораз видела в нем мужа, но ей в голову не пришло, что он в нем пойдеткараулить медведя. К тому же она не знала, как выглядит костюм ночью,при свете керосиновой лампы.
А Айранадел костюм на тот случай, если пуля нечаянно угодит в улей. Онвовсе не хотел напугать жену, но бедная Айрин, выглянув в окно, вдругувидела белое, озаренное дрожащим языком пламени привидение. Так воткто разоряет улья! Дух пчеловода, который жил здесь сто лет назад!Он, наверное, убил несчастного Аиру и теперь подбирается к ней!Сковородка подпрыгнула у нее в руках, и горячий свиной жирвыплеснулся в лицо. Айрин еще повезло, что уцелели глаза. Ох уж этидомашние несчастные случаи! Подстерегают человека на каждом шагу.
– Аты зачем к нам зашел, Большой Брат? – спросила Уоллитолстуха Дот Тафт.
Женщины,работающие в яблочном павильоне, постоянно поддразнивали его.Великолепный Уолли позволял шутить с собой. А эта троица к тому жезнала его с пеленок.
– Онхочет нас покатать на машине! – смеялась Айрин Титком,отвернув лицо.
– Пригласилбы нас в кино, а, Уолли? – шутила Флоренс Хайд.
– Пригласишь,все что угодно для тебя сделаю! – вторила ей Толстуха Дот.
– Нууважь нас! – взвизгнула Флоренс.
– Аможет, у Уолли на уме другое. Может, он хочет рассчитать нас! –хохотнула Айрин, и все трое так и покатились. Толстуха Дотразразилась гомерическим хохотом, Флоренс Хайд поперхнулась дымом, иДот буквально зашлась от смеха.
– Ачто, Грейс сегодня не работает? – как бы случайно спросилУолли, дождавшись, пока женщины успокоятся.
– Ахты Господи! Вот ведь кого он хочет видеть! – воскликнулаДот Тафт. – Интересно, что он в ней такого нашел, чего унас нет?
Синяков,подумал в ответ Уолли. Сломанных ребер, вставных зубов, настоящей,непридуманной боли – и, застенчиво улыбнувшись, сказал:
– Мненадо кое-что у нее спросить.
Застенчивостьбыла напускная, с этими женщинами отношения у Уолли были самыенепринужденные.
– Держупари, она Уолли откажет! – засмеялась опять Айрин.
– Авот и нет. Перед Уолли ни одна женщина не устоит, –продолжала подтрунивать Флоренс.
Уоллиопять подождал, пока смех стихнет. Толстуха Дот наконец сжалилась надним:
– Грейсчистит большую духовку. В которой пекут пироги.
– Большоеспасибо, леди, – раскланялся Уолли и, посылая воздушныепоцелуи, поспешил удалиться.
– Какойты жестокий, Уолли, – бросила ему вдогонку Флоренс Хайд. –Мы будем ревновать.
– Ау Грейс, между прочим, духовка даже очень горячая! –сказала Толстуха Дот, и опять за спиной Уолли раздался взрыв хохота,смешанного с кашлем.
– Смотрине обожгись! – подхватила Айрин Титком. Уолли ушел с ещебольшим азартом, а женщины продолжали болтать и дымить сигаретами.
Он неудивился, что Грейс Линч досталась в дождливый день самая чернаяработа. Женщины ее жалели, но она была среди них чужая. Всегдадержалась особняком, точно боялась, вдруг кто-нибудь набросится нанее и побьет, как Вернон. Словно бесконечные побои убили в нейдушевный настрой, необходимый для дружбы с этой веселой троицей.
ГрейсЛинч была моложе других женщин и худа, как скелет; худобой онавыделялась среди всех работниц яблочного павильона. Даже Лиз-Пиз,подружка Эрба Фаулера, была полнее ее. Даже у младшей сестренки ДотТафт, что в сезон вместе со всеми пекла яблочные пироги, и у той накостях было больше плоти.
ЗубыГрейс еще не вставила; плотно сжатый рот и запавшие губы придавалилицу мрачную сосредоточенность. Уолли никогда не слышал ее смеха, аздешним работницам непристойные шутки были нужны как воздух –что-то ведь должно скрашивать скуку их жизни. Грейс была среди нихсловно запуганная дворняга. Ела ли она яблочный пирог, пила ли сидр,ее лицо никогда не выражало удовольствия. Она не курила, хотя в194…-м курили все, даже Уолли. Боялась любого шума,сторонилась работающих механизмов.
Уоллинадеялся, что на Грейс будет кофта с длинными рукавами, так ему былотяжко видеть ее синяки.
Когда оннашел ее, она по пояс засунулась в духовку огромной плиты, соскребаявнутри нагар; на ней была блузка с длинными рукавами, но оба рукава,чтоб не запачкать, были закатаны выше локтей. Шаги Уолли испугали ее,она вскрикнула, дернулась назад и ушибла локоть о петлю дверцы.
– Прости,что я испугал тебя, Грейс, – быстро проговорил Уолли.
Кто бы ниприблизился к ней, Грейс начинала метаться и вечно обо что-нибудьударялась. Она ничего не ответила Уолли, только потерла ушибленныйлокоть, стояла перед ним потупясь, то прижимая руки к тощим грудям,то опуская. Может, хотела спрятать их, отвлечь внимание от синяков.При всей своей уравновешенности Уолли всегда испытывал внутреннеенапряжение, разговаривая с Грейс, казалось, она или сорвется с местаи убежит, или бросится на него не то затем, чтобы вцепиться ногтями,не то – чтобы целовать, тыча ему в рот острым как нож языком.Вдруг она приняла его взгляд, ищущий у нее на теле новые синяки, запроявление мужского интереса? Может, поэтому он так напрягся?
«Этабедняжка просто сумасшедшая», – заметил однажды ейКендел в разговоре с Уолли. Так что, скорее всего, дело в этом.
– Грейс, –сказал Уолли, заметив, что ее стала бить крупная дрожь.
Онатискала в руках металлическую мочалку с такой силой, что по руке унее потекла грязная пена, пачкая блузку и рабочие джинсы, тугообтягивающие худые бедра. Изо рта выставился единственный зуб,наверное вставной, прикусив краешек нижней губы.
– Ох,Грейс, – сказал Уолли, – у меня проблема.
Грейссмотрела на него с таким испугом, точно ничего страшней этих словникогда не слыхала.
– Ячищу духовку, – неожиданно сказала она и отвернулась.
Неужелиона опять полезет в этот черный зев и придется остановить ее, –подумал Уолли и в тот же миг понял: ей он может доверить все (да и нетолько он). Грейс ни с кем не осмелится поделиться услышанным, а еслибы осмелилась, делиться ей не с кем.
И Уолливыпалил:
– Кендибеременна.
Грейспошатнулась, точно ее ударило резким порывом ветра или параминашатыря, которым она оттирала духовку. Опять вскинула на Уолликруглые кроличьи глаза.
– Мненужен совет, Грейс, – проговорил Уолли и вдруг подумал:если Вернон сейчас их застанет, сочтет себя вправе поколотитьГрейс. – Пожалуйста, расскажи, что ты об этом знаешь.
– Сент-Облако, –просипела сквозь сжатые губы Грейс.
Уоллисначала не понял: почему Сент? Что это за святой? Может, это кличкаеще одного ужасного коновала? Судьба явно не благоволит Грейс, онанаверняка попала в руки к настоящему живодеру.
– Незнаю, как зовут врача, – продолжала таинственно шептатьГрейс, опустив глаза, и уже больше ни разу не взглянула на Уолли. –Это место так называется – Сент-Облако. Врач хороший, добрый,делает хорошо.
Этинесколько фраз были для Грейс подвигом, речью с трибуны.
– Тольконе отпускай ее одну, хорошо, Уолли? – Грейс дотронулась донего и тут же отдернула руку, как от раскаленной плиты.
– Конечно,не отпущу, – обещал ей Уолли.
– Когдасойдете с поезда, спросите приют, – прибавила Грейс и сэтими словами нырнула обратно в духовку, так что Уолли не успел ипоблагодарить ее.
ГрейсЛинч ездила туда одна. Вернон даже не знал о поездке, а то навернякапобил бы ее.
Грейсприехала туда вечером, только-только стемнело. Согласно правилам, еепоместили отдельно от рожениц; она так волновалась, что снотворное,данное Кедром, не подействовало, и она всю ночь не сомкнула глаз,прислушиваясь к незнакомым звукам. Гомер тогда еще не был ученикомКедра, и если видел Грейс, то не запомнил. Впоследствии, когда онипознакомятся, Грейс тоже его не узнает.
Онапришла вовремя, срок небольшой, и аборт не дал никаких осложнений,если не считать будущих снов. Впрочем, у пациенток д-ра Кедра послеабортов серьезных осложнений никогда не было. Да и после другихопераций, если, конечно, пациентка не страдала каким-нибудь душевнымрасстройством. Но тут уж д-р Кедр был ни при чем.
СестраЭдна и сестра Анджела отнеслись к ней ласково, и д-р Кедр был хорошийи добрый, как выразилась Грейс; и все-таки тяжело ей было вспоминатьСент-Облако. И причиной была не сама операция и не собственныеневзгоды, а вся атмосфера дома, которую она ощутила во времябессонной ночи. Насыщенный испарениями воздух давил, как камень, отбурлящей реки веяло смертью, младенцы верещали, как помешанные, ухалисовы, кто-то рядом ходил, где-то стучала пишущая машинка (д-р Кедрпечатал в кабинете сестры Анджелы), из соседнего дома донесся вопль.Наверное, крикнула во сне Мелони.
Послеухода Уолли Грейс не смогла работать. У нее заболел низ живота,точь-в-точь как в Сент-Облаке. Она пошла в павильон, сказалаженщинам, что ей неможется, и попросила домыть плиту. Никто на еесчет не стал проезжаться. Толстуха Дот предложила отвести домой, аАйрин Титком и Флоренс Хайд (все равно делать особенно нечего)обещали в два счета прикончить духовку, как говорят в Мэне. И ГрейсЛинч пошла отпрашиваться у Олив – ей уже сильно нездоровилось.
Олив,разумеется, отпустила ее, а когда позже увидела Вернона Линча, так нанего взглянула, что тот даже поежился. Он в это время мыл насадку нараспылителе в амбаре номер два. Олив ехала мимо в видавшем видыфургоне и одарила его таким взглядом, что Вернон подумал, уж не хочетли она его рассчитать. Но мысль эта тотчас вылетела у него из головы,они там долго не задерживались. Он посмотрел на отпечаток шинхозяйского фургона на раскисшей колее и бросил ей вслед грязнуюприбаутку: «Хочешь, дам пососать, богатая б-дь».Ухмыльнулся и продолжал мыть насадку.
В тотвечер Уолли и Кенди сидели на пирсе Рея Кендела, и Уолли рассказал ейто немногое, что узнал про Сент-Облако.
– Яслыхала только, что Сент-Облако – это детский дом, –тихо проговорила Кенди.
Обапонимали, на два дня их из дому никто не отпустит. И Уолли попросил уСениора кадиллак на один день: выедут утром пораньше и вечеромвернутся.
– Конецвесны – лучшее время проехаться по побережью. Летом будетслишком много туристов. А вдали от берега умрешь от жары, –сказал он отцу и пошел говорить с матерью.
– Правда,мы наметили поездку на рабочий день, – сказал он. –Но, мама, один день погоды не делает. А нам с Кенди так хочетсяпрокатиться, устроить себе короткие каникулы.
Олив нестала возражать, но в который раз с сокрушением подумала, выйдет личто-нибудь путное из ее сына.
РейКендел был, как всегда, с головой в работе. Эта прогулка с Уоллидоставит дочери удовольствие. Уолли прекрасно водит машину, может,чуть быстрее, чем следует, но кадиллак Сениора – Рей знал точно– машина надежная. Он сам за ней смотрит. И он с легким сердцемотпустил Кенди.
Наканунепоездки Кенди и Уолли пошли спать рано, но долго не могли уснуть. Каки полагается влюбленным, каждый думал о том, как подействует надругого предстоящий шаг. Уолли боялся, вдруг Кенди после абортапочувствует отвращение к сексу. А Кенди тревожилась, не изменится лик ней Уолли.
В ту ночьд-р Кедр и Гомер тоже не спали. Кедр сидел за машинкой в кабинетесестры Анджелы; он видел в окно, как Гомер расхаживает по темномудвору с керосиновой лампой в руке. «Что с ним?» –подумал Кедр и вышел наружу.
– Неспится, – сказал Гомер.
– Чтотакое на этот раз? – спросил Кедр.
– Может,совы мешают, – ответил Гомер.
Керосиноваялампа вырывала из тьмы небольшое пространство; дул сильный ветер, чторедко случалось в Сент-Облаке. Порывом задуло лампу, но сзади из окнакабинета Анджелы падал свет – единственный огонь на много милькругом. Их тени в светлом пространстве взбежали по обнаженному склонухолма до темной кромки леса; тень д-ра Кедра там затерялась, а теньГомера, шагнув через лес, устремилась в небо. Тут-то они иобнаружили, что Гомер выше учителя.
– Вотчерт! – воскликнул Кедр, распахнув руки, и тень его сталапохожа на тень волшебника, готового поделиться всеми своимисекретами.
Онвзмахнул руками, как летучая мышь крыльями.
– Гляди, –сказал он Гомеру. – Я волшебник.
ГомерБур, ученик волшебника, тоже взмахнул руками.
Дулсильный, свежий ветер. Туман, всегда висевший над Сент-Облаком,рассеялся; звезды сияли ярко и холодно; чистый воздух не пах ниопилками, ни сигарным дымом.
– Чувствуете,какой ветер? – сказал Гомер. Возможно, этот ветер и недавал ему спать.
– Ветерс побережья, – сказал Уилбур Кедр; он глубоко втянул носомвоздух, пытаясь уловить запах соли. Да, это ветер, дующий с океана,редкий гость в их местах.
Откуда быон ни дул, Гомеру он нравился.
Обамужчины дышали ветром и каждый думал: «Что со мной будетзавтра?»
ГЛАВА ПЯТАЯ

ГОМЕР НАРУШИЛ СЛОВО

Начальникстанции Сент-Облака был существом одиноким и малопривлекательным,жертва цветных каталогов и безумных религиозных брошюр, ежемесячноприходящих по почте. Брошюры мало-помалу приобретали вид комиксов; натитульном листе последней был изображен скелет в солдатском мундире,парящий в небе на крылатой зебре над полем битвы, нескольконапоминающим окопы Первой мировой войны. Другие брошюры были не стольвпечатляющи, но начальник станции был уже до того заморочен сюжетами«религии – почтой», что в его религиозные кошмарывплетались домашняя утварь, лифчики кормящих матерей, складные стульяи гигантские овощи – словом, все, что рекламировалось цветнымикаталогами. Бывало, он просыпался в холодном поту, увидев во снелетающие гробы, стартовавшие с образцовых овощных грядок. Один изкаталогов был целиком посвящен рыболовному снаряжению, и какое-товремя привидевшиеся кадавры разгуливали в болотных сапогах с сетями иудочками; другой рекламировал бюстгальтеры и «грации», иначальника станции особенно пугали летающие мертвецы, затянутые вкорсеты.
Абсолютнобезумны были брошюры, пропагандирующие новое откровение, сутькоторого сводилось к тому, что на земле непрерывно растет числонеприкаянных мертвецов, которым отказано в вечном спасении; иначальнику станции представлялось, что в местах большего скоплениялюдей (Сент-Облако к таковым не относился) небо переполнено ихпроклятыми душами.
ЯвлениеКлары д-ра Кедра на станцию зловеще вписалось в картины ночныхкошмаров; с тех пор свихнувшийся бедняга встречал каждый поезд,втянув голову в плечи, с искаженным от страха лицом, хотя д-р Кедр изаверил его, что в ближайшие год-два новых трупов не будет.
Дляначальника станции Судный день был не менее осязаем, чем погода,хорошая или плохая. Больше всего он боялся первого поезда,развозившего молоко. В любую погоду тяжелые бидоны были одеты инеем.Пустые бидоны, подвозимые к поезду, жестяно бренчали, ударяясь друг одруга и металлические ступеньки вагона, точь-в-точь похоронный звон.С первым утренним поездом прибывала почта; начальник станции жаждалновых каталогов, но сердце его трепетало – вдруг снова явитсятруп, хлюпающий в заморозке, или «религия – почтой»напомнит (в еще более страшных образах) о скором (чуть ли не завтра)пришествии Судного дня. Жизнь начальника станции подтачивали страхи,которые он пытался отогнать исступленной утренней молитвой.
Его пугаллюбой пустяк, при виде мертвого животного, что бы ни было причинойсмерти, начальника станции начинало трясти. Он верил, что душиживотных тоже витают в воздухе, и есть опасность, что одной из них оннечаянно поперхнется. Будешь тут страдать бессонницей, как УилбурКедр или Гомер, не обладая при этом преимуществами, которые даютэфир, образование или молодость.
Но в этотраз он заснул, и, без сомнения, его разбудил ветер; подхватил,наверное, летучую мышь и бросил о стену дома. Конечно, летучая тварьразбилась, и теперь ее окаянная душа кружит за окном, стремясьпроникнуть внутрь.
Ветерявно крепчал, пересчитал спицы на велосипеде, взвыл, сорвал его скрючков и швырнул на выложенную кирпичом дорожку, звонок на рулезвякнул, как будто велосипед пыталась украсть неприкаянная душа.Начальник станции сел в постели и заголосил.
В однойиз брошюр было сказано, что крик – если и не верная, то хотькакая-то защита от парящих в воздухе душ. Вопли и правда возымелиэффект, разбудили спящего под застрехой голубя. Голубь не сова, нелюбит бодрствовать по ночам; и он запрыгал по крыше, ища болееспокойного места. Начальник станции откинулся на спину и вперил взорв потолок, ожидая, что чья-то душа в сию минуту низринется на него.Он не сомневался, воркование голубя – это причитания грешника,терзаемого адскими муками. Он встал и выглянул из окна: свет ночникаслабо освещал небольшую грядку, он сам вчера вскопал ее. Свежие комьяземли потрясли его, значит, уже и могила готова! Он быстро оделся ивыбежал на улицу.
«Религия– почтой» учила, что бесприютные души не вселяются вдвижущееся тело. Самое опасное – спать или стоять. И начальникстанции стал мерить быстрым шагом ночные улицы Сент-Облака. Ему всюдублазнили привидения. «Поди прочь», – угрожающехрипел он то темному дому, то шороху, то неясной тени. Где-то залаяласобака. Шаги начальника станции спугнули енота, рывшегося в мусоре,но живых зверей он не боялся, шуганул енота, и тот, к его вящемуудовольствию, огрызнулся. Он шел, стараясь держаться подальше отквартала заброшенных домов. Какой разгром учинила там толстаядевчонка из приюта! Это не девчонка, а сущий дьявол. В заброшенныхдомах, он знал, неприкаянные души так и кишат и отличаются особойсвирепостью.
Вблизидетского приюта было спокойнее. Правда, д-ра Кедра он боялся, ноперед детьми (и их душами) чувствовал себя храбрецом. Как всетрусливые люди, со слабыми он был задира. «Паршивки», –шептал он, подходя к отделению девочек. Странно, что не воображаютсяте кошмарные вещи, которые можно проделать с этой великаншей,«губительницей», как он ее называл. Она не раз являласьему в сновидениях, обычно как манекенщица для «граций» ибюстгальтеров. Он недолго задержался у отделения девочек, глубоковтягивая ноздрями воздух – вдруг донесется запах Мелони,разрушительницы домов. Но ветер был слишком силен, кружил какбешеный. Да ведь это ветер Судного дня! – сообразилначальник станции и припустил дальше. Медлить нельзя – сейчассцапает душа грешника.
Он шелвдоль темной стороны отделения мальчиков. Кабинет сестры Анджелы, вкотором свет обычно горел всю ночь, был на другой стороне. Начальникстанции поднял голову и увидел за домом голый, в оврагах, склонхолма. Странно, источника света нет, а весь холм до черной кромкилеса залит огнем. Какая-то чертовщина.
Другой быпролил слезу над своей впечатлительностью. А он еще стал корить себя.Уже за полночь, а он не спит. Как будет встречать первый поезд,который приходит затемно большую часть года? Из вагонов выходят тесамые женщины… начальник станции содрогнулся. Иные в свободномплатье, спрашивают приют, а вечером возвращаются, лицапепельно-серые, как у привидений в ночных кошмарах. Такое же былолицо у Клары, подумал начальник станции (он, конечно, не знал именитрупа). Он видел ее всего один раз, какой-то миг. И такаянесправедливость, она является ему во сне чуть не каждую ночь.
Ему вдругпочудились невдалеке человеческие голоса, он опять посмотрел поверхдома на освещенный склон холма, две гигантские тени (Уилбура Кедра иГомера Бура) протянулись одна до леса, другая – до неба. Двавеликана махали длинными, в обхват холма, руками. Ветер подхватил ихголоса, он уловил слово «волшебник»! И тогда он понял:ходи хоть до утра, беги бегом, спасенья ему нет. На этот раз онпропал. Последняя мысль была – время для него и мираисполнилось.
* * *
Ветер сокеана все еще дул в Сент-Облаке. Даже Мелони это заметила, небрюзжала с утра, заставила себя встать, хотя почти всю ночьпроворочалась с боку на бок. Ей чудилось, что какой-то зверь топчетсяпо двору вокруг отделения, заглядывает в мусорные баки. На рассветеона увидела двух женщин, бредущих со станции в сторону приюта.Женщины шли молча, они не знали друг друга, но, конечно, подозревали,что каждую привело сюда. Головы понурены, одеты слишком тепло длявесны. Мелони смотрела, как ветер облепляет на них толстые зимниепальто. На вид не беременные, подумала Мелони и напомнила себе сестьвечером у окна, посмотреть, как они пойдут обратно к вечернемупоезду; учитывая, что они здесь оставят, наверное, полетят как накрыльях, тем более под гору. Правда, каждый раз женщины возвращались,точно тащили на себе двойную ношу. Ступали тяжело, просто неверилось, что они дочиста выскоблены.
Нет, недочиста, думала Мелони, не весь груз оставили они в Сент-Облаке. ХотяГомер ничего ей не рассказывал про больницу, Мелони умела собирать покрупицам горестные женские истории (утраты, ошибки, несбывшиесянадежды, упущенные возможности); глаз у нее на всякую беду былнаметан.
Ступив запорог, Мелони сразу почуяла в воздухе что-то необычное, принесенноеветром. Она не видела трупа начальника станции, он лежал на пустыре вгустых зарослях травы, куда выходила задняя дверь отделениямальчиков, которой очень редко пользовались (у больницы был свойчерный ход).
Из своегоокна в мир (в кабинете сестры Анджелы) д-р Кедр тоже не мог видетькоченеющее тело жертвы «религии – почтой». И не егоотлетевшая душа беспокоила сейчас д-ра Кедра. Бессонные ночи бывали ираньше, ветер с океана был хоть и редкий, но знакомый гость. Утромуспели подраться девочки, одной рассекли губу, другой – бровь.Но Гомер аккуратнейшим образом зашил губу, а бровью занимался самКедр – шов наружный, на лице, нужна опытная рука.
У двухженщин, дожидавшихся аборта, были маленькие сроки, и, по мнениюсестры Эдны, обе вполне здоровы – духовно и физически. В палатерожениц лежит почти жизнерадостная женщина из Дамарискотты; у неетолько что начались схватки, роды вторые, вряд ли какие будутнеожиданности. Д-р Кедр даже решил доверить эти роды Гомеру, нетолько потому, что они обещают быть легкими, но роженице, по словамсестры Анджелы, очень понравился Гомер; рта не закрывает, когда онподходит к ней, выложила о себе всю подноготную.
Так отчего же кошки на сердце скребут, размышлял д-р Кедр. Что разладилось?Какое облачко появилось на горизонте?
Запаздывалапочта, на кухню не подвезли молока. Кедр не знал, да и какое ему доэтого дело, что на станции из-за отсутствия начальника порядка ещеменьше, чем обычно. Никто не сообщил ему, что начальник станцииисчез. Не заметил Уилбур Кедр и легкой сумятицы среди душ, обитающихв небе над Сент-Облаком. Обремененный земными заботами, он не могпозволить себе возвышенных размышлений о душе.
Вплоть донынешнего утра и Гомер о душе не думал. Душа не входила в числопреподаваемых ему предметов. А поскольку в комнате, где он изучалКлару, окон не было, отнюдь не начальник станции (точнее, не егоотлетевшая душа) предстал перед Гомером.
Д-р Кедрпопросил Гомера произвести вскрытие плода.
Такслучилось, что в то утро к ним привезли беременную женщину изПорогов-на-трстьей-миле, скончавшуюся от ножевых ран, возможно, онасама себе их и нанесла. Ничего сверхординарного дляПорогов-на-третьей-миле; но женщина была на сносях, и возможностьизвлечь живого младенца из утробы мертвой матери была уникальна дажедля Сент-Облака. Д-р Кедр хотел спасти ребенка, но ребенок, почтидевятимесячный плод, тоже получил удар ножом. И так же, как мать,истек кровью.
Неродившийсяплод (как предпочитал называть его д-р Кедр) был бы мальчиком, чтосразу бросилось в глаза Гомеру, впрочем, в этом никто бы неусомнился. И как там ни называй его, это был вполне доношенныймладенец. Д-р Кедр попросил Гомера в более точных медицинскихтерминах установить причину смерти.
Гомервзял было анатомические щипцы д-ра Кедра, но понял, что можетобойтись большими ножницами. Он легко вскрыл грудную клетку, разрезавее посередине, и сейчас же заметил, что перерезана легочная артерия,рана находилась всего в полудюйме от зияющего артериального протока;у человеческого зародыша артерии пупочного канатика вдвое уже аорты;но Гомер еще никогда не заглядывал внутрь плода. У новорожденногопупочные сосуды через десять дней превращаются в сухую ниточку. Этоне чудо, а результат первого вдоха, который блокирует пуповину ираскрывает легкие. Пуповина для плода – окольный путь, покоторому кровь, минуя легкие, поступает в аорту. .
Гомера непоразило то, что легким плода не так уж и нужна кровь, плод ведь недышит; поразило его другое: ножевая рана перерезала пупочную артерию,и получился как бы второй глаз в пару с маленьким отверстиемпупочного канатика. Открытое отверстие говорило само за себя –плод не успел сделать первого вдоха.
Жизньплода в утробе – история развития жизни вообще. Гомер зажалрассеченную артерию остроконечным зажимом. Раскрыл «Анатомию»Грея на главе, посвященной человеческому эмбриону. И был потрясен –как он раньше не обращал внимания, что «Анатомия» Греяначинается не с плода, она им заканчивается. Плод представляетинтерес в последнюю очередь.
Гомервидел продукт зачатия на разных стадиях развития; иногда в полнойсохранности, иногда едва узнаваемые кусочки. Но почему именно старыечерно-белые рисунки в «Анатомии» Грея произвели на неготакое сильное действие, он не мог сказать. Там был профиль головкичетырехнедельного эмбриона («еще не дергается», заметилбы доктор Кедр), в нем почти нет ничего человеческого; позвоночникизогнут под углом согнутого запястья, а там, где костяшки сжатогокулака, лицо страшной рыбы, живущей под толщей воды, куда непроникает свет; такой рыбы никто никогда не видел, она можетпривидеться только в кошмарном сне; рот расположен как у угря, глазапо бокам головы, точно ждут нападения слева и справа. Увосьминедельного зародыша («еще не дергается») есть нос ирот и даже, пожалуй, выражение лица. Сделав это открытие – увосьминедельного зародыша есть выражение лица, Гомер вдруг явственноощутил в нем присутствие того, что люди называют «душой».
Онпоместил младенца из Порогов в неглубокий эмалированный поднос, двумязажимами укрепил разрез грудной полости, еще одним вытянул повышеперерезанную легочную артерию. Щечки у младенца ввалились, точночьи-то невидимые ладони сдавили с боков лицо; он лежал на спине,упираясь локтями в края подноса, воздев окоченевшие ручкиперпендикулярно грудной клетке. Крошечные пальчики растопырились, какбудто ловили мяч.
Гомера неволновал неряшливый вид обрезанной пуповины, которая была слишкомдлинна, он аккуратно подрезал ее и перевязал. На малюсеньком пенисезапеклась капелька крови, Гомер снял ее. Пятнышко засохшей крови наослепительно белой эмали легко стерлось намоченным в спирте ватнымтампоном. Тельце ребенка на белом фоне, казалось, на глазахприобретает пепельно-серый оттенок. Гомер почувствовал дурноту, успелотвернуться к раковине, и его вырвало. Он открыл кран, старые трубызавибрировали, загудели. От этих труб, а может, от кружившейсяголовы, не только комната, но и весь приют ходил ходуном. Гомер забылпро ветер с океана, который все еще дул с неослабевающей силой.
Он ни вчем не винил д-ра Кедра. Он знал, как легко взвалить вину на одногочеловека. Д-р Кедр не был ни в чем виноват; он лишь делал то, во чтосвято верил. Если для сестер Эдны и Анджелы он был святой, то длянего он был еще и отец. Кедр знал, что он делает и ради кого. Но этаего чепуха – дергается, не дергается – не действовала наГомера. Называйте как хотите: плод, эмбрион, продукт зачатия, думалГомер, дело не меняется, человеческий зародыш – живое существо.И что бы вы ни делали, как ни называли – вы его убиваете. Онсмотрел на перерезанную легочную артерию, которую так искусно обнажилв грудной клетке младенца из Порогов-на-третьей-миле. «ПустьКедр называет его как хочет, это его право; плод так плод, прекрасно.Но для меня, – думал Гомер, – это младенец. УКедра есть право выбора. У меня оно тоже есть».
Он взялподнос в руки и понес его по коридору, как несет гордый официантособое блюдо особому гостю. В это время вечно сопливый Кудри Дейтащил в сторону кабинета сестры Анджелы большую картонную коробку.Ему не разрешалось здесь играть, но Кудри вечно изнывал от скуки; лезкуда не надо и был всегда начеку, как пугливый зайчишка. Гомеркартонную коробку узнал, в ней привезли новые баллончики для клизм,он сам ее распаковывал.
– Чтотам у тебя? – спросил Кудри Дей у Гомера, держащего подносс мертвым младенцем на уровне плеч (Кудри Дей доставал ему только допояса).
Приблизившиськ коробке, Гомер обнаружил, что в ней сидит ДавидКопперфильд-младший. Кудри катал его.
– Сейчасже уходите отсюда, – велел ему Гомер.
– Гомел! –крикнул из коробки Давид Копперфильд.
– Дурак,не Гомел, а Гомер, – поправил его Кудри Дей.
– Гомел! –опять крикнул его крестник.
– Пожалуйста,выметайтесь отсюда, – повторно приказал Гомер.
– Чтотам у тебя? – не унимался Кудри Дей и протянул к подносуруку.
Гомеруспел перехватить чумазую ручонку и вывернул ее за спину, удерживаяпри этом поднос с младенцем с ловкостью жонглера. Кудри попыталсябороться.
– Ой, –воскликнул он.
ДавидКопперфильд встал на ноги в коробке, но потерял равновесие и опятьсел на дно. Гомер чуть-чуть дернул вверх заведенную за спину руку,Кудри согнулся пополам и уперся лбом в край коробки.
– Пусти, –взмолился он.
– Пущу,если сейчас же исчезнешь. Идет? – сказал Гомер.
– Идет, –ответил Кудри Дей. Гомер отпустил его, и мальчишка прибавил: –С тобой шутки плохи.
– Точно, –согласился Гомер.
– Гомел!Гомел! – все кричал стоящий в коробке Давид Копперфильд.
Кудри Дейвытер нос драным рукавом и, резко дернув коробку, уронил своегопассажира.
– Тычто! – захныкал малыш.
– Замолчисейчас же, – приказал ему Кудри.
И потащилящик к выходу, бросив на прощание грустно-покорный, полный немоймольбы взгляд. Он тащил ящик, покачиваясь на ходу – легко литащить такую тяжесть! Гомер обратил внимание, что ботинки у Кудринадеты не на ту ногу, один шнурок развязался. Но он больше не сталвыговаривать ему, это уж было бы слишком, Кудри был выдумщик инеряха. Но выдумку надо поощрять, она важнее опрятности. Тем болеедля сироты.
– Пока,Кудри, – сказал Гомер вслед согнутой спине мальчика,незаправленная рубаха свисала у того до самых колен.
– Пока,Гомер, – ответил, не поворачиваясь, Кудри. Когда онпоравнялся с провизорской, оттуда вышла сестра Эдна.
– Надеюсь,ты не собираешься здесь играть, – строго проговорила она.
– Мыуже уходим, уходим, – заверил ее Кудри Дей.
– Медна, –закричал со дна коробки Давид Копперфильд.
– НеМедна, дурак, а Эдна, – поправил его Кудри.
А Гомеркак раз подошел к открытой двери кабинета сестры Анджелы; д-р Кедрсидел за машинкой, но не печатал, а смотрел в окно, даже лист бумагине был заложен в каретку. В отсутствующем выражении его лица Гомерзаметил ту счастливую отрешенность, какую вызывали пары эфира, когдад-р Кедр удалялся в провизорскую «немного вздремнуть».Наверное, это греющее душу состояние д-р Кедр умел вызывать, простоглядя в окно. Гомер думал, что д-р Кедр эфиром заглушает боль; онподозревал, что в Сент-Облаке у всех всегда что-то болит, и д-р Кедрпризван эту боль исцелять. Самого Гомера от приторного запаха эфирамутило, и он никогда бы не стал его применять как болеутоляющеесредство. Гомер еще не знал, что существует непреодолимое влечение.Лицо у д-ра Кедра выражало такую отрешенность, что Гомер остановилсяв дверях, не решаясь нарушить ее своей мрачной ношей; он уже былоповернулся, чтобы уйти.
Но нетут-то было. Соприкосновение с душой даром не проходит, а родившеесяощущение некоей миссии требует не мимоходом брошенных фраз, а болееосязаемого действия. Помедлив на пороге кабинета сестры Анджелы,Гомер решительно двинулся к столу и с металлическим стуком опустилподнос на каретку машинки. Маленький трупик оказался на уровне шеид-ра Кедра – совсем близко, может цапнуть, как говорят в Мэне.
– ДокторКедр! – позвал Гомер Бур.
Д-р Кедрочнулся и посмотрел поверх младенца на Гомера.
– Причинавнутреннего кровотечения, – продолжал Гомер, –перерезана дыхательная артерия. В чем вы сами можете убедиться.
Д-р Кедрпосмотрел на поднос, помещенный на машинку. Он вглядывался вмладенца, как в исписанную им страницу: хочу казню, хочу помилую.
За окномкто-то что-то кричал, но ветер так мочалил слова, что разобрать ихсмысл было невозможно.
. –Господи, помилуй, – произнес Уилбур Кедр, глядя наперерезанную артерию.
– Ядолжен вам сказать одну вещь, я никогда не буду делать аборты,никогда, – вдруг выпалил Гомер. Это решение логическивытекало из перерезанной артерии. Во всяком случае, по мнению Гомера.
Но д-рКедр был явно в недоумении.
– Небудешь? Что не будешь? – переспросил он.
Крикиснаружи усилились, но более внятными не стали. Гомер и д-р Кедр молчаглядели друг на друга, разделенные мертвым младенцем изПорогов-на-третьей-миле.
– Иду,иду, – послышался голос сестры Анджелы.
– ЭтоКудри Дей, – объяснила сестре Анджеле сестра Эдна. –Я только что выпроводила его отсюда вместе с коробкой иКопперфильдом.
– Никогда, –повторил Гомер.
– Значит,не одобряешь? – спросил его д-р Кедр.
– Яне вас не одобряю. Я это не одобряю. Я этого делать не могу.
– Ноя ведь тебя никогда не принуждал. И не буду. Такие решения человекпринимает сам.
– Точно, –кивнул Гомер.
Открыласьвходная дверь, но что кричал Кудри Дей, все равно нельзя былоразобрать. В стойке у двери провизорской звякнули пробирки, и тут д-рКедр с Гомером первый раз явственно услыхали: «Мертвец!»
– Мертвец!Мертвец! Мертвец! – кричал Кудри Дей. Его истошные воплиаранжировались нечленораздельными выкриками Копперфильда-младшего.
– Какоймертвец, Кудри? Где? – ласково спросила мальчика сестраАнджела.
Кудрипервый обнаружил станционного начальника, но не узнал его. Он виделего лицо долю секунды.
– Там!Какой-то дядя! – объяснял он сестрам Анджеле и Эдне.
Отчетливоуслыхав ответ Кудри Дея, д-р Кедр встал из-за стола и, обойдя Гомера,вышел в коридор.
– Иесли для вас это не так важно, – проговорил ему вследГомер, – позвольте мне больше не участвовать в этом. Этоваш долг, я понимаю. Но я хотел бы приносить пользу как-то иначе. Яни в чем вас не обвиняю. Я просто не могу больше этого видеть.
– Мнеэто надо обдумать, Гомер, – ответил д-р Кедр. –Пойдем посмотрим, кто там у них умер.
Идя заКедром по коридору, Гомер заметил, что дверь в родильную закрыта инад ней горит лампочка – значит, сестры Эдна и Анджелаприготовили там двух женщин к аборту. Схватки у роженицы изДамарискотты были еще слабые и нечастые, так что родильнаяпонадобится не скоро. Жестоко заставлять женщин ждать аборта, темболее подготовленных к нему, в этом Гомер был согласен с д-ромКедром. Поэтому он приоткрыл дверь в родильную, сунул туда голову и,не глядя на женщин, сказал:
– Врачскоро придет, не волнуйтесь, пожалуйста.
И тут жераскаялся, что обнадежил их. Не успел он затворить дверь, как КудриДей опять закричал: «Мертвец, мертвец».
МалышКудри Дей принадлежал к тем суетливым, непоседливым натурам, чьиблагие начинания зачастую оборачиваются неприятностями. Когда емунаконец надоело возить Копперфильда в коробке, он решил столкнуть егос площадки у задних дверей отделения мальчиков. Уф, как тяжело тащитькоробку наверх! Втащив, он увидел, что площадка как бы парит надподъездной дорогой (ей очень редко пользовались) и уходящим внизсклоном, поросшим высокой травой. Сейчас он научит Копперфильдалетать! Совсем невысоко, и в коробке не страшно, да потом еще можносъехать вниз, как на санках. Правда, картонная коробка навернякаразвалится, и тогда он останется один на один с Копперфильдом, а этонестерпимо скучно. Но Копперфильд и в коробке уже надоел. Всебезопасные возможности коробки исчерпаны, Копперфильд не возражает –ему ведь невдомек, какую проказу задумал Кудри, голова его ниже краевкоробки. И Кудри Дей столкнул коробку вниз, позаботившись, чтобы онаприземлилась, сохранив вертикальное положение, и ее пассажир несломал себе шею. Коробка упала набок и, конечно, развалилась,Копперфильд-младший вылетел из нее и приземлился в траве, храбровстал на не совсем крепкие ножки, как только что вылупившийся птенец,тут же упал и кубарем покатился по склону. Стоя на площадке, КудриДей наблюдал, как шевеление травы обозначает траекторию его спуска.Трава была такая высокая, что самого Копперфильда не было видно.
Он неушибся, не поранился. Только не мог понять, что происходит –Кудри Дея нет, и коробка куда-то девалась, а он уже так к ней привык.Перестав катиться, он попытался встать, но у него поплыло в глазах,да еще земля вся в колдобинах, и он сел на что-то круглое и твердое,как камень; глянул – голова станционного начальника, лицомвверх, глаза открыты. В оцепеневших чертах смертельный ужас ибезропотное приятие судьбы.
Подростокили взрослый наверняка обомлел бы от страха, увидев, что сидит наголове трупа, но юный Давид Копперфильд воспринял ее как элементокружающего мира, скорее с любопытством, чем с ужасом. Коснувшисьлица, он ощутил неживой холод, и в нем, видимо, сработал безошибочныйдетский инстинкт – тут что-то неладно. Его как сорвало сголовы, но он тут же упал, покатился вниз, вскочил на ноги, побежал,опять упал, покатился, опять вскочил. И вдруг завыл по-собачьи. КудриДей бросился сквозь заросли к нему на помощь.
– Неплачь, не плачь! – кричал на бегу Кудри.
АКопперфильд все бежал и падал, кружа и странно повизгивая.
– Даостановись ты наконец! – заорал что было мочи Кудри Дей. –А то я тебя никогда не найду!
И вдругнаступил на что-то длинное и круглое, выскочившее из-под ноги каксорванная ветром ветка. Это была рука начальника станции. Потерявравновесие, Кудри уперся руками в его грудь и увидел широко открытыеглаза на застывшем лице, смотревшие куда-то мимо. И тогда в травестали кружить два визжащих, заблудившихся, как в тумане, щенка.Справедливости ради надо сказать, что Кудри не убежал с пустыря, покане нагнал Копперфильда, – поступок, свидетельствующий отом, что природой ему были отпущены храбрость и чувство долга.
Мелони изокна наблюдала за этой необъяснимой гонкой на пустыре; она могла быокликнуть Кудри и сказать, где Копперфильд, – сверху ейвсе было видно. Но она решила не вмешиваться. И обнаружила своеприсутствие, только когда Кудри Дей поймал Копперфильда и поволоквокруг отделения мальчиков ко входу в больницу.
– Эй,Кудри, опять ты надел ботинки не на ту ногу! – прокричалаона. – Идиот!
Но ветербыл такой сильный, что Кудри не услышал ее, да и она его не слышала.И Мелони бросила в окно еще одно слово, не обращенное ни к кому:благодаря ветру можно искренне, во всю силу легких, выразить то, чточувствуешь, хотя в общем-то ей не хотелось кричать. И Мелони, пожавплечами, произнесла:
– Скучища!
А дело,кажется, начинало принимать интересный оборот: на дорожке, ведущей кпустоши, появились д-р Кедр с Гомером, следом за ними трусили сестрыЭдна и Анджела. Все четверо, очевидно, что-то искали в траве.
– Чтовы ищете? – крикнула в окно Мелони. Но то ли ветер опятьотнес ее слова, то ли компанию слишком увлекли поиски, только никтоиз них не откликнулся. И Мелони пошла сама взглянуть, что тампроисходит.
В душе унее шевельнулось тревожное предчувствие. Да не все ли равно! СлаваБогу, хоть что-то случилось. Не важно что – Мелониприветствовала любое возмущение привычного хода жизни.
Совсеминые чувства волновали в это время Кенди Кендел и Уолли Уортингтона;последние три часа в кадиллаке царило неловкое молчание; предстоящеевызывало в них гамму чувств, которые разговором не заглушить. Былоеще темно, когда, выехав из Сердечной Бухты, они свернули сприморского шоссе и стали удаляться от берега, надеясь, что ветерскоро перестанет беспощадно дуть в спину; ветер, однако, неослабевал. Уолли так внимательно изучил накануне карту, что кадиллакудалялся от океана с целеустремленностью раковины, точнее,заключенной в ней жемчужины, стремящейся к берегу в руки ловца.Позади уже осталась сотня миль, а ветер по-прежнему дул, да с такойсилой, что, пожалуй, было бы лучше поднять верх; но Уолли как раз илюбил кадиллак за то, что в нем можно ездить, подставив себя стихиям.К тому же шум ветра в ушах делал молчание не столь гнетущим. И Кендиполностью отдалась езде, ветер отчаянно трепал ее русые волосы, и онииногда плотными прядями облепляли ей лицо, пряча от Уолли еговыражение. Но Уолли хорошо знал свою подругу и догадывался, что оносейчас выражает.
Он бросилвзгляд на книгу у нее на коленях, открытую все на той же странице сзагнутым уголком. Время от времени она принималась читать ее, но тутже возвращала на колени. Это была «Крошка Доррит»,обязательное чтение для учениц выпускного класса (Кенди кончала школуна будущий год). Она уже раз пять или шесть бралась за нее, но никакне могла вчитаться и решить наконец, нравится ли ей этот романДиккенса.
Уолли, небольшой охотник до книг, не удостоил взглядом ее названия, отметивтолько, что она все время открыта на странице с загнутым уголком. Ондумал о Кенди, о Сент-Облаке. Аборт в его воображении был уже позади.Кенди легко его перенесла; доктор весело шутит, молодые, красивыесестры улыбаются; их столько, что хватило бы для целой армии,находящейся в состоянии войны; а на лужайке резвятся милые, смешные,с щербатыми улыбками дети-сиротки.
Вбагажнике стремительно мчащегося кадиллака Уортингтона-старшего Уолливез для сирот три полных ящика гостинцев. В сезон он взял бы с собойяблок и сладкий сидр, но весной нет ни яблок, ни сидра, и он вез то,что, по его мнению, не уступало осенним дарам. В ящиках были банки случшим яблочным желе Уортингтонов и лучшим яблочным медом АйрыТиткома. Конечно, цель поездки – аборт, но он едет туда какСанта-Клаус (д-р Кедр вряд ли одобрил бы это сравнение, у него всееще были живы в памяти аборты в «Гаррисоне-2»).
Вид уКенди довольный, воображал Уолли, как у человека, которому только чтовытащили огромную занозу. Смешно сказать, но операционную для абортовфантазия Уолли наделила праздничной атмосферой родильной, где на светявляются желанные дети, ее наполняют восторженные возгласы,поздравления, а кругом прелестные сиротки Сент-Облака, у каждого вруке банка со сластями, и все счастливы, как медвежата, лакомящиесямедом.
Кендизахлопнула книгу, опустила на колени, и Уолли почувствовал: порачто-то сказать.
– Кактебе книга? – спросил он.
– Никак, –ответила Кенди и рассмеялась.
Онущипнул ее за колено, хотел засмеяться, но сжалось горло. Кенди тоженаградила его щипком, с тем же чувством и силой. Какое счастье,подумал Уолли, что они так похожи.
Солнцебыло уже высоко, а они все мчались сквозь бедные, смиренныегородишки, точно заблудившаяся королевская чета; жемчужно-белыйкадиллак, красная обивка с причудливыми разводами – следы однойиз проказ Сениора, ослепительно прекрасные пассажиры заставилиоглянуться не одного встречного прохожего. Все, кто их видел в тоутро, никогда не забудут это промелькнувшее мимо чудо!
– Немногоосталось, – сказал Уолли, сочтя за лучшее в этот разпросто опустить руку на колено Кенди рядом с «Крошкой Доррит».Кенди положила поверх его руки свою.
Темвременем Мелони явно с какой-то целью прошествовала через холл квыходу, чем привлекла доброе, недремлющее око миссис Гроган.
– Что-тослучилось, деточка? – спросила она.
– Незнаю, – пожала плечами Мелони. – Но держу пари,новый парень в нашу дыру не пожаловал.
«Мелонисегодня сама кротость, – подумала миссис Гроган. –Девочка стала гораздо мягче». Действительно стала –немного, самую малость.
Мелонинаверняка шла по какому-то делу. Миссис Гроган, долго не раздумывая,двинулась за ней.
– Боже,какой ветер! – воскликнула она, переступив порог.
«Тычто, только проснулась», – подумала Мелони, нопромолчала. Может, и правда, безразличие, мало-помалу овладевавшееею, смягчило слегка ее нрав.
– Начальникстанции, – сказал Гомер, первый увидевший мертвого.
– Этоткретин, – буркнул д-р Кедр, путаясь ногами в траве.
– Кретинне кретин, но он мертв, – отозвался Гомер.
Нашел гдеумереть, только лишние неприятности приюту, хотел было сказать д-рКедр, но сдержался. Если и он стал мягче, то тоже совсем немного.
ВСент-Облаке ничто не располагало к смягчению характеров.
Услыхавшорох травы, Гомер увидел спешащую к ним Мелони.
«ОГосподи! – взмолился он из самой глубины сердца. –Дай мне возможность вырваться отсюда!» Мощный порыв ветраотбросил с его лба волосы, он словно стоял на капитанском мостике,плывя навстречу разбушевавшемуся океану, которого он никогда невидел.
* * *
А д-рКедр думал о «больном» сердце Гомера Бура. Как лучшесказать ему о вымышленном недуге, чтобы не напугать молодогочеловека, не вызвать в его памяти смертельный ужас, застывший намертвом лице станционного начальника. «И что могло этомудуралею привидеться?» – спрашивал себя Кедр, помогаяволочить тело к дверям больничного отделения.
Кудри Дейне любил бездельничать и с удовольствием отправился на станциюсообщить о случившемся, выполняя поручение д-ра Кедра: юныйКопперфильд увязался за ним, что, конечно, сказалось на скоростиходьбы, но зато обеспечило ему собеседника. Дело в том, что Кудри несовсем уразумел послание, которое взялся доставить, а Копперфильд былидеальный слушатель, чем Кудри и воспользовался, повторив егонесколько раз вслух. На Копперфильда послание не произвело никакогодействия, но сам Кудри вздохнул с облегчением: теперь все более илименее встало на свои места. Во всяком случае, так ему показалось.
– Начальникстанции умер, – декламировал Кудри, спускаясь вниз похолму.
ДавидКопперфильд при этом то ли согласно кивал, то ли голова простомоталась на прыгающих плечиках: скорость спуска была так велика, чтолевая рука, за которую Кудри его тащил, задралась выше уха.
– Несколькочасов инфаркта, сказал доктор Кедр, – с сомнениемпродолжал Кудри Дей, но, трижды повторив фразу, утвердился в ееправильности. Д-р же Кедр на самом деле сказал: у начальника станции,по всей вероятности, несколько часов назад случился инфаркт. –Передайте родственникам и знакомым, – отчеканивал Кудри, –что скоро будет открытие. – Опять что-то не то. На этотраз, сколько он ни твердил фразу, ощущение неладности не проходило.Может, не открытие, а открытка? Такая машина, открытая, в которойвозят мертвых. Конечно, в «открытой машине» смысла тоженемного, но хоть какой-то есть, этого для Кудри было достаточно –во всем, что его окружало, смысла вообще почти не было.
– Умел! –радостно провозгласил Давид Копперфильд, когда они подошли к станции.
Наскамейке, спинкой обращенной к путям, сидели, развалясь, двабездельника, из тех, что целые дни проводят на станции, точно это нежелезнодорожный вокзал, а увеселительное заведение, где немытых,нечесаных городских забулдыг ожидают сердобольные и покладистыекрасотки.
– Умел!Умел! – тщетно взывал к ним Копперфильд, они не удостоиливниманием посланцев д-ра Кедра.
Совсемеще юный помощник начальника станции лепил собственный официальныйлик по образу и подобию своего на редкость непривлекательного шефа. Всилу чего его мальчишеская физиономия являла резкий контраст разлитойв ней брюзгливой желчности старого пердуна, помноженной на злобностьживодера, обожающего свою работу. Он был глуповат от природы; вподражание начальнику, притеснял слабых (детей, залезших с ногами наскамейку, иначе как окриком не сгонял), лебезил перед сильными мирасего. И конечно, был презрительно холоден с женщинами, которые, сойдяс поезда, спрашивали дорогу в приют. Он ни разу ни одной из них непомог, не поддержал под локоть, когда они вечером садились в поезд, –первая ступенька вагонов была слишком высокая, особенно для хорошовыскобленных женщин.
Тем утромпомощник начальника был в особенно злобном настроении. Дав одному избездельников пятнадцать центов, он велел ему сходить домой кначальнику станции; тот скоро вернулся и сообщил, что на дорожкеваляется велосипед начальника, должно, ночью его сорвало ветром, аутром никто не убрал. Плохой знак, подумал помощник. С одной стороны,ему было страшно взвалить на себя обязанности начальника, он ничего вних не смыслил, но с другой – ему льстило, что сегодня он будетза главного. Увидев спешащих через площадь приютских оборвышей, онпочувствовал, как в нем проснулся начальственный пыл. Подходя кплатформе и размазывая одной рукой по лицу сопли, а другой крепкодержа Копперфильда, Кудри Дей раскрыл было рот, чтобы произнестизаготовленную речь, но не успел.
– Вонотсюда! – рявкнул помощник. – Вам здесь неместо!
Кудриостановился как вкопанный. Давид Копперфильд от неожиданностизашатался и чуть не упал. Но Кудри Дей хорошо знал, им нигде на земленет места; он собрал в кулак всю свою решимость и очень громкопроизнес-таки отрепетированную речь:
– Начальникстанции умер. Несколько часов инфаркта, сказал д-р Кедр. Сообщитеродным и близким, скоро приедет «открытая машина».
Тут уж изабулдыги встрепенулись. На помощника нахлынул поток самыхпротиворечивых чувств: начальник станции умер, возможно, следующимначальником будет он. Неужели бывает многочасовой инфаркт, как это,наверное, больно! И при чем здесь «открытая машина», чтоона сулит – беду или надежду?
– Какая,какая машина? – спросил он.
Кудри Дейзаподозрил, что брякнул что-то не то, но отступать было поздно.Известно, что на трусов и подлецов лучше всего действует твердость. Издоровый инстинкт подсказал Кудри: на этот раз не столь важнопередать смысл, сколько проявить твердость характера.
– Чтобыувезти, – не моргнув глазом сказал он. Бездельники наскамейке так и подпрыгнули, вот уж они не думали, что начальникстанции такая важная птица.
– Тыхочешь сказать «катафалк»? – спросил помощник.В Порогах-на-третьей-миле был один, он сам его видел, длинный черныйавтомобиль, еле-еле едет, как будто его тащат мулы.
– Открытка, –повторил Кудри Дей, для которого «катафалк» вообще ничегоне значил. – Такой автомобиль, – пояснил он, –открытый.
Никто нешевельнулся, не проронил ни слова, возможно, у присутствующих сталимедленно проявляться симптомы многочасового инфаркта: наверняка наэтом не кончится, до конца дня случится что-то еще. И в ту минуту нашоссе, идущем мимо станции, появился жемчужно-белый открытый кадиллакУолли Уортингтона.
Провожаемыедесятками восхищенно изумленных взглядов на улочках глухих городков,Кенди и Уолли были, однако, не подготовлены к тому, что ожидало их вСент-Облаке, – у помощника станционного начальника глазаполезли на лоб, а у изумленных бездельников отвалилась челюсть.
– Нувот мы и в Сент-Облаке, – с явно фальшивым энтузиазмомпроговорил Уолли.
Кенди немогла удержаться, потянулась и ущипнула его за ногу, «КрошкаДоррит» соскользнула у нее с колен и, прошуршав по скрещеннымлодыжкам, упала на пол машины. Больше всего, однако, ее поразилимальчишки. Кудри Дей, несмотря на чумазое лицо и взлохмаченныеволосы, сиял как начищенный пятак; его улыбка была лучом света,пробившимся сквозь наслоения грязи и поведавшим миру о скрытом подними бриллианте. Лицо в грязных подтеках дышало такой надеждой, что уКенди захватило дух, а когда она увидела розовый разинутый ротикюного Копперфильда, глаза ее увлажнились и предметы окружающего мирастали терять очертания. С его нижней, набухшей как слеза, губысвисала чистая, здоровая нитка слюны, почти касаясь стиснутыхкулачков, которые он прижимал к животу, как будто ослепительныйкадиллак нанес ему удар под ложечку, и он не может опомниться.
Глядя наэту странную группу, Уолли подумал, что, пожалуй, возглавляет еепомощник начальника станции.
– Простите,пожалуйста, – обратился он к изваянию с раскрытым ртом инемигающими глазами, – не скажете ли вы, где приют?
– Каквы быстро приехали, – оторопело пролепетал помощник. Белыйкатафалк! Уж не говоря о неземной красоте перевозчиков трупов; надевушку он просто не мог смотреть, ее образ останется у него в памятидо конца дней.
– Простите? –не понял Уолли. У этого человека не все дома, надо спроситького-нибудь еще. Глянул мельком на забулдыг на скамейке – ну отэтих вряд ли чего добьешься. Малыш, распустивший слюни – онипоблескивали на солнце, как сосулька, и почти касались зеленых оттравы колен в ямочках, – вряд ли умеет говорить. –Привет! – Уолли все-таки обратился к нему.
– Умел, –сообщил Копперфильд, и слюни его задрожали, как мишура на елке.
Опятьосечка, вздохнул Уолли и поискал взглядом глаза Кудри Дея. Искатьпришлось недолго, они были прикованы к Кенди.
– Привет, –сказал он ему.
Кудри струдом, чуть не с болью сглотнул застрявший в горле комок. Мокрыйкончик носа совсем разбух, но он энергично вытер его локтем.
– Тыне можешь нам сказать, как ехать в приют? – спросил Уолли.
КудриДей, в отличие от помощника и двух забулдыг, знал, что эти подобияангелов явились сюда не за тем, чтобы забрать никому не нужное тело.Они едут в приют для сирот, хотят кого-то усыновить –подсказало ему заколотившееся сердце. «Господи, –думал Кудри Дей, – пусть это буду я!»
ДавидКопперфильд, не выходя из транса, протянул руку и коснулсябезупречной монограммы на дверце кадиллака – золотые инициалыУортингтона-старшего на яблоке «красное сладкое» сбанальным, в виде сердечка, листком цвета весенней зелени. Кудрилегким взмахом сбросил с яблока чумазую ручонку.
«Хочу,чтобы они усыновили меня, – опять подумал он. –Нужно действовать. Такой случай больше не повторится».
– Япокажу вам дорогу, если вы нас подвезете, – сказал он.
Кендиулыбнулась и открыла заднюю дверцу. Ее несколько удивило, что Кудри,подсадив Копперфильда в машину, оставил его на полу. Она не заметила,что, коснувшись теплой, красной в белесых пятнах кожи сиденья, ДавидКопперфильд в страхе отдернул руку; он никогда еще не видел и нещупал кожи, подумал, что сиденье – какой-то зверь, и предпочелсесть на пол. Для него тот день был полон невероятных событий –утром катание в картонной коробке из-под клизм, первая проба летать,сидение на мертвой голове. Что еще его ждет? Когда кадиллак поехал,он не выдержал и расплакался – ведь он первый раз в жизни ехалв автомобиле.
– Онникогда не видел машин, – объяснил Кудри.
Сам онтоже никогда не трогал кожаной обивки, но сидел на роскошном сиденье,как будто был рожден ездить в таких машинах. Он, конечно, несообразил, что белесые разводы на сиденье всего только результатнеосторожности, – к несчастью, он будет постояннообманываться подобным образом, принимать желаемое за действительное.
– Помедленнее,Уолли, – сказала Кенди, – малыш боится.
Онаперегнулась через спинку сиденья, протянула руки к юномуКопперфильду, и рев тотчас же прекратился. Он узнал волосы,обрамляющие лицо, протянутые руки, добрую улыбку; все это былознакомо по сестрам Эдне и Анджеле. Не то что мужчины, думалКопперфильд, которые берут тебя одной рукой и несут на бедре;мужчинами для него были д-р Кедр и Гомер. Кудри Дей тоже иногданосил, но он еще был слабак и часто его ронял.
– Нуполно, не плачь, не надо бояться, – говорила Кенди и,перенеся малыша через спинку сиденья, усадила к себе на колени.
Копперфильдулыбнулся, потрогал ее волосы, таких красивых он никогда не видал,даже подумал, наверное, ненастоящие. И никогда еще ни от кого такхорошо не пахло. От ткнулся ей в шею и громко понюхал. Кенди крепкообняла его и поцеловала в голубую жилку на виске. Взглянула на Уоллии чуть не заплакала.
КудриДей, изнывая от зависти, вцепился в кожаное сиденье, Что бы такоесделать, лихорадочно думал он, чтобы они захотели взять его. Какимнадо быть, чтобы взяли, спрашивал он себя и не находил ответа. Поймалв зеркале заднего обозрения глаза Уолли; смотреть, как Кенди ласкаетКопперфильда, было выше человеческих сил.
– Тыодин из сирот? – спросил Уолли, надеясь, достаточнотактично.
– Ктоже еще! – громко воскликнул Кудри и мысленно одернул себя,не слишком ли много энтузиазма прозвучало у него в голосе. –Я не просто один из сирот, – прибавил он. – Ялучше всех.
Услыхавэти слова, Кенди рассмеялась и обернулась к нему. Кудри почувствовал,как кожа сиденья поползла у него из рук. Надо что-то сказать, носопли текли так сильно – что ни скажи, все будет плохо. Неуспел он вытереть локтем нос, Кенди протянула ему носовой платок. Непросто дала, а крепко прижала к носу.
– Сморкай, –приказала она.
Такое сним было всего один раз, когда сестра Эдна вытерла ему нос своимплатком. Он зажмурился и деликатно сморкнул.
– Ещераз, – сказала Кенди. – Сморкай как следует. Ион сморкнул, да так, что в голове у него сразу прояснилось.
От запахаплатка все поплыло перед глазами, он зажмурился и стал писать вштаны. Это потрясло его, он откинулся на огромную спинку сиденья ивдруг увидел, что ладонь у Кенди полна его соплей, а она ни капли несердится, только вид озабоченный. Наверное, от этого он все писал иписал, не мог остановиться. Кенди недоуменно и сострадательносмотрела на него.
– Налевоили направо? – весело спросил Уолли, притормозив уповорота в отделение мальчиков.
– Налево, –крикнул Кудри, открыл правую дверцу машины и прибавил: –Простите! Я даже ночью не писаюсь! Я просто замерз. И разволновался.У меня был такой трудный день. Я правда хороший, – кричалон. – Я лучше всех!
– Нерасстраивайся и садись обратно, – скомандовал Уолли, ноКудри уже бежал со всех ног по пустоши к дальнему углу здания.
– Бедныймальчик описался, – сказала Кенди.
Уоллисмотрел, как нежно держит она малыша, и у него тоже защемило сердце.
– Давайне будем этого делать, – сказал он. –Пожалуйста. Ты родишь ребенка. Я хочу его, хочу от тебя. Все будетчудесно. Мы просто сейчас повернем и поедем домой, –умолял он ее.
– Нет,Уолли, – твердо сказала Кенди. – Нам еще ранозаводить детей.
С этимисловами она прижалась лицом к влажной шейке Давида Копперфильда, отмалыша пахло медом и немного затхлостью.
Кадиллакне двигался с места.
– Тыуверена? – шепнул ей Уолли. – Не надо бы этогоделать.
Кендипотому и любила его – он всегда знал, когда что сказать. Онабыла более практична, чем Уолли Уортингтон; упрямая в отца, она неотступала от раз задуманного; мямлей ее никто не назвал бы.
– Мальчиксказал налево, вот и поезжай налево, – распорядилась она.
МиссисГроган, стоя у дверей отделения девочек, смотрела на кадиллак. Она невидела, как убежал Кудри Дей, не могла различить, кого держит наколенях молодая красивая девушка (красивее она в жизни не видела).Наверное, своего ребенка. Спутник ее тоже хорош собой, пожалуй, дажеслишком хорош для мужа, как говорят в Мэне.
Оченьмолоды, рассуждала миссис Гроган, вряд ли возьмут кого-нибудь в дети.А жаль, судя по всему, люди богатые. Кадиллак ничего ей не говорил, авот облик пассажиров сомнений не оставлял. Как странно, она гляделана эту богатую, красивую пару и радовалась. А ведь богатые людиникогда не вызывали у нее теплых чувств, у нее в отделении стольконеудочеренных девочек, которых она обожала и жалела. Но личной обидыона никогда ни к кому не питала. Впрочем, у нее в жизни почти ничеголичного не было.
Автомобильне двигался с места, и миссис Гроган лучше рассмотрела, кто в немсидит. Бедненькие, думала она. Конечно, это не замужняя пара, но уних есть ребенок. Его или ее родители хотят лишить их наследства,ясно как Божий день. На них может лечь пятно позора. И вот ониприехали в Сент-Облако, чтобы отдать своего ребенка в приют. Но ониколеблются. Она хотела броситься к ним, умолять: не делайте этого!Уезжайте отсюда! Воображаемая драма привела ее в ужас. «Неделайте этого», – прошептала она, собрав все своисилы для передачи телепатического сигнала.
И Уоллиэтот сигнал принял, когда сказал Кенди: «Не надо бы этогоделать». Тем не менее машина тронулась с места и повернула неназад, а подъехала прямо к дверям больницы. Сердце у миссис Гроганупало. Мальчик или девочка? – беззвучно спрашивала онасебя.
«Чтоза херня там происходит?» – подумала Мелони, вернувшись ксвоему окну.
В спальнегорел яркий верхний свет, и Мелони видела в стекле свое отражение.Вот белый кадиллак въехал на ее нижнюю губу и остановился, по щекепробежал куда-то Кудри Дей, а на шее – руки красивой молодойдевушки обнимали Давида Копперфильда.
Мелониразглядывала себя как в зеркале. Ее ничего не расстраивало – нитяжелые черты лица, ни близко посаженные глаза, ни вечно лохматыеволосы, словом, внешность ее не волновала. Огорчалась она из-запустоты во взгляде, отсутствия в глазах жизненной энергии (что-что, аэнергия еще совсем недавно била в ней через край). Мелони не помнила,когда она смотрелась в зеркало последний раз.
И еще еебеспокоила такая же пустота во взгляде Гомера, она только сегодня этозаметила, когда Гомер поднимал тело начальника станции; не отсутствиенапряженной думы, а полная пустота – ни мыслей, ни чувств.Теперь она боялась Гомера. Как все переменилось! Ей так хотелосьнапомнить ему о его обещании. «Ты ведь не уедешь от нас?»– чуть не спросила она и не решилась. «Возьми меня ссобой, если решишь уехать», – вертелось на языке,но, увидев в его взгляде пустоту, какую и в себе ощущала последнеевремя, не могла произнести ни слова.
«Ктоэти красавчики? – спрашивала она себя. – Откудаэта машина?» Она не видела лиц, но даже затылки их нарушали еедушевное равновесие. Медового оттенка волосы молодого человека такшли к его загорелой шее, что ее пробрала дрожь. И как это прическа уженщин может быть столь безупречной – волосок к волоску, нерассыпаются, не путаются? Наверное, это особая стрижка, вон как онировно ложатся у этой девушки на прямые, хрупкие на вид плечи. И какизящно, именно изящно, держит она на коленях этого заморыша, думалаМелони. Наверное, слово «заморыш» она прошептала, потомучто стекло вдруг запотело от ее дыхания, и изображение исчезло, акогда стекло очистилось, она увидела, что машина едет ко входу вбольницу. Эти люди слишком прекрасны, думала Мелони, у них не можетбыть нужды в абортах. Чисты и безупречны и потому не трахаются.Слишком чисты для этого. Эту красивую девушку, наверное, удивляет,что она не беременеет. Она не знает, что для этого всего-то надопереспать с мужчиной. Приехали, чтобы усыновить кого-нибудь. Но посебе они здесь никого не найдут. Слишком уж хороши. Она такненавидела их, что плюнула прямо в свое скучное отражение и смотрела,как слюна медленно ползет вниз по стеклу. Не хочется даже шевельнутьпальцем. Будь это раньше, пошла бы пошаталась вокруг кадиллака, вдругони в нем что оставили – она бы стянула. А сейчас даже этотсоблазн не может оторвать ее от окна.
* * *
Д-р Кедрсделал первый аборт, ассистировала на этот раз сестра Эдна. ПопросилГомера проверить, как идут схватки у женщины из Дамарискотты. Второйаборт ассистировала сестра Анджела, но д-р Кедр настоял наприсутствии Гомера, пусть учится, как давать пациенткам эфир. Сам онбыл такой искусник, что первая женщина во время аборта разговаривалас сестрой Эдной, а боли при этом не чувствовала. Она говорила иговорила обо всем на свете, перескакивая с одного на другое, чтодоставляло сестре Эдне огромное удовольствие.
Гомерналожил второй женщине на лицо маску и ругнул себя – далслишком большую дозу эфира.
– Лучшеизбыток, чем недостаток, – утешала его сестра Анджела, онадержала голову женщины и машинально поглаживала подушечками пальцевее бледные виски. Кедр попросил Гомера ввести женщине во влагалищезеркало, Гомер подчинился и теперь угрюмо смотрел на отраженную взеркале блестевшую шейку матки с крепко сжатым зевом; шейкуобволакивала чистейшая слизь, и Гомеру показалось, что она купается вутренних розовых облаках, подсвеченных встающим солнцем.
Если быУолли Уортингтон глянул сейчас в зеркало, он сравнил бы матку сяблоком в бледно-розовой стадии созревания. Только вот что это замаленькая щелка? – удивился бы он.
– Каквыглядит шейка матки? – спросил д-р Кедр.
– Прекрасно, –ответил Гомер.
К егоудивлению, Кедр протянул ему пулевые щипцы. Простой инструмент,которым захватывают переднюю губу шейки матки, после чего зондируютглубину матки и начинают вводить расширители.
– Выпомните, что я вам сказал? – спросил Гомер у д-ра Кедра.
– Тебепретит прикасаться к шейке матки? – ответил вопросом Кедр.
Гомервзял пулевые щипцы и захватил ими губу шейки матки, не допустив ниодной ошибки. «Но я не прикоснусь ни к одной кюретке, –подумал он. – Это сделать д-р Кедр меня не заставит».
Но д-рКедр даже не стал его просить.
– Спасибоза помощь, – сказал он.
Самизмерил полость матки и расширил канал шейки. Попросил только податькюретку, Гомер подал.
– Помните,я спросил вас, необходимо ли мое присутствие? – тихопроговорил Гомер. – Если это не так важно, я бы предпочелничего этого не видеть. Помните наш разговор?
– Нотебе надо это видеть, – ответил д-р Кедр, прислушиваясь кзвукам, издаваемым кюреткой, и стараясь тише дышать. – Моемнение таково, – продолжал д-р Кедр, – твоеучастие ограничится наблюдением и ассистированием, пустьнепрофессиональным. Цель – усвоить ход операции и научиться ееделать, даже если ты этого не хочешь. Разве я кому-нибудь что-нибудьнавязываю? Когда ко мне приходит всеми брошенная женщина и говорит,что она против аборта и хочет родить ребенка, еще одного сироту, ячто, давлю на нее? Давлю? Никогда, – говорил д-р Кедр,продолжая выскабливание. – Я принимаю роды, черт бы всепобрал. Ты думаешь, сколько родившихся здесь детей будут счастливы?Думаешь, жизнь сироты сахар? Конечно, ты так не думаешь. Но разве якогда-нибудь возражал? Никогда. И даже ничего не советовал. Я делаюто, что женщины просят – аборт или еще одного сироту.
– Ятоже сирота, – вставил Гомер.
– Развея требую, чтобы ты думал как я?
– Новы этого хотите.
– Женщинам,которые сюда приходят, все равно, чего я хочу, – сказалУилбур Кедр.
Онположил кюретку среднего размера и протянул руку за маленькой,которую Гомер уже приготовил и автоматически протянул.
– Яхочу приносить пользу, – начал было Гомер, но д-р Кедрпродолжал, как не слыша:
– Тогдане прячь голову в песок. Не вороти носа. Тебе это непозволительно. Тысам мне сказал, и сказал правильно: «Я хочу приносить пользу,хочу все знать, участвовать в жизни приюта, не надо ничего таить отменя». Ты мне это внушил. И ты прав, – сказал д-рКедр. Но тут же поправился: – Был прав.
– Ноон живой, – сказал Гомер Бур. – И в этом вседело.
– Тыучастник процесса, – продолжал Кедр. – Сегодняроды, завтра аборт. Твое неодобрение замечено. Оно законно. Ты вправеиметь собственное мнение. Но ты не вправе быть недоучкой, делать своюработу кое-как. А представь, что в один прекрасный день твои взглядыизменятся.
– Ониникогда не изменятся.
– Нухорошо. А если, вопреки желанию, тебе придется все-таки – радиспасения жизни матери – сделать…
– Яне врач.
– Точно,до совершенства тебе еще далеко. Хоть десять лет учись здесь, всеравно профессионалом не будешь. Но что касается гинекологии и всего,что с ней связано, тут я могу тебе помочь стать первокласснымспециалистом. Точка. Ты уже сейчас больше знаешь, чем многие такназываемые опытные акушерки, черт бы их побрал.
Гомервидел, что работа с малой кюреткой уже подходит к концу, приготовилнесколько ватных тампонов и подал один д-ру Кедру.
– Яникогда не заставлю тебя, Гомер, делать что-то против твоей воли, –никак не мог успокоиться д-р Кедр. – Но ты будешьнаблюдать, узнавать, запоминать то, что я делаю. Иначе для чего я?Разве мы посланы на эту землю бездельничать? Что, по-твоему, значит –приносить пользу? Ты думаешь, я тебя оставлю в покое, допущу, чтобыты превратился в Мелони?
– Апочему вы не учите ее? – спросил Гомер.
Вопросвопросов, подумала сестра Анджела, но голова женщины в этот мигслегка дернулась у нес в руках, она застонала, и сестра Анджела,нагнувшись, коснулась губами ее уха.
– Всеидет хорошо, миленькая, – прошептала она. –Врач уже все кончил. Сейчас будете отдыхать.
– Тыпонимаешь меня, Гомер? – спросил д-р Кедр.
– Да.
– Ноты не согласен?
– Точно.
«Ахты дерзкий, упрямый, жалеющий себя, своевольный, высокомерный,несмышленый юнец», – подумал Уилбур Кедр, но вместовсего этого только сказал:
– Может,ты еще передумаешь и захочешь быть врачом.
– Мненечего передумывать. Я никогда не хотел быть врачом.
Кедрпосмотрел на испачканный кровью тампон – ровно столько, сколькоположено, – и протянул руку за свежим тампоном, ужеприготовленным Гомером.
– Так,значит, ты не хочешь быть врачом? – опять спросил он.
– Нет, –ответил Гомер. – Думаю, что нет.
– Ноу тебя слишком мало других возможностей. Не из чего выбирать, –философски заметил Кедр, и у него защемило сердце. – Да,это я виноват, что ты не любишь медицину.
И сестраАнджела, куда менее сентиментальная, чем сестра Эдна, вдругпочувствовала, что сейчас заплачет.
– Нив чем вы не виноваты, – поспешил сказать Гомер. УилбурКедр опять проверил, не началось ли кровотечение.
– Здесьбольше делать нечего, – коротко бросил он. –Если не возражаешь, побудь с ней, пока не кончится действие эфира. Тыее здорово оглушил, – прибавил он, заглянув женщине подоттянутое веко. – Я сам приму роды женщины изДамарискотты. Я ведь не знал, что тебе вообще медицина не по душе.
– Этоне так, – ответил Гомер. – Я приму роды у этойженщины. Даже буду счастлив.
Но УилбурКедр уже отвернулся от пациентки и покинул операционную.
СестраАнджела быстро взглянула на Гомера; взгляд ее был вполне нейтральныйи, уж конечно, не испепеляющий и даже не презрительный, но и несочувственный. И не дружеский, подумал Гомер. И прошествовала вследза д-ром Кедром, оставив Гомера с пациенткой, выбирающейся из эфирныхпаров.
Гомерпроверил тампоном, нет ли кровотечения, почувствовал, как женщинапальцами коснулась его запястья.
– Яподожду, пока ты сходишь за каталкой, золотко, –произнесла она, едва шевеля языком.
В душевойотделения мальчиков было несколько кабинок; д-р Кедр умылся надумывальником холодной водой и глянул в зеркало – не осталось лина лице следов слез; он не чаще Мелони смотрелся в зеркало и егопоразил собственный вид: сколько времени он выглядит уже такимстариком. Он покачал головой и в зеркале позади себя увидел на полугруду мокрой одежды Кудри Дея.
– Кудри! –позвал он.
Д-р Кедрбыл уверен, что в душевой, кроме него, никого нет, но в одной изкабин был Кудри Дей и тоже плакал.
– Уменя был очень плохой день, – донеслось из кабины.
– Давайс тобой об этом поговорим, – предложил д-р Кедр, и КудриДей покинул добровольное заточение.
На нембыла более-менее чистая одежда, но явно чужая. Это были старые вещиГомера, из которых Гомер давно вырос, а Кудри еще не дорос.
– Яхочу хорошо выглядеть, чтобы эта красивая пара усыновила меня, –объяснил Кудри.
– Усыновилатебя? – переспросил д-р Кедр. – Какая пара?
– Высами знаете какая. – Кудри был уверен, что этоприглашенные д-ром Кедром усыновители. – Очень красиваятетя в белой машине.
«Убедного ребенка бред», – подумал Уилбур Кедр, взялКудри на руки и сел с ним на край раковины, чтобы понаблюдать за егосостоянием.
– Может,они приехали за кем-то другим? – упавшим голосом спросилКудри. – Тете понравился Копперфильд, а он даже еще неумеет говорить.
– Сегоднянет никаких усыновлений, Кудри. Я ни с кем не договаривался.
– Может,они просто так приехали, посмотреть? – предположилКудри. – Хотят выбрать самого лучшего?
– Такне делается, Кудри, – сказал всерьез обеспокоенный д-рКедр. Неужели малыш думает, что Сент-Облако – это зоомагазин,куда можно приехать просто так, развлечения ради?
– Яне знаю, как это делается. – Кудри опять заплакал. А ведьукатали сивку крутые горки, вдруг на секунду подумал Д-р Кедр,находясь под впечатлением увиденного в зеркале. Он чувствовал, чтосдаст, хорошо бы его самого кто-нибудь усыновил, просто взял бы иувез отсюда. Он прижал к груди мокрое от слез лицо мальчика,зажмурился, и в глазах у него поплыли звезды, которые являлись обычнопод влиянием эфира. Сейчас они безжалостно напомнили ему капли кровина стерильных тампонах, которых он повидал тысячи. Он посмотрел наКудри Дея и засомневался: усыновит ли его кто-нибудь; вдруг емугрозит стать вторым Гомером Буром.
СестраАнджела помедлила у дверей в душевую, слушая, как д-р Кедр утешаетКудри Дея. Она больше беспокоилась о д-ре Кедре, чем о мальчике.Сестре Анджеле и во сне не могло присниться, что между д-ром Кедром иГомером, так любящими друг друга, когда-нибудь возникнет это упрямоепротивостояние. Ее удручало, что она бессильна им помочь. Какоесчастье – зачем-то зовет сестра Эдна, дела отвлекут от горькихмыслей. Она решила поговорить сначала с Гомером, это легче; но покане знала, что скажет тому и другому.
Гомерпобыл со второй женщиной, пока окончилось действие наркоза; онпереложил ее с операционного стола на каталку и навесил по бокамперильца, на случай если у нее закружится голова. Заглянул в соседнююкомнату, первая женщина уже сидела в постели; но он подумал, что имсейчас лучше побыть в одиночестве, и оставил вторую в операционной.Женщине из Дамарискотты наверняка еще не пришло время родить. Вкрошечной больнице так тесно, а он мечтает о собственной комнатке.Надо, однако, первым делом попросить прощения у д-ра Кедра. Как могливсе те слова сорваться у него с языка? Причинить д-ру Кедру такуюболь! Гомер чуть не плакал и поспешил в провизорскую; между прутьямижелезной койки торчали, как он было подумал, ноги д-ра Кедра: койку,всю, кроме изножья, загораживали шкафы с медикаментами. И Гомеробратился к ногам, мысленно удивившись их слишком большому размеру; иеще его удивило, что д-р Кедр, человек аккуратный, лег на кровать втуфлях, облепленных грязью.
– Д-рКедр, – сказал Гомер, – простите меня.
Никакогоответа. Ругая себя, Гомер подумал, что д-р Кедр, пожалуй, не в самоеподходящее время удалился «немного вздремнуть».
– Проститеменя, я вас очень люблю, – продолжал Гомер немного громче.
Затаилдыхание, прислушался: дыхания не слышно; встревоженный, он зашел зашкаф и увидел на кровати бездыханное тело начальника станции. Гомеру,конечно, и в голову не пришло, что до этого раза никто никогда необъяснялся начальнику станции в любви.
СестрыЭдна и Анджела не могли найти для него другого места. Они перенеслисюда тело из операционной, чтобы пощадить чувства женщин, которымКедр делал аборт. Не положишь же его в палату рожениц или в спальнюмальчиков – то-то был бы переполох.
– Вотчерт, – выругался Гомер.
– Чтослучилось? – спросил д-р Кедр, проходя мимо провизорскойна руках с Кудри Деем.
– Датак, пустяки, – ответил Гомер.
– УКудри Дея сегодня плохой день, – объяснил д-р Кедр.
– Нерасстраивайся, Кудри, – махнул Гомер мальчику.
– Кнам кто-то приехал. Как в зоомагазин. Хотят кого-то взять в дети, –выпалил Кудри.
– Мнекажется, ты что-то напутал, – сказал д-р Кедр.
– Скажиим, Гомер, что я лучше всех. Скажешь? – попросил Кудри.
– Нуконечно. Ты и правда у нас лучше всех.
– Уилбур! –позвала сестра Эдна. Они с сестрой Анджелой что-то живо обсуждали уоткрытых дверей больницы.
Д-р Кедр,его строптивый ученик и второй по возрасту воспитанник двинулись наих голоса, посмотреть, что еще там стряслось.
А вокругкадиллака собралась тем временем небольшая, но шумная толпа.
– Жалко,ребятки, что не яблочный сезон, – говорил Уолли, раздаваянаправо и налево банки с медом и яблочное желе. – Мы быпривезли яблок и сидра. Знаете, какой он вкусный.
Со всехсторон к нему тянулись грязные жадные ручонки. Мэри Агнес Корк,вторая по возрасту в отделении девочек, ухитрилась завладеть ужетретьей банкой. Уроки Мелони, как действовать в таких случаях, непропали даром. «Мэри Агнес» было любимое имя миссисГроган, а «Корк» – название графства в Ирландии,где она родилась. Чуть не каждая третья новорожденная получала этуфамилию.
– Банокмного! – ободряюще воскликнул Уолли, когда Мэри Агнес,опустив за ворот блузки две банки меда и одну желе, потянулась зачетвертой.
МалышДымка Филдз, открыв банку с желе, стал есть из нее прямо пятерней.
– Гораздовкуснее помазать на тост и съесть утром на завтрак, –наставительно заметил Уолли, но Дымка взглянул на него так, словнотосты были для него экзотической едой, а не обычным завтраком. Вовсяком случае, вид его говорил, что он намерен тут же на месте этубанку прикончить.
МэриАгнес тем временем углядела на заднем сиденье кадиллака розовуюзаколку для волос. Она посмотрела на Кенди и уронила на землю вторуюбанку с желе.
– Эхты, – улыбнулась Кенди и нагнулась за банкой. Мэри Агнесмгновенно стянула заколку под восхищенным взглядом крошки ДжонаУолша. На голой коленке Мэри Агнес Кенди заметила не то запекшуюсякровь, не то след ржавчины и ее стало мутить. Она хотела послюнявитьпалец и стереть рыжее пятно. Но у нее все поплыло перед глазами, онавыпрямилась и протянула девочке банку. В это время из дверей больницывышла группа взрослых, и Кенди забыла о недомогании – они ведьприехали сюда не забавляться с детьми.
– Ядоктор Кедр, – произнес мужчина в летах (и немалых),обращаясь к Уолли, потрясенному быстротой, с коей Дымка поглощалсодержимое банки.
– УоллиУортингтон, – сказал Уолли, одной рукой затряс рукудоктора, другой протянул ему банку с медом, при этом продолжаяговорить: – Собственный мед из «Океанских далей».Это, знаете ли, в Сердечном Камне, что рядом с Сердечной Бухтой.
– СердечнойБухтой, – повторил д-р Кедр, разглядывая мед. От юношиявно веет океанским ветром. Но и хрустом стодолларовых банкнот. Чейже это на них лик?
– Нуговори же, Гомер, – толкнул Кудри Дей Гомера, махнув наКенди. Но мог бы и не махать. С того самого мига, как он вышел водвор, Гомер видел только ее. Юный Копперфильд прилип к ее ноге, ноэто не сказалось на грации ее движений, и никакое облачко не омрачалосияния ее лица. – Скажи ей, что я лучше всех.
– Добрыйдень, – приветствовала Гомера Кенди, потому что средиподошедших он был выше всех, такой же высокий, как Уолли. –Я Кенди Кендел. Надеюсь, мы ни от чего вас не оторвали?
«Оторвалиот двух абортов, одних родов, одной смерти, двух вскрытий и одногоспора», – подумал Гомер Бур, но в ответ произнес:
– Онлучше всех!
«Слишкомсухо, – подумал Кудри Дей, – без всякоговыражения».
– Этопро меня, – сказал он, шагнув вперед. –Слышали, что он сказал? Я лучше всех.
Кендинагнулась к нему, потрепала по всклоченным волосам.
– Конечно,лучше, – улыбнулась она и, выпрямившись, прибавила,взглянув на Гомера: – Вы здесь работаете? Или вы один…
Кендизамолчала, не зная, вежливо ли прозвучит – «один из них».
– Несовсем, – ответил Гомер, подумав, что он действительно несовсем то и не совсем другое.
– Егозовут Гомер Бур, – вмешался Кудри, поскольку Гомер забылпредставиться. – Его уже нельзя усыновить, он переросток.
– Вижу, –смутившись, сказала Кенди. Надо поговорить с врачом, а тут такаятолпа, она даже немного рассердилась на Уолли.
– Унас большая яблочная ферма, – объяснял Уолли д-ру Кедру. –Она принадлежит отцу. Но всем заправляет мать.
«Чтоэтому идиоту здесь надо?» – подумал Кедр.
– Ятак люблю яблоки! – воскликнула сестра Эдна.
– Будьяблочный сезон, я привез бы полную машину. А между прочим, вы моглибы посадить здесь яблони. – Уолли махнул рукой на голыйсклон, возвышающийся над ними: – Посмотрите на этот холм. Онвесь в оползнях. Его надо засадить деревьями. Я могу прислатьсаженцев. Через шесть-семь лет у вас будут свои яблоки. И вы сто летне будете на них тратиться.
«Господи, –думал Уилбур Кедр, – мне только не хватало ста летяблочного счастья».
– Правда,Уилбур, это было бы прекрасно! – восторженно сказаласестра Эдна.
– Изаведете свой сидровый пресс, – развивал свою мысльУолли. – Сидр и яблоки – вот вам и занятие длядетей.
«Имне занятие надо искать, – думал Кедр, – аместо, где жить».
Наверное,какие-нибудь благотворители, гадала сестра Анджела. И, прижав губы куху д-ра Кедра, прошептала: «Большое пожертвование», –чтобы предотвратить грубость со стороны Кедра.
«Слишкоммолоды, – подумал Кедр. – Таким еще раношвыряться деньгами».
– Апчелы! – воскликнул Уолли. – Надо обязательнозавести пчел. Захватывающе интересно для детей. И не так опасно, какдумают многие. Будет свой мед. К тому же наглядный урок общежития.Пчелы создали идеальное общество.
«Дазамолчи ты, Уолли», – думала Кенди, понимая, однако,почему Уолли не может остановиться. Ему была внове обстановка,которую нельзя прямо сейчас взять и исправить. Место было стольбезнадежно, что оставалось только молча принять его, а он еще неумел, не брыкаясь, справляться с шоком, безмолвно впитыватьувиденное, как губка поглощает воду. Эти словесные излияниядиктовались добрыми намерениями; Уолли верил, что мир можно улучшить,надо только его разумно направить и организовать.
Д-р Кедрглядел на детей, набивающих рты медом и желе. «Неужели ониприехали сюда только затем, чтобы поиграть с сиротами и перекормитьсладким?» – недоумевал он. Если бы он взглянул на Кенди,он сразу бы понял, зачем эта пара здесь. Но д-р Кедр не был большойохотник смотреть в глаза женщинам, насмотрелся в тяжелые минуты ихжизни под яркими лампами операционной. Сестра Анджела иногдаспрашивала себя, сознает ли д-р Кедр, что избегает смотреть наженщин; интересно, это побочный эффект профессии врача-акушера или,наоборот, акушерами становятся мужчины, равнодушные к женщинам.
А Гомерне был равнодушен: он всегда смотрел женщинам в глаза. «Вот,наверное, почему, – думала сестра Анджела, –ему так мучительно видеть женщину в акушерском кресле. Смешно, –думала она, – он так внимательно следит за всем, чтоделает д-р Кедр, и ни разу не взглянул, как мы с сестрой Эдной бреемженщин». Он был тверд в споре с Кедром, надо ли брить лобки.Гомер считал, что не надо, да и женщинам это не нравится. «Ненравится? – кипятился д-р Кедр. – Что у меня,увеселительное заведение?»
Кендисовсем растерялась; никто, видно, не понимает, зачем она здесь.Малыши не отходят от нее, крутятся у ног; а этот застенчивый смуглыйкрасивый юноша наверняка ее ровесник, хотя и выглядит старше…Неужели придется ему сказать о цели ее приезда в Сент-Облако? Неужелиникто сам не догадается, взглянув на нее? И Гомер взглянул, глаза ихвстретились. Кенди показалось, что он уже видел ее много раз,наблюдал, как она растет, знает ее обнаженной; видел даже тот акт,приведший к беде, из-за которой она здесь. А Гомер безошибочнопрочитал в глазах незнакомой красавицы, в которую влюбился с первоговзгляда, привычное жалкое выражение нежеланной беременности.
– Идемтевнутрь, там вам будет удобнее, – тихо сказал он.
– Да,спасибо, – ответила Кенди, стыдясь поднять на него глаза.
Д-р Кедр,увидев, как девушка пошла к дверям больницы, узнал ту особую,скованную походку, появляющуюся у человека, когда он идет, опустивглаза. «Да ведь это еще один аборт», –догадался он. Повернулся и пошел вслед за ними, а Дымка Филдз,покончив с желе, принялся за банку меда. Он ел мед без особогоудовольствия, но так целеустремленно, что когда другой мальчишканечаянно его толкнул, он ни на секунду не отвел глаз от своеймаленькой лапки, которой, как ложкой, черпал из банки. Когда жекто-то толкнул посильнее, в горле у него не то булькнуло, не торыкнуло, он весь окостыжился, готовый защищать банку до последнеговздоха.
Гомер велдевушку в кабинет сестры Анджелы, но, подойдя к двери, увидел ручкимертвого младенца, воздетые над белым эмалированным подносом, которыйвсе еще стоял на пишущей машинке; его ладошки, как и раньше, ловилимяч. Реакция Гомера была мгновенной, он развернулся и направил Кендиназад в коридор.
– ДокторКедр, – представил он Кедра по дороге в провизорскую.
УилбурКедр совсем забыл про мертвого младенца на подносе в кабинете сестрыАнджелы.
– Может,мы предложим мисс Кендел сесть, – довольно грубо сказал онГомеру.
Забыл они про мертвого начальника станции. Увидев на кровати грязные туфлибедного безумца, отвел Гомера в сторону и сердито прошептал:
– Пощадилбы чувства бедной девушки.
На чтоГомер ответил шепотом же: по его мнению, лучше увидеть ноги мертвогоначальника станции, чем целиком мертвого младенца.
Д-р Кедрв ответ только охнул.
– Яприму роды у женщины из Дамарискотты, – прибавил все также шепотом Гомер.
– Хорошо,только не торопись, – напутствовал его д-р Кедр.
– Ячто хотел сказал – ей ассистировать я не буду. –Гомер посмотрел на Кенди. – Близко не подойду.
Кедрвнимательно посмотрел на девушку, кажется, он что-то стал понимать.Девушка была очень красива, даже Кедр заметил; и он не помнил, чтобычье-то присутствие так разволновало Гомера. «Ах вон что, Гомервообразил, что влюбился, – подумал Кедр. – Иличто готов влюбиться. Как это я сразу не сообразил? Что же происходитс Гомером? Он все еще мальчишка, идеализирующий женщин? Или мужчина,готовый любить?»
Уоллипредставился Гомеру. Д-р Кедр подумал про него – вот существо сяблочным желе вместо мозгов. И говорит почему-то шепотом.
Д-руКедру было невдомек, что Уолли принял мертвеца (он видел на койкетолько его ноги) за спящего человека.
– Оставьте,пожалуйста, нас с мисс Кенди на минутку, – сказал д-рКедр. – Все вместе побеседуем в другой раз. Вы, Эдна,будете ассистировать мне, Анджела поможет Гомеру принять роды уженщины из Дамарискотты. Гомер, – обратился он к Уолли иКенди, – первоклассная повивальная бабка.
– Правда? –воскликнул Уолли. – Ух ты!
Гомерхранил молчание. Сестра Анджела, внутренне вскипев при слове«повивальная бабка» (она верно уловила в тоне Кедраснисходительную нотку), ласково коснулась руки Гомера и сказала: –Я тебе дам запись частоты схваток.
СестраЭдна, чья всепрощающая любовь к д-ру Кедру разгорелась пуще прежнего,бодро заявила, если мисс Кендел требуется комната, надо сделатьнекоторые перемещения.
– Пожалуйста,займитесь этим, – распорядился д-р Кедр и повторил: –Оставьте нас с мисс Кенди вдвоем.
Гомер недвинулся с места, как прирос к полу, не замечая, что глаз не сводит сКенди. Мальчишка рехнулся, подумал Уилбур Кедр. Да и «яблочноежеле» не шевелится.
– Необходимокое-что объяснить мисс Кенди о предстоящей операции. –Кедр повернулся к Уолли, к Гомеру было бесполезно обращаться. –Например, о возможном кровотечении, – продолжал он, сделавупор на последнем слове, может, хоть оно возымеет действие.
И оновозымело – яблочный румянец на щеках Уолли исчез. Возможно, вэтом сыграл роль и густой сладковатый запах эфира в провизорской.
– Еебудут резать? – жалобно спросил он Гомера.
Ничего неответив, Гомер схватил Уолли за руку, вывел в коридор, оттуда насвежий воздух, да так быстро, что у Уолли хватило сил какое-то времясопротивляться подступившей дурноте. Его вырвало, когда они добежалидо склона холма, того самого, где Уолли размечтался посадить сад, апрошедшей ночью мерились ростом две тени.
Двамолодых человека ходили вверх и вниз по склону холма вдольвоображаемых рядов яблонь.
Гомерначал было объяснять операцию, которая предстояла Кенди, но Уоллихотел говорить про яблоки.
– Вашхолм – идеальное место для разбивки стандартного сада сорок насорок, – сказал он, сделал сорок шагов вдоль склона изатем строго перпендикулярно повернул вверх.
– Еслименьше трех месяцев, – говорил Гомер, –применять щипцы нет надобности. Просто расширяют шейку матки икюретками выскабливают.
– Ябы рекомендовал четыре ряда макинтошей, затем ряд красных сладких, –вел свою партию Уолли. – Половина деревьев –макинтоши. Остальные – всякие другие сорта, десять процентовкрасные сладкие, десять или пятнадцать кортленды и болдуины. Неплохопосадить несколько грейвенстинов. Этот ранний сорт очень хорош дляпирогов.
– Резатьне будут, – продолжал Гомер, – но небольшоекровотечение возможно. Мы говорим – мазня, потому что кровиобычно мало. Доктор Кедр потрясающе дает эфир. Так что не волнуйтесь,она ничего не почувствует. Потом, конечно, почувствует. –Гомер старался быть честным. – Что-то вроде легкихсхваток. Доктор Кедр говорит, иногда еще остается в душе неприятныйосадок.
– Едемс нами на побережье, – вдруг предложил Уолли. –Нагрузим машину саженцами, через день-два вернемся и вместе разобьемсад. Много времени это не займет.
– Согласен, –кивнул Гомер.
«Побережье!Неужели я увижу побережье, – думал он. – Идевушка. Я поеду в машине с этой девушкой!»
– «Повивальнаябабка»! Надо же! Вы, наверное, хотите стать врачом? –спросил Уолли.
– Врядли, – ответил Гомер. – Я еще не решил.
– Анаш семейный бизнес – яблоки. Я учусь в колледже. Только немогу понять, зачем.
«Колледж», –подумал Гомер.
– Аотец Кенди ловит омаров. Но она тоже собирается поступать в колледж.
«Омары, –думал Гомер. – Океанское дно!»
Сподножия холма им махала сестра Анджела.
– Дамарискоттаначинает рожать! – кричала она Гомеру.
– Надоидти принимать роды, – сказал он Уолли.
– Ухты! – опять изумился Уолли. Ему не хотелось уходитьотсюда. – Я, пожалуй, останусь здесь. Мне лучше ничего неслышать, – добавил он, улыбнувшись Гомеру доброй,признательной улыбкой.
– Аслышать почти нечего, – сказал Гомер, думая не о женщинеиз Дамарискотты, а о Кенди. Вспомнил скрипящий звук кюретки, нопожалел нового друга и не стал посвящать его в такие подробности.
Расставшисьс Уолли на склоне холма, он чуть не бегом бросился вниз; обернулся,махнул Уолли. Молодой человек его возраста! Его роста! Только Уоллиболее мускулист. От занятий спортом, решил д-р Кедр. Сложение героя –ему вспомнились герои, которым он старался помочь во Франции в Первуюмировую. Их мускулистые, без жировой прослойки тела были изрешеченыпулями. Д-р Кедр недоумевал, почему, глядя на Уолли, он подумал оних.
«Лицоу Уолли красивое. Черты изящнее, чем у Гомера. Но Гомер тоже красив.Уолли сильнее, но кость у него тоньше. Во взгляде ни капельки злости;глаза человека добрых намерений. Торс героя, а лицо…благодетеля», – заключил д-р Кедр, смахнув на полсветлый завиток с лобка, прилипший к внутренней стороне бедра Кенди,чуть ниже согнутого задранного колена. Сменил среднего размеракюретку на маленькую и заметил, что веки у девушки дрогнули, а сестраЭдна подушечками больших пальцев массирует ей виски. Губы у нееслегка приоткрыты, несмотря на молодость, в ней на удивление нетникакой скованности, а под действием эфира она просто спокойно спит.Особую прелесть ее лицу придавало выражение невинности. Чем этодостигалось, д-р Кедр не мог понять.
Онпочувствовал, что Эдна заметила его интерес к девушке, опятьоборотился к зеркалу и с помощью малой кюретки завершил операцию.
«Благодетель, –не выходило из головы у д-ра Кедра. – Неужели Гомервстретил своего благодетеля?»
Почти тоже думал и Гомер: наконец-то ему встретился принц Мэна, король НовойАнглии. И даже пригласил к себе в замок. Он столько раз перечитывалДавида Копперфильда и лишь сегодня понял, что испытал Давид, впервыеувидев Стирфорта. «В моих глазах это был человек, наделенныйвсесильным могуществом, – рассуждал Давид Копперфильд. –Будущее, озаренное лунным светом, выступило наконец из тумана. Егошаги четко отпечатались в саду, о котором я всю ночь мечтал, пока шелсюда».
«Будущеевыступило наконец из тумана, – шептал Гомер. –Я увижу океанский берег!»
– Тужьтесь, –приказал он женщине из Дамарискотты и спросил: – А Дамарискоттана побережье?
Шеяженщины напряглась, рука с побелевшими костяшками пальцев вцепилась вруку сестры Анджелы.
– Совсемрядом! – крикнула женщина и вытолкнула свое дитя вСент-Облако, его скользкая головка идеально легла в уверенную ладоньправой руки Гомера. Ладонь скользнула дальше вдоль гибкой шейкимладенца, левой рукой он приподнял слегка ягодицы и вызволил его насвет Божий, как любил говорить д-р Кедр.
Родилсямальчик. «Стирфорт», – назвал Гомер Бурвторого принятого без помощи Кедра младенца. Перерезал пуповину иулыбнулся, услыхав здоровый плач новорожденного.
Кенди,очнувшись от эфира, тоже услыхала плач и содрогнулась. Если бы д-рКедр взглянул на нее сейчас, он бы все-таки подметил в ее лицеосознание вины.
– Мальчикили девочка? – спросила она еще нетвердо, так что ееуслыхала только сестра Эдна. – Почему он плачет?
– Всев порядке, милая, – успокаивала ее сестра Эдна. –Все уже позади.
– Яхочу родить ребенка, в будущем, – сказала Кенди. –У меня он будет?
– Конечно.У тебя их будет столько, сколько захочешь, и они будут такиекрасивые!
– Увас родятся принцы Мэна! – вдруг сказал д-р Кедр. –Короли Новой Англии!
«Ишьты, старый козел, – подумала сестра Эдна. –Заигрывает с пациенткой». И ее любовь к Кедру на мигподернулась рябью.
«Какаястранная мысль, – проплыло в голове у Кенди, –но почему я их вижу так неотчетливо. (Она еще не совсем пришла всознание.) И отчего там плачет младенец?» Д-р Кедр заметил ещеодин завиток, почти не различимый на ее смугловатой коже. Наверное,потому сестра Эдна и не увидела его. Он слушал плач младенца женщиныиз Дамарискотты и уговаривал себя: «Не будь эгоистом, внушиГомеру, пусть подружится с ними». Уилбур Кедр глянул украдкойна приходящую в себя девушку, ее лицо излучало свет, сулившийнадежду.
«Аяблоки люди всегда будут есть, – думал он. –Это будет хорошая жизнь».
Эмалевоеяблоко с золотой монограммой на дверце кадиллака поманило Мелони –она все-таки оторвалась от окна и вышла наружу; попыталась отодратьяблоко, но оно не поддавалось. Соблазнило ее появление Мэри Агнес,прижимавшей к груди костлявыми руками пирамиду банок с медом и желе;и Мелони пошла посмотреть, что же происходит у отделения мальчиков.Но там уже ничего не происходило. «Такая уж моя судьба, –сетовала Мелони, – мне никогда ничего не достается».Даже эти красавчики куда-то исчезли, а ей было любопытно поближе наних взглянуть. И разжиться нечем – вот только на полу машинываляется какая-то старая книжка. Перст судьбы, решила потом Мелони,что книжка лежала названием вверх. «Крошка Доррит» –это ни о чем не говорило, но Чарльз Диккенс – любимец Гомера,это она знала точно. И она стащила книжку – не для себя, дляГомера, не подозревая, что совершила первый в жизни неэгоистичныйпоступок. В тот миг она не думала, что Гомер в благодарность ласкововзглянет на нее. Она просто от всего сердца сказала себе: это подарокдля Солнышка!
ОбещаниеГомера не покидать без нее Сент-Облака много значило для Мелони, онадаже не сознавала, как много. И тут она увидела Уолли. Он шел ксвоему кадиллаку, то и дело оборачиваясь на холм. Мысленным взором онуже видел плодоносящий сад, сбор урожая, высокие лестницы в кронах,сирот, срывающих яблоки. В межрядьях пирамиды ящиков, трактор,тянущий прицеп, полный яблок, – неплохой выдался урожай.
Толькогде им взять трактор? – размечтавшись, Уолли споткнулся,устоял на ногах, огляделся кругом, вот и кадиллак. А Мелони уже впанике исчезла. Столкнуться наедине с этим красивым парнем? Она невыдержит его безразличия. Если он ужаснется ее безобразию –куда ни шло, да ей и нравилось ужасать людей. А вдруг он просто незаметит ее – вот что невыносимо. Или еще хуже – протянетбанку с медом, – да она раскроит ему этой банкой череп.«Меня медом не купишь», – подумала Мелони,опуская за пазуху «Крошку Доррит», поближе к колотящемусясердцу.
Онапереходила дорогу между отделениями как раз в ту минуту, когдапомощник станционного начальника по этой дороге поднимался кбольнице. Она не узнала его с первого взгляда – так онразоделся. Для Мелони он всегда был дурень в униформе, напускавший насебя Бог весть что, хотя работал, по ее мнению, на глупейшей в миреработе – встречал и провожал поезда. Пустынность станциинавевала на Мелони такую тоску, что она очень редко там появлялась.
Настанцию ходят по одной причине – куда-нибудь ехать; но весьдень там торчать, воображая, что путешествуешь, – болеепечального и глупого занятия нельзя придумать. И вот этот оболтусидет к ним, под носом, как всегда, намек на усики, которые он раституже второй год, но вырядился – умора и только. Как на похороны.
Мелонипопала в точку. Простой, но тщеславный паренек был потрясенкадиллаком и подумал, что если выкажет взрослую солидность, как тоготребует печальное событие, его непременно назначат начальникомстанции. Он до смерти боялся д-ра Кедра, при мысли о беременныхженщинах хотелось куда-нибудь спрятаться, но ему втемяшилось вголову, что долг велит пойти и проститься с усопшим. Легкий запашокблевотины он связал с новорожденными, отчего его самого позывало нарвоту; но он все-таки шел, преодолевая отвращение и страх, чтопридавало его глуповатому мальчишескому лицу чуть ли не взрослоевыражение, если бы не комический пушок на верхней губе, портивший вседело.
К тому жеон тащил в гору каталоги и брошюры; они больше не понадобятсястанционному начальнику, и он решил этим подношением снискать милостьв очах д-ра Кедра. Не мог сообразить пустой головой, зачем д-ру Кедрусоветы огородникам и реклама женского белья и как он отнесется к темкарам, которыми грозила д-ру Кедру и другим греховодникам «религия– почтой».
Большевсего в приюте ему были ненавистны Гомер и Мелони. Он завидовалспокойной, взрослой уверенности Гомера и боялся вечного зубоскальстваМелони. И вот эта Мелони собственной персоной преградила ему дорогу.
– Чтоэто у тебя под носом? – спросила она. –Кукушкин лен?
Мелонибыла выше его, да еще дорога шла в гору. Она возвышалась над ним каккаланча, и он пропустил ее насмешку мимо ушей.
– Яиду лицезреть тело, – с достоинством произнес он.
Будь онсообразительнее, он никогда бы не сказал этих слов.
– Мое? –невинно спросила Мелони и, увидев, как он испуганно заморгал глазами,прибавила: – Я не шучу.
Онаобожала во всем брать верх, но если противник тут же сдавался, вдругтеряла азарт. Помощник начальника станции врос в землю, всем своимвидом давая понять, что не двинется с места, пока бездыханный нерухнет на землю!
И Мелони,отступив в сторону, сказала:
– Ладно,я пошутила.
Онпокраснел, спотыкаясь, побрел дальше и уже свернул к отделениюмальчиков, как Мелони опять бес за язык дернул.
– Побрейся,тогда дам, – крикнула она.
Беднягудаже пошатнуло от ее слов, а Мелони продолжала упиваться очевиднымсвидетельством своей силы. Он обогнул дом, и белый катафалк(кадиллак) ослепил его. Если бы в эту минуту в небесах запелиангельские голоса, помощник упал бы перед ним на колени, усыпав землюзлополучными каталогами. Тот же свет, что озарял кадиллак, нимбомсиял вокруг белокурой головы мускулистого молодого человека, водителякатафалка. Ощутив легшую на его плечи ответственность, помощникначальника станции затрепетал.
Он робкоприблизился к Уолли, который стоял, прислонясь к кадиллаку, и курилсигарету – в глазах его все еще маячила картина цветущих яблоньв Сент-Облаке. На землю его вернуло явление, он бы сказал, зловещеговида служителя похоронного бюро.
– Япришел лицезреть тело, – вымолвило явление.
– Тело? –переспросил, поежившись, Уолли. – Чье тело?
Страхсказать или сделать неловкость парализовал помощника. Мир переполненправилами этикета, о которых он понятия не имеет. Наверное, бестактноупоминать о теле, говоря с человеком, чье дело возить покойников.
– Тыщапардонов! – выпалил помощник, он где-то недавно вычиталэто выражение.
– Тыщачего? – спросил, не скрывая тревоги, Уолли.
– Какэто неосмотрительно с моей стороны, – пролепетал помощник,криво поклонился и поспешил стушеваться.
– Развекто-нибудь умер? – встревожился Уолли, но помощник ужескрылся в дверях больницы. И притаился в темном углу коридора,лихорадочно соображая, что делать дальше.
Совершенноочевидно, он нанес тяжкую обиду утонченной, легкоранимой душеводителя катафалка. Очень эта профессия деликатная, укорял он себя.Каких еще ошибок он наделает? В том месте, где он прятался рядом спровизорской, сильно пахло эфиром; помощник, конечно, не знал, чтотело, которое он пришел лицезреть, находилось всего в десяти шагах отнего. Ему чудился запах младенцев, один плакал где-то совсем рядом.Когда родятся дети, думал он, женщины держат ноги вверх, так чтопятки нацелены в потолок; эта картина пригвоздила его к полу. «Пахнеткровью», – прошептал он; чувствуя, как его одолеваетпанический страх, он вжался в стену, и Уолли, войдя следом, незаметил его. Скорей бы узнать, кто умер! Уолли бросился впровизорскую, в нос шибануло эфиром, и его опять стало мутить. Увиделна койке ноги, шепотом принес извинение и выбежал в коридор.
И тутуслыхал обращенные к Кенди слова Анджелы, она уже могла сидеть, иУолли без спроса влетел в операционную, но радость, написанная на еголице, была так велика – слава Богу, Кенди жива! –что сестра Анджела не рассердилась на него за бесцеремонноевторжение.
– Входите,пожалуйста. Мы себя чувствуем гораздо лучше, – заговорилаона в задушевной больничной манере, употребляя множественное числовместо единственного. – Нам еще рано бегать и прыгать, носидим мы уже прекрасно. Правда? – Сестра Анджела взглянулана Кенди и, заметив, что та просияла при виде Уолли, поняла, что ихлучше оставить вдвоем.
ВСент-Облаке не помнили ни одной трогательной истории о «его»присутствии в операционной; Анджела и радовалась, и не верила глазамсвоим – эти двое любят друг друга! «Уборку сделаюпотом, – подумала она, – или попрошу Гомера».
А уГомера с д-ром Кедром шел свой разговор. Сестра Эдна увезла женщинуиз Дамарискотты в палату рожениц и уложила в постель; д-р Кедросматривал новорожденного, которого принимал Гомер, юного Стирфорта(Кедр уже успел раскритиковать имя – Стирфорт все-таки былподловат, может, Гомер эту главу забыл? Да еще такая смерть! Однимсловом, не имя, а каинова печать). Но сейчас речь шла уже не оСтирфорте.
– Уоллисказал, это займет не больше двух дней, – говорил Гомер. –Как я понял, надо погрузить саженцы на машину. Сорок деревьев. Мне быочень хотелось увидеть океан.
– Конечно,тебе надо ехать, Гомер, – сказал д-р Кедр. Он пощупалпальцем животик новорожденного; другим проверил хватательный рефлекс,затем направил слабый лучик света в один глаз младенца, потом вдругой.
– Меняне будет всего два дня, – продолжал Гомер. Уилбур Кедрпокачал головой, сначала Гомер подумал, что Кедр заметил у ребенкакакой-то дефект. Но Кедр вдруг сказал:
– Дватак два. Но я тебе советую воспользоваться случаем, ухватиться залюбую возможность. А для этого двух дней маловато, а?
Гомеруставился на д-ра Кедра, но тот осматривал ушки Стирфорта.
– Еслиты, Гомер, понравишься этой молодой паре и если они тебе понравятся,то, как знать… – Д-р Кедр замолчал было, но тут жеприбавил: – Ты, я думаю, познакомишься с их родителями, и еслиты им понравишься… Полагаю, надо понравиться.
Говоряэто, он не глядел на Гомера, у которого расширялись глаза, апроверял, как перевязана пуповина. Стирфорт все это время заливался,не умолкая.
– Мы,думаю, оба знаем, Гомер, – продолжал д-р Кедр, –что тебе надо уехать дольше чем на два дня. Ты понимаешь, конечно, яговорю не об усыновлении. Хорошо бы для начала найти там на летоработу! Вдруг тебя пригласят погостить подольше, что я хотел сказать…Если, конечно, тебе там понравится.
С этимисловами д-р Кедр взглянул на Гомера, и взгляды их встретились.
– Японял, – после небольшой паузы сказал Гомер.
– Можетстаться, конечно, что ты захочешь через два дня вернуться, –с чувством произнес д-р Кедр, и оба как по команде отвернулись –жест, символизирующий их отношение к такой возможности. –Тогда возвращайся. Ты ведь знаешь, тебя здесь всегда ждут, –добавил Кедр, моя руки.
Ипоспешил уйти, передав младенца Гомеру. И Гомер опять не успелсказать, как он любит д-ра Кедра. Помощник начальника станции виделиз своего угла, как Уилбур Кедр повел в провизорскую сестер Эдну иАнджелу.
Наверное,эфирный дух провизорской подействовал успокаивающе на Кедра, и онсмог отдать соответствующие распоряжения своим верным сподвижницам.
– Надоподсчитать наши возможности, – сказал он. – Мнебы хотелось, чтобы мальчик взял с собой все деньги, сколько мы сможемвтроем наскрести. И подыщите ему мало-мальски приличную одежду.
– Надва дня? – спросила сестра Эдна.
– Сколькоже денег ему нужно на два дня? – подхватила сестраАнджела.
– Длянего это шанс. Вы что, не понимаете? – перешел внаступление д-р Кедр. – Думаю, через два дня он невернется. Надеюсь, что не вернется. Во всяком случае, «такскоро, – добавил он и почувствовал, что у него занылосердце, напомнив то, что он совсем запамятовал, –„больное“ сердце Гомера. Как он скажет ему об этом? Где?Когда?
Д-р Кедрпошел через коридор взглянуть, как чувствует себя Кенди. Он знал, онис Уолли хотят ехать как можно скорее, путь им предстоял неблизкий. Иесли Гомер действительно уезжает, пусть лучше уедет в спешке, бездолгих сборов, хотя двадцать лет никто не назвал бы поспешнымисборами. Пусть едет немедленно, д-ру Кедру нужно скорее узнать,сможет ли он пережить разлуку.
«Думаю,что не смогу», – пронеслось у него в голове. Онпроверил стерильным тампоном, нет ли у Кенди кровотечения; Уолли приэтом смотрел в потолок, в пол, на свои руки.
– Всеидет хорошо, – сказал д-р Кедр.
Хотелбыло прибавить, что, если заболит низ живота или начнетсякровотечение, можно всегда обратиться к Гомеру, но передумал, не надовзваливать на мальчика еще эти заботы. К тому же сейчас д-р Кедр несмог бы произнести его имя.
– Онитебя берут? – спросил Гомера Кудри Дей, увидев, что тотскладывает вещи.
– Ноони не усыновляют меня, – успокаивал его Гомер. –Я вернусь через два дня.
– Ониберут тебя, – сказал Кудри, и лицо его так жалобносморщилось, что Гомер отвернулся.
Д-р Кедрбыл доморощенный историк, но знал силу воздействия полученнойкогда-то информации. И он поведал Кенди и Уолли о слабом сердцесвоего питомца. Не только потому, что боялся сказать Гомеру:зароненное сегодня зерно, предвидел Кедр, с течением времени даствсходы.
– Яникогда ни с кем не отпускал его, даже на два дня, не предупредивхотя бы в нескольких словах о его состоянии, – сказал д-рКедр. Чудесное слово «состояние»! Если слышишь его из устврача, оно производит магическое действие.
Кенди,казалось, забыла, что только что перенесла аборт, а к щекам Уоллиопять прилила кровь.
– Унего слабое сердце, – продолжал Уилбур Кедр. –Я не говорю ему об этом, потому что не хочу волновать. От этого егосердцу будет только хуже, – поверял д-р Кедр свою «тайну»двум чистым душам, доверчиво и горячо внимавшим ему. – Донынешнего дня он не подвергался никаким опасным воздействиям. Не зналникаких травм, ни душевных, ни физических, никаких упражнений,превышающих его силы, – говорил д-р Кедр, сочинившийидеальную жизненную историю для человека, которому следует соблюдатьосторожность и держаться подальше от опасных ситуаций. Этой историипредстоит стать якорем спасения для Гомера. Такую историю, понималд-р Кедр, мог сочинить только отец. Дело оставалось за малым –заставить сына поверить в нее.
А Гомер вэти минуты, сколько ни старался, не мог выдумать никакой истории,чтобы смягчить горе Кудри Дея, который спрятался под несколькоподушек и одеяло и безутешно рыдал.
– Зачем,ну зачем тебя усыновлять? – причитал он сквозь рыдания. –Ты уже совсем большой, уже врач.
– Яуезжаю всего на два дня, – заладил Гомер, но с каждымразом его слова звучали все менее убедительно.
– Онивыбрали тебя! Я не могу в это поверить! – выкрикивал КудриДей.
Подошласестра Анджела и села на кровать Кудри рядом с Гомером. Вдвоем онисокрушенно глядели на рыдающий холмик, укрытый одеялом.
– Этовсего на два дня, – беспомощно произнесла сестра Анджела.
– ДокторКедр говорит, что Гомер живет с нами, чтобы нас защищать! Разве такзащищают? – доносилось из-под одеяла.
СестраАнджела шепнула Гомеру, если он пойдет уберет операционную, онапосидит с Кудри, пока тот успокоится. Ей не хотелось заниматьсяуборкой в присутствии милой молодой пары, в эти минуты лучше побытьнаедине.
– Твоидрузья сейчас наслаждаются обществом друг друга, – шепнулаона Гомеру.
«Моидрузья! – подумал Гомер. – Неужели это возможно– друзья?!»
– Тыне самый лучший! – плакал под одеялом Кудри.
– Конечно,нет, – сказал Гомер, ласково похлопал его по одеялу, ноКудри сжался в комок и затаил дыхание. – Пока, –попрощался Гомер.
– Предатель! –выкрикнул из-под одеяла Кудри и почувствовал легкое прикосновениеруки сестры Анджелы. Тело его расслабилось, и он заплакал еще горше.
СестреЭдне удалось наконец остановить плач юного Стирфорта, вернее сказать,она просто дождалась, когда он утихнет сам; выкупала его, одела,завернула, и он заснул у нее на руках, выпив, по ее мнению, вполнедостаточно смеси. После чего сестра Эдна положила его в кроватку изакончила уборку комнаты, в которой он появился на свет. Накрыласвежей простыней стол, протерла сияющие подколенники и как раз в этовремя в комнату, шатаясь, вошел д-р Кедр с закоченевшим теломначальника станции через плечо, слегка изогнувшимся на манер длинноголиста фанеры.
– Уилбур! –укоризненно воскликнула сестра Эдна. – Почему вы непопросили Гомера помочь?
– Надопривыкать обходиться без Гомера, – резко заметил д-р Кедр,бросая тело на стол.
«ОГосподи, – подумала сестра Эдна, – теперь будетна всех срывать сердце».
– Полагаю,вы не видели мои анатомические щипцы? – спросил ее д-рКедр.
– Кусачки?
– Ониназываются щипцы, – сказал Кедр. – Если бы вымогли раздеть его… Ладно, пойду спрошу у Гомера.
Гомерпостучал в дверь операционной, где Кенди только что оделась с помощьюУолли, у которого все выпадало из рук. Кенди стояла прильнув к Уолли– странная поза, показалось Гомеру, как будто они участникиконкурса на лучших танцоров и ждут аплодисментов судей.
– Отдохнитенемного, – сказал Гомер, не поднимая на Кенди глаз. –Самое лучшее выйти на свежий воздух, я скоро освобожусь, вот толькоуберу этот стол. – И добавил неловко, обратившись кдевушке: – Вы хорошо себя чувствуете?
– Да,конечно, – ответила Кенди, взглянула мельком на Гомера иободряюще на Уолли.
В этуминуту вошел д-р Кедр и спросил Гомера, не знает ли он, где егоанатомические щипцы.
– УКлары, – ответил виновато Гомер, – я взял их,думал понадобятся при вскрытии плода.
– Анатомическиещипцы при вскрытии плода не применяют.
– Знаю,я пользовался ножницами, – ответил Гомер, чувствуя, чтослова «вскрытие», «плод» действуют на Уолли иКенди как вид кровоточащей раны. – Я сейчас их принесу.
– Ненадо, – остановил его Кедр. – Заканчивайуборку, а вы двое ступайте подышите воздухом, – сказал д-рКедр молодой паре, принявшей его совет за приказ, чем он и был.
Онидвинулись по коридору к выходу, вышли из операционной и, приближаяськ входной двери, могли бы обнаружить прятавшегося в углу помощникастанционного начальника, но того так потряс вид д-ра Кедра,выходящего из провизорской с трупом через плечо, что он покинул своеукрытие и крадучись последовал за устрашающим видением. В паникесвернул не туда и очутился в провизорской, где уставился на глину,оставленную туфлями его начальника на чистой простыне. Тем временемУолли и Кенди, миновав двери провизорской, вышли наружу.
– Есливы уверены, что это инфаркт, зачем так спешить со вскрытием? –спросил д-ра Кедра Гомер.
– Нелюблю сидеть без дела, – ответил Кедр и сам удивился,услыхав в своем голосе едва сдерживаемый гнев. Надо бы сказатьГомеру, что он очень его любит и хочет занять себя чем-то особеннотрудным в последние минуты перед разлукой. Признаться, что ему такхотелось лечь на койку в провизорской и подышать эфиром, да койкузанял этот бедняга – начальник станции.
Притянутьбы к себе Гомера, обнять, поцеловать… Он уповал только на то,что Гомер знает, до какой степени самоуважение у д-ра Кедра зиждетсяна его способности владеть собой. И он ничего не сказал; оставилГомера одного в операционной, а сам пошел искать анатомические щипцы.
Гомерпротер дезинфицирующим раствором стол. Завязывая мешок с побочнымипродуктами, заметил у себя на колене завиток волос с лобка почтипрозрачной белокурости – чистейшие, тончайшие волоски Кенди,приставшие к его колену. Он поднес их к свету и опустил к себе вкарман.
СестраЭдна раздевала начальника станции и плакала: д-р Кедр сказал им сАнджелой, что никаких проводов с охами и ахами не будет. Кенди иУолли должны быть уверены, что у Гомера и в мыслях нет остаться у нихдольше, чем на два дня. Чтобы ничего такого не было, сказал д-р Кедр.Ни обнять, ни поцеловать, хлюпала сестра Эдна, ни поплакать. Ее слезыне действовали на станционного начальника, с чьего лица так и несошел страх. И она не замечала его, вся отдалась своему горю,оплакивая запрет, наложенный Кедром на проявление чувств в минутыпрощания. «Мы все сделаем вид, будто ничего особенного непроисходит, – сказал д-р Кедр. – И точка».
«Ничегоособенного не происходит!» – думала сестра Эдна. Когдад-р Кедр вошел с щипцами в руках, начальник станции был уже раздет доносков.
– Никакихслез, – сказал он сурово. – Хотите всеиспортить?
СестраЭдна сдернула с трупа носки, швырнула в Кедра и оставила его наединес трупом.
Гомер Буртщательно осмотрел операционный стол, окинул его последним прощальнымвзглядом. Вынул из кармана завиток с лобка Кенди и опустил вбумажник. Еще раз пересчитал деньги, которые ему дал д-р Кедр. Почтипятьдесят долларов.
Онвернулся в спальню мальчиков; сестра Анджела все еще сидела накровати Кудри Дея, который все еще плакал. Она поцеловала Гомера, непереставая гладить Кудри поверх одеяла; Гомер тоже поцеловал ее ивышел из спальни, не сказав ни слова.
– Онивыбрали его, я не могу в это поверить, – повторял сквозьрыдания Кудри.
– Онвернется, – шептала, утешая его, сестра Анджела. «НашГомер! – думала она. – Я знаю, что он вернется!Он ведь знает, где его дом!»
А сестраЭдна, чтобы успокоиться, пошла в провизорскую и обнаружила тамдрожащего помощника начальника станции.
– Вампомочь? – спросила сестра Эдна, справившись со слезами.
– Япришел лицезреть тело, – прошептал помощник.
Впровизорскую через коридор донесся характерный щелк – д-р Кедррассек начальнику станции грудную клетку. «Вряд ли, –подумала сестра Эдна, – он захочет лицезреть тело втеперешнем состоянии».
– Д-рКедр еще не закончил вскрытие, – сказала она.
– Япринес каталоги для д-ра Кедра. – Помощник начальникастанции протянул ей тяжеленный пакет.
– Спасибо, –взяла пакет сестра Эдна, но юный недотепа в траурном одеянии, каквидно, не думал уходить. Наверное, пары эфира в провизорской немногооглушили его. – Вы хотели бы подождать? –спросила сестра Эдна.
Помощникблагодарно кивнул.
– Последняядверь направо, – махнула сестра Эдна в сторону коридора. –Посидите там, подождите.
Освободившисьот каталогов, помощник начальника станции налегке устремился вкабинет сестры Анджелы, где к вящему удовольствию обнаружил несколькокресел. Естественно, в кресло за письменным столом он не сел; нонапротив было еще два разномастных кресла, на вид более удобных. Вних обычно сидели приглашенные для беседы супруги, пожелавшие взятьна воспитание сироту. Это были низкие, очень мягкие кресла, помощниквыбрал более пухлое. Сел и тотчас пожалел о выборе, оказавшись чутьли не на полу; все в кабинете сразу как бы выросло и нависло над ним.А сиди сейчас за столом д-р Кедр, помощник начальника оказался быбуквально у него под ногами.
В глазапомощнику бросился белый эмалированный не то поднос, не то кювет,стоявший на пишущей машинке. Но он сидел так низко, что не могразглядеть его содержимое. Над бортиками подноса парили две крошечныеручки, помощник начальника видел, однако, только кончики пальцевмертвого младенца из Порогов-на-третьей-миле. Ему никогда недоводилось «лицезреть» не только недоношенного плода, нои новорожденного младенца; и он понятия не имел, какими малюсенькимимогут быть человеческие пальцы. Со своего места – сидеть емустановилось все более неудобно – он продолжал оглядывать темныеуглы кабинета, но взгляд его то и дело возвращался к торчащим изподноса пальчикам. Он не верил глазам своим: неужели это пальцы? Чтобы это ни было, оно очень-очень похоже на настоящие пальцы.Постепенно он забыл обо всем остальном, взгляд его не отрывался отэтой диковины. Один внутренний голос подначивал: «Встань ивзгляни, что это!» Другой – глубже вдавливал его вкресло. «Нет, это, конечно, не пальцы!» – убеждалон себя, продолжая сидеть и смотреть.
СестраЭдна хотела посоветовать д-ру Кедру хоть раз в жизни дать волючувствам, сказать Гомеру, что любит его, но не решалась. Она стояла удвери родильной и слушала. Грудная клетка начальника станции ещенесколько раз хрустнула. Сестра Эдна даже не поморщилась, она быланастоящий профессионал. Четкие, решительные звуки щипцов говорили отом, что д-р Кедр принял решение работой заглушить боль сердца. Чтож, чужое решение надо уважать, сказала она себе. И вышла наружупосмотреть, что делает молодая пара.
Юношаделал то, чем так любят заниматься мужчины, – поднявкапот, копался в машине; девушка полулежала на просторном заднемсиденье. Верх кадиллака был все еще спущен. Сестра Эдна нагнулась кКенди.
– Вытак красивы, – шепнула она.
Кендитепло ей улыбнулась.
СестраЭдна видела, что девушке неможется.
– Следитеза кровотечением, – сказала она, – если что,обратитесь к Гомеру. Особенно если будет болезненно сокращаться маткаили, не дай Бог, поднимется температура. Обещайте, милая, что небудете стесняться.
– Обещаю, –покраснев, отвечала Кенди.
Мелонитем временем, стараясь изо всех сил, выводила посвящение на «КрошкеДоррит», которую украла для Гомера. Из уборной донеслисьмалоприятные звуки – Мэри Агнес Корк рвало.
– Прекрати! –крикнула Мелони, но Мэри Агнес выворачивало наизнанку. Она съела трибанки желе и одну меда. Это все мед, думала она.
ДымкуФилдза уже кончило рвать. Он съел все свои банки да еще одного изУолшей. И теперь, страдая, лежал на кровати и слушал, как рыдаетКудри Дей, а сестра Анджела успокаивает его.
Гомеру«Солнышке» Буру.
На память
О данномслове, —
написаланаконец Мелони и выглянула в свое любимое окно: во дворе ничегоинтересного. Еще не смеркалось, две женщины, приехавшие утреннимпоездом, не скоро еще пойдут вниз по склону холма, спеша к обратномупоезду, который увезет их в неизвестность.
И Мелониприписала еще одну строчку:
Слюбовью, Мелони.
МэриАгнес в уборной опять захрипела, и ее опять вырвало.
– Чертовасучка, кретинка, – выругалась Мелони.
Гомервошел в родильную, когда д-р Кедр успешно выпростал из грудной клеткисердце станционного начальника. Никаких признаков сердечногозаболевания, никаких омертвевших тканей. («Инфаркта не было», –сказал он Гомеру, не глядя на него.) Словом, сердце целехонько.
– Уначальника станции сердце было здоровое, – продолжал д-рКедр.
Беднягуубил не «обширный инфаркт», как он подозревал. Причинасмерти – резкая смена сердечного ритма.
– Думаю,что аритмия! – сказал д-р Кедр Гомеру.
– Сердцепросто остановилось, и все? – спросил Гомер.
– Скореевсего, он пережил какой-то испуг, шок, – заметил д-р Кедр.
В этоможно было поверить, глядя на искаженное страхом лицо начальникастанции.
– Точно, –сказал Гомер.
– Возможенеще тромб в сосудах мозга, – предположил Уилбур Кедр испросил: – Где надо искать?
– Уоснования ствола мозга, – ответил Гомер.
– Молодец, –сказал Уилбур Кедр.
Увидевоснование ствола, Гомер решил, самое время сказать д-ру Кедру однуочень важную вещь, пока тот поглощен делом и обе руки заняты.
– Яочень люблю вас… – А теперь скорее прочь, пока глазаразличают дверь.
– Ия тебя люблю, – ответил Уилбур Кедр, после чегоминуту-другую не смог бы разглядеть тромб, если бы таковой иоказался. Услыхал краткое «точно» и звук хлопнувшейдвери.
Наконецоснование ствола стало опять отчетливо видно – никакого тромба,конечно, не было.
– Аритмия, –повторил д-р Кедр для себя и прибавил, как будто еще говорил сГомером: – Точно. – Потом отложил инструмент всторону и долго стоял, держась за операционный стол.
Выйдянаружу, Гомер бросил сумку с вещами в багажник, улыбнулся Кенди,помог Уолли поднять верх кабриолета; скоро стемнеет, и Кенди назаднем сиденье будет холодно ехать с открытым верхом.
– Черездва дня увидимся! – слишком громко воскликнула сестраЭдна.
– Черездва дня, – слишком спокойно проговорил Гомер. Она чмокнулаего в щеку, он ласково потрепал ее по руке.
И сестраЭдна почти бегом бросилась к двери в больницу. Так что Кенди и Уоллидаже восхитились замечательной резвостью этой немолодой женщины. Асестра Эдна, вбежав в провизорскую, упала как подкошенная на койкуд-ра Кедра; может, сердце у нее и было слишком мягкое, зато желудоккрепкий; она и думать забыла, что на этой койке почти весь деньлежало мертвое тело, грязь его туфель еще темнела на белой простыне,служащей покрывалом.
Д-р Кедрвсе еще держался за операционный стол, когда больничную тишинувзорвал вопль помощника начальника станции. Вопль был однократный,после чего послышались частые громкие повизгивания. Кенди и Уолли неслыхали вопля, Уолли успел завести мотор.
Помощникдолго не мог расстаться с теплыми объятиями кресла.
Он нехотел видеть, что в этом белом эмалированном подносе, но крошечныепальчики манили его; какая-то сила тянула к подносу; повинуясь ей, онвстал и подошел к столу – глазам его предстал на расстояниивытянутой руки вскрытый человеческий плод в натуральную величину; ипомощник начальника станции (как недавно Кудри Дей) описался. Онхотел бежать, но, к ужасу своему, не мог оторвать ноги от пола, воттут он и издал вопль, опустился на четвереньки и, скуля, какнашкодивший пес, пополз к выходу. У двери в родильную путь емупреградил д-р Кедр.
– Чтос вами? – строго спросил д-р Кедр.
– Явам принес его каталоги, – прохрипел помощник, глядя над-ра Кедра с пола.
– Каталоги? –с явным отвращением произнес д-р Кедр. – Встаньте. Такнельзя!
Схватилпод мышки хлюпающего, дрожащего помощника и поставил на ноги.
– Яхотел лицезреть тело, – жалобно протестовал тот.
Д-р Кедртолько пожал плечами. «Почему это человечество окружает смертьтаким пиететом?» – подумал он и толкнул несчастного юнцав родильную, где тот с порога лицезрел не только тело, но сердце имозг своего шефа.
– Внезапноерезкое изменение пульса, – объяснил д-р Кедр. –Что-то испугало его до смерти.
Этонесчастный помощник мог понять, хотя, скорее, поверил бы, чтоначальник станции не то попал под колеса поезда, не то пал жертвойнекой кровожадной силы, повинной и в смерти неописуемого младенца вподносе на пишущей машинке Кедра.
– Спасибо, –прошептал помощник и, стуча ботинками, как метеор, промчался покоридору, отчего сестра Эдна, поперхнувшись рыданиями, смолкла;рыдая, она не слышала ни его вопля, ни взвизгиваний.
СестраАнджела, видя безутешность Кудри Дея, устроилась поудобнее на егокровати, приготовившись провести возле него весь долгий вечер, аможет, и ночь.
Д-р Кедрсидел на своем обычном месте за машинкой; мертвый младенец,препарированный Гомером, не мешал ему. Он был даже рад, что Гомер неуспел закончить работу, требующую сосредоточенного внимания; емуочень была нужна сейчас такая работа, очень-очень нужна. За окномбыстро темнело, он зашевелился в кресле, протянул руку и включилсвет. Затем уселся поудобнее – сколько вечеров он провел в этомкресле! Казалось, он ожидает кого-то. Ночь еще не опустилась наземлю, но за окном явственно слышалось уханье совы. Ветер с океана,должно быть, уже стих.
Едвастало смеркаться, Мелони опять подошла к окну и увидела отъезжающийкадиллак. Правый его бок был обращен к ней, и она сразу узнала вчеловеке на переднем сиденье Гомера Бура. Он сидел к ней в профиль,не двигаясь, не смея вздохнуть. Если бы они увиделись перед отъездом,если бы, хуже того, ему пришлось объяснять свой отъезд, он не мог бысказать ей, что вернется через два дня: Мелони умела отличить правдуот лжи. Она мельком увидела красивую девушку с длинными ногами назаднем сиденье и подумала, что за рулем, наверное, тот молодойкрасавчик. Она успела долгим взглядом проводить Гомера, запечатлеть впамяти его профиль. Потом в сердцах захлопнула «Крошку Доррит»,размазав еще не высохшие чернила посвящения, и швырнула ее об стену;только миссис Гроган услыхала этот резкий звук – Мэри Агнеспродолжала опорожнять в туалете желудок.
Мелони,вытянувшись, лежала на кровати, отказавшись от ужина.
Обеспокоеннаямиссис Гроган подошла к ней, пощупала лоб. У девочки явно жар, номиссис Гроган не стала докучать ей лекарствами.
– Оннарушил данное слово, – единственно что произнесла Мелони,и немного погодя прибавила: – Гомер Бур покинул Сент-Облако.
– Утебя небольшой жар, – сказала миссис Гроган; но когдавечером Гомер не пришел читать «Джейн Эйр», миссис Гроганзадумалась. И позволила Мелони почитать девочкам вместо него.
Голосдевушки звучал до странности монотонно. Чтение Мелони еще сильнеерасстроило миссис Гроган. «Лелеять в сердце тайную любовь –безумие, а если эта любовь безответна и скрыта ото всех, она можетразрушить жизнь», – прочитала Мелони на одной ноте,без точек и запятых.
Столь жебезуспешной оказалась попытка сестры Анджелы почитать мальчикамДиккенса. Описания были для нее слишком длинны и запутанны, дойдя досередины, она теряла мысль и возвращалась назад, так что мальчишкискоро стали зевать.
А сестреЭдне предстояло в тот вечер произнести вечернее благословение. Д-рКедр так и не вышел из кабинета сестры Анджелы, сказал, что слушает,как кричит сова, и хочет еще послушать.
СестраЭдна очень мучилась, ни за что у нее не получится это благословение.Главное, что она сама толком его не понимала, считая чем-то вродешутливого контракта между д-ром Кедром и Вселенной.
– Спокойнойночи, принцы Мэна! Короли Новой Англии! – пронзительнопрокричала она, сунув голову в дверь.
ДымкаФилдз, долго страдавший животом, в испуге проснулся, разбуженный ееголосом, а Кудри Дей особенно громко взвыл, но вскоре опять перешелна умеренный плач. «Где Гомер?» – прошепталонесколько голосов, а сестра Анджела все гладила Кудри Дея по спине втемноте спальни.
СестраЭдна, очень встревоженная поведением д-ра Кедра, набралась храбростии пошла в кабинет сестры Анджелы. Она скажет ему сейчас, пусть идет впровизорскую, примет добрую понюшку эфира и погрузится в счастливыесновидения. Но, подходя к полосе света, одиноко падающей в коридор изкабинета сестры Анджелы, сестра Эдна все больше и больше робела. Онаничего не знала о вскрытии плода и, осторожно заглянув в кабинет,испытала легкий шок, увидев распотрошенного младенца. Решимостьпоговорить с д-ром Кедром мгновенно улетучилась. А Уилбур Кедр, сидяза машинкой, сочинял первое из многих писем, которые он напишетГомеру. Он пытался упорядочить свои мысли, смягчить тревоги.«Пожалуйста, береги себя, не болей, будь счастлив», –думал Уилбур Кедр; темнота вокруг него потихоньку сгущалась; воздетыеручки убиенного младенца из Порогов-на-третьей-миле как бы с мольбойтянулись к нему.
ГЛАВА ШЕСТАЯ

«ОКЕАНСКИЕ ДАЛИ»

Первыедве недели после отъезда Гомера Уилбур Кедр не прикасался к почте,уйдя с головой в нескончаемые приютские заботы. Сестра Анджеласамоотверженно боролась с длинными запутанными предложениями ЧарльзаДиккенса, что странным образом развлекало мальчишек. Затаив дыхание,они внимали каждому слову романа, предвкушая очередную схватку сестрыАнджелы с синтаксисом великого романиста. А в спальне девочек миссисГроган безропотно страдала, слушая невыносимую интерпретацию Мелониромана Шарлотты Бронте: все абзацы читались на одной ноте, без точеки запятых. И только в конце двадцать седьмой главы миссис Грогануловила в голосе Мелони легчайшее присутствие несокрушимого духаДжейн Эйр.
– «Ясама о себе позабочусь, – читала Мелони. – Да,я одинока, у меня нет друзей, нет никакой опоры, но я с тем большимуважением отношусь к самой себе».
«Пожалуйста,ради Бога, будь умницей», – думала миссис Гроган ина другой день сказала д-ру Кедру, что, хотя голос Мелони удручаетее, девочку надо поощрить, доверить ей еще какую-нибудь обязанность.
В концеконцов сестра Анджела взмолилась: она больше не в силах читатьДиккенса. И тут д-р Кедр неожиданно для всех взорвался (Гомеротсутствовал уже три недели) – ему наплевать, кто, что и комучитает; перестал вечером благословлять мальчиков, и сестра Эдна, хотьи не понимала благословения, неукоснительно, после чтения, открываладверь к мальчикам и благословляла на сон грядущий своих «принцевМэна», славных маленьких «королей Новой Англии».
Обеспокоеннаяпроисходящей в Мелони переменой, миссис Гроган стала ходить с ней вотделение мальчиков и вместе с притихшей спальней слушала «Большиенадежды». Мелони бубнила страницу за страницей без ошибок испотыканий; сцены радостного оживления в солнечный день звучали в ееустах так же уныло, как описания тумана и ночной тьмы. Понапряженному лицу Мелони миссис Гроган видела, что Мелони читаетосознанно, но объектом ее мыслей был не Чарльз Диккенс, сквозь егостроки она силилась уловить черты Гомера. Иногда лицо ее выражалотакую работу мысли, что, казалось, ей вот-вот удастся обнаружитьследы Гомера в диккенсовской Англии (д-р Кедр отказался сообщить ей,куда уехал Гомер).
Но в том,что Мелони своей монотонностью напрочь убивала диккенсовский дух, асочные описания тускнели, как выцветшие фото, большой беды не было. Вдевочке нет чувства юмора, печалилась сестра Эдна. Но мальчишкам этобыло не важно, Мелони их устрашала, и потому они слушали ее с большимвниманием, чем Гомера. Иногда интерес к книге вызывается не сюжетом.Питомцы Сент-Облака ничем не отличались от любой другой аудитории: винтригу романа они вплетали свои личные надежды, воспоминания,тревоги, которые не имели никакого отношения к тому, что делал сосвоими героями Диккенс и что Мелони делала с ним самим.
Оставивдевочек без присмотра, миссис Гроган испытывала беспокойство. И взялаза правило читать им после «Джейн Эйр» коротенькуюмолитву, добрую и проникновенную, призванную охранять их до еевозвращения на пару с лунным светом, еще долго озарявшим без разборучистые и не очень чистые постели. Даже Мэри Агнес притихала послеэтой молитвы, если и не становилась образцом послушания.
Знаймиссис Гроган, что молитву сочинили в Англии (автором ее был кардиналНьюмен1),она, возможно, и не стала бы ее читать; она слышала ее по радио,запомнила наизусть и часто утешалась ею перед сном. А с начала чтенийДиккенса в отделении мальчиков стала утешать ею других.
– «Господи, –говорила она, стоя в дверях рядом с нетерпеливо дергающейся Мелони, –поддержи нас весь долгий день, пока не удлинятся тени, и не наступитвечер, не уляжется мирская суета, не утихнет лихорадка жизни, и небудет завершена дневная работа. Тогда ниспошли нам в своейнеизреченной милости мир, покой и святое отдохновение».
– Аминь, –завершала молитву Мелони, не то чтобы с насмешкой, но и без должногопочтения.
Онапроизносила «аминь» столь же заунывно, как читала Бронтеи Диккенса, и миссис Гроган пробирал озноб, хотя летние вечера былитеплые и влажные. Она семенила рядом с Мелони, делая два шажка накаждый ее один, старалась не отставать, преисполненная чувстваответственности. Последнее время Мелони только так и говорила. Из ееголоса вынута душа, думала миссис Гроган; она сидела в спальнемальчиков в тени широкой спины Мелони, у нее мелко стучали зубы и видбыл такой убитый, что среди мальчишек пошел слух, источником которогобыл наверняка Кудри Дей, что миссис Гроган в школе не училась и неумеет читать даже газет. А потому находится под пятой у Мелони.
Малыши,съежившись от страха в своих постелях, тоже чувствовали себя под этойпятой.
СеструЭдну очень беспокоили вечерние чтения Мелони, она не могла дождаться,когда заглянет в спальню со своим припевом: «Принцы Мэна,короли Новой Англии», – хотя одному Богу известно,что он означает. Она была уверена, ночные кошмары принцев и королей –следствие этих чтений и Мелони надо от них отстранить. Сестра Анджелавозражала: да, от Мелони веет злобной силой, но потому только, чтодевочка ничем серьезным не занята. А ночных кошмаров, скорее всего,больше не стало. Раньше малышей успокаивал Гомер, а теперь его нет,вот они и зовут сестер.
МиссисГроган склонялась к тому, что Мелони надо поручить какое-то настоящеедело; в душе девочки что-то сдвинулось, она или справится созлобленностью, если ей сейчас помочь, или еще сильнее озлобится.
Поговоритьс Кедром взялась сестра Анджела: пусть и Мелони приносит пользу, каквсе другие.
– Выхотите сказать, сейчас от нее слишком мало пользы? –спросил д-р Кедр.
– Точно, –кивнула сестра Анджела.
Д-р Кедрнахмурился – невыносимо слышать любимое словечко Гомера откого-то другого. И он так взглянул на сестру Анджелу, что та забыла,как оно произносится. Он отверг предложение учить Мелони медицине(надо же кому-то заменить Гомера). У Уилбура Кедра на этот счет былосвое мнение.
– Еслибы она была мальчиком, – поднялась на защиту Мелони сестраЭдна, – вы бы, Уилбур, давно нашли ей занятие.
– Нобольница при отделении мальчиков. От них не утаишь, что тут делается.Девочки – другое дело, – не очень уверенно защищалсяКедр.
– Мелонилучше всех знает, что тут происходит.
Д-р Кедрчувствовал, что загнан в угол. Он сердился на Гомера. Да, он сампозволил мальчишке уехать из Сент-Облака больше чем на два дня. Но отнего ни слуху ни духу почти полтора месяца, это уж слишком.
– Уменя больше не хватит сил учить подростка, – буркнул он.
– НоМелони не подросток, насколько я знаю, ей уже двадцать четыре года, аможет, и все двадцать пять.
«Господи,как это возможно, чтобы двадцатипятилетняя женщина жила в сиротскомприюте? – мысленно спросил себя д-р Кедр и тут же самответил: – Да так и возможно, сижу же я здесь чуть не полвека.Кто еще возьмется за такую работу? И кому нужна Мелони?»
И Кедрсказал:
– Ладно,я поговорю с ней, узнаю, что она сама думает.
Предстоящийразговор с Мелони приводил его в содрогание. Он ничего не мог с собойподелать: это она виновата в строптивости Гомера, даже последнюю еговспышку он объяснял ее дурным влиянием.
Кедрпонимал, что не прав, корил себя в черствости и… взялся задавно не читанную почту.
Средиписем оказалось длинное, но вполне деловое послание Олив Уортингтон,в конверт был вложен чек – весьма значительная сумма на нуждыприюта. Ее сына так «восхитил» приют, что он пригласил ксебе одного из «мальчиков» д-ра Кедра. Уортингтонысчастливы, что Гомер проведет у них лето. Они часто нанимают в сезон«школьников», и она искренне рада, что у ее сына Уоллипоявился напарник, молодой человек его лет, к которому судьба была нестоль благосклонна. Ей с мужем Гомер нравится – милый,воспитанный и трудолюбивый, «возможно, он окажет благотворноевлияние на Уолли». Она надеется, что, видя усердие Гомера,Уолли научится понимать важность ежедневного добросовестного труда. ИГомеру «пригодится в жизни приобретенное умение». ОливУортингтон видела, с каким рвением Гомер вникает в садоводческоедело, и заключила, что он наверняка до этого уже «чему-тосерьезно учился».
Оливсообщила, что Гомер попросил заработанные им деньги (с вычетом идущихна него расходов по усмотрению Олив) посылать в приют как ежемесячноепожертвование; а поскольку живет он вместе в Уолли в его комнате,одежда Уолли ему тоже впору, питается с Уортингтонами, то,разумеется, расходы его очень невелики. Она счастлива, что у ее сынавсе лето будет «друг с таким сильным и благородным характером».И она, пользуясь случаем, с удовольствием вносит свою лепту ввоспитание сирот Сент-Облака. «Дети (так она звала Уолли иКенди) рассказали мне, какие чудеса вы там совершаете. Они простосчастливы, что случайно наткнулись на вас».
УилбурКедр мог бы сказать Олив Уортингтон, что за ее яблонями ухаживаетпервоклассный акушер, но он только пробурчал: «серьезноеучение» останется втуне, если принять во внимание, чем Гомерсейчас занимается. Д-р Кедр, однако, скоро успокоился и написалответное письмо – теплое и тоже в меру деловое.
Пожертвованиес благодарностью принимается; все рады, что Гомер Бур стольположительным образом проявил полученное в Сент-Облаке воспитание.Впрочем, никто ничего другого и не ожидал от этого мальчика, о чем онпочтительно просит миссис Уортингтон передать Гомеру, а также сказатьему, что д-р Кедр ждет письма от него самого. Д-р Кедр счастлив, чтоГомер будет все лето заниматься таким здоровым трудом. Мальчика всемне хватает в Сент-Облаке, он приносил большую пользу, но для д-раКедра самое главное, чтобы Гомер был счастлив. Он поздравляет миссисОлив Уортингтон с таким прекрасным сыном, добрым и воспитанным; ивсегда будет рад видеть детей у себя в Сент-Облаке; подарок судьбыдля всех, что они случайно «наткнулись на приют».
УилбурКедр до скрежета стиснул зубы, подумав, что из всего, на что можнонаткнуться на свете, нет ничего более жесткого, чем Сент-Облако. Азатем, сделав героическое усилие, приступил к той части письма,которая зрела у него в голове вот уже месяц.
«Мойдолг сообщить вам еще кое-что о Гомере Буре. У мальчика слабоесердце», – писал д-р Кедр, взвешивая каждое слово.Он был еще более осторожен, чем в разговоре с Уолли и Кенди; писалточно и вместе туманно – именно так стал бы объяснять Гомеруякобы врожденную аномалию его сердца. – В сущности, егописьмо Олив Уортингтон было своего рода разминкой перед ответственнымматчем. Он как бы бросал в землю семена будущих всходов (чудовищнаяфраза, но он стал употреблять ее последнее время –унаследованные каталоги начальника станции все-таки сделали своедело). Д-р Кедр хотел, чтобы Гомер попал в «бархатныерукавицы», как говорят в Мэне.
ОливУортингтон помянула в письме, что Уолли учит Гомера водить машину, аКенди плавать. Д-р Кедр издал легкий рык – девица учит плавать!И заключил абзац предостерегающим советом: «Пусть все-такиГомер не очень увлекается плаванием».
Д-р Кедрне разделял мнения Олив Уортингтон, что юношам надо уметь плавать иводить машину. Сам д-р Кедр не умел ни того ни другого.
«Здесь,в Сент-Облаке, – писал он в „летописи“, –самое главное – знать акушерские приемы и уметь действоватьрасширителем и кюреткой. Пусть они там в других местах плавают иводят автомобили».
Онпоказал письмо Олив Уортингтон сестре Анджеле и сестре Эдне; обечитали его, обливаясь слезами. И обе заключили, что миссис Уортингтон– душенька, милая, добрая и интеллигентная, д-р Кедр ворчал:«душенька душенькой», но не странно ли, что мистерУортингтон почти не присутствует в ее письме? Что с ним такое? Почемуфермой управляет жена? – спрашивал он сестер, на что обе сукоризной отвечали, что он всегда готов усмотреть плохое там, гдебразды правления в руках женщины. И напомнили Кедру, что у негоназначен разговор с Мелони.
Мелонитем временем готовила себя к предстоящей встрече с д-ром Кедром. Лежав постели, читала и перечитывала строчки своего посвящения Гомеру натитульном листе украденной «Крошки Доррит».
Гомеру«Солнышке» Буру.
На память
О данномслове.
Слюбовью, Мелони.
Едвасдерживая сердитые слезы, Мелони принялась в который раз читать этотроман Диккенса.
Образжаркого, слепящего марсельского солнца – гнетущее сияние! –ошеломлял и сбивал с толку. В ее жизни не было ничего, что помогло бывоображению. Да еще такое совпадение – «Солнышку»про солнце! Мелони начинала страницу, теряла нить, еще раз начинала,и снова все путалось. Мелони пришла в ярость.
Отшвырнулакнижку и открыла сумочку, где хранилась всякая мелочь – заколкив роговой оправе не было, той самой, что Мэри Агнес украла изкадиллака, а Мелони на другой день выдернула из прически второй повозрасту воспитанницы. Ах вот что! Заколка опять украдена! Мелониподошла к постели Мэри Агнес и нашарила изящную вещицу под подушкой.Волосы у Мелони были короткие, заколка ей была не нужна, да она и незнала, как ей пользуются. Она сунула ее в карман туго натянутыхджинсов и ринулась в душевую, где Мэри Агнес мыла голову. Подлетев ккрану, Мелони вовсю пустила горячую, почти кипящую воду. Выскочивиз-под душа, Мэри Агнес упала на пол, извиваясь от боли –ошпаренное тело стало красным, как помидор. Мелони заломила ей рукуза спину и наступила всей своей тяжестью на плечо. Мелони не хотеланичего сломать и, услыхав хруст ключицы, в испуге отскочила отдевочки, чье тело из красного сделалось мертвенно-бледным. Мэри Агнеслежала на полу, дрожа и всхлипывая, не смея шевельнуть ни рукой, ниногой.
– Одевайся,я отведу тебя в больницу, – приказала Мелони. –У тебя что-то сломалось.
– Яне могу двигаться, – прошептала Мэри Агнес.
– Янечаянно, – сказала Мелони. – Но ведь язапретила тебе прикасаться к моим вещам.
– Утебя короткие волосы, зачем тебе заколка?
– Хочешь,чтобы я тебе еще что-нибудь сломала?
МэриАгнес хотела замотать головой и не смогла.
– Яне могу двигаться, – повторила она.
Мелонинаклонилась, чтобы помочь ей.
– Нетрогай меня! – закричала истошно Мэри Агнес.
– Нуи лежи. – Мелони пошла к двери. – И не смейбольше прикасаться к моим вещам.
В холлеотделения девочек Мелони сказала миссис Гроган, что Мэри Агнес что-тосломала, и отправилась на беседу с д-ром Кедром. Миссис Гроган,естественно, предположила, что Мэри Агнес сломала какую-то вещь –лампу, окно или даже кровать.
– Кактебе нравится книжка? – спросила она Мелони, которая всюдуносила с собой «Крошку Доррит», так и не одолев первойстраницы.
– Оченьмедленно читается, – ответила Мелони.
Она вошлав кабинет сестры Анджелы, где ее ждал д-р Кедр, запыхавшись и влегкой испарине.
– Чтоу тебя за книга? – спросил д-р Кедр.
– «КрошкаДоррит» Чарльза Диккенса, – ответила Мелони и села вкресло, почувствовав, как заколка впилась ей в бедро.
– Гдеты ее взяла? – спросил д-р Кедр.
– Этоподарок, – ответила Мелони, что было в какой-то мереправдой.
– Прекрасно, –ответил Кедр.
– Онаочень медленно читается, – пожала плечами Мелони.
Какое-томгновение они настороженно глядели друг на друга. Затем Кедр слегкаулыбнулся, и Мелони в ответ улыбнулась, но она не знала, идет ли ейулыбка, и согнала ее с лица. Поерзала в кресле – заколка сталаменьше колоть.
– Онведь не вернется обратно? – спросила Мелони; д-р Кедрпосмотрел на нее почтительно и с опаской, как смотрят на человека,читающего чужие мысли.
– Оннашел работу на лето, – ответил Кедр. – Ноконечно, могут подвернуться еще какие-то возможности.
– Можнопойти учиться, – опять пожала плечами Мелони.
– Яочень на это надеюсь, – ответил Кедр.
– Вы,наверное, хотите, чтобы он стал врачом?
На этотраз д-р Кедр изобразил безразличие и тоже пожал плечами.
– Этоуж как он сам захочет, – сказал он.
– Ятут кому-то сломала руку, – сообщила Мелони. –Или, может, что-то в грудной клетке.
– Вгрудной клетке? Когда это было?
– Нетак давно, – ответила Мелони. – Совсем недавно.Я нечаянно.
– Какэто произошло? – спросил д-р Кедр.
– Явывернула ей руку за спину, она лежала на полу. И я встала ногой наплечо, на то самое, которое вывернула.
– Ох! –только и смог сказать д-р Кедр.
– Что-тохрустнуло. Рука или грудная клетка.
– Наверное,это ключица, – предположил д-р Кедр. – Судя порассказу, ключица.
– Ключицаили нет, но я слышала хруст.
– Ачто ты при этом почувствовала?
– Незнаю, – опять пожала плечами Мелони. – Какую-тослабость, тошноту и… свою силу. Да, – прибавилаона, подумав, – слабость и силу.
– Может,тебе надо чем-то заняться?
– Здесь?
– Нуда, здесь, – ответил Кедр. – Я нашел бы тебенастоящую серьезную работу. Конечно, можно навести справки, нет личего-нибудь в других местах, не в приюте.
– Выхотите от меня избавиться? Или навалить побольше работы в приюте?
– Яхочу, чтобы ты делала то, что тебе по душе. Ты однажды сказала мне,что хочешь жить здесь. И я никогда не выгоню тебя отсюда. Я простоподумал, может, у тебя есть желание в чем-то себя попробовать?
– Вамне нравится, как я вечерами читаю? В этом дело?
– Данет! Ты будешь и дальше читать. Но ты могла бы помимо этого делатьеще что-то.
– Выхотите, чтобы я заменила Гомера Бура?
– Дляэтого надо, как Гомер, долго учиться. Но наверное, ты могла быпомогать сестре Анджеле и сестре Эдне. И даже мне. Может, ты сначалапосмотришь, что мы делаем? И решишь, нравится тебе наша работа илинет.
– Меняот нее тошнит.
– Тыее не одобряешь? – спросил д-р Кедр, явно озадачив Мелони.
– Что-что?
– Тысчитаешь, что делать аборты нельзя? Нельзя прерывать беременность,прежде времени извлекать плод?
– Ничегоя не считаю. Просто меня от этого тошнит. Принимать роды – фу,гадость. И выдирать ребенка из матери тоже гадость!
Кедрслушал Мелони с недоумением.
– Так,значит, ты не думаешь, что это плохо? – спросил он.
– Ачто тут плохого? Мне это просто противно. Кровь, всякие тамвыделения… И везде воняет. – Мелони подразумевалазапахи эфира и несвежей крови.
УилбурКедр глядел на Мелони и думал: «Господи, да ведь она большойребенок! Младенец-головорез!»
– Яне хочу работать в больнице, – прямо заявила Мелони. –Я могу сгребать листья… Согласна на всякую другую работу, развы считаете, что я не оправдываю своего пропитания.
– Ябы хотел, Мелони, чтобы ты была более счастлива, чем сейчас, –обдумывая каждое слово, произнес Кедр. Он был очень расстроен, видяперед собой создание, до которого никому в мире нет дела.
– Болеесчастлива! – Мелони даже подскочила в кресле, и краденаязаколка опять впилась ей в бедро. – Вы что, вообщесумасшедший или выжили из ума?
Д-р Кедрне возмутился, а только кивнул, взвешивая, какое утверждение Мелониболее справедливо.
– ДокторКедр! Доктор Кедр! – донесся из коридора голос миссисГроган.
– Уилбур! –перешла она с фамилии на имя, чем задела слегка сестру Эдну, котораясчитала обращение по имени к д-ру Кедру своей привилегией. –Мэри Агнес сломала руку!
УилбурКедр посмотрел на Мелони, которая еще раз попыталась изобразить налице улыбку.
– Тысказала, что это случилось «не так давно»? –нахмурился он.
– Ясказала «совсем недавно», – поправила егоМелони. Кедр пошел в провизорскую, осмотрел Мэри Агнес; ключицадействительно была сломана, и он распорядился сделать девочкерентген.
– Япоскользнулась на полу в душевой, – плакала Мэри Агнес. –Там очень скользко.
– Мелони! –позвал д-р Кедр.
Мелонипрогуливалась по коридору и, услыхав Кедра, вошла в провизорскую.
– Хочешьпосмотреть, как мы будем фиксировать сломанную кость?
Впровизорской было не повернуться: миссис Гроган, сестра Эдна, сам д-рКедр, Мелони, да еще за Мэри Агнес зашла сестра Анджела, чтобыотвести ее на рентген. Оглядев все собрание, Кедр вдруг увидел,какими старыми и хрупкими выглядят он сам и его сотрудницы всравнении с Мелони.
– Тыхотела бы помочь нам вправить вывихнутую руку? – еще разобратился он к крепкой, дородной молодой женщине.
– Нет, –ответила Мелони. – У меня есть дело. – С этимисловами она потрясла даже как бы с угрозой «Крошкой Доррит». –Надо подготовиться к вечернему чтению, – прибавила она.
И Мелонивернулась в отделение девочек, села у своего окна и, пока д-р Кедруправлялся с рукой Мэри Агнес, попыталась снова уразуметь, что такое«марсельское солнце».
«Дажесамая пыль побурела. Пространство вокруг колыхалось, точно воздух итот задыхался от жары», – пробежала она глазамистрочку, но мысли ее были далеко. «Солнышко, –думала она, – ну почему ты не взял меня с собой? Все равнокуда. Пусть не во Францию. Хотя это было бы здорово».
Грезя,она и не заметила, как «небесный зрак марсельского солнцасменился марсельской тюрьмой». «На всем лежал тюремныйналет, – читала она. – Как в колодце, впогребе, в склепе, в тюремной камере никогда не было солнца…»Мелони перестала читать. Оставила «Крошку Доррит» наподушке. Сняла с чьей-то кровати наволочку почище, положила в неесумочку с сокровищами, кое-какую одежду. Опустила туда же «ДжейнЭйр».
Вспартанской комнатке миссис Гроган нашла без труда кошелек и выгреблаиз него все наличные деньги, в общем какую-то ерунду, прихватилатяжелое зимнее пальто (пригодится и летом, если случится спать наземле). Миссис Гроган все еще была в больнице с Мэри Агнес; Мелонихотела проститься с ней (хоть и ограбила ее), но не было времени –она знала расписание поездов назубок, вернее сказать, на слух, в ееокно были слышны все прибытия и отправления.
Настанции она купила билет только до ливерморских водопадов. Новыймолодой начальник станции при всей своей глупости наверняка запомнит,куда она взяла билет, и сообщит об этом д-ру Кедру и миссис Гроган.Она знала, что в поезде сможет купить билет до любой станции,например до Портленда. Ей предстоит обследовать все мэнскоепобережье. Ведь номер на кадиллаке мэнский, а под золотой монограммойна яблоке выведено золотыми буквами «Океанские дали».Значит, эти яблочные сады на побережье. А то, что побережье Мэнапротянулось на тысячи миль, большого значения не имело. Поездтронулся, и, глядя в окно, Мелони сказала себе (произнося слова стакой яростью, что запотевшее от ее дыхания окно скрыло заброшенныедома этого богом забытого городишки):
– Яобязательно найду тебя, Солнышко!
* * *
Д-р Кедрстарался утешить миссис Гроган, которая расстраивалась только из-затого, что у нее в кошельке было совсем мало денег, девочке их надолгоне хватит.
– Ипальто у меня промокаемое, – сокрушалась она. –В нашем штате ей нужен хороший плащ.
УилбурКедр напомнил ей, что Мелони уже не маленькая:
– Ейдвадцать четыре года, если не двадцать пять.
– Сердцеу нее разбито, – громко вздыхала миссис Гроган. Д-р Кедр вутешение сказал, что Мелони взяла с собой «Джейн Эйр»,значит, куда бы она ни пошла, с ней всегда будет добрый друг исоветчик, который согреет ее надеждой; только бы она читала ее иперечитывала.
Что жекасается книжки, которую Мелони не взяла, она осталась для д-ра Кедраи миссис Гроган «неразрешимой загадкой». Они прочиталипосвящение «Гомеру „Солнышке“ Буру», котороеглубоко тронуло миссис Гроган. Оба они тоже спасовали перед «КрошкойДоррит». Миссис Гроган даже не добралась до «разбойничьей»тюрьмы: палящее солнце Марселя и ее ослепило. В отсутствие Гомера иМелони д-р Кедр вернулся к обязанностям вечернего чтеца. Девочкамвзялся читать «Крошку Доррит» – книжка явно продевочку. Но резкий контраст между раскаленным воздухом Марселя игубительной сыростью тюрьмы вызвал такую вспышку бессонницы в спальнедевочек, что Кедр вздохнул с облегчением, решив, дойдя до третьейглавы, никогда больше эту книжку не открывать. Глава имела не оченьвеселое название для сирот – «Домашний очаг».Начиналась она с описания воскресного вечера в Лондоне, осеняемогозвуками церковных колоколов.
– »Печальныеулицы в тюремном наряде сажи…» – прочитал он ивдруг остановился. «Хватит нам здесь своих печалей», –подумал он. – Может, немножко подождем и опять вернемся к«Джейн Эйр»? – спросил доктор Кедр.
Девочкидружно закивали.
Догадываясь,что у красивого юноши, щедрой рукой оделявшего сирот сладостями,наверняка и мать должна быть столь же щедрая, д-р Кедр написал ейследующее письмо:
«Дорогаямиссис Уортингтон!
Здесь, вСент-Облаке, у нас очень мало радостей, скрашивающих жизнь. И мыживем надеждой (и молимся об этом), чтобы они никуда не делись.Будьте так добры, скажите Гомеру, что его приятельница Мелони уехалаот нас неизвестно куда, взяв с собой наш единственный экземпляр«Джейн Эйр». Воспитанницы приюта привыкли слушать повечерам эту книгу; между прочим, им ее читал Гомер. Хорошо бы оннашел эту книгу и прислал нам, мы – девочки и я – будемтак ему благодарны. В других местах на земле есть книжные магазины».
Такимобразом, д-р Кедр убил сразу двух зайцев. Олив Уортингтон, конечно,сама найдет и пошлет им «Джейн Эйр» (и конечно, это будетновая книга), а Гомер узнает важную новость: Мелони вырвалась насвободу и где-то сейчас бродит. Гомеру, по мнению д-ра Кедра, надоэто знать и быть начеку.
Прочитавпосвящение Мелони на «Крошке Доррит», сестра Эднаразрыдалась. Она не относилась к читателям, что пожирают книгу закнигой, и одолела только посвящение. А сестру Анджелу Диккенс давноуложил на обе лопатки, она взглянула на марсельское солнце, заморгалаи первая страница так и осталась неперевернутой.
Многиегоды всеми отверженная книга, принадлежавшая Кенди, пролежала вкабинете сестры Анджелы; нервничающие посетители, ожидающие беседы сд-ром Кедром, листали «Крошку Доррит», как листают журналв приемной врача – рассеянно, думая о другом. Большинствопредпочитали смотреть странную подборку каталогов, рекламирующихсемена, рыболовные снасти и умопомрачительные дамские гарнитуры,надетые на нечто потустороннее: безголовые, безногие, безрукиеобрубки – общепринятые в те годы портновские манекены.
«Вдругих местах на земле, – начал однажды писать д-р Кедр, –имеются бюстгальтеры для кормящих матерей». Но дальше этогодело не пошло, запись так и осталась неоконченным фрагментом втолстенном томе «Краткой летописи Сент-Облака».
«КрошкеДоррит», кажется, вообще выпала такая судьба – остатьсянепрочитанной. Даже Кенди, долго удивляясь, куда могла деться стараякнига, и купив новую, не смогла одолеть ее, хотя «КрошкаДоррит» была обязательным чтением для выпускного класса. Онатоже пала жертвой солнечного удара, оставшись один на один смарсельским дневным светилом. Кенди объяснила свою неудачу тем, что«Крошка Доррит» слишком живо напоминала ей ту не оченьрадостную поездку в Сент-Облако и то, что там произошло с ней.
Особенноей запомнился обратный путь к побережью: она полулежала на заднемсиденье кадиллака, было темно, светились только панель управления икончик сигареты Уолли – эти яркие, но крошечные источники светане могли разогнать окружающий мрак. Протекторы большого автомобиляшуршали мягко, успокаивающе; ее радовало присутствие Гомера –не надо было ни говорить с Уолли, ни слушать его. Не слышала она и ихразговора. «Рассказывали всякие жизненные истории, –скажет ей потом Уолли. – У этого парня была еще та жизнь.Но лучше, если ты услышишь их от него самого».
Голоса ихзвучали так же мирно, как шорох колес, но Кенди, как ни устала, немогла заснуть. Вдруг у нее открылось кровотечение? –беспокоилась она. Она трижды просила Уолли остановиться междуСент-Облаком и побережьем, меняла тампоны, проверяя, все ли идет какнадо. Д-р Кедр дал ей на дорогу много тампонов, а вдруг все же нехватит? Она смотрела в затылок Гомера и думала: неужели придетсяобратиться к нему, если завтра ей станет хуже?
КогдаУолли на остановке пошел в туалет, Гомер, не оборачиваясь, заговорилс ней.
– Увас, наверное, болит низ живота, – сказал он, –почти так, как при месячных. И наверное, небольшое кровотечение. Еслипятна на тампоне не больше двух-трех дюймов в диаметре, тогда все впорядке. Так и должно быть.
– Спасибо, –прошептала Кенди.
– Завтракровотечение станет меньше. Послезавтра еще меньше. Если будет что-тобеспокоить, скажите, я помогу.
– Хорошо.
«Какстранно, – думала она. – Ему ведь столько лет,сколько мне, а он все это знает».
– Ая никогда не видел омаров, – сказал Гомер, чтобыпеременить разговор.
– Ивы никогда их не ели? – повеселевшим голосом спросилаКенди.
– Незнаю, стал бы я есть то, чего никогда не видел, – сказалГомер, и Кенди рассмеялась.
Она всееще смеялась, когда Уолли вернулся в машину.
– Мыговорим про омаров, – пояснил Гомер.
– Онии правда уморительные, – сказал Уолли, и теперь ужезасмеялись все трое.
– Да,правда, – сказала Кенди. – Знаешь, Уолли, Гомерникогда их не видел.
– Тыдаже не представляешь, какие они забавные, – сквозь смехпроговорил Уолли.
Кендивдруг перестала смеяться, у нее начались легкие схватки. А Гомерсмеялся не переставая.
– Вотпогоди, они еще станут с тобой разговаривать, – прибавилУолли. – Когда они что-то бормочут, можно умереть сосмеху.
– Азнаете, я ведь и океана никогда не видел, – переставсмеяться, сказал Гомер.
– Кенди,ты слышишь? – спросил Уолли.
Но Кендине ответила, она спала. Смех отнял у нее последние силы, усталостьвзяла свое, и она заснула.
– Аты правда никогда не видел океана? – переспросил Уолли.
– Правда.
– Этопечально, – сказал Уолли.
– Точно.
Немногопогодя Уолли спросил:
– Хочешьнемного повести машину?
– Яне умею.
– Неумеешь.
Ещенемного спустя – время уже близилось к полуночи – Уоллизадал еще вопрос:
– Аженщины у тебя были? Ну любовью ты занимался?
Но иГомер спал. Не шутка – так долго и весело смеяться с друзьями.
Юный, носо стажем ветеран бессонницы крепко спал. Уолли еще не так удивилсябы, узнай он, что Гомер никогда в жизни до этой минуты не смеялся сдрузьями. Если бы Гомеру пришлось отвечать на последний вопрос Уолли,он бы не знал, как назвать свои отношения с Мелони.
Сидя сдрузьями в темной тесноте машины, Гомер испытал незнакомое ему доселечувство защищенности. А какое ощущение свободы давал мчащийся внеизвестное автомобиль! Путешествия, перемены сопрягались в егопредставлении с величайшими усилиями; и эта поездка, не требующая отнего усилий, казалась ему чудом.
– Кенди! –шепотом позвал Уолли. Немного погодя тоже шепотом позвал Гомера.
Ему былоприятно, что он везет их, спящих, по окутанной мраком земле, что оних вожатый по стезям ночи, защитник от всего, что притаилось забегущей кромкой света автомобильных фар.
– Да,парень, – сказал он спящему Гомеру, – пора тебеприобщаться к радостям жизни.
Месяцспустя д-р Кедр, все еще не имея весточки от Гомера – самомуписать не позволяла гордость, – размышлял об этих«радостях жизни». Учится плавать! Интересно, а в чемплавают в подогретом бассейне? Как его подогревают? До сколькихградусов?
В 194…году клуб Сердечной Бухты мог похвалиться единственным на весь Мэнбассейном с подогретой водой. Хотя, по мнению Реймонда, глупо гретьводу для иных целей, кроме мытья и стряпни, для клубного бассейна оноднако придумал специальную нагревательную систему. Для него это былаочередная техническая задача.
– Аты поучись-ка плавать в океане, – сказал Рей Гомеру. –Твое тело начнет правильно реагировать на любой водоем.
– Какты можешь советовать? – заметила Кенди. – Тыведь сам не умеешь плавать.
– Ия о том же, – подмигнул Гомеру Рей. – Пойди наберег, нырни в океан – выскочишь как ошпаренный. Вода как лед,больше никогда ни в какую воду не полезешь.
Гомерунравился отец Кенди; он быстро освоился с хозяйством Рея –машинами, механизмами, аппаратами, которые применялись для ловлиомаров, в садке для поддержания их жизни и на яблочной ферме.
Вопрекипредсказанию Уолли, что омары повеселят его, Гомер даже не улыбнулся,когда первый раз их увидел. Они плотной массой выстилали дно садка,лезли друг на друга, с их клешнями что-то проделали, и они мотали имипод водой, как бесполезными дубинками. Не дай Бог упасть с борта вводу и пойти на дно! Гомер еще не знал, что дно океана не устланоомарами. Первое, что он спросил, увидев их, для чего вообще эти твариживут, а уж потом поинтересовался, что они едят и как размножаются.
– Кто-товедь должен очищать океан от всяких отбросов, – объяснилему Рей Кендел.
– Омар– это санитар океанского дна, – рассмеялся Уолли, онвсегда смеялся, когда разговор заходил про омаров.
– Берегот биологического мусора очищают чайки, а океанское дно –омары, – добавил Рей.
– Омарыи чайки питаются объедками, – сказала Кенди.
УилбурКедр на это заметил бы, что им выпала сиротская доля, подумал Гомер.К своему удивлению, он мог часами наблюдать – омаров ссодроганием, чаек с удовольствием, но и тех и других с благоговейнымуважением.
Спустягоды, став гордой обладательницей первого в Сердечном Камнетелевизора, Олив Уортингтон как-то заметила, что Гомер Бур смотрел наомаров, как смотрят телевизионные новости: брал стул, садился у садкаи не отрывал от них глаз.
Повоскресениям Гомер помогал Рею снимать ловушки – не за плату, ачтобы побыть на воде рядом с Реем. Остальные шесть дней он работал сУолли на ферме. Океан был виден только из одного сада, но близостьбольшой воды ощущалась во всем, особенно рано утром, когда еще лежиттуман, и в полдень, когда океанский бриз умеряет жару. Напоминали обокеане и чайки, в круговом полете они достигали фермы и сидели наверхушках деревьев, но яблокам предпочитали голубику, чем сильнодокучали Олив; выросшая в доме среди устричных раковин, она с детстване любила этих горластых птиц и теперь вела с ними постоянную войну,защищая крошечный участок, где выращивала ягоды; она укрывала ихнизко натянутой сеткой, но чайки и вороны – умные птицы, умеютнайти лазейку к запретному плоду.
Сироты,думал Гомер, чаек любят больше, чем ворон; не потому, что они умнееили красивее. Чайки – свободолюбивые птицы, наблюдая их, Гомерглубже осознавал, что свободен.
УилбурКедр понимал: свобода – самая опасная иллюзия для сирот. Когдаон получил наконец письмо от Гомера и прочитал это странноелаконичное послание, он был немного разочарован, не найдя в неммелких подробностей, составляющих самую плоть жизни. Но зато иллюзийи прочих глупостей там и в помине не было.
«Яучусь плавать, – писал Гомер (Знаю, знаю! Расскажиподробнее, как это происходит, мысленно просил Уилбур Кедр), –но лучше у меня получается водить машину, – продолжалГомер. – Миссис Уортингтон очень добрая и хорошая –(Догадываюсь!) – Она все-все знает про яблоки. Отец Кенди тожеочень хороший. Он часто берет меня с собой в море, мы тянем из водыловушки. И еще он объясняет мне, как работают двигатели» (Ты,надеюсь, надеваешь спасательный жилет? И знай, двигатель – невелика премудрость. Я мог бы тебе объяснить, как работает сердце,думал д-р Кедр, а его собственное сердце учило его, что оно не простомускульный мешок, гоняющий кровь).
«Кендии Уолли – замечательные, – писал Гомер. –Они всюду берут меня с собой. Сплю я в комнате Уолли. Ношу егоодежду, хорошо, что у нас один размер, хотя он сильнее меня. Кенди иУолли собираются жениться и хотят много детей. – (Написалбы лучше подробно об уроках плавания!) – Бедного мистераУортингтона все здесь называют „Сениор“ (Ага! Так,значит, там не все идеально. Что же все-таки с этим СениоромУортингтоном?)
Кедрспросил у сестер Эдны и Анджелы, есть ли такое имя – Сениор?Обе согласились, такого имени, пожалуй, нет.
– Ономне кажется довольно глупым, – заметил Уилбур Кедр.
СестраАнджела и сестра Эдна попеняли ему, что он несправедлив к мальчику.Гомер покинул их не только с его благословения, но и по егоподсказке. Они согласны, он должен был написать раньше; полторамесяца молчать – это уж чересчур. Но ведь это значит, что емухорошо, что он очень занят и рад, что может приносить пользу. У негопросто нет навыка писать письма, да и вообще что-нибудь писать.
– Вамхочется, Уилбур, чтобы он стал врачом, – сказала сестраЭдна. – Но ведь это его жизнь, и он волен еюраспоряжаться.
– Может,вы еще хотите, чтобы он стал писателем? – вторила сестраАнджела.
– Иникогда не женился, – продолжала наступать сестра Эдна.
«Япросто хотел, чтобы он приносил людям пользу, – усталодумал Кедр. – И жил подле меня, хотя это, конечно,эгоизм».
Д-р Кедрлюбил провизорскую. В ней можно укрыться от летней жары. Стекло иметалл создают ощущение прохлады. В ней даже бывает сыро, а парыэфира медленнее улетучиваются во влажном воздухе. Кажется, он сталвсе дальше забредать в эфирных скитаниях. И просыпается не так скоро,как раньше, старость, видно, подходит.
МиссисУортингтон прислала красивую новенькую «Джейн Эйр», иУилбур Кедр принялся с энтузиазмом читать ее девочкам, подзабытаяистория явно ободрила его дух. И даже примирила с хорошим концом«Больших надежд». (Он давно перестал верить, что Пип иЭстелла после всех жизненных перипетий стали в конце концовсчастливы. Как такое может случиться на земле хоть с однимчеловеком?)
Мало-помалупереписка д-ра Кедра с Гомером вошла в колею. Гомер излагал краткиефакты из жизни обитателей Сердечной Бухты и Сердечного Камня,приоткрыв для д-ра Кедра узкую щелочку в мир, напоминавшую полоскуокеана, видимую только из одного сада фермы Уортингтонов. Гомеротправлял в Сент-Облако одну-две странички раз в десять дней. На этотпроблеск на горизонте д-р Кедр отвечал богато аранжированнымпосланием. В нем были вопросы (всегда остававшиеся без ответа),имеющие целью выведать подробности, которыми Гомер пренебрегал, и,конечно, пространные описания беспросветного житья-бытья вСент-Облаке. Д-р Кедр возмущался настырным любопытством Лужка,регулярно писавшего ему, а сам засыпал Гомера рассказами оСент-Облаке, кои могли заполнить не только альманах однокашников, нои составить ежедневную хронику всего происходящего в больнице, приютеи городке. Послания Гомеру были длиннее самой длинной записи вдневниках д-ра Кедра; он писал их и отправлял на другой же день послетого, как от Гомера приходило хотя бы несколько строк.
– Мальчикупросто не угнаться за вами, Уилбур, – вступалась за Гомерасестра Эдна.
– Гдеуж с вами тягаться, – поддержала ее сестра Анджела.
– Чтоже такое, черт побери, с этим Сениором Уортингтоном? –недоумевал д-р Кедр.
– Гомерведь написал, что он пьет, – напомнила сестра Эдна. –Что вас еще волнует? Какой марке он отдает предпочтение?
Но УилбурКедр всего-навсего хотел, чтобы Гомер ответил так, как он его учил:точно описал состояние Сениора Уортингтона, проанализировав всестадии опьянения. Кедра интересовало, имеют ли они дело с человеком,которому доставляет удовольствие корчить дурака на людях, или этоболее трудный случай какого-то хронического недуга.
Гомерникогда раньше не видел пьяниц, тем легче ему было обмануться; ведьродные и знакомые Сениора тоже все пребывали в заблуждении. И онобъяснял себе явный распад личности длительным действием алкоголя.
Человек,которым столько лет восхищались обитатели Сердечной Бухты иСердечного Камня, особенно его золотым характером, сталраздражителен, вспыльчив, а порой агрессивен. После случая с пирогомОлив не отпускала его одного в клуб; он тогда запустил сладкимпирогом в грудь спасателя на водах, славного малого, дежурившего вбассейне, и хотел размазать бледно-фисташковые остатки ниже спинымилой молодой горничной, но, к счастью, не успел, его от этогоудержали.
– Пареньзаносчиво себя вел, – объяснил Сениор. – Ничеготакого не сделал, просто стоял и все.
– Агорничная?
– Япринял ее за кого-то другого, – жалко оправдывался он.
Оливувезла его домой. С горничной дело уладил Уолли. Кенди, употребив всесвое очарование, объяснилась со спасателем.
Сидя зарулем, Сениор часто терял направление в незнакомом месте, и Оливзапретила ему водить машину, если рядом не было Уолли или Гомера.Скоро он стал сворачивать не туда, даже когда ехал по знакомомумаршруту. Как-то Гомеру пришлось сменить его за рулем по дорогедомой; он и сам еще не очень разбирался в запутанной сетке улиц, носразу почувствовал, что Сениор заблудился.
Копаясь вкадиллаке, он стал делать чудовищные ошибки. Однажды продувалкарбюратор – пустяковая работа, Рей Кендел не раз емупоказывал, как это делается, – и вдохнул бензин вместе сокалиной: вместо того чтобы дуть, втянул эту отраву в себя.
У негорезко ухудшилась память; он мог целый час кружить по собственнойспальне, пока оденется; путал свой ящик с носками с ящиком Олив, гдележало ее белье. Однажды утром пришел в такую ярость, что спустился кзавтраку, накрутив на ноги ее бюстгальтеры. Обычно он был оченьприветлив с Гомером, ласков с Кенди и Уолли. А тут вдруг набросилсяна него – родной сын надевает без спросу его носки! Под запалнапустился и на Олив – ишь, превратила дом в сиротский приют,не посоветовавшись с ним.
– Тебебы в Сент-Облаке жилось лучше, чем в этом воровском притоне, –сказал он Гомеру и тут же расплакался, как ребенок. Стал проситьпрощения, положил голову Гомеру на плечо и безутешно рыдал. –Моим сердцем стал управлять ум, – говорил он сквозьрыдания.
Гомеробратил внимание, что в тот день Сениор не прикасался к спиртному ивсе равно вел себя как пьяный.
Бывало итак, Сениор три дня не пил, какой-то частицей сознания наблюдая засобой; и, видя, что не прекращает делать глупости, с горя напивался.Он забывал вначале сказать Олив об эксперименте, а когда вспоминал,был уже в стельку пьян. «Почему я ничего не помню?» –спрашивал он себя, и вопрос тотчас вылетал у него из головы.
Затодалекое прошлое помнил прекрасно. Пел Олив университетские песни,которые она давно позабыла, с умилением вспоминал романтическиевечера жениховства, рассказывал Уолли истории из его детства, а сГомером делился воспоминаниями, как закладывал первый сад, где теперьросли самые старые яблони.
– Вотгде я хотел построить дом, – сказал он Гомеру, когда они сУолли работали в саду, откуда виден был океан. Они формировали кроныяблонь, отпиливали внутренние ветки и все новые побеги, глядящиевнутрь, – словом, все то, что росло бы в тени. Былобеденный перерыв. Уолли хорошо знал эту историю и от нечего делатьполивал кока-колой муравейник.
– Обрезкаочень полезна яблоням, они будут купаться в солнечных лучах. Нельзяпозволять яблоням расти, как им хочется, – сказал УоллиГомеру.
– Каки мальчишкам, – крикнул Сениор и засмеялся. –Олив сказала, что здесь очень ветрено, – продолжал онрассказывать. – Женщины ветер не любят, не то чтомужчины, – доверительно сообщил он Гомеру. –Это факт. Хотя… – Сениор замолчал, широким движениемруки махнув в сторону океана, как бы включив и океан в число своихслушателей. Затем окинул взглядом яблони – знакомая аудитория,столько лет внимавшая его словам. – Ветер… –сказал он и опять остановился, вдруг ветер что подскажет ему. –Дом… – опять начал он и снова умолк.
– Этотсад видно со второго этажа дома, – после небольшой паузыобратился он к Гомеру.
– Точно, –ответил Гомер.
КомнатаУолли была на втором этаже. Гомер видел в окно этот сад, но океана небыло видно. Как из других комнат.
– Яназвал это место «Океанские дали», – объяснялСениор. – Потому что хотел дом построить именно здесь. Вэтом самом месте, – повторил он и посмотрел на пенящуюсякока-колу, которую Уолли медленно лил на муравьиную кучу. –Против мышей применяют отравленный овес и кукурузу, –перескочил Сениор на другой предмет. – Это оченьпротивно. – Гомер кивнул, Уолли посмотрел на отца. –Чтобы отравить полевых мышей, зерно разбрасывают по полю, сземлеройками борются по-другому: ищут норки и сыплют в нихотравленное зерно.
– Мыэто знаем, папа, – тихо проговорил Уолли.
– Полевыемыши то же, что луговые, – продолжал объяснять СениорГомеру, хотя Гомер это уже знал наизусть.
– Точно, –сказал он.
– Полевыемыши грызут кору деревьев, а землеройки корни, – цитировалСениор учебник из далекого прошлого.
Уоллиперестал поливать муравейник. Зачем Сениор пожаловал к ним вобеденный перерыв? Была же, наверное, у него какая-то цель. Он сиделза рулем в стареньком джипе, у которого не было номеров; на немтолько объезжали сады.
– Папа,что ты здесь собираешься делать? – спросил Уолли.
Сениортупо посмотрел на сына. Потом на Гомера; может, Гомер подскажетответ. Оглядел яблони, устремил взор в сторону океана, как бы ищаподдержки со стороны своих безъязыких слушателей.
– Яхотел построить дом здесь. Именно здесь! – Он опятьпосмотрел на Уолли. – Но твоя стерва-мать, говеннаяначальница, не позволила! – кричал он. –Такая-растакая сука! – Встал в джипе, оглядел все кругомнеузнающим взглядом; Уолли подошел к нему.
– Поедемдомой, папа, – сказал Уолли. – Я тебя отвезу.
Они селив фургон Уолли. Гомер поехал следом в джипе; в этой развалюхе онучился водить, Уолли убедил его, что с джипом уже ничего больше неможет случиться.
Да,алкоголь может погубить человека, думал Гомер.
Но уСениора были и другие симптомы; ему было пятьдесят пять, а вы бы далиему все семьдесят; у него стали появляться признаки мании величия,спутанность речи. Дурные привычки – их было мало, но они были –разрослись до гигантских размеров. Он всегда любил ковырять в носу,теперь же мог часами исследовать недра носа, вытирая руки о штаны илиобивку мебели. Баки Бин, не отличающийся деликатностью брат Олив,как-то сказал, что мог бы взять Сениора себе в напарники, так онмастерски бурит свой нос.
Неожиданнозаартачился спасатель на водах, принявший на свою грудь полновесныйудар пирога; Кенди учила Гомера плавать на мелком месте бассейна ввечерние часы. Он сказал, что в это время бассейн переполнен, урокиплавания дают рано утром, он сам на них присутствует, разумеется задополнительную плату. Гомер весь день на яблочной ферме, объяснялаему Кенди. Уолли после работы играет в теннис, а они как раз в этовремя плавают. Идеальное время.
– Идеальноедля вас, – упорствовал спасатель. – Даже неуговаривайте меня.
Былоочевидно, что он неравнодушен к Кенди. Одно дело – ревновать кУолли Уортингтону, к нему все ревновали, другое дело –смотреть, как она нянчится с этим «тяжелым случаем изСент-Облака». В клубе – правда, за спиной Кенди иУортингтонов – Гомера никто не называл сиротой иливоспитанником Сент-Облака. За ним прочно закрепилось прозвище«тяжелый случай из Сент-Облака».
Гомерсказал, что с удовольствием будет плавать в домашнем бассейнеУортингтонов; конечно, в клубе лучше, Уолли кончал играть, и ониехали на побережье, к Рею Кенделу или еще куда-нибудь. К тому жедомашний бассейн «Океанских далей» все чаще был занятСениором. Олив теперь редко пускала его в клуб. Дома с ним легчесправляться: даст ему джина с тоником, пойдут в бассейн, Сениор любилплавать на надувном матрасе. Но главная причина, почему предпочиталиклубный бассейн, состояла в другом – Гомеру (так считали все)вредно купаться в неподогретом бассейне, сердце может не выдержать.
И тогдаОлив решила, что будет сама давать Гомеру уроки плавания; ейслужитель клуба не посмеет приказывать; все трое – она, Кенди иУолли – боялись, что неподогретая вода – слишком большойриск для Гомера.
– Мненеудобно доставлять вам столько хлопот, – сказал Гомер,без сомнения, разочарованный, что руки, страхующие его, когда онбарахтается на неглубоком месте, будут принадлежать не Кенди, аОлив. – Мне совсем не холодно в вашем бассейне, –прибавил он.
– Вхолодной воде труднее учиться, – объяснила Кенди.
– Этоочень важно, – кивнула головой Олив.
– Вотнаучусь плавать и буду купаться в океане, а там вода холоднее, чем увас в бассейне.
ОГосподи, беспокоилась Олив. И написала д-ру Кедру письмо, изложивпроблему «холодной воды»; письмо вызвало у д-ра Кедралегкое угрызение совести. Но он поборол минутную слабость и ответилей, что холодная вода сама по себе не страшна, для сердца Гомераопасен испуг, который испытывает тонущий, вот такой ситуации следуетизбегать.
«Какаямерзкая ложь!» – думал д-р Кедр и все же отправил письмомиссис Уортингтон, которая оказалась прекрасным учителем. В ее рукахГомер моментально научился плавать.
– Когдаты передала его мне, – сказала она Кенди, – онбыл уже без пяти минут чемпион по плаванию.
Делообъяснялось просто – от уроков с Олив Гомер большогоудовольствия не получал. С Кенди он, возможно, никогда бы не научилсяплавать, тянул бы до конца лета.
БудьГомер волшебником, это лето никогда бы не кончилось: так он былсчастлив. Он не стыдился, что ему нравятся ковры, сплошь устилающиеполы в доме Уортингтонов; он вырос в доме, где были голые, дощатыестены, а полы покрывал линолеум, сквозь который еще ощущались подногами опилки. Никто не стал бы утверждать, что на стенах уУортингтонов висят произведения искусства, но Гомер никогда раньше невидел картин (если не считать портрета женщины с пони); даже кошка нацветочной клумбе, писанная маслом – верх слащавой безвкусицы(она висела в туалете Уолли), – восхищала Гомера;нравились ему и обои в цветочках. Но что он понимал в живописи, вобоях? Ему все обои казались прекрасны.
И емуочень нравилась комната Уолли. Он ведь никогда не писал писем изуниверситета, никогда не видел сувенирных футбольных мячей, накоторых запечатлен счет ответственных матчей. Не знал трофеевтеннисных встреч, старых учебников, корешков от билетов в кино,заткнутых под рамку зеркала (осязаемое свидетельство того вечера,когда Уолли первый раз пригласил Кенди в кино). Не знал даже, чтотакое кино. Уолли и Кенди как-то повезли его посмотреть фильм подоткрытым небом. Разве он мог вообразить существование подобного чуда?Слыхал ли он когда о людях, которые каждый день собираются в одномместе, чтобы сообща трудиться? Люди в «Океанских далях»были все замечательные. Он их любил. Больше всего ему нравился ЗлюкаХайд, он был всегда приветлив, объяснял, как все устроено, даже то,что и без объяснения ясно. Особенно Гомер любил слушать, как Злюкатолкует самоочевидные вещи.
Нравиласьжена Злюки Флоренс и другие женщины, которые все лето готовилияблочный павильон и дом сидра к приему нового урожая. Ему нравиласьТолстуха Дот Тафт, хотя сзади движения ее рук напоминали Мелони (окоторой он никогда не думал, даже получив известие, что она ушла изприюта). И младшая сестра Толстухи Дот Дебра Петтигрю, его ровесница,хорошенькая, пухленькая, но явно обещавшая с годами догнать сеструпышностью фигуры.
ЭверетТафт, муж Толстухи Дот, учил Гомера косить траву – косят междуяблонями, два раза в лето, скошенную траву ворошат, сушат, готовоесено частью прессуют в тюки и продают молочной ферме, что вКеннетских Углах. Оставшимся мульчируют землю вокруг молодыхдеревьев. На ферме «Океанские дали» ничего не пропадало.
Апчеловод Айра Титком, муж Айрин, у которой такой поразительный шрамна щеке, посвящал его в жизнь пчел:
– Онилюбят температуру не ниже шестидесяти пяти градусов1,и чтобы никакого ветра, инея или града. Пчела живет около тридцатидней, а работы сделает, сколько другому за жизнь не сделать. Не будуназывать имен. А мед – это их пища.
Гомерузнал, что пчелы цветкам яблонь предпочитают одуванчики, вот почемунадо сперва выкосить в междурядьях траву, а уж потом ставить подяблони ульи. Для перекрестного опыления в саду должны расти разныесорта – собирая нектар, пчелы переносят пыльцу с одной яблонина другую. Ульи выносят в сад ночью, когда пчелы спят, надо толькозакрыть дверцу летка; пчелы проснутся, а вылететь не могут. Улей вэто время совсем легкий, а через неделю так наполнится медом, чтоодному его не поднять. Если улей встряхнуть, пчелы начинают жужжать,их хорошо слышно сквозь деревянную стенку. Бывает, что из леткапотечет мед, какая-нибудь одна пчела увязнет в нем и вместе с медомокажется снаружи. Такая пчела может ужалить. Но в общем, выноситьулья безопасно.
Однаждыночью Гомер нес улей к прицепу, осторожно прижав и чувствуя внутри запрочными планками вибрацию; было прохладно, но улей был теплый, пчелычто-то энергично делали, повышая его температуру. Как инфекция вчеловеке, вдруг подумал Гомер. И еще ему вспомнилась женщина, которуюон спас от эклампсии, ее теплый, тугой живот. У нее в матке тожебурлила деятельность, производя тепло и напрягая стенки живота.Скольким женщинам клал Гомер ладонь на живот в свои неполные двадцатьлет. «Нет, мне больше нравится работа на яблочной ферме», –пронеслось у него в голове.
ВСент-Облаке жизнь была нежеланна, даже если и появлялась на свет. Нозачастую ее прерывали. Здесь же он взращивал жизнь. В «Океанскихдалях» все приносило пользу, все было желанно.
Гомерунравился даже Вернон Линч, хотя он уже знал, что тот избивает жену.Во взгляде Грейс Линч смешались страх, любопытство и мольба о чем-то,такой взгляд, даже отойдя, долго ощущаешь на себе.
ВернонЛинч показал ему, как опрыскивают деревья. Он заведовал пестицидами,то есть истреблением жизни. И в этом, по мнению Гомера, была логика.
– Толькораспустятся листья, и сразу беда, – сказал Линч. –Опрыскивать начинаем в апреле и не прекращаем до конца августа, досамого сбора. Опрыскиваем раз в семь – десять дней. Главныевредители – паутинный клещик и плодожорка. Опрыскивателей у насдва – фирм «Харди» и «Бин», каждыйрассчитан на пятьсот галлонов. Работаем в респираторе, чтобы ненанюхаться этой дряни. Респиратор должен прилегать к лицу как можноплотнее, иначе от него никакой пользы.
С этимисловами Вернон Линч надел респиратор на лицо Гомера и туго затянул. Ввисках у Гомера сразу застучало.
– Еслине промывать марлю в маске, можно задохнуться, – сказалЛинч. – Вот так. – И зажал рукой нос и ротГомера. Гомер стал задыхаться, а Линч продолжал: – И еще надопокрывать голову, не то облысеешь. – Линч все не отрывалруки от лица Гомера. – И носить очки, если не хочешьослепнуть.
«Какбы вырваться от него? – думал Гомер. – Может,упасть в обморок? Интересно, разрыв сердца правда бывает или этопросто так говорится?»
– Еслияд попадет в открытую царапину или порез, на бабах можно поставитькрест.
Гомерподнял плечи и качнулся в сторону Линча, точно хотел сообщить емунечто не передаваемое словами. «Я не могу дышать! Эй! Не могудышать! Эй ты, там!» И только когда колени у Гомераподогнулись, Вернон сорвал с его лица респиратор; ремешки проехалисьпо ушам и взлохматили волосы.
– Теперьты никогда не забудешь промывать марлю респиратора.
– Точно.
Ему и ЭрбФаулер нравился. Не прошло и двух минут знакомства, какпрофилактическое средство, описав в воздухе дугу, шлепнуло Гомера полбу. Злюка только успел произнести: «Это Гомер Бур, дружокУолли из Сент-Облака», – а он уже полез в карман зарезинкой.
– Еслибы все пользовались этими штучками, сирот бы не было, –сказал он при этом.
Гомер Буреще никогда не видел презервативов в яркой рекламной упаковке. Те,что д-р Кедр щедрой рукой раздавал женщинам в больнице, былизапечатаны в скучный, полупрозрачный пакетик, склеенный из чего-товроде вощеной бумаги. Д-р Кедр жаловался, что не может их напастись.Но Гомер-то знал, куда они девались: Мелони регулярно запускала рукув его запасы. Разумеется, именно она просветила его по этой части.
ПодружкаЭрба Фаулера наверняка умела профессионально обращаться с ними. КогдаГомер трогал себя, он думал о Лиз-Пиз, воображал, как ловкоуправляются с резинкой ее быстрые, проворные пальцы; как она держит вруке малярную кисть и, плотно сжав губы, кладет толстые мазки надеревянные полки яблочного павильона, сдувая со лба выбившуюся прядкуволос горьким от сигарет дыханием.
Думая оКенди, Гомер никогда не позволял себе мастурбировать. Во времябессонницы, лежа в двух шагах от Уолли, слушая его глубокое мирноедыхание, он воображал Кенди в своих объятиях, но эти объятия быливсегда чистые (ничего генитального, как говорила Мелони).
Кендикурила, но это у нее получалось так неестественно, даже манерно, чтосигарета часто падала к ней на колени. Тогда она вскакивала, быстростряхивала искры и, смеясь, восклицала:
– Какаяя неуклюжая!
«Толькокогда куришь», – думал Гомер.
А Лиз-Пизглотала одну сигарету за другой, жадно затягивалась и почти невыдыхала дыма. Куда он девается, удивлялся Гомер. Женщины постаршетоже были заядлые курильщицы, все, кроме Грейс Линч, которая никогда,ни при каких обстоятельствах не разлепляла губ. Флоренс, Айрин,Толстуха Дот Тафт курили так давно, что у них успел выработатьсяавтоматизм движений. Только Дебра Петтигрю курила как Кенди –изредка и неумело. Лиз-Пиз затягивалась быстро и сильно, наверное,все из-за этих бесконечных резинок, думал Гомер.
Ничто вобоих городках, начиная с бурлящей морской воды садка, где ждалисвоей участи омары, хлорированной чистоты клубного бассейна, рабочейсуеты в яблочном павильоне и кончая летней страдой в садах, ни разуне напомнило ему безотрадной жизни Сент-Облака. Но вот однажды пошелон с уборщиками и малярами приводить в порядок дом сидра. Снаружи домничего особенного не предвещал. Гомер не раз проезжал мимо нафермерских машинах. Это было легкое одноэтажное строение пододноскатной, довольно пологой крышей, напоминающее согнутую в локтеруку; внутри сгиба, куда вела двустворчатая дверь, стоял большойсидровый аппарат с прессом (мельничный барабан, насос, приводимый вдвижение мотором и огромный бак на тысячу галлонов).
Однокрыло занимала холодильная камера для хранения сидра. Другое –маленькая кухня, за которой стояли в два ряда железные, почтибольничные койки, на каждой – их было больше двадцати –аккуратно скатанный матрас и одеяло с подушкой. Несколько кроватей вразных местах отделялись от остального помещения висящими напроволоке одеялами, образуя, как померещилось Гомеру, что-то вродеминиатюрных больничных палат. Между кроватями – некрашеные, нопрочные тумбочки для вещей; там, где в стене розетка, на тумбочкенастольная лампа на гнущейся «гусиной шее». Обстановкабедная, но опрятная, как будто ее привезли сюда из какой-то больницыили конторы, где она отслужила свое, но могла еще приносить пользу.
Это крылодома напоминало сугубой прагматичностью военную казарму, но все-такив нем было достаточно признаков обычного человеческого жилья; так чтоза казенное заведение вы бы его не приняли. На окнах, например,висели выцветшие шторы – явно родные сестры гардин в столовойУортингтонов (откуда они и переселились в дом сидра). От изображенийдомашних животных и цветочных клумб веяло знакомым уютом, но картинывисели на крашеных стенах безо всякого порядка, то высоко, то слишкомнизко, так что невольно закрадывалась мысль, уж не маскируют ли ониизъяны в стенах от удара сапогом, кулаком или даже головой.
Гомерувдруг почудилось, что стены источают злобу и страх, так хорошознакомые ему после двадцати лет жизни в спальне отделения мальчиков вСент-Облаке.
– Чтоэто за дом? – спросил он Злюку Хайда, слушая, как по крышебарабанит дождь.
– Здесьделают сидр, – объяснил Злюка.
– Акто здесь ночует? Кто здесь живет? Какие люди? –расспрашивал Гомер.
В комнатебыло очень чисто, но ничего лишнего, только самое необходимое. И емувспомнились старые бараки Сент-Облака, где лесорубы и пильщикидалекого прошлого могли забыться во сне, отрешиться ненадолго отмерзостей жизни.
– Этожилье сезонников, сборщиков яблок, – сказал Злюка. –Они приезжают сюда, когда созревают яблоки.
– Черные, –прибавила Толстуха Дот Тафт, швыряя на пол ведра со швабрами. –Мы каждое лето наводим для них порядок. Моем, красим.
– Явощу деревянные части пресса, – сообщил Злюка, пусть Гомерне думает, что он делает здесь женскую работу, хотя Гомер с Уоллитолько тем и занимались все лето, что мыли и красили.
– Негры? –переспросил Гомер. – Сборщики яблок – негры?
– Черные,как сажа, не все, конечно, но многие, – сказала ФлоренсХайд. – Они хорошие.
– Да,неплохие, – кивнул Злюка.
– Однилучше, другие хуже, – вставила Толстуха Дот.
– Каквсе люди, – хихикнула Айрин Титком, пряча шрам.
– Хорошие,потому что миссис Уортингтон по-людски к ним относится, –высказался Злюка.
Во всемдоме пахло уксусом, вернее перебродившим сидром; запах был довольнокрепкий, но не гнилостный.
Подойдясо шваброй к ведру, Дебра Петтигрю улыбнулась Гомеру – он какраз тоже к нему подошел; Гомер сдержанно улыбнулся в ответ и подумал,где сегодня в такой дождь работает Уолли и что сейчас делает РейКендел. Наверное, вышел в море, Несмотря на ненастье, стоит на носукатера в своей блестящей зюйдвестке, а может, починяетэлектропроводку комбайна в амбаре номер два.
ГрейсЛинч скребла на кухне покрытые пластиком столы; почему-то Гомер незаметил ее раньше; он даже не знал, что она в их бригаде. Лиз Тоуби,выкурив сигарету, выбросила за дверь крошечный бычок и сказала, что уее швабры не работает выжималка.
– Заело,наверное, что-то, – хрипло прибавила она.
– Бабоньки,у Лиз выжималку заело, – сострила Толстуха Дот Тафт изаколыхалась от смеха всем своим тучным телом.
– БедняжкаЛиз, у нее испортилась выжималка, – подхватила Флоренс.
– Дазаткнитесь вы! – Лиз ткнула ногой швабру.
– Чтотам у вас происходит? – крикнул Злюка.
– УЛиз от больших трудов выжималка испортилась, – крикнула вответ Толстуха Дот.
Гомервзглянул на Лиз – она явно сердилась; перевел взгляд на ДебруПеттигрю – лицо у той вспыхнуло.
– Нежалеешь ты свою бедную выжималку, – прибавила АйринТитком.
– Ты,Лиз, не даешь ей отдыха. Слишком много швабр выжимаешь, –не унималась Флоренс Хайд.
– Дазамолчите вы! Как не стыдно! – увещевал разошедшихся бабЗлюка.
– Знамодело – от одной швабры выжималки не портятся – заключилаТолстуха Дот, тут уж и Лиз не выдержала, фыркнула. Скосила на Гомераглаза, но тот отвернулся. Дебра тоже посмотрела на него, он упорноглядел в сторону.
Вобеденный перерыв мимо ехал в зеленом фургоне Эрб Фаулер и неудержался, заглянул к женщинам.
– Фью-ю, –присвистнул он. – Год прошел, а здесь все еще разитчерномазыми.
– По-моему,пахнет уксусом, – сказал Злюка Хайд.
– Тычто, не чувствуешь? А ты, Лиз?
Лизпожала плечами.
– Чуешь,какая вонь? – спросил он Гомера.
– Ячувствую запах уксуса, прошлогодних яблок, старого сидра, –сказал Гомер и, увидев в воздухе знакомый пакетик, успел на лету егоперехватить.
– Тызнаешь, что с этим делают черномазые? – спросил Эрб ибросил второй пакетик Лиз Тоуби, которая машинально его поймала. –Покажи, Лиз, что делают черномазые.
Женщиныявно заскучали, они тысячу раз видели это дурацкое представление;Дебра Петтигрю сконфуженно взглянула на Гомера и демонстративноотвернулась. Лиз и сама чувствовала себя не лучше. Она выдернулапрезерватив из пакетика и сунула в него указательный палец, ноготьнатянул резинку, казалось, она вот-вот лопнет.
– Однаждылетом, – начал Эрб, – я говорю черномазым, нехотите болеть и рожать детей пачками, суйте в эти штуки свои члены.Вот так. – Эрб схватил руку Лиз и повертел перед всемипалец. – Через год они вернулись и говорят – непомогли нам твои резинки. Совали в них пальцы, совали, никакоготолку. И болеем, и детей опять наплодили.
Никто незасмеялся, Эрбу никто не верил, для всех это был анекдот с бородой. АГомера последние слова Эрба уж конечно не могли рассмешить.
ЭрбФаулер предложил свозить всю компанию в ресторанчик, что на дороге кПитьевому озеру. Гомер отказался ехать – миссис Уортингтонкаждое утро давала им с Уолли приготовленный ею самой завтрак. ИГомер всегда его ел, завтрак ему очень нравился; к тому же работникамне разрешалось отлучаться с фермы в обеденный перерыв, да еще вхозяйской машине, – в зеленом фургоне любила объезжатьсады Олив. Запрет был не очень строгий, но Гомер знал, если бы Уоллисегодня работал здесь, Эрб не осмелился бы предложить эту прогулку.
И ончестно съел на кухне свой завтрак, после чего заглянул в длиннуюкомнату с двумя рядами железных коек; туго скатанные матрасы содеялами напоминали спящих людей; полной иллюзии мешала толькомертвая неподвижность этих серых валиков на железных койках. Какбудто трупы, ждущие опознания, подумал Гомер.
Хотя всееще шел дождь, он вышел наружу посмотреть кладбище отслуживших своемашин – тягачей и трейлеров, которые с двух сторон обрамлялираскисшую дорогу, ведущую к дому. За домом была неровная площадка,поросшая жухлой травой; сюда приносили жмых, выбрасываемый прессом.За жмыхом приезжал хозяин свинофермы из Уолдоборо, «что у чертана куличках», объяснил Злюка Хайд Гомеру. Свиньи яблочный жмыхобожают.
Нанекоторых остовах были номера Южной Каролины. Гомер никогда не виделкарты Соединенных Штатов, глобус он держал в руках, но очень мелкогомасштаба, и штаты на нем не были обозначены. Он знал только, чтоЮжная Каролина где-то далеко на юге. Негры приезжают сюда нагрузовиках, узнал он от Злюки, а иногда в собственных машинах, но онитакие старые и разбитые, что часто находят здесь последнеепристанище. А как сезонники едут обратно, этого Злюка и сам не знал.
– ВоФлориде они собирают грейпфруты, – объяснял он, –где-то еще персики, а у нас яблоки. Все время на колесах, ездят исобирают что-нибудь. Одно слово, сезонники.
Гомернаблюдал за чайкой, она тоже вперилась в него взглядом с крыши домасидра. Она так нахохлилась, что Гомер вспомнил о дожде и вернулсявнутрь.
Развернулодин из матрасов, под голову положил одеяло с подушкой и лег; что-токак толкнуло его, и он понюхал подушку, но различил только слабыйзапах уксуса и еще, он бы сказал, затхлости. Вид подушки с одеяломговорил о человеческом жилье больше, чем запах, но чем глубже онзарывался в них лицом, тем сильнее и запах становился человеческим.Он вызвал в памяти сердитое лицо Лиз, вспомнил, как ее палец натянулпрезерватив, чуть не проткнув его ногтем. В воображении всплыл матрасиз барака пильщиков в Сент-Облаке, где Мелони впервые пробудила в немчувства, которые сейчас накатились. Он быстро расстегнул джинсы истал делать частые движения рукой, при этом старые пружины кроватизаскрипели особенно громко. Когда все кончилось, какой-то участоксознания словно высветлило. Он сел на кровати и увидел, что не онодин осмелился прилечь отдохнуть в доме сидра. И хотя женщина лежала,согнувшись, как чайка под дождем, как эмбрион или роженица во времясхваток, он сразу узнал в ней Грейс Линч.
Даже еслиона не видела его, не смотрела в его сторону, вряд ли ее обманулиритмичные скрипы пружины и характерный запах мужского семени, котороесейчас, как чашку, наполняло его ладонь. Тихонько ступая, он вышелнаружу и протянул руку под дождь. Чайка, все еще нахохлившисьсидевшая под дождем, вдруг проявила к нему плотоядный интерес –птицам иногда случалось полакомиться в этом месте падалью. Гомервернулся в дом. Грейс уже скатала свой матрас и теперь стояла у окна,прижав штору к лицу. Фигурка ее была едва различима, но Гомер знал,что она здесь, и разглядел ее.
– Ятам была, – тихо проговорила Грейс Линч, не глядя наГомера. – Откуда ты приехал, – пояснила она иприбавила: – Я там была и не понимаю, как ты мог там спать.
Вмертвенно-бледном свете, отпущенном непогодой, худоба Грейс быласравнима разве что с лезвием ножа. Выцветшая штора облепила ее какшалью; она не поднимала глаз на Гомера, в ее хрипловатом, дрожащемголосе не было ничего соблазнительного, и все же Гомер чувствовал,как его тянет к ней. Так тянет иногда человека, особенно в непогоду,увидеть какую-нибудь чертовщину. В Сент-Облаке привыкаешь кнесчастьям, но Грейс осенял такой ореол несчастья, что он казалсясияющим нимбом, и Гомер не мог устоять. Подошел к ней и взял ееслабые влажные ладони в свои.
– Странно, –сказала она. – Там было так ужасно, а я чувствовала себя вбезопасности.
Грейсположила голову ему на грудь, просунула острое колено между егоногами и начала костлявым бедром подниматься выше.
– Здесьсовсем не так, – прошептала она, – здесьопасно.
И еехудая рука скользнула ему в трусы с юркостью ящерицы. Спас егозеленый фургон, как раз в эту минуту подъехавший к дому.
Грейс какошпаренная отскочила от него. И когда подкрепившаяся горячим обедомкомпания ввалилась в дом, она усердно вычищала грязь из всех щелок накухонном столе с помощью не замеченной Гомером проволочной щетки,которая была все это время в заднем кармане ее джинсов. Наверное, онмного еще чего в ней не заметил, Грейс была воплощение скрытности. Ноее напряженный взгляд, которым она его проводила (он ехал на мягкихколенях Толстухи Дот обратно в яблочный павильон), дал ему яснопонять, что опасность, не важно какая, действительно подкарауливаетее на каждом шагу и что, куда бы он не уехал, жертвы Сент-Облакабудут всегда его преследовать.
* * *
Вечеромтого дня, когда Гомер едва уберегся от посягательства Грейс, у негобыло первое свидание с Деброй Петтигрю; тем вечером он первый раз вжизни смотрел кино из машины под открытым небом. Отправилисьвчетвером в кадиллаке Сениора. Уолли и Кенди впереди, Гомер с Дебройна пятнистом заднем сиденье, где два месяца назад Кудри Дей таксплоховал, потеряв над собой контроль. Гомер не знал, что кино подоткрытым небом, в сущности, для того и придумано, чтобы люди, сидящиена заднем сиденье, теряли над собой контроль.
– Гомерникогда не смотрел кино из машины, – сказал Уолли Дебре,когда они заехали за ней.
Умногочисленного семейства Петтигрю была прорва собак, некоторые былипривязаны цепью к бамперам машин, отживших, по мнению хозяев, свойвек, они так давно обосновались на газоне перед домом, что травыоплели даже рычаги управления и тормозные колодки. Когда Гомер шелзигзагами к дому Дебры, беснующиеся псы между застывших темныхсилуэтов машин чуть его не загрызли.
СемьяПеттигрю могла похвастаться не только плодовитостью, но идородностью: соблазнительно пышные формы Дебры были слабым намеком нанеограниченные в этом отношении фамильные возможности. В дверяхГомера приветствовала тучным колыханием телес мать Дебры,носительница ген, повинных в необъятных объемах Толстухи Дот.
– Дебра! –взвизгнула она. – Твой кавалер приехал. Привет, сладенькиймой, – протянула она руку Гомеру. – Слыхала,слыхала, какой ты хороший да пригожий. Ты уж прости нас забеспорядок.
Краснаядо ушей Дебра спешила увести Гомера, а мать, напротив, стараласьзатащить его в комнаты; Гомер успел ухватить взглядом несколькогигантских фигур, осклабившихся добрейшими улыбками –ангельскими по сравнению со свирепостью псов, заливавшихся лаем унего за спиной.
– Нампора ехать, мама, – взывала к матери Дебра, подталкиваяГомера к двери. – Мы опаздываем.
– Акакое такое важное дело вас ждет? – гаркнул кто-то вкомнатах, и весь дом затрясся от смеха; следом послышался кашель,хриплые вздохи, и тут собаки зашлись в таком яростном лае, что Гомерподумал, живым отсюда не выбраться.
– Тихо! –прикрикнула на собак Дебра. Собаки смолкли, но всего на мгновение.
Слова:«Гомер никогда не смотрел кино из машины» – Уоллипрокричал, чуть не сорвав горло.
– Явообще никогда не был в кино, – признался Гомер.
– Надоже, – улыбнулась Дебра. От нее приятно пахло, платьескрадывало пышность фигуры, и выглядела она чище и опрятнее, чем наферме, хотя и рабочий ее костюм был удобен и шел ей. В машине подороге в Кейп-Кеннет застенчивость Дебры как рукой сняло иобнаружился ее легкий, покладистый характер. Она была хорошенькая,веселая, добрая, работящая и глупенькая – в общем, славнаядевчушка, как говорят в Мэне. Будущее сулило ей в лучшем случаепригожего собой мужа, ненамного ее умнее и старше.
Летомсемейство Петтигрю жило на берегу Питьевого озера в одном из новыхдомов, которые росли как грибы в густо населенной болотистой низине;им очень скоро удалось придать летнему жилью давно обжитой, чуть лине обветшалый вид. Газон перед домом в одночасье оброс остовамиавтомобилей, между которыми рвались на цепи злобные твари, отличнопереносившие весенне-осенние переезды.
Подобновсем домам на берегу Питьевого озера, дом Петтигрю имел название; какбудто эти временные жилища были сироты, неполноценные с рождения, инуждались в завершающем мазке. Дом Петтигрю именовался просто:«Семья!».
– Меняубивает этот восклицательный знак, – сказал Уолли, когдакадиллак подъезжал к машинно-собачьему газону Дебры. – Какбудто они даже гордятся своей плодовитостью.
Но когдаДебра села в машину, Уолли был с ней безупречно любезен. Эта фальшь,с которой Гомер то и дело сталкивался в хорошем обществе, потрясалаего; прекрасные люди – а что Уолли был прекрасный человек,сомнений нет – в глаза знакомым говорили одно, за глаза –другое. В Сент-Облаке критические замечания были проще, а утаить ихбыло от того, кому они предназначались, невозможно.
Кино наавтостоянке в Кейп-Кеннете было такой же новинкой для Мэна, как итеплый бассейн в клубе Сердечной Бухты, хотя и гораздо менееполезной. Честно говоря, эта затея для штата Мэн вообще не годилась;вечерние туманы часто привносили в веселую комедию леденящие душумотивы фильма ужасов; вскоре после описываемых событий прикиноавтостоянке открыли кафе и туалеты, и если зритель удалялся понужде, он потом не мог найти свою машину до конца фильма.
Еще однойказнью египетской были комары. В 194… году, Когда Гомер первыйраз в жизни смотрел фильм в небе, гудение комаров было так сильно,что заглушало стрекот киноаппарата. Уолли и его друзьям комары недокучали: он брал с собой баллончик с пульверизатором и опрыскивалмашину внутри и снаружи, отгоняя комаров и вместе отравляя воздухзловонной жидкостью. Баллончики Уолли наполнял химикалиями, которымина ферме опрыскивали яблони. В соседних машинах часто протестовалипротив смрада и шипения баллончика; но комары допекали так, чтопротесты скоро смолкали, а кое-кто вежливо просил у Уолли баллончик итоже прыскал в машине ядом.
В 194…году ни кафе, ни туалетов на киностоянке не было. Мужчины, и молодыеи постарше, справляли малую нужду у грязной, в подтеках стены,отделявшей киноплощадку от дороги; эту стену облюбовали такжемальчишки Кейп-Кеннета – у одних не было денег, у других, помалолетству, машины; звука они не слышали, но за действием следили и,если фильм им не нравился, писали сверху на головы тех, кто писал настену.
Женщинамэто не грозило: почему-то считалось, что им неприлично отлучаться вовремя сеанса. Поэтому они лучше себя вели, меньше пилипрохладительных и иных напитков, но в остальном их поведение в машинебыло столь же предосудительно.
Весь тотвечер был для Гомера полон сюрпризов. Чего только люди не стерпят,чтобы себя потешить. Ладно бы не было других удовольствий, как вСент-Облаке. Вот уж точно охота пуще неволи. Сам он, правда, неочень-то понимал, чего хорошего смотреть фильм из окна машины. Номожет, в этом повинно его невежество?
Поразилоего и самое чудо кинематографа. Сидят они вчетвером в машине,впереди, слева, справа нетерпеливые зрители сигналят гудками, светомфар. Где-то рядом кого-то вырвало из окна машины. Как вдруг какой-тогигантский образ заполнил небо. Господи, это же чья-то морда! Камераотъехала назад, точнее, дернулась в сторону, и явилась вся голова,наподобие лошадиной. Это был верблюд, но Гомер не только живого, но инарисованного-то никогда не видел. И он подумал, наверное, этолошадь-мутант. Развитие эмбриона остановилось на этой уродливойстадии. Камера отъехала дальше. На чудовищном горбу восседалчернокожий всадник, голова которого почти до бровей замотана белым.Наверное, бинты! Свирепый черный кочевник-араб потрясал устрашающимкривым мечом; потом стал бить им плашмя шагающего вразвалку верблюда;перейдя на галоп, верблюд поскакал по нескончаемым барханам и скоровместе с всадником превратился в далекую точку на горизонте. И тутзаиграла музыка! Гомер подпрыгнул. На огромном экране побежали слова,название фильма, имена актеров, выводимые на песке невидимой рукой.
– Чтоэто? – спросил Гомер Уолли, имея в виду все –неизвестное животное, всадника, пустыню, титры, словом – все!
– Какой-тобессловесный бедуин, – ответил Уолли. «Бедуин»? –мысленно повторил Гомер и спросил:
– Этотакая лошадь?
– Какаялошадь? – в свою очередь спросила Дебра Петтигрю.
– Животное, –сказал Гомер, чувствуя, что попал впросак. Кенди повернулась и такласково посмотрела на Гомера, что у него захолонуло сердце.
– Тыникогда не видел верблюда?! – воскликнул Уолли.
– Какпо-твоему, где он мог его увидеть? – напустилась на негоКенди.
– Япросто удивился, – оправдывался Уолли.
– Яи негров никогда не видел, – сказал Гомер. –Это ведь был негр на верблюде?
– Чернокожийбедуин, – ответил Уолли.
– Надоже, – протянула Дебра, она смотрела на Гомера с легкимиспугом, точно на инопланетянина, принадлежащего совсем другой формежизни и почему-то оказавшегося на Земле.
Наконецтитры кончились. Черный бедуин исчез и больше ни разу не появился.Пустыня тоже исчезла, сыграв, наверное, какую-то роль. Фильм был пропиратов. Два больших корабля палили друг в друга из пушек; смуглыемужчины с длинными нечесаными волосами в широченных штанах твориличто-то страшное с приятными на вид, прилично одетыми представителямисильного пола. Негров среди них не было. Бедуин на верблюде, подумалГомер, наверное, какой-то символ. Его знакомство с беллетристикойограничивалось Чарльзом Диккенсом и Шарлоттой Бронте; и он не знал,как относиться к персонажам, которые берутся ниоткуда и неизвестнокуда исчезают. А также к произведениям, смысла которых никак неухватишь.
Пиратыперенесли на свой мерзкий корабль сундук с монетами и прекраснуюблондинку, потопили красивый корабль и поплыли дальше. Они диковеселились на палубе, пили, орали песни; насмехались над женщиной,глядя на нее со свирепым вожделением, но какая-то незримая силамешала им причинить ей более ощутимый вред. Бесчинствовали они целыйчас, убивая и калеча всех подряд, в том числе и друг друга. Женщинуже не трогали, вероятно затем, чтобы было кого и дальше осыпатьнасмешками. А она горько сетовала на судьбу, так что Гомер дажепрослезился.
Потомпоявился молодой человек, обожавший эту женщину. Он долго искал ее,переплыл океан, бегал по улицам горевших портов, ночевал в гнуснейшихгостиницах – притонах разврата, который всегда оставался закадром. Опустившийся на площадку туман оставил за кадром еще многоэпизодов, как Гомер ни силился хоть что-нибудь разглядеть. Его взглядбыл буквально прикован к небу. Какой-то частицей сознания он понимал,что Уолли и Кенди не очень-то увлечены фильмом, они скоро съехаликуда-то вниз на переднем сиденье, лишь изредка на спинке сиденьяпоявлялась рука Кенди. Дважды Гомер слышал, как она сказала: «Нет,Уолли», – один раз у нее в голосе прозвучалакатегоричность, какой Гомер ни разу еще не слыхал. Уолли смеялся,шептал что-то, и в горле у него как будто что-то булькало.
Краемглаза Гомер видел, что Дебра Петтигрю смотрит фильм безо всякогоинтереса. Изредка скосив на нее взгляд, он с недоумением отмечал, чтоглаза ее прикованы к нему, правда, в них нет теплоты, но нет излости. События на небе развивались, а Дебра не переставала удивленнона него таращиться. Один раз она дотронулась до его руки, он подумал,что она хочет что-то сказать, и вежливо повернулся к ней. Но онапродолжала молча на него взирать, и он опять устремил взгляд к небу.
Спасаясьот тюремщиков, блондинка много раз запиралась у себя в каюте, но имнеоднократно удавалось взломать дверь; казалось, они врываются к нейс единственной целью – доказать, что запоры для них непреграда. Ворвавшись, они привычно осыпали ее насмешками и уходили, аона опять запиралась.
– Мнекажется, я упустил что-то важное, – провозгласил Гомерпосле первого часа.
Кенди напереднем сиденье села как следует и повернулась к Гомеру, лицо еевыражало искреннее участие, а волосы взлохмачены не хуже, чем упиратов.
– Чтоупустил? – вымолвил, как во сне, Уолли. Во всяком случае,так показалось Гомеру.
– По-моему,ты упустил меня, – прошептала Гомеру на ухо Дебра,придвинувшись к нему. – Забыл, что я сижу рядом.
Гомернепонимающе взглянул на нее. Хотел объяснить, что, видимо, из-затумана прозевал какой-то важный поворот событий. Но не успел, Дебрапоцеловала его – аккуратно, стараясь не увлажнить слюной егогубы. Откинулась на спинку сиденья и улыбнулась.
– Теперьтвоя очередь, – сказала она.
Как раз вэтот миг Уолли открыл дверцу и побрызгал вокруг машины, напустиввнутрь ядовитый смрад. Кенди, сам Уолли и даже Дебра закашлялись.Гомер же во все глаза глядел на Дебру, и постепенно до него сталдоходить смысл киноплощадок под открытым небом.
Оносторожно поцеловал Дебру в маленький сухой ротик. Она ответилапоцелуем. Он сел поближе к ней, она положила голову ему на плечо иодну руку на грудь. Он тоже положил ей на грудь руку, но она отвелаее. Значит, и тут ему пока не все ясно, и Гомер стал осторожнонащупывать правила игры. Поцеловал Дебру в шею – это ничего,можно; она сама прижалась лицом к его шее, и что-то влажное дерзколизнуло его (ее язык!). Гомер высунул свой в насыщенный химикалиямивоздух, какой-то миг взвешивал, что бы сделать, поцеловал Дебру вгубы и попытался нежно просунуть язык к ней в рот – это былорешительно отвергнуто; ее язык выставил нахала наружу, и зубы надежнопреградили ему путь.
Ах вончто! – понял Гомер. Они играют в игру «можно –нельзя»: по животу гладить – пожалуйста, но грудикасаться нельзя. На бедро положить руку можно, а на колено нет, рукутут же убрали.
Дебраобняла его и стала целовать, поцелуи были дружеские и нежные, и онпочувствовал себя любимым щенком, во всяком случае, с ним онаобращалась стократ лучше, чем со своими собаками.
– Нет! –вдруг сказала Кенди, да так громко, что Гомер с Деброй отскочили другот друга.
Дебрарассмеялась и опять прильнула к нему.
Вывернувшею и закатив глаза, Гомер все-таки умудрялся смотреть фильм.Влюбленный молодой красавец, обойдя полсвета, настиг-такивозлюбленную, правда, уже в другом узилище. Она опять заперлась итеперь уже не пускала к себе своего воздыхателя. Он колотил в дверь,пытался ее взломать – ну просто досада берет.
Изокутанных туманом машин неслось: «Да брось ты ее!», «Ябы такую убил!» Гомер уразумел одно: насиловать ее никто несобрался. От смерти и секса ее берегла некая неосязаемая, каккейп-кеннетский туман, сила; в кадиллаке тоже никто не искал острыхощущений – ограничивались ласками, какими оделяют домашнихчетвероногих любимцев.
Вот также согревала Гомера любовь д-ра Кедра и сестер Эдны и Анджелы. Икогда фильм кончился, по его щекам текли слезы ему было хорошо стеми, у кого он теперь жил, но в ту пору жизни больше всех на светеон любил д-ра Кедра, даже больше, чем Кенди. Очень о нем скучал, но вСент-Облако не вернулся бы ни за какие сокровища. Его слезы вызвали вмашине переполох. Дебра подумала, что его так разволновал фильм.
– Нyне надо, не плачь, – успокаивала она его, обняв.
Кенди иУолли, сидевшие на переднем сиденье, повернулись. Кенди погладила егопо голове:
– Всехорошо, плачь. Я тоже иногда плачу в кино.
ДажеУолли был полон уважительного сочувствия.
– Знаешь,дружище, – сказал он, – мы понимаем, какой этодля тебя шок.
Тольковот как его больное сердце, думал при этом добряк Уолли. «Дорогоймальчик, – думала Кенди, – пожалуйста, нерастравляй свое сердце». Она потянулась через спинку сиденья,прижалась щекой к щеке Гомера и поцеловала его куда-то возле уха. И судивлением почувствовала, как сладок этот дружеский поцелуй. Удивилсяи Гомер, поцелуй Кенди пробудил в нем сильное неведомое дотолечувство, абсолютно не похожее на то, что он ощущал, когда Дебраосыпала его сухими мелкими поцелуями. Это чувство грянуло как громсреди ясного неба, и, глядя на доброе, красивое честное лицо Уолли,Гомер понял, у этого чувства нет будущего. Так вот что такое любовь,вот как она приходит, ей все равно, есть ли надежда. Как тотчернокожий кочевник, ни с того ни с сего вторгшийся в фильм опиратах.
«Яи есть этот чернокожий кочевник на верблюде, – подумалсирота Гомер Бур. – Как Уолли его назвал?»
Позжепроводив Дебру домой и едва не став жертвой ее свирепых собак, онспросил об этом Уолли. Он сидел теперь тоже на переднем сиденье управой дверцы.
– Бедуин, –ответил Уолли.
«Бедуин– это я» – подумал Гомер. Кенди скоро заснула ипривалилась к плечу Уолли, но она мешала его движениям, и оносторожно подвинул ее к Гомеру. И всю дорогу до Сердечной Бухты ееголова покоилась на его плече, а волосы нежно касались лица. Когдаони подъехали к омаровому царству Рея, Уолли остановил машину и,шепнув: «Эй, спящая красавица!» – поцеловал ее вгубы. Кенди проснулась, выпрямилась, какую-то долю секунды не моглапонять, где она; взглянула укоризненно на Уолли, на Гомера, как бынедоумевая, кто из них поцеловал ее.
– Всев порядке, – сказал Уолли. – Ты дома.
Дома,подумал Гомер, у Бедуина, пришедшего из ниоткуда и ушедшего в никуда,дома нет нигде…
* * *
Тем желетом в августе еще один бедуин покинул место, бывшее с рождения егодомом. Его новым местом жительства стал маленький прибрежный городокБутбей; сюда недавно переехали молодой аптекарь с женой и сразу жеотдались служению обществу. У д-ра Кедра эта пара вызывала сомнения,но он опасался, выдержит ли Кудри Дей еще одну зиму в Сент-Облаке.Конец лета – последний срок появления бездетных родителей,желающих взять сироту. Хорошая погода держится только первые дниосени, а оптимизм Кудри был уже на исходе, он так и не примирился сотъездом Гомера; верил, что Гомер коварством переманил красивуюмолодую пару, которую судьба уготовила для него.
Аптекарьи его жена не были красивой парой. Люди не злые и вполнесостоятельные, они не верили в возможность изящной, беззаботнойжизни. Своего положения они достигли ценой борьбы и неусыпных трудов.По их понятию, помогать ближнему – значит учить его бороться ссудьбой. Им нужен был сирота постарше, чтобы он после школы два-тричаса помогал в аптеке.
Своихдетей у них никогда не было – в этом они видели промысел Божий;Бог назначил им взять сироту, воспитать в нем самостоятельность ичувство ответственности; старания его будут вознаграждены – онизавещают ему аптеку. А он им будет опорой в старости, по всейвидимости, вожделенной. Обладая практической сметкой, они были вместеи добрые христиане, но все же не без роптания описывали неудачныепопытки родить ребенка. Ведя с ними переписку, д-р Кедр надеялся, чтоему удастся склонить их не менять Кудри имя: в таком возрасте имя ужесрастается с человеком. Но когда он увидел эту чету, надежды егорухнули; молодой аптекарь был лыс, голова как колено, д-р Кедр дажеподумал, уж не облысел ли он, испробовав на себе патентованноесредство для укрепления волос, а у жены были длинные, прямые, каксолома, патлы. Будущие родители Кудри Дея были потрясены его буйнойкудрявой шевелюрой. И д-р Кедр подумал, не станет ли их первойсемейной прогулкой визит в парикмахерскую.
Кудриотнесся к ним с таким же энтузиазмом, с каким они к его имени, но онотчаянно хотел расстаться с Сент-Облаком. Кедр видел, мальчик все ещелелеет мечту об излучающих сияние родителях, чей вид был бы отблескоминой, сказочной жизни, словом, о вторых Уолли и Кенди. О простенькойчете из Бутбея Кудри сказал: «А они ничего, по-моему, онихорошие. И Бутбей на побережье. Я наверняка полюблю океан».
Кедр нестал говорить мальчику, что аптекарь и его жена вряд ли любяткататься на лодках, загорать и ловить рыбу в открытом море (онподозревал, что, по их мнению, все водные забавы – пустая тратавремени, которую могут себе позволить только праздные туристы,впрочем, д-р Кедр и сам так считал). Что летом их аптека открыта всюсветлую часть суток и что эти трудолюбивые пчелки ни на минуту непокидают прилавка, торгуя кремами для загара и гордясь собственной,бледной круглый год кожей.
– Нельзябыть таким привередливым, Уилбур, – сказала сестра Эдна. –Аптека не так уж и плоха. Если мальчик простынет, не надо куда-тобежать за лекарством и микстурой от кашля.
– Онвсегда останется для меня Кудри, – сказала с вызовомсестра Анджела.
Страшнеедругое, думал Кедр. Он всегда останется Кудри для самого себя. Ивсе-таки д-р Кедр его отпустил: ему давно пора сказать «прости»Сент-Облаку. Это была главная причина.
Фамилиячеты была Ринфрет; Кудри они назвали Роем. Так вот Рой «Кудри»Ринфрет и стал жителем городка Бутбей. Аптека Ринфретов была наберегу бухты, но сами они жили в нескольких милях от побережья, такчто океана из дома не было видно. «Но морем на нашей улицепахнет, – с гордостью сказала миссис Ринфрет. –Подует восточный ветер, и сразу чувствуешь, что океан рядом».
Но тольконе с носом Кудри, думал Кедр. Нос у него вечно течет. Запахов он,наверное, совсем не чувствует.
И вотодним вечером в конце августа 194… года д-р Кедр объявилмальчикам:
– Давайтепорадуемся за Кудри Дея! Кудри Дей нашел семью» –продолжал он, стараясь не обращать внимания на всхлипывания ДавидаКопперфильда. – Спокойной ночи, Кудри!
– Спокойнойночи, Кудди, – плакал юный Копперфильд.
Получивписьмо, в котором д-р Кедр подробно описывал усыновление Кудри Дея,Гомер дважды прочитал его ночью при свете луны, льющемся в комнатуУолли, который давно крепко спал.
Аптекарь!Новость расстроила его, и он поделился ею с Кенди и Уолли. Они сиделивечером на пирсе Рея Кендела и бросали в воду ракушки береговичков.Ракушки мелодично булькали, а Гомер все говорил и говорил. Онрассказывал о вечернем благословении доктора, о его неизменныхсловах: «Давайте порадуемся за Лужка, за Кудри…» –и о многом другом; пытался объяснить, что чувствуешь, слыша «принцыМэна, короли Новой Англии!»
– Мнепринцы казались похожими на тебя, – повернулся он к Уолли.
Кендивспомнила, что д-р Кедр ей тоже сказал эти слова.
– Толькоя их не поняла, – прибавила она. – Подумала,что это с его стороны любезность. Но что она значит, не поняла.
– Яи сейчас не понимаю, – сказал Уолли. – То естьто, как ты воображал себе принцев; каждый, наверное, воображалпо-своему.
Для Уоллибыло загадкой, как эти слова д-ра Кедра могли хоть в чьей-то фантазииродить образ человека, похожего на него.
– По-моему,в них есть легкая насмешка, – сказала Кенди. –Представить себе не могу, что он вкладывает в эти слова.
– Да, –согласился Уолли, – в них и правда есть что-тоироническое.
– Может,и есть, – сказал Гомер. – Может, он говорит ихне столько для сирот, сколько для себя.
И онрассказал им про Мелони, не все, конечно. Тяжело вздохнув, поведалисторию Фаззи Бука; бесподобно изобразил, как шумел дыхательныйаппарат Фаззи; они так смеялись, что заглушили бульканье очереднойракушки, не подозревая о печальном конце, Пока Гомер не дошел донего. «Фаззи нашел семью, спокойной ночи, Фаззи», –закончил он потухшим голосом свой рассказ.
Все троемолчали, даже ракушки перестали булькать, только вода тихонькоплескалась о сваи пирса; мерно покачивались яхты, стоявшие у причала,изредка натягивался и выскакивал из воды канат, с него звонко падаликапли в воду; если же напрягались толстые канаты, раздавался звук,похожий на скрежетание зубов.
– КудриДею я первому делал обрезание, – сказал Гомер, меняятему. – Конечно, доктор Кедр был рядом. Простая операция,ничего сложного.
Уоллипочувствовал, как его пенис шевельнулся и вылез на дюйм, словноулитка из раковины. Кенди ощутила в своем чреве легкий спазм иперестала качать ногами – они сидели на пирсе, свесивши ноги.Кенди подтянула колени к подбородку и обняла их.
– Кудрибыл мой первый опыт, и я обрезал его немного криво, –признался Гомер.
– Давайтесъездим в Бутбей, навестим его, – предложил Уолли.
«Чтомы там увидим?» – подумала Кенди и тихо проговорила:
– Онопять расстроится, описает кадиллак и будет говорить, что он лучшевсех.
– По-моему,не надо туда ездить, – сказал Гомер.
Вернувшисьс Уолли в «Океанские дали», он написал д-ру Кедру длинноеписьмо, какого еще ни разу не писал. Попытался объяснить, что такоекино под открытым небом, но рассказ свелся к критике фильма, и он егобыстренько закруглил.
Может,написать про Эрба Фаулера с его бесчисленными презервативами(презервативы д-р Кедр одобряет, но Эрба Фаулера он бы не одобрил)?Может рассказать, почему люди любят смотреть кино из автомобилей? Недля того ли, чтобы довести себя и подружку до любовной горячки,которую нельзя завершить соответствующим актом? (Д-ру Кедру это,конечно, совсем не понравится.) Или написать про Грейс Линч, как онавела себя, что сказала и как его потянуло к ней? Или о том, что онначинает влюбляться в Кенди, а может, уже влюбился (хотя этокатегорически запрещено)? А как написать д-ру Кедру, что он очень онем скучает, ведь это значило бы, что он хочет вернуться?! И онзавершил письмо в своей обычной манере – туманно. Последниеслова были: «Я помню, как вы поцеловали меня. Я тогда не спал».
«Да, –думал д-р Кедр, отдыхая в провизорской. – Я тоже этопомню. Почему я больше ни разу не поцеловал его? Почему? В другихместах на земле, оказывается, есть кино под открытым небом».
* * *
Передежегодным собранием попечительского совета д-р Кедр всегда подольшедышал эфиром. Он никогда не понимал, кому нужен этот совет, особенноего раздражали всевозможные опросы. В прежние времена в Мэне былштатный совет инспекторов здравоохранения; они никогда не задавалиникаких вопросов, ни во что не вмешивались. А попечительскому советунадо знать все. В этом году к тому же в совет ввели двух новыхчленов, которые еще не видели приюта, и потому было решено провестиочередное заседание в Сент-Облаке, хотя обычно попечители встречалисьв Портленде. Новые члены совета высказали желание посетить приют,остальные согласились, что и им не мешало бы в кои-то веки побыватьтам.
Былопрекрасное августовское утро, в воздухе уже чувствовалась освежающаяпрохлада сентября, теснившая влажную июльскую жару, которая ещедавала о себе знать; но Кедра в это утро раздражало все.
– Яне совсем понимаю, что такое кино под открытым небом, –сердито сказал он сестре Анджеле. – Гомер никогда ничеготолком не напишет.
– Да,не пишет, – удрученно согласилась сестра Анджела, снова иснова перечитывая письмо.
– Акуда они девают машины, когда смотрят фильм? – спросиласестра Эдна.
– Незнаю, – ответил д-р Кедр. – Но думаю, если выприехали смотреть кино под открытым небом, значит, будете смотреть измашины.
– Какэто из машины, Уилбур? – удивилась сестра Эдна.
– Чегоне знаю, того не знаю! – отрезал д-р Кедр.
– Высегодня встали не с той ноги, – заметила сестра Анджела.
– Непонимаю все-таки, зачем смотреть кино из машины? –мучилась любопытством сестра Эдна.
– Немогу и на этот вопрос ответить, – устало проворчал д-рКедр.
Ксожалению, у него был усталый, раздраженный вид и на заседаниисовета. И сестре Анджеле пришлось напомнить ему, что интересы приютапревыше всего: ей бы не хотелось, чтобы он с кем-то поссорился. Двановых члена совета так и рвались в бой, желая показать, что они ужево все досконально вникли. И у д-ра Кедра глаза метали молнии, как втот день, когда, вернувшись в приют с многострадальной Кларой, онобнаружил, что Гомер бросил на произвол судьбы предыдущего кадавра.
МиссисГудхолл ввели в совет благодаря особой напористости ее характера –она умела, как никто, собирать пожертвования. Когда-то она былазамужем за протестантским миссионером, покончившим с собой в Японии;и, вернувшись в родной штат Мэн, она решила направить энергию надело, которое поддается; Япония, как показал опыт, не поддавалась.Зато в Мэне «поддающихся» дел хоть отбавляй. Она считала,что Мэну не хватает одного – четкой организации. По ее мнению,прежде всего необходимо вливание свежей крови. От этой фразы,заметила сестра Анджела, д-р Кедр побледнел, как будто егособственная кровь из него вытекла.
– Неочень удачное выражение в разговоре с теми, кто работает вбольнице, – взорвался д-р Кедр, услыхав эту фразу в третийили четвертый раз.
Но это необескуражило нового члена совета.
МиссисГудхолл кисло похвалила строгий порядок в заведении д-ра Кедра,долгие годы его существования. И отдала должное стараниям д-ра Кедраи его помощниц. Но было бы хорошо, продолжала она, ввести в штатпомощника, «молодого ординатора, добросовестного труженика,знакомого с новыми идеями в акушерстве: приюту необходим прилив новыхсил».
– Яв курсе всех новых идей, – сказал д-р Кедр. – Ивполне справляюсь с количеством рождающихся младенцев.
– Прекрасно.А что вы скажете насчет помощника по административной части? –предложила миссис Гудхолл. – Пусть медицина останется ввашем ведении. Я имею в виду человека, которому не чужды новыепроцедуры усыновления. Он мог бы вести переписку, проводитьсобеседования.
– Мнене хватает одного – хорошей пишущей машинки, –твердо заявил д-р Кедр. – Пожалуйста, пришлите мне новуюмашинку. А помощника поберегите для тех, из кого песок сыплется.
Еще одинновый член совета оказался психоаналитиком. Психотерапия была длянего новым делом, но и в штате Мэн психиатрия в 194… году былановшеством. Звали его Гингрич; даже с малознакомым человеком онразговаривал так, как будто точно знал, какая забота его гложет. Онне сомневался, всех непременно что-то гложет. Если он угадывал что,удивив вас своей проницательностью, он таинственным шепотомприбавлял, что это не все, у вас в подсознании сидит еще что-то, хотявы можете об этом не подозревать. Вот как бы он истолковал фильм,начинающийся с бедуина верхом на верблюде: пленница пиратов во властинеосознанного желания выйти замуж, хотя судя по ее поступкам, еюруководит единственно влечение к свободе. Понимающий взгляд Гингрича,его сладкая улыбка с первой встречи обещали вам его сочувствие иподдержку, чего, возможно, вы не заслуживаете; мягкой, вкрадчивойречью он как бы внушал вам, что все на свете гораздо сложнее итоньше, чем вам по наивности кажется.
Остальныечлены попечительского совета, ровесники д-ра Кедра, были явнозапуганы этой парой: мужчиной, изъясняющимся только шепотом, иженщиной, голос которой подобен иерихонской трубе. Вдвоем они былинесокрушимы; к работе в попечительском совете они отнеслись не как кчему-то для себя новому (приют, жизнь сирот), а как к возможностиверховодить.
«ОГосподи», – вздыхала сестра Эдна.
«Кажется,не миновать беды, как будто у нас и без того их мало», –думала сестра Анджела. Вообще-то ничего плохого в предложении миссисГудхолл не было. Но она понимала, Уилбур Кедр боится связать себя порукам и ногам. Как мог он взять помощника, не зная его убеждений?Ведь это поставит под угрозу одну из «работ» приютскойбольницы.
– ДокторКедр, – вкрадчивым шепотом начал д-р Гингрич, –конечно же, никто не думает, что из вас сыплется песок.
– Ясам так иногда думаю, – отрезал д-р Кедр. – Ивам так думать не возбраняется.
– Толькопредставить себе, какая на ваших плечах ноша, – шепталсострадательно д-р Гингрич. – Человек, который столькотянет, вправе рассчитывать на максимальную помощь.
– Человек,который столько тянет, должен сам справляться со своимиобязанностями, – сказал д-р Кедр.
– Навас слишком тяжкое бремя. Нет ничего удивительного, что вы не хотитени с кем делиться даже малой толикой обязанностей.
– Мнебольше нужна пишущая машинка, чем помощник, – сказалУилбур Кедр, зажмурился, и в глазах у него поплыли вперебежку звезды– эфирные и небесные. Он провел по лицу ладонью и увидел, чтомиссис Гудхолл что-то записывает в угрожающе толстый блокнот.
– Теперьдавайте посмотрим, – громовым голосом произнесла она впротивовес мягчайшему д-ра Гингрича. – Вам ведь засемьдесят. А если точнее?
– Засемьдесят, – эхом откликнулся Кедр.
– Асколько миссис Гроган? – спросила миссис Гудхолл, какбудто той не было в комнате или она по дряхлости лет сама не моглаответить.
– Мнешестьдесят два, – воинственно ответила миссис Гроган, –и я свежа, как огурчик!
– Никтов этом не сомневается, – пропел мистер Гингрич.
– Асестре Анджеле? – Миссис Гудхолл вела допрос, ни на когоне глядя, вперив взор в свой блокнот.
– Мнепятьдесят восемь, – с достоинством сказала сестра Анджела.
– Анджелау нас крепка, как буйвол, – уточнила миссис Гроган.
– Мыв этом не сомневаемся, – ласково улыбнулся д-р Гингрич.
– Амне пятьдесят пять или пятьдесят шесть, – поспешиласказать сестра Эдна, не дожидаясь вопроса.
– Значит,вы не знаете точно, сколько вам лет? – сочувственноспросил д-р Гингрич.
– Послушайте, –вмешался д-р Кедр. – Конечно, мы все здесь выжившие из умастарики, ничего не помним, путаем возраст и так далее. Но взглянитена себя! – обратился он к миссис Гудхолл.
Та сразуже подняла голову. – Вы ведь тоже не надеетесь на своюпамять, записываете в блокнот каждое слово.
– Язаписываю, чтобы иметь общую картину того, что здесь происходит, –невозмутимо проговорила она.
– Тогдавам лучше послушать меня, – сказал д-р Кедр. –Я работаю здесь столько лет, что у меня в голове общая картина давносложилась.
– Яснокак день, вы здесь делаете замечательные вещи! –повернулся к Кедру д-р Гингрич. – Но ясно также, что всевы несете слишком большое бремя.
В егословах прозвучало такое сочувствие, что д-ру Кедру показалось, будтоего намылили нежнейшей детской губкой, и он возблагодарил Бога, чтод-р Гингрич не сидит рядом, а то ведь, пожалуй, и по головке погладит– такие любят дополнить словесное участие физическимприкосновением.
СестраЭдна, которая не обладала даром прозрения, несмотря на возраст, незнала, что такое приливы, и не верила ни в чох, ни в дурные приметы,вдруг почувствовала, как из самого ее нутра поднимается доселеневедомая мощная жажда насилия. Она смотрела на миссис Гудхолл стакой ненавистью, какой не питала ни к одному живому существу. «ОГосподи, – думала она, – вот он, враг!»
Сказав,что ей нездоровится, она поспешно вышла из кабинета сестры Анджелы, итолько юный Давид Копперфильд был свидетелем ее слез. Он все ещеоплакивал отъезд Кудри Дея и, увидев ее в душе мальчиков, заботливоспросил:
– Чтос тобой, Медна?
– Неволнуйся, Давид, все в порядке, – ответила сестра Эдна. Ноэто было не так. «Я вижу конец», – думала онас незнакомой ей болью.
Кедр тожевидел. Кто-то должен сменить его, и очень скоро. Он взглянул на свойграфик: завтра два аборта, до конца недели намечаются еще три. Инаверняка свалятся на голову незапланированные.
Пришлютмолодого врача. Он все это прекратит. Что же тогда будет?Беспокойство не покидало его; но тут в самое время подоспела новаямашинка, ведь она была существенной частью его обширного замысла,главным действующим лицом которого был Фаззи Бук.
«Большоеспасибо за новую пишущую машинку», – писал онпопечителям. Она приехала как раз вовремя, потому что старая (еслиони помнят, он хотел бы ее у себя оставить) совсем развалилась. Этобыло не совсем так, д-р Кедр сменил на ней шрифт, и теперь у нее былсовсем другой почерк.
Апечатала эта машинка письма д-ру Кедру от юного Фаззи Бука. Фаззиначал с того, что уведомил Кедра о своем горячем желании стать врачоми что это желание вселил в него д-р Кедр.
«Сомневаюсь,однако, что буду когда-нибудь относиться к абортам как вы, –писал Фаззи. – Меня интересует акушерство. И этим,конечно, я обязан вам. Что касается абортов, тут мы никогда не найдемобщий язык. Я знаю, вы делаете аборты из высших соображений и ссамыми лучшими намерениями. Но позвольте и мне иметь свои принципы».
И такдалее и все в том же духе. Письма Фаззи охватывали десяток лет. Одначасть принадлежала прошлому, другая будущему, в этих последних Кедроставлял пропуски, чтобы впоследствии сделать необходимые вставки. Изписем явствовало, что д-р Ф. Бук окончил Гарвардскую медицинскуюшколу, овладев всеми современными акушерскими приемами, в том числеуникальными приемами самого д-ра Кедра. При этом Фаззи Бук всегдаоставался верен своим убеждениям.
«Оченьсожалею, – писал он, – но я верю в душу и еесуществование в человеке с момента зачатия». Письма его сгодами приобрели слегка высокопарное звучание; он благоговел передд-ром Кедром, хотя в письмах и проскальзывали снисходительные нотки –молодые люди склонны иногда похлопать учителя по плечу, когда имкажется, что они в чем-то его превзошли. Д-р Кедр наделил Фаззи Букатой самой уверенной в себе непогрешимостью, которая, по его мнению,пришлась бы по вкусу противникам абортов.
Созданныйим д-р Бук в конце концов предложил себя в качестве замены д-руКедру, но только после того, как д-р Кедр уйдет на покой. Эта заменапокажет д-ру Кедру, что закон может и должен соблюдаться, что абортынедопустимы; разумное планирование семьи (контроль над рождаемостью ит.д.) со временем даст свои плоды, и Божеские и человеческие законыперестанут нарушаться, писал имеющий в душе страх Божий Фаззи Бук.
«Вожделенныеплоды», в этом д-р Кедр и д-р Бук сходились, – этоминимум никому не нужных детей, рождаемых на свет. «Что доменя, то я счастлив, что родился», – восторженнописал молодой д-р Бук. Миссионерская проповедь, да и только, подумалд-р Кедр. А ведь это мысль – сделать из Фаззи миссионера! Вотдаленных местах земли, где все еще живут дикари и куда он понесетсвою веру, никто не станет спрашивать у него медицинского диплома.
УилбурКедр трудился день и ночь и напечатал полностью два комплекта писем.Один от Фаззи Бука на старой машинке, которая ни для чего больше неупотреблялась, другой – ответы ему, напечатанные в двухэкземплярах. А в «Краткой летописи Сент-Облака» появилисьв разных местах ссылки на диалог учителя и ученика.
Согласнозамыслу, переписка резко оборвалась, когда Кедр в ответном письметвердо заявил: сменить его сможет только тот, кто разделяет егоубеждения. «Я буду работать, пока не упаду за операционнымстолом, – писал он. – И никогда не допущу,чтобы здесь, в Сент-Облаке, появился вместо меня верующий фанатик,которого больше волнует покой своей легкоранимой души, чемневыдуманные страдания ненужных, не знающих любви детей. Я сожалею,что ты стал врачом! – пробирал д-р Кедр несчастногоФаззи. – И очень жалею, что потратил столько сил накретина, который отказывает в помощи живым из-за надуманной жалости кнерожденным. Ты как врач не годишься для этого приюта. И переступишьего порог только через мой труп!»
На этописьмо д-р Кедр получил от д-ра Бука короткую сухую записку, вкоторой тот писал, что должен взвесить на весах совести свой личныйдолг перед д-ром Кедром и, наверное, еще больший перед обществом ивсеми будущими убиенными младенцами. Трудно жить в ладах с совестью,укрывая д-ра Кедра от руки правосудия, закончил он на угрожающейноте.
«Какаяпрекрасная история!» – думал д-р Кедр. Он трудился надней весь конец августа 194… года. Хотел полностью ее закончитьк возвращению Гомера в Сент-Облако после окончания летних работ.
Такимобразом Уилбур Кедр соорудил себе достойную замену – врача,который будет приемлем для любого начальства. Он создалврача-акушера, обладающего великолепной подготовкой и, будучисиротой, досконально знающего приютскую жизнь. Ему удалось сочинитьидеальную ложь, ведь будущий д-р Ф. Бук будет, с одной стороны,прекрасно делать аборты, а с другой – пользоваться репутациейпринципиального противника абортов. Когда д-р Кедр соберется напенсию (или когда его засекут – он этой возможности неисключал), будет кого предложить вместо себя. Конечно, он еще не вседо конца продумал, дело сугубо важное, необходимо предусмотреть все.
УилбурКедр лежал в провизорской в окружении парящих звезд – небесныхи эфирных. Он наделил Фаззи Бука жизненной ролью, с которой Фаззиникогда бы не справился. Как он мог справиться, если спасовал передпервой трудностью – несовершенным дыхательнымаппаратом-самоделкой. Дело за немногим, думал Уилбур Кедр,укачиваемый звездами. Как уговорить Гомера сыграть свою роль?
А Гомер вэто время глядел из окна спальни Уолли на далекие звезды Мэна, сады,слабо освещенные убывающим месяцем. Над садом, из которого виденокеан, блестела узенькая полоска. Гомер поднимал голову, опускал, аполоска не пропадала; этот слабый отблеск, казалось, что-то сигналилему. И ему вспомнилась ночь, когда он кричал Фаззи Буку безответное«спокойной ночи» и голос его поглощали дремучие мэнскиелеса.
Он сталгадать, что там блестит; на жестяной крыше дома сидра, наверное, естьгладкая блестящая полоска, не шире лезвия ножа, лучи месяцаотскакивают от нее и сигналят. Это крошечное сияние во тьме ночи былоиз тех явлений, которые, даже разгаданные, не перестают манить ксебе.
Уоллимирно дышал, видя десятый сон. Слушай его дыхание, не слушай –ничто тебе не поможет. «Беда в том, – думал Гомер, –что я люблю Кенди». А она предложила ему остаться в СердечнойБухте.
– Отецтебя полюбил, – сказала она Гомеру. – Он найдеттебе работу – на пирсе или на катере. Я уверена.
– Имама полюбила тебя, – прибавил Уолли. – Яуверен, тебе найдется работа в саду, особенно когда поспеют яблоки.Ей будет без меня одиноко. Ты останешься в моей комнате, где живешьсейчас. Держу пари, она будет счастлива.
Домсидра, окруженный садами, просигналил последний раз, крошечный огонеквспыхнул и погас, как единственный зуб во рту Грейс Линч, когда онана секунду приоткрыла рот, провожая его взглядом.
«Развея мог не влюбиться в Кенди? – думал он. – Такоставаться или нет? Если останусь, что я буду тут делать?»
Дом сидрастоял темный и тихий. Гомер вспомнил, как блестит перед операциейкюретка, а потом лежит на подносе, потускневшая от крови, ожидаяомовения.
«Аесли вернусь в Сент-Облако, там-то что делать?» –спрашивал он себя.
Сидя зановой машинкой в кабинете сестры Анджелы, д-р Кедр начал письмоГомеру. «Никогда не забуду, как я в тот вечер поцеловал тебя. Вмоей жизни нет более дорогого воспоминания», –напечатал он и остановился. Нет, это посылать нельзя, он вынул листиз машинки и спрятал его между страниц «Краткой летописи»– еще один эпизод, не предназначенный для читателя.
У ДавидаКопперфильда в тот день поднялась температура. Когда мальчишкизаснули, д-р Кедр пошел посмотреть, как малыш себя чувствует.Температура, слава Богу, спала, лоб холодный, на тощенькой шееиспарина, д-р Кедр осторожно вытер ее полотенцем. Убывающий месяцсветил слабо, и никто не видел, что он делает. Кедр наклонился ипоцеловал Копперфильда почти так же, как тогда Гомера. Потом перешелк другой кровати и поцеловал Дымку Филдза, от него пахло сосиской схлебом, и это подействовало на д-ра Кедра успокаивающе. Почему он ниразу больше не поцеловал Гомера, когда тот был рядом? Он переходил откровати к кровати и чмокал спящих мальчишек, всех имен не помнил, ноне пропустил никого.
В дверяхспальни он услыхал, как Дымка Филдз спросил сонным голосом:
– Что-тослучилось?
Никто неответил, наверное, все уже спали. «Вот бы он поцеловал меня!»– подумала сестра Эдна, у нее был обостренный слух на всенеобычное.
– Какэто прекрасно! – воскликнула, узнав об этом от сестрыАнджелы, миссис Гроган.
– По-моему,Кедр стареет, – заметила сестра Анджела.
Стоя уокна в спальне Уолли, Гомер не знал, что в тот вечер д-р Кедр послална его поиски целую стаю поцелуев.
Не зналон также, да ему это никогда не пришло бы в голову, что и Кенди неспала в ту ночь, лихорадочно спрашивая себя: что же делать, еслиГомер останется здесь, не уедет в Сент-Облако? За окном тяжелоколыхался океан. Ночная тьма и лунный свет постепенно шли на убыль.
Наконецобозначились очертания дома сидра; полоска на крыше больше ни разу невспыхнула, сколько Гомер ни всматривался в редеющие сумерки. Прошепчион сейчас: «Спокойной ночи, Фаззи Бук», – онбы не стал ожидать отклика, понял бы, что говорит с призраком.
И ещеодного он не знал: Фаззи Бук, как и Мелони, уже отправился на егопоиски.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПЕРЕД ВОЙНОЙ

В тотавгустовский день над приморским шоссе, связывающим бухту Йорк иОганквит, висело подернутое дымкой солнце. Не палящее солнце Марселяи не прохладное негреющее солнце, которое так часто встает надпобережьем Мэна в конце лета. Это было солнце Сент-Облака, туманное иплоское; Мелони обливалась потом и злилась, и, когда водительмолочного фургона, ехавший в глубь штата, предложил подвезти ее, онасела к нему в кабину.
Мелонизнала, что находится южнее Портленда и что эта часть штата Мэнотносительно невелика, но все-таки на поиски «Океанских далей»ушло несколько месяцев. Это не расхолодило ее, она была уверена, чторано или поздно ей повезет. В Портленде она очистила несколькокарманов и поправила свои дела, но ненадолго, в Киттери пришлосьопять прибегнуть к этому способу заработка. Мелони залезла в карман кматросу, его дружки схватили ее и чуть не изнасиловали, но онамужественно отбивалась; схватка закончилась тем, что ей выбили двапередних зуба и сломали нос. Нос сросся криво, а улыбка – ивообще-то редкая гостья на ее лице – исчезла совсем.
Первыедве фермы, куда она заглянула, были на берегу, но назывались онипо-другому. Про «Океанские дали» там никто не слыхал. Итогда Мелони двинулась в глубь штата: на одной из ферм кто-то сказал,что слышал о садах с таким названием, но они находятся довольнодалеко от берега. В Биддерфорде Мелони нанялась мыть бутылки намолочной ферме. Немного заработав, уволилась и пошагала дальше.
Яблочнаяферма между бухтой Йорк и Оганквитом так и называлась «Йорк».Опять не то. Но Мелони попросила высадить ее здесь. Все-таки этояблоневые сады; вдруг кто-нибудь из работников знает, где «Океанскиедали».
Старшийна ферме, увидев Мелони, подумал, что явилась первая сборщица яблок –решила, видно, опередить других сезонников.
– Урожайбудем собирать недели через три, – сказал он ей . –Сейчас рвем только грейвенстины. Но их мало, и сезонники пока ненужны.
– Вы,случайно, не слыхали о ферме «Океанские дали»? –спросила у него Мелони.
– Тытам работала? – поинтересовался он.
– Нет.Просто ищу эту ферму, – ответила Мелони.
– Звучиткак название курорта, – пошутил старший, но Мелони неулыбнулась в ответ, и он посерьезнел. – А тыпредставляешь, сколько у нас в Мэне мест с таким названием?
Мелонипожала плечами. Если на этой ферме через три недели будут наниматьработников, пожалуй, стоит остаться, подумала она. Может, кто-нибудьиз сезонников слышал о месте, куда уехал Гомер.
– Асейчас у вас есть какая-нибудь работа? – спросила она устаршего.
– Будетчерез три недели, если, конечно, умеешь собирать яблоки, –ответил он.
– Ачто тут трудного? – удивилась Мелони.
– Чтотрудного? Идем, покажу, – сказал он и повел ее черездовольно мрачный яблочный павильон, где две немолодые женщины писалина фанерке ценники.
В первомсаду, сразу за павильоном, старший прочитал Мелони целую лекцию обискусстве обрывать яблоки.
– Берешьв руки яблоко, – начал он, – чуть вышеплодоножки, видишь, торчит почка. Из нее тоже вырастет яблоко, ночерез год. Эта почка называется плодушка. Если оторвешь с яблокомплодушку, сорвешь не одно яблоко, а два. Никогда не дергай яблоки, аоткручивай, – учил Мелони старший, показывая, как этоделается.
Мелонипротянула руку и открутила яблоко по всем правилам, посмотрела настаршего и пожала плечами. Откусила яблоко, но оно оказалось совсемзеленым. Она плюнула и выбросила его.
– Этонозернспай, – объяснил бригадир. – Онисозревают в октябре. Мы их собираем последними.
Мелонистало скучно, и она пошла обратно к павильону.
– Ябуду платить десять центов за бушель, – бросил он ейвслед. – Пять за падалицу и с червоточиной. Судя по виду,силы у тебя есть. – Он почти догнал Мелони. –Наловчишься – будешь собирать девяносто бушелей в день. У менябыли парни, которые собирали по сотне бушелей. А это в день десятьдолларов. Приходи через три недели, я тебя возьму.
Оностановился возле женщин, пишущих ценники. Мелони уже вышла надорогу.
– Черезтри недели я буду далеко отсюда, – крикнула она,обернувшись.
– Жаль. –Старший проводил ее взглядом. – На вид она очень сильная.Готов биться об заклад, весит не меньше ста шестидесяти фунтов, –обратился он к одной из женщин.
– Обыкновеннаябродяжка, – бросила та.
Отшагавпочти милю, Мелони дошла до сада, где двое работников собиралигрейвенстины. Один из них помахал ей рукой. Мелони остановилась,хотела махнуть в ответ, но передумала и пошла дальше. Пройдя сотнюярдов, она услыхала шум подъезжающего сзади грузовика. Мужчины, каквидно, решили догнать ее. Грузовик подъехал со стороны обочины иостановился.
– Ты,вижу, потеряла дружка, – сказал тот, что был за рулем. –Не горюй, я не хуже его!
Мужчина,сидевший справа, открыл дверцу.
– Лучшене трогай меня, парень, – сказала Мелони водителю, но егоприятель уже обогнул грузовик и шел к ней.
Мелониперепрыгнула канаву и бегом бросилась в сад. Улюлюкая, тот погналсяза ней. Водитель выключил мотор и тоже кинулся в погоню. Он такспешил, что оставил дверцу открытой.
Спрятатьсябыло негде, но зато сад был бесконечный. Мелони миновала один ряд,другой, третий. Первый преследователь настигал ее. Но водитель,рыхлый, грузный, отставал все больше, пыхтя и отдуваясь. Мелони исама тяжело дышала, но бежала ровно, не сбавляя хода. Первый,худощавый, нагонял ее, она слышала за спиной его прерывистое дыхание.
Мелониперебежала просеку, за которой начинался еще один сад. Оглянулась –толстяк, отставший ярдов на двести, перешел на ходьбу.
– Держиее, Чарли! – кричал он приятелю.
Мелонивдруг остановилась, развернулась, перевела дыхание и, к удивлениюЧарли, ринулась навстречу ему, припадая к земле и подвываяпо-звериному. Не успел он остановиться и перевести дух, как Мелонибросилась на него, и они вместе упали на землю. Мелони уперласьколенями в его горло и ударила. Он захрипел и перевернулся на бок.Мелони вскочила на ноги и дважды пнула в лицо. Чарли изловчилсявстать на четвереньки, пряча лицо от ударов. Но Мелони, высокоподпрыгнув, приземлилась ему на поясницу. От боли он потерялсознание, и тогда Мелони выкрутила ему руки и укусила за ухо. Потомвстала, отдуваясь, и плюнула в поверженного врага. Толстяк темвременем перешел просеку и тоже оказался во втором саду.
– Чарли!Вставай! – кричал он, тяжело дыша.
Но Чарлине двигался. Мелони перевернула его на спину, расстегнула ремень ивыдернула из брюк. Между ней и толстяком было всего несколькодеревьев. Накрутив конец ремня на руку, Мелони опустила ее, пряжкапочти коснулась земли. Толстяк остановился в нескольких шагах.
– Чтоты сделала с Чарли? – спросил он.
И тутМелони стала вертеть ремень над головой. Она вертела его все быстрееи быстрее, так что медный квадрат пряжки засвистел в воздухе. Идвинулась на водителя. Ему было далеко за сорок, а может, и всепятьдесят. Седые, редкие волосы взмокли, большой живот вывалился изштанов. Мгновение он стоял и смотрел, как Мелони подходит к нему.Ремень – широкая кожаная лента в жирных и потных пятнах смедной пряжкой величиной в мужскую ладонь – то гудел, каксеверный ветер, то визжал, как коса в траве.
– Привет! –вдруг нелепо сказал толстяк.
– Комупривет-то, парень? – спросила Мелони.
Вдругрезко опустила ремень и хлестнула пряжкой ему по голени, где из-подзавернутых джинсов виднелась дряблая кожа. Мужчина согнулся, пытаясьруками прикрыть голые ноги, но Мелони, размахнувшись, ударила егопряжкой по лицу. Он охнул и сел и, схватившись за щеку, обнаружилглубокую рану длиной с сигарету. Не успел он сообразить, чтопроисходит, как пряжка со всей силой опустилась на переносицу. Яркаявспышка боли ослепила его. Одной рукой он пытался защитить голову,другой – схватить Мелони. Но она легко уворачивалась и била егокуда попало, водитель прижал колени к груди, уже обеими рукамизащищая голову. Какое-то время пряжка кромсала ему спину. НаконецМелони перестала бить пряжкой. По ногам и спине заходил другой конецремня. Казалось, она никогда не остановится.
– Ключив машине, парень? – спросила она между ударами.
– Да! –прохрипел толстяк.
НапоследокМелони хлестнула его еще раз-другой и пошла через дорогу, через сад,шлепая ремнем по яблоням – наловчилась им действовать.
Человек,которого звали Чарли, вроде пришел в себя, но не шевелился и неоткрывал глаз.
– Онаушла? – немного спустя спросил толстяк.
Он тожене двигался, сидел зажмурившись и боялся открыть глаза.
– Кажется,да, – ответил Чарли, но ни один не шелохнулся, пока непослышалось тарахтение мотора.
Мелонивдруг подумалось: спасибо д-ру Кедру, что нашел ей тогда работу и онавыучилась водить машину. Но тут же забыла о нем, развернула грузовики поехала обратно к яблочному павильону. Старший воззрился на нее сизумлением.
Вприсутствии женщин, делающих ценники, она рассказала, как дваработника хотели ее изнасиловать. Толстяк оказался мужем одной изних. Мелони настаивала, чтобы насильников уволили.
– Аих работу буду делать я. Одна за двоих, быстрее и лучше. Не товызывайте полицию, – прибавила она. – Ярасскажу, как они на меня напали.
Женатолстяка побледнела и слушала молча. Но ее напарница опять сказала:
– Даведь это бродяжка. Чего ее слушать?
– Бродяжка? –разъярилась Мелони. – А я могу делать еще кое-что. Лучше,чем ты. Думаю, ты на спине тьфу, дерьмо. – С этими словамиМелони стегнула ремнем в сторону женщин – те отскочили какошпаренные.
– Эге!Да ведь это ремень Чарли, – удивился старший.
– Точно, –сказала Мелони и вдруг, вспомнив Гомера, чуть не расплакалась. –Чарли его потерял, – добавила она. Пошла к грузовику,взяла из кузова свой узел – вещи, завернутые в пальто миссисГроган, – и затянула его ремнем.
– Яне могу уволить этих парней, – сказал старший. –Они работают здесь всю жизнь.
– Тогдавызывай полицию.
– Смотри-ка,она смеет тебе приказывать, – сказала жена толстяка.
– Молчи,дерьмо. Никому я не приказываю, – огрызнулась Мелони.
Старшийподумал немного и разрешил Мелони остаться. Жить она будет в доме,где делают сидр.
– Незнаю, захочешь ли ты остаться здесь, когда приедут сезонники. Иногдаони берут с собой жен и детей. Но если в бригаде будут одни мужчины,ты вряд ли останешься. Они все негры.
– Сейчася, во всяком случае, останусь, – сказала Мелони, оглядываянезнакомую для себя обстановку.
Ферма«Йорк» была меньше и беднее «Океанских далей».В доме, где делают сидр, меньше кроватей, не так удобно и чисто.Видно, о сезонниках никто особенно не заботился. Не было здесь ОливУортингтон. Резко пахло яблочным уксусом, стены вокруг прессазаляпаны высохшим яблочным жмыхом. В кухне, вместо плиты, большаяэлектрическая плитка, из-за которой часто вылетали старые пробки. Унасоса, дробилки и тусклых лампочек под потолком был другой щит спробками. В холодильной камере освещения не было, так что плесень вглаза не бросалась.
Но Мелониздесь явно понравилось. В Сент-Облаке ей приходилось наводить порядокв заброшенном жилье.
– Аэта ферма «Океанские дали»? Зачем она тебе? –спросил старший.
– Яищу любимого, – ответила Мелони.
У нееесть любимый? Такое трудно себе представить, подумал старший. И пошелпосмотреть, что с пострадавшими. Толстяка жена успела свозить вбольницу, но перестала с ним разговаривать (и будет злиться на негоеще три месяца). Он довольно спокойно говорил о наложенных швах, носильно разволновался, узнав, что Мелони остается на ферме, во всякомслучае на время сбора яблок, и будет жить в сидровом доме.
– Какты мог оставить ее, – кричал толстяк. – Она жеубийца!
– Азачем ты к ней приставал? Будешь приставать – уволю. Я еле ееутихомирил, – развел руками старший.
Утолстяка был сломан нос, в общей сложности ему наложили сорок швов:тридцать шесть на лицо и четыре на прокушенный язык.
Счеловеком, которого звали Чарли, возни было меньше – зашиливсего четыре раны на укушенном ухе. Но зато, прыгнув на его, Мелонисломала ему два ребра, да еще от ударов он заработал сотрясениемозга. А в пояснице начались такие боли, что в сезон он не смоглазить по лестнице собирать верхние яблоки.
– Господи,спаси и помилуй, не хотел бы я встретиться с ее дружком, –сказал Чарли старшему.
– Держисьот нее подальше, – посоветовал тот.
– Амой ремень у нее? – спросил Чарли.
– Заведешьс ней разговор о ремне – уволю. Купи себе новый.
– Дая к ней на пушечный выстрел не подойду, не то что ремень просить. Ачто, она сказала, ее дружок тоже сюда приедет? – спросилон старшего.
– Разона его ищет, – ответил тот, – значит, он еебросил. Испарился и адреса не оставил. Помоги ему Бог! – Ипотом еще несколько раз повторил шепотом последнюю фразу.
– Будьу тебя такая женщина, ты бы разве ее не бросил? – спросилаженщина, назвавшая Мелони бродяжкой.
– Во-первых,у меня такой женщины быть не может. А во-вторых, если бы была, я быее никогда не бросил. Побоялся.
Мелонилежала в сидровом доме на ферме «Йорк», недалеко от бухтыЙорк, западнее Оганквита. От Гомера ее отделяли сотни миль широкойполосы побережья. Мелони слушала возню мышей: то шмыгают туда-сюда,то грызут что-то. Одна рискнула взбежать к ней на матрас. Взмах ремня– и мышь, перелетев через четыре кровати, шмякнулась о стену.Пряжка перебила ей хребет. Мелони встала, подобрала трупик, воткнулав него острый кончик карандаша, а тупой вставила в щелку междупланками перевернутого ящика, который служил прикроватной тумбочкой,и передвинула ящик к изножью. Пусть трупик будет предупреждением дляостальных. И правда, мыши на какое-то время угомонились. Мелонилежала одна в пустом доме и читала «Джейн Эйр», а заокнами в темном саду на ветках незримо наливались яблоки.
Она двараза перечитала абзац в конце двадцать седьмой главы. «Несбыточныемечты, построенные на песке решения, – вот и все, что уменя осталось, вот с чем пускаюсь я странствовать».
Мелонизакрыла книгу, выключила свет и легла на спину. Острый запахяблочного уксуса наполнял ее широкие ноздри. Гомер Бур дышит таким жевоздухом, подумала она. Перед тем как заснуть, Мелони прошептала:«Спокойной ночи, Солнышко», – хотя слышали еетолько мыши.
* * *
Наследующий день в Сердечной Бухте пошел дождь. Лило по всему побережью– от Кеннебанкпорта до бухты Рождества. Дул северо-восточныйветер, такой сильный, что даже тяжелые, намокшие флаги на яхтах,стоявших у причала, поднимались под его порывами и вытягивались всторону берега. Мокрые полотнища флагов хлопали на ветру смонотонным, глухим звуком, и в такт ему, так же ровно и монотонно,ударялся о старые покрышки у края причала катер Рея Кендела.
Рей лежалпод трактором в амбаре номер два; то ремонтировал глушитель, то спал.Здесь, под большой знакомой машиной, спалось особенно хорошо. НогиРея торчали из-под трактора, порой он распластывался в такой страннойпозе, что можно было подумать, будто тяжелая машина раздавила его ион уже мертв. Случалось, кто-нибудь из работников замечал это ииспуганно спрашивал: «Рей? Это ты там?» Рей Кенделпробуждался ото сна, возвращался в действительность, как д-р Кедр сосвоих эфирных небес, и отвечал: «Да. Это я. Я здесь». –«Работаешь?» – спрашивал обеспокоенный собеседник.«Ага, – отвечал Рей. – Работаю. Все впорядке».
Дождь лили лил, ветер с океана дул так сильно, что чаек относило далеко отпобережья. На ферме «Йорк» они разбудили Мелони своимгвалтом, а в «Океанских далях» сгрудились на жестянойкрыше дома сидра. В доме кипела работа – уборка, чистка ипокраска.
ГрейсЛинч, как всегда, досталось самое противное дело – чиститьогромный чан для сидра. Она ползала внутри него на коленках, скребластенки и дно, и в гулком звуке ее движений было что-то по-животномускрытное – будто зверь, таясь, устраивал себе берлогу иливорочал в норе добычу. Злюка Хайд собирался уходить, по словам егожены Флоренс, на «очередную пустопорожнюю прогулку». Онобнаружил, что приводной ремень на транспортере ослаб, и решилотвезти его к Рею Кенделу, авось тот что-нибудь придумает.
– Что,интересно, Рей может придумать? – спросила Флоренс. –Закажет новый или отрежет кусок от старого?
– Наверное, –пожал плечами Злюка.
– Изачем тебе вообще сегодня транспортер?
– Ятолько отвезу Рею ремень, и все! – обиделся Злюка.
– Тебелишь бы поменьше работать, – бросила Флоренс, но Злюка ужевышел на улицу и зашлепал под дождем к машине; забираясь в фургон, онулыбнулся и подмигнул Гомеру.
– Нуи ленивец этот мой муж! – весело сказала Флоренс.
– Иногдаэто даже лучше, – заметила Айрин Титком, и все невольновзглянули в сторону чана, где лихорадочно скреблась Грейс Линч.
Айрин иФлоренс, как самые дотошные и аккуратные, красили оконные рамы ипереплеты в спальне дома сидра, а Гомеру, Толстухе Дот Тафт и младшейсестре Дот Дебре Петтигрю работа досталась не такая ответственная –они широки